Kitabı oxu: «История Русского государства в стихах»
Глава
Призвание варягов
(Согласно «Повести временных лет», славянские и финно-угорские племена призвали на княжение варяга Рюрика)
Земля дика, обильна и пышна,
Но нет на ней порядка и основы.
Раздором кровным сожжена она,
И каждый день приносит беды снова.
Брат на брата восстает впотьмах,
Раздором слепнут древние века.
В безумных и безжалостных кругах
Народ ведет свой край до тупика.
И внял совету старый, мудрый ум:
«Смирим свой нрав перед чужою властью!
Пусть смолкнет наш корыстный, дерзкий шум,
Что стал для нас губительным несчастьем».
И за море, где пенится волна,
Послы пошли, где суд вершат сурово:
«Приди, варяг! Земля у нас сильна,
Но мы забыли праведное слово!»
Явился князь, неся железный щит,
Принес Закон на острие металла.
И буйный сброд пред силою трепещет,
И буря дикая пред ним увяла.
Так заложился первый прочный град,
Где воля в сталь ковалась терпеливо.
Из хаоса, сквозь сотни баррикад,
Рождался край, великий и счастливый.
Глаголица
(Кирилл и Мефодий создают славянскую письменность — глаголицу)
Во тьме веков молчал славянский мир,
Не зная букв, не ведая скрижалей.
Их сонный дух, как нераскрытый пир,
Томился в бездне вековых печалей.
Но свет ума прорезал эту мглу,
Когда пришли солунские два брата.
Они не к славе шли и не к хвале,
А к вышней правде, что умом объята.
Склонился Мефодий над сухим холстом,
Кирилл молился в тишине глубокой.
Чтоб каждый знак, начертанный пером,
Стал для Руси звездою светлоокой.
Из тайных смыслов, звуков и молитв
Они ковали дивное оружье —
Не для войны и не для жарких битв,
А чтоб спасти испуганные души.
И ожила безмолвная земля,
Глаголицы святые видя знаки.
Запели реки, зашумели поля,
И свет Христов рассеял тени мрака.
Так обрело славянство свой глагол,
Свою судьбу, вписав в века навеки.
И русский дух сквозь темень пелен пошел,
Вливая знанья в огненные реки.
Киевский престол
(Начало княжения Аскольда и Дира в Киеве)
По руслам рек, сквозь заросли ракит,
Ладьи плывут на южную границу.
Вождей отважных смелый взор горит,
Они мечтают обрести столицу.
Оставлен север, ледяной покой,
Их манит даль, где солнце ярко светит.
Днепровский вал, могучий и седой,
Пришельцев смелых благосклонно встретит.
И вот пред ними — киевский простор,
Где племя русов платит дань хазарам.
Но витязи, чей шаг суров и скор,
Конец положат вековым кошмарам.
Два воина садятся на престол,
Дружину грозную сплотив под боком.
Их стяг над кручей гордо вверх пошел,
Грозя врагам на юге далеком.
Теперь отсюда, с крутых высот,
Они глядят на византийский берег.
Их зов отныне армию ведет,
Смывая след кочующих империй.
Так зародился юности порыв,
Где сила к власти пробивала тропы.
И Днепр шумит, порогами бурлив,
Связав узлом торговые окопы.
Вещий князь
(Правление князя Олега)
Вел мудрый вождь славянские дружины,
Оставив север ради южных стран.
Пред ним смирились гордые вершины,
И покорился кочевой курган.
Сплотив племена твердою рукою,
Свои порядки князь повсюду ввел.
И над великой, русскою рекою
Он плел узор из сотен мирных сел.
Когда ж ромеи заперли проливы,
Подняв решетки вражеских ворот,
Он проявил военные порывы,
Пустив суда по суше в разворот.
Под парусами, по траве зеленой,
Помчался флот, сметая страх и пыль.
И кесарь греков, в корне потрясенный,
Принял условья, превращая в быль.
Оставил витязь знак своей победы,
Навесив метку на чужой порог.
И отступили вековые беды,
Пока молчал неумолимый рок.
Но яд змеиный, скрытый под травою,
Прервал полет великого ума.
Уснул правитель, смытый вечною волною,
И над могилой опустилась мгла.
Рюриков отрок
(Киевским князем становится Игорь Рюрикович)
Принял преемник царское наследство,
Вступив на марш суровых, грозных дней.
Ему досталось доблестное средство —
Узда для покоренных племеней.
Угас кудесник, спали чар оковы,
И вновь зашевелился хитрый враг.
Древлянский род, упрямый и суровый,
Опять пошел на непокорный шаг.
Но новый вождь кует свои законы,
Ведя отряды в яростный поход.
Он усмирил изменников разгоны,
И обложил налогом этот сброд.
Печенегов орда пришла из дали,
Грозя копытами кочевных табунов.
Но шлемы Игоря пред ними заблистали,
Сдержав набеги яростных скотов.
Он укрепил отцовские границы,
Готовясь к битвам будущих времен.
И устремил свой взор к чужой столице,
Где ждал его пылающий огонь.
Так заступил на вахту сын державный,
Приняв бразды у вековой черты.
Начался путь — опасный и тщеславный,
Где зрели семена большой беды.
Царьград
(Походы войска князя Игоря на Константинополь)
Покрыли море тысячи судов,
Навесив тучу на соленый плес.
Князь вел бойцов из северных краев,
И каждый витязь знамя гордо нес.
Но хитрый царь направил свой дозор,
Из медных труб швыряя адский жар.
И захлестнул полуденный позор
Славянский флот, как огненный пожар.
Пылала жидкость прямо на волнах,
Сжигая бревна и тела стрелков.
Дружину Игоря сковал безумный страх
Пред дивной силой южных мудрецов.
Назад бежали те, кто уцелел,
Позор и горе унося с собой.
И византиец вслед им грозно пел,
Гордясь своей победною судьбой.
Но годы смыли горечь прежних дней,
И новый флот поплыл на грозный брег.
В испуге грек пред яростью коней
Решил прервать карательный набег.
Послы ромеев вынесли шелка,
Чтоб отвести удар славянских сил.
И закрепила мирная строка
Все то, о чем правитель их просил.
Месть древлян
(Князь Игорь убит древлянами в процессе сбора полюдья при попытке вторичного сбора дани)
Насытив жажду первою казной,
Опять правитель развернул седло.
Он пренебрег разумной тишиной,
Когда наживы чувство расцвело.
Вернулся князь с остатком верных слуг,
Забыв про меру в алчности своей.
И зашумел древлянский старый круг,
Встречая дерзость алчущих гостей.
Решил народ, восстав среди дубрав:
«Коль повадился хищник овчий род
Терзать без меры, гордость разодрав,
То от него погибнет весь приход».
Сломили старцы малый тот конвой,
И в плен попал надменный господин.
В глуши лесной, суровой и глухой,
Ему не скрыться средь седых осин.
Склонили сосны гибкие верхи,
К стволам упругим привязав борца.
За все его тяжелые грехи
Разорвала береза гордеца.
Так захлебнулся яростный порыв,
Где жадность погубила молодца.
И бор шумит, ветвями боязлив,
Храня финал бесславного конца.
Вдова
(Княжение княгини Ольги)
Надела вдова траурный наряд,
Но не согнулась под пятой потерь.
Она зажгла карающий снаряд,
Закрыв для гордых супостатов дверь.
Сгорел Искоростень в дыму густом,
Взлетела стая огненных синиц.
Но месть прошла, и за пустым холстом
Она открыла новый счет страниц.
Установила четкий, строгий сбор,
Погостов сеть раскинув по лесам.
Где каждый узел гасит старый спор,
Не доверяя вольным голосам.
Реформами наполнился удел,
Уроки ровно отдавал мужик.
Порядок честный судьбами владел,
И укротил строптивый их язык.
Поехала княгиня к южным странам,
Пошла в купель, чтоб благодать найти.
И вопреки языческим обманам,
Смогла спасенье роду обрести.
Так женский гений созидал узор,
Скрепляя веком каменный редут.
Прекрасен был дальновидный взор,
Где новые плоды уже растут.
Барс
(Княжение князя Святослава)
Надвинулся на плечи грубый плащ,
Отверг воитель негу и чертог.
Ему милей степной, палящий хвощ,
И стремя, что врезается в сапог.
Не прятал мыслей благородный князь,
Гонцов пуская с криком: «Иду на вы!»
Он разорвал хазарских козней вязь,
Срубая стебли высохшей листвы.
И пал Итиль под натиском копыт,
Саркел далекий превратился в прах.
Славянский дротик намертво прибит
В разрушенных восточных городах.
Затем Дунай привлек его стрелу,
Болгарский замок перед ним притих.
Князь приготовил острую иглу
Для всех, кто предал набожных своих.
У стен засели в грозной тесноте,
Грек сжал Доростол в тиски.
И таял полк в упрямой слепоте,
Сгорая от безумия и тоски.
Встречал финал у каменистых струй,
Где печенег срубил его главу.
Из черепа склепали чашу вин,
Чтоб пить за силу, глядя в синеву.
Раздор
(Княжение Ярополка, сына Святослава)
Принял преемник киевский венец,
Желая мир вернуть родному лону.
Но близок был безжалостный конец
Его непрочному, шальному трону.
Ударил гнев в овручские плетни,
Свалился младший брат Олег в канаву.
И потекли встревоженные дни,
Неся беду семейному уставу.
Пришел Владимир, нанявший норманн,
Явился мстить за родичей убитых.
И закружился каверзный обман
Среди людей, корыстью знаменитых.
Шептал Блуд, коварный воевода,
Сдавать позиции враждебной стае.
И князь бежал от собственного рода,
Забившись в Родне, словно птица в мае.
Позван он был на княжеский на двор,
Доверчиво пошел под свод укрытий.
Там ждал его суровый приговор
В преддверии безжалостных событий.
Подняли вверх варяги два клинка,
Пронзили грудь мечами под рубаху.
И замерла правителя рука,
Отдав главу безвременному краху.
Идолы
(учреждение общерусского пантеона языческих богов)
Над крутизной высокого обрыва,
Где ветры бьют в гранитный монолит,
Взросли кумиры дико и ретиво,
И каждый столб безумием налит.
Перун тяжелый, с серебряной усною,
Сверкает златом посреди высот.
Он повелел суровою весною
Сбирать оброк с испуганных сирот.
Там встал Даждьбог, хозяин нивы тучной,
И Хорс блестит, ликуя в вышине.
Стрибог свистит в тревоге неразлучной,
Подобно злой, проснувшейся струне.
Симаргл крылатый скалится упрямо,
И Мокошь ткет невидимую пряжу.
Жрецы поют у деревянного храма,
Встречая ночь, тяжелую, как сажу.
Там совершался страшный чин закланий,
Невинных дев швыряли на помост.
И разносился горький звук стенаний,
Взлетая ввысь, до полуночных звезд.
Так властелин пытался слить общины,
Единой верой связывая плебс.
Но скор был век языческой махины,
Где на холме стоял чернейший бес.
Камский поход
(Владимир и его дядя Добрыня с торками ходили в поход на камских болгар)
Повел правитель всадников рядами,
Где древний Итиль катит свой поток.
Усатый дядя следовал путями,
Направив лик на утренний восток.
И торков рой, кочующий на суше,
Пылил вдали, готовясь к мятежу.
Внимали люди, делаяся глуше,
Прижав узду к родному рубежу.
Разбит эмир в упорном состязанье,
Сдалась толпа испуганных купцов.
И замер стан в тревожном ожиданье,
Встречая крики выживших бойцов.
Глядел Добрыня на обувку пленных,
Увидев кожу мягкую на них.
Сказал он: «В людях этих, драгоценных,
Не выкуешь рабов для дел чужих».
Они в чулки богатые обуты,
Не будут эти люди дань платить.
Разбей скорей финансовые путы,
Пора предлог для мира учредить.
И заключили вечный уговор,
Пока гранит на речке не всплывет.
И пусть растает каверзный надзор,
А хмель сухой на глубину пойдет.
Разгром в Болгарии
(Болгарские войска с помощью русов нанесли византийцам сокрушительное поражение в Болгарии)
Зажало горы облаком свинцовым,
Когда ромеи сунулись в каньон.
Встречал хребет их гулом бестолковым,
Где каждый выступ был уединен.
Спускался басилевс тропою узкой,
Развесив стяги гордо под навес.
Но встал в проломе наш союзник русский,
Прижав легионы к зарослям древес.
Срывались скалы бешеной лавиной,
Смывая греков в каменистый ров.
Шел Самуил протоптанной низиной,
Ведя ватагу хмурых смельчаков.
И русов натиск, пламенный, бесстрашный,
Ударил сбоку, напугав царька.
Закончился тот поединок рукопашный,
Лишь кони греков дрогнули слегка.
Бросали греки ценные палатки,
Бежал Василий в горестном бессилии.
Остался лагерь после жуткой схватки
Добычей птиц среди лесных идиллий.
Усвоил август горькую науку,
Утратив рыцарей в глухом яру.
И время смыло застарелую скуку,
Пока руины стыли на ветру.
Перунов закат
(Крещение Руси)
Сорвались маски с деревянных морд,
Когда Перуна сбросили в пучину.
И Почайны стремительный аккорд
Принял толпу, забывшую кручину.
Смывали люди старый свой испуг,
Входя гурьбой в святое омовенье.
Бросал работу обветшалый плуг,
Встречая эры новой зарожденье.
Духовник новый окроплял чело,
Кадила пахли ладаном приятно.
И то, что раньше дикостью слыло,
Умчалось прочь, навеки безвозвратно.
Владимир плакал, глядя на толпище,
Где каждый житель святость обретал.
Теперь разрушено бесовское капище,
Где раньше идол яростно торчал.
Плинфу тяжелую носили мастера,
Закатывая известь для цемента.
И то, что богом виделось вчера,
Исчезло в бездне грозного момента.
Теперь Русь новая отражена
В посланьях мудрых, присланных из Крыма.
Она отныне Господу нужна,
Под сенью благодатного режима.
Окаянная кровь
(Междоусобные войны сыновей Владимира I)
Оставил старец киевское ложе,
И вспыхнул факел алчной суеты.
Никто унять безумцев не поможет,
Что прячут козни под кусты.
Святополк подлый, праведность поправши,
Послал убийц на юношей святых.
Борис и Глеб, коварство не узнавши,
Погибли ночью от людей лихих.
Вкипел на севере хромой философ,
Забыв про жалость, немощь и загон.
Он шел судить, без лишних слов и спросов,
И выгнать гада из пределов вон.
На речке Альте встретились фаланги,
Окрасив кровью каменистый ил.
Смешались расы, нации и ранги,
Пока безумец в страхе голосил.
Бежал убийца в западные дебри,
Через болота, пустошь и песок.
Его кусали мысленные вепри,
И пот холодный капал на висок.
Угас в изгнанье гнусный самозванец,
Смывая имя в бездну забытья.
Закончился греховный этот танец,
Где всю резню судил судья.
Золотой венец
(Вокняжение Ярослава Мудрого)
Вступил на мостик новый созидатель,
Прогнав исчадья адского котла.
Он был культуры бережный спасатель,
Чтоб Русь отныне краше стать смогла.
Сбирал наш зодчий греческие свитки,
Ученых старцев звал к себе в посад.
Туда стекались ценные пожитки,
Дороже амфор, блеска и помад.
Писцы трудились на сухой бумаге,
Выводя буквы бережным штрихом.
Они искали утешения во влаге,
Смиряя страсть молитвенным стихом.
И возвели Софийские колонны,
Поставив веком медные фронтоны.
Там разносились благостные звоны,
Смывая с Ругов прошлые уроны.
Отдал девиц он преданным вассалам,
Устроив пышный, заграничный брак.
И по далеким, западным кварталам
Промчался слух, забыв про старый мак.
Настала просвещения эпоха,
И на холмах разросся дикий мох.
Не слышно больше жалобного оха,
Угас навеки злой переполох.
Рождение Свода
(Написание «Правды Ярослава» )
Унял мыслитель первобытный пыл,
Где зуб за зуб платили повсеместно.
Греховный промысел он прекратил,
Судить обиды обещая честно.
Отныне мщенье жесткий кодекс сжал,
Подвергнув буйных запредельным рискам.
Кто честный люд в тавернах обижал,
Платил монетой взнос не низкий.
За синяки, за поврежденный глаз,
За клок волос, оторванный в той стычке,
Виновник гривны отдавал за раз,
Внимая новой, правильной привычке.
За челядина, смерда и холопа,
Внесла бумага четкую цену.
Чтоб не бежать упрямо от галопа,
Виновный быстро выкупал вину.
Утих навеки яростный смутьян,
Забыв обычай дикого разгула.
И самый хитрый, пакостный тиран
Не вырывал сокровищ из баула.
Из строгих фраз родилась здесь культура,
Затмив былое варварство и жуть.
Вставала букв надежная цензура,
Навек отныне обозначив суть.
Благовест
(Образование киевской митрополии)
Взошло зерно церковного признанья,
Когда собор святителей засел.
Русь пресекла заносчивость дознания,
Pulsuz fraqment bitdi.