Kitabı oxu: «Тайна мыса Пицунда»

© Свечин Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Посвящается моему другу Алексею Рощину

Глава 1
«Придумайте ему поручение подальше…»

Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал-адъютант Алексеев многозначительно откашлялся, взял со стола лист бумаги и зачитал:

– «Генерал-майору барону Таубе. В воздаяние отлично-усердной службы вашей и самоотверженной и высокополезной деятельности во время военных действий, сопричислили Мы вас к Императорскому ордену Нашему Белого Орла с мечами, знаки коего при сем препровождая, повелеваем вам возложить их на себя и носить согласно установлению.

Пребываем к вам Императорской милостью Нашею благосклонны».

Алексеев сделал паузу, чтобы оттенить торжественность момента, и завершил:

– На сем подлинной Собственного Его Императорского Величества рукой начертано: Николай. Писано в Царской Ставке двадцатого апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Генералы и офицеры управления генерал-квартирмейстера Ставки вытянулись по струнке. Наштаверх¹ торжественно вручил барону грамоту и знаки ордена в сафьяновом футляре. Виктор Рейнгольдович попытался было сразу надеть на себя ленту, но с одной рукой это оказалось непросто. Помог генкварверх² Пустовойтенко.

Алексеев сказал, обведя всех строгим начальственным взглядом:

– Господа, отметим высокую награду за ужином, прошу не манкировать.

Таубе вынужден был проходить в темно-синей ленте весь день. Он принял множество поздравлений от чинов Ставки, как военных, так и гражданских. После ужина Алексеев, с которым барон в последнее время близко сошелся, позвал разведчика в свой кабинет, закрыл дверь поплотнее и спросил:

– Знаете, кому обязаны орденом?

– Нет, – ответил награжденный. – Вроде государь меня давно забыл. Подвигов я не совершаю, сижу тихо…

– Это Николай Иудович постарался, – пояснил наштаверх.

– Иванов? По какому случаю? Хотя…

Таубе скривился:

– Михаил Васильевич, неужто он после бламажа³ так надеется искупить свой грех? Задобрить меня, чтобы я не болтал всюду, как он профурсил Горлицкий прорыв?

– Именно.

– Историю не обманешь, все знают, как было дело, – возмущенно сказал Виктор Рейнгольдович. – Три Георгиевских креста носит, а сам… Людей жалко, столько народу погибло. И ничего уже не исправить. Живой водой на них не побрызгаешь…

Таубе, отвечающий в Ставке за стратегическую разведку, весной 1915 года сообщил командующему Юго-Западным фронтом генералу Иванову, где и когда германцы готовят наступление. Сведения были максимально точные. Место, время и даже силы прорыва были доведены до сведения главкоюза⁴ заранее. Ценнейшую информацию добыл наш резидент в Берлине Фридрих Гезе, он же Федор Ратманов. А доставил ее в Ставку через четыре границы, с риском для жизни, штабс-капитан Павел Лыков-Нефедьев⁵. Но Иванов имел свои хотелки. Он мечтал о вторжении через Карпаты на Венгерскую равнину, штурме Будапешта и поражении Австро-Венгрии силами своего фронта. Планы были утопические, но в случае успеха Николай Иудович рассчитывал стать национальным героем России. Когда же прорыв начался, и германская 12-я армия после страшной артиллерийской подготовки набросилась на жидкие окопы нашей 3-й армии, Иванов не пришел ей на помощь. Он считал, что это обманный маневр, а настоящий прорыв будет в районе Черновиц.

Артподготовка длилась тринадцать часов. Германцы выпустили по русским позициям 700 тысяч снарядов! Как можно было принять это за отвлекающий маневр? Но Иванов упорствовал. И держал необходимые 3-й армии резервы за двести верст от участка прорыва. В результате фронт покатился назад и добежал аж до Барановичей. Русские армии оставили Галицию, только что захваченную с огромными жертвами. Перемышль и Львов снова отошли к австриякам. Русские полки выгнали из Варшавы, Польша оказалась оккупирована германцами. Пали все крепости, с трудом устояла Рига, создалась угроза самому Петрограду. События весны-лета 1915 года получили в обществе название Великое отступление. А виновник его продолжал спокойно командовать Юго-Западным фронтом. В декабре Иванов вновь «отличился»: практически сорвал наступление на реке Стрыпе. Он плохо подготовил его, плохо руководил войсками и зачем-то отложил атаки на четыре дня, чем лишил операцию фактора внезапности. Части 7-й и 11-й армий понесли большие потери и не смогли форсировать реку. Только после этого наверху лопнуло терпение. Наштаверхом к тому времени уже состоял Алексеев, бывший прежде подчиненным Иванова (тот командовал фронтом, а Михаил Васильевич служил при нем начальником штаба). В результате горе-генерал сдал фронт Брусилову и перебрался… в Царскую Ставку, где был назначен состоять при особе государя императора. Тот высоко ценил Николая Иудовича за личную преданность, а еще больше ценила его императрица… Притом Иванов потрафил самодержцу: он лично вручил ему Георгиевский крест 4-й степени, а наследнику – Георгиевскую медаль «За храбрость», воспользовавшись правами командующего фронтом. Поскольку эти два «героя» заехали на полчаса в местность, до которой гипотетически доставали германские гаубицы. Винить такого человека в поражениях было рискованно – можно навлечь гнев августейшего семейства. И явный ропот затих. Но военные, знающие подоплеку событий, обходили Иванова стороной. Он сидел в отдельном кабинете. Ничем не занимался, но ежедневно общался с государем. Видимо, слабый в военном деле Верховный проверял с его помощью стратегические решения генерала Алексеева. Тот однажды в минуту откровенности сообщил Таубе, что Иудович помещен в Ставку по личной просьбе императрицы – чтобы шпионить за наштаверхом!

И вот выяснилось, что орден Белого Орла с мечами Таубе получил по инициативе человека, которого не уважал и винил в Великом отступлении. Барону хотелось снять ленту и бросить ее Иудовичу в лицо. Но под рескриптом стояла подпись императора. И приходилось молчать, благодарить окружающих за поздравление, а за ужином пить с генералами шампанское.

До вечерней прогулки Таубе с Алексеевым обсудили несколько важных вопросов. Михаил Васильевич фактически в одиночку руководил всей военной машиной империи. Царь ничего в этом не смыслил и в решения своего начальника штаба не вмешивался. Он был занят гражданским управлением, где все трещало по швам. Страна устала от войны, от громадных потерь. Приходилось гнать под ружье тех, кто раньше имел льготы и не подлежал призыву. По всей стране заново переосвидетельствовали белобилетников и объявили из них годными к военной службе 200 тысяч человек. Призвали ратников второго разряда, степенных мужиков между тридцатью и сорока годами, оторвав их от семей. Стали забирать даже единственных сыновей у престарелых родителей – вещь ранее неслыханная. Начались проблемы с продовольствием, в ряде губерний пришлось ввести карточки на нормируемые продукты. Тыловые районы наводнили беженцы, сотни тысяч людей страдали от бездомной голодной жизни. Железнодорожный транспорт работал на пределе, нужды войны сбили все графики гражданских перевозок. Дезертирство приняло массовый характер. Хорошо еще мудрый Алексеев не ударился в панику в дни Великого отступления. Умело маневрируя отступающими войсками, он избежал окружений и, потеряв территории, сохранил армию. Ну прямо как Барклай-де-Толли сто с лишним лет назад…

Война продолжалась второй год, и каждый день на ней гибли люди. Русская армия попыталась дать германцам сдачи. Но в ее планы активно вмешивались союзники. Французы изнемогали под Верденом, где тевтоны давили и давили, грозя прорвать фронт. Генерал Жоффр, главнокомандующий французской армией, жалобно скулил и просил отвлечь врага русским ударом. Срочно, пока Верден не пал! И наша 2-я армия бросилась в неподготовленное из-за спешки наступление в районе Двинска, по обеим сторонам озера Нарочь. Оно было неожиданным для противника. 18 марта русские начали беспрецедентную для них артиллерийскую подготовку. Снаряды гвоздили германские окопы с 8 утра до 16 не отрывать. После чего в узкое дефиле между озерами Нарочь и Вишнев двинулись части прорыва. Расчет был успеть закончить операцию до наступления оттепели, пока еще можно атаковать по льду. Но не вышло. В первый же день выбыло из строя 15 тысяч человек, и этой жуткой ценой удалось захватить только первую линию окопов. Однако германцы держали в ней заведомо слабые силы, а основные укрыли во второй линии. И мощными контратаками отбивали наши наскоки, нанося огромные потери. А ночью наступила та самая оттепель…

Наутро русские полки опять пошли вперед, даже взяли вторую линию и захватили одну (!) пушку. Но окопы оказались полны воды, укрываться в них было невозможно. Пехота залегла на брустверах и за окопами и сделалась мишенью для вражеской артиллерии и пулеметов. Раненые, если их не удалось вынести с поля боя, за ночь замерзали. Появилось много обмороженных – в дополнение потерь от пуль и снарядов. Главной целью русских была укрепленная высота в дефиле, прозванная «Нос Фердинанда». Она и впрямь напоминала нос болгарского царя, любимую мишень наших карикатуристов. Но тут русским стало не до смеха. Даже после приостановки общего наступления 2-я армия зачем-то еще три дня штурмовала эту позицию. Как говорили сами немцы, русские утонули в болоте и крови.

Распутица и бездорожье делали задачи наступающих трудноисполнимыми. А тут еще глупые ошибки в планировании операции. Командующий прорывом генерал Рагоза поставил свой штаб в 40 верстах от линии фронта. Зачем так далеко? Чтобы руководить войсками по телеграфу? А за снарядами приходилось ездить в тыл за 80 верст. Почему базы снабжения расположили именно там? А черт его знает… 160 верст в оба конца по непролазной грязи. В итоге огневые средства врага оказались неподавленными. Наша полевая трехдюймовая артиллерия не могла двигаться за пехотой все из-за той же оттепели, а германцы громили атакующих крупными калибрами, сметая цепь за цепью.

За 10 дней глупого, наспех подготовленного наступления армия лишилась 1018 офицеров и 77 427 нижних чинов, в том числе 12 тысяч обмороженных и замерзших. После прекращения атак с германских проволочных заграждений сняли 5 тысяч трупов. Удалось захватить 10 квадратных верст территории. Наносящие вспомогательные удары 1-я и 5-я армии потеряли соответственно 10 тысяч и 30 тысяч человек. Из боевого расписания оборонявшейся германской 10-й армии фон Эйхгорна выбыло в десять раз меньше…

Для отражения наступления немцам хватило всего одной дополнительно переброшенной под Нарочь дивизии. 28 апреля они единственным, но сильным ударом полностью вернули себе потерянные позиции. Самоубийственный наскок, проведенный в самое неподходящее для этого время, ничем не помог Вердену.

Алексеев не пал духом и готовил реванш. Он планировал летом перейти в масштабное контрнаступление и вернуть Варшаву, Перемышль со Львовом, вырваться на Венгерскую равнину и обрушиться на Будапешт. Но главной целью было прорвать оборону врага в центре, там, где кратчайший путь к Берлину. Юзфронту⁶ полководец отводил вспомогательную роль: громить австрияков. Самый сильный враг – тевтоны – показал себя трудным соперником. Почти непобедимым. У многих генералов появилась германобоязнь. Однако ситуация в русской армии по сравнению с прошлым годом улучшилась. Снарядный голод потихоньку сходил на нет. С тяжелой артиллерией оставались большие проблемы – орудий крупных калибров по-прежнему не хватало, зарядов к ним тоже. Военные предприятия медленно наращивали обороты. ГАУ⁷ строило 15 новых заводов. Они должны были наладить выпуск шестидюймовых пушек и сорокавосьмилинейных гаубиц⁸. Зато трубочные заводы после того, как за них взялся частный капитал, вместо 50 тысяч дистанционных трубок в год производили теперь 70 тысяч в день! Тульский оружейный завод вымучивал в мирное время 700 пулеметов в год, а теперь выдавал по 800 в месяц. С ручным огнестрельным оружием оставались проблемы – чуть не треть солдат в окопах его не имела. Таких называли ладошниками: ребята могли испугать врага, только хлопая в ладоши… Правительство закупило ружья разных систем: у Италии, Франции, Японии, даже у Мексики. Командование обязало легкораненых уходить с поля боя за медицинской помощью с винтовкой в руках; у тяжелораненых эту обязанность выполняли санитары. Во многих корпусах были изданы беспрецедентные приказы: легкораненых гнать с перевязочных пунктов прочь, если они явились с пустыми руками. На полях специальные команды собирали оружие и боеприпасы.

Главкоюз Иванов, гений войны, издал приказ по фронту: вооружить ладошников топорами, насаженными на длинные рукояти! Пусть стоят в прикрытии артиллерии. Придут германцы, а мы давай их рубать… Командующие армиями благоразумно спрятали дурацкое распоряжение под сукно, чтобы не позориться перед солдатами.

Патронов тоже не хватало. Да тут еще сербской армии по-дружески уступили 200 миллионов штук. Через год после начала войны заряды с остроконечными пулями закончились. И пришлось извлекать из арсеналов старые боеприпасы с тупоконечными пулями, что резко снизило действенность ружейного огня.

Но больше всего надежд наштаверх возлагал на превосходство в живой силе. Алексеев нагнал уйму войск в те армии, которым предстояло биться с германцами, ослабив Юго-Западный фронт. Брусилов и так справится! А вот Куропаткин с Эвертом – главкомы Северного и Западного фронтов – боялись михелей⁹ и уже разуверились в возможности одолеть их. И начальник штаба Ставки создал там огромный численный перевес, особенно на направлении Вильна – Двинск. Разведка насчитывала у противника 125 тысяч штыков и сабель. Против них Алексеев выставил 695 тысяч человек. Пятеро на одного! Почти шестеро… Как тут было не победить? Михаил Васильевич готовил совещание командующих фронтами под руководством государя, чтобы огласить планы весенне-летнего наступления. И теперь проверял на умном генерале Таубе свои мысли. Николай Второй соскучился по семье и уехал в Царское Село. Наштаверх остался в Ставке за старшего. Война шла своим чередом, в управлении генерал-квартирмейстера еще не закончили суточную сводку, и у вечно занятого Алексеева образовался вдруг целый час свободного времени. Поэтому собеседникам никто не мешал.

Михаил Васильевич говорил сначала о генералах. Что они слабы духом и опасаются противника – и как такие могут побеждать? Из всех командующих фронтами и армиями только несколько человек годятся в полководцы. Рузский позер и одновременно паникер Куропаткин отстал от военного дела. Даже любимец газет Брусилов думает лишь о своей славе, а на остальные фронты ему наплевать. И на людей тоже наплевать. Вспомним, как летом четырнадцатого, выйдя к Перемышлю, он решил взять первоклассную крепость с ходу! Без тяжело-осадной артиллерии, одними трехдюймовками. Крестик решил сорвать на солдатской крови. Сколько людей полегло в тех бессмысленных и, скажем прямо, преступных атаках… А в пятнадцатом издал приказ по своей 8-й армии: надо штурмовать не цепями, а густыми колоннами. Как во времена Суворова… При наличии у противника многозарядных винтовок и пулеметов и с подавляющим превосходством в тяжелой артиллерии – что хотел получить Брусилов? Гигантские потери? Их и получил. А чтобы пехота не трусила, командарм велел «иметь сзади особо надежных людей с пулеметами, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных».

Потом, понизив голос, Старик¹⁰ сказал:

– А государь, он чем лучше?

Таубе застыл и ждал продолжения. И оно последовало.

– Наш верховный вождь, я хорошо изучил его за эти месяцы, человек пассивных качеств и лишен энергии, необходимой для ведения длительной войны. Снулый, как помирающая рыба. Еще ему не достает смелости и доверия, чтобы искать вокруг себя достойных людей. Его Величество никому не доверяет, и одновременно легко подпадает под чужие влияния. Да, он добрый человек. Но его доброта вырождается в слабость. Он лишен характера и настоящего темперамента. Жертва постоянных колебаний и не покидающей его нерешительности. С подобным характером командовать армией нельзя. Особенно в такую войну, как эта…

В разговоре возник опасный момент. Таубе знал, что утром у Алексеева была длинная встреча с Гучковым. Тот возглавил Центральный военно-промышленный комитет и под этим предлогом зачастил в Ставку. Он действительно много делал для перевооружения армии. Но, оставаясь политиком, одновременно копал под государя, готовя самый настоящий переворот. Более того, Гучков не уехал в столицу. Александр Иванович ждал барона в его комнате, чтобы обсудить накопившиеся дела, в том числе секретные. И наверняка он спросит, что думает наштаверх о том, не пора ли менять «верховного вождя». Поэтому Виктор Рейнгольдович поддержал тему:

– Хуже всего, что государь еще и подкаблучник.

Генерал-адъютант согласился с генерал-майором:

– Это действительно страшное зло. Империей правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей. И ничего не изменишь. Ну что можно сделать с таким ребенком? Он пляшет над пропастью и спокоен. Кончится все плохо. Помните, что «верховный вождь» сказал Столыпину? «Лучше десять распутиных, чем одна истерика императрицы!» Слякоть…

– И вы будете пассивно наблюдать? Для пользы дела нужно действовать. Лестницу метут сверху.

Алексеев отстранился:

– А присяга?

Таубе жестко ответил:

– А Россия? Она важнее любой присяги. Мы же летим в пропасть на всех парах. А машинист пляшет…

Михаил Васильевич медленно произнес, обдумывая каждое слово:

– Я не могу… Ее – да, постричь в монахини и сослать в дальний монастырь. Насильно постричь! А государя – нет. Коней на переправе не меняют.

– Но…

Алексеев не дал договорить собеседнику:

– Всякое потрясение во время войны окончательно сломает армию, которая и без того еле держится. Мой ответ: нет. Помогать свергать самодержца не стану. Так и передайте Гучкову. Пусть ищет союзников в другом месте. Было бы болото, а черти найдутся…

Виктор Рейнгольдович встал:

– Ваше высокопревосходительство, разрешите идти?

– Идите, ваше превосходительство. Завтра утром жду от вас сводку разведывательных данных о противнике на германском фронте.

Когда разведчик был уже в дверях, наштаверх его остановил:

– Слышали последнюю новость? Сухомлинова вчера арестовали и посадили к крепость. Начато дознание.

Власти давно подбирались к бывшему военному министру, готовя из него очередного козла отпущения. Легкомысленный человек, тот действительно был виноват в том, что русская армия так плохо подготовилась к войне. Но не только он один! Поэтому барон лишь скривился и молча вышел.

Через четверть часа Таубе пересказывал Гучкову беседу с начальством. Политик только-только излечился от тяжелой болезни и выглядел утомленным. В обществе ходили слухи, что его отравила «распутинская клика». Октябрист слушал и ругался:

– Все надо делать самому, никто ничего не умеет и уметь не хочет! Совершенно выродились решительные люди навроде вашего Лыкова. В позапрошлом веке дворяне двух государей удавили, а тут мужика-конокрада не могут… Старик, стало быть, умыл руки. Пусть Россия сдохнет, зато он останется верен присяге. Ну ладно. Обойдемся без него.

Промышленник сел и сказал уже спокойным голосом:

– Генерал Крымов готов арестовать Николая Романова на пути из Ставки в Царское Село.

– Александр Михайлович? Начальник Уссурийской кавалерийской дивизии?

– Он самый.

– Но его дивизия далеко отстоит от Царского Села! Крымов сейчас на Юго-Западном фронте.

– Зато Крымова любят в войсках, – парировал Гучков.

– Да, Александр Михайлович храбр, энергичен, прямые его подчиненные пойдут за ним хоть в пекло, – кивнул барон. – Но одной дивизии для переворота недостаточно. Нужны еще части, и лучше, чтобы из столичного гарнизона.

– Мы работаем над этим.

– Вы это кто? Думские деятели? Но требуется военная сила, а не ваша говорильня.

– Будет и сила. Некоторые запасные батальоны готовы перейти на сторону в случае… ну, когда начнется.

– И когда начнется? – не удержался от трудного вопроса генерал-майор.

– В этом году, ближе к осени, – признался политик. – Еще не все готово. Но идут переговоры с гвардейской кавалерией, там уже не могут терпеть то, что происходит. Распутина к стенке. Государя на завалинку, нехай отдыхает. Жену его, стерву, в монастырь. Царевич Алексей около трона пусть ждет совершеннолетия, а регентом при нем поставим великого князя Михаила Александровича. Завершим войну и начнем думать о реформах. Я за конституционную монархию; России все еще нужен царь. Не такой, как нынешний, но царь. Ну, вы с нами, Виктор Рейнгольдович?

– С вами, – категорично ответил Таубе. – Тоже нет сил смотреть, как губят страну. Значит, осенью? А вы справитесь с полицией? Они могут не смириться с отставкой государя. А у градоначальства сейчас и пулеметы есть. Не хочется воевать с городовыми, там честные служаки. Лучше бы договориться.

– Я только что помянул вашего Лыкова. На чью сторону он встанет? И правда, что авторитет его в полиции градоначальства таков, что Лыков может в одиночку убедить полицейских поступить, как нужно нам с вами?

– Черт его знает, – озадаченно ответил генерал. – Алексей Николаевич в почете у петроградской полиции, всю жизнь провел с ней бок о бок. Пожалуй… хгм… пожалуй, сможет. Если захочет.

Гучков сощурился:

– А если придется прогонять полицию с улиц против их воли? Тем же свинцом…

– То есть когда начнут убивать городовых? Нельзя этого допустить!

– Виктор Рейнгольдович! Вы когда-нибудь устраивали революцию? Нет? И я нет. Что начнется, когда власть зашатается, никто не знает. Какие шлюзы откроются… Кровь прольется неизбежно, революций без крови не бывает. Ну? Как поступит Алексей Николаевич?

– Возьмет винтовку и побежит защищать своих городовых, – уверенно ответил барон.

– Даже так? Ну-ну. Запомню. А пока знаете что? Где сейчас господин статский советник?

– В Нижнем Новгороде, ловит какого-то особо опасного преступника.

– Но скоро вернется?

– Надо полагать. У него беда – жена погибла. Она поступила медицинской сестрой на госпитальное судно. А его в Черном море утопила германская подводная лодка.

– Слышал, – равнодушно кивнул политик. – Время такое: все мы чем-то жертвуем ради любимой России. У Милюкова вон сына убили…

Потом откинулся на спинку стула и пристально посмотрел в глаза собеседнику:

– Во время революции Лыков мне не понадобится, от него будет только вред нашему делу. С винтовкой он побежит… Ишь! Придумайте ему поручение подальше от Петрограда. Такое, чтобы увяз в нем и надолго убыл из столицы. Желательно до самой зимы.

– Я ему не начальник, какие от меня к нему могут быть поручения?

– А по линии контрразведки, к примеру. У Лыкова хорошо получается, он уже забыл, как ловят уголовных, все чаще и чаще ему поручают поймать шпионов.

– Жаль, Джунковского нет, он бы приказал, – вздохнул генерал.

Промышленник ответил ему таким же вздохом:

– А уж как мне жаль!

Бывший начальник Лыкова и конфидент Гучкова вылетел с должности товарища министра внутренних дел и командира корпуса жандармов. Джунковский всем рассказывал, что наказан царем за то, что пытался открыть ему глаза на тлетворное влияние Распутина. На самом деле он не информировал Его Величество о сговоре между великим князем Николаем Николаевичем (тот был еще Главковерхом) и думской оппозицией. Так называемый Прогрессивный блок налетел на самодержца, требуя отставки премьер-министра Горемыкина и назначения ответственного министерства, то есть людей, рекомендованных Думой. Великий князь по предварительной договоренности давил на племянника со своей стороны. Джунковский знал о сговоре, но промолчал. И Николай Второй расценил это как недобросовестность. Генерал храбро попросился на фронт, хотя до этого не командовал даже ротой. Все считали его пострадавшим из-за Распутина и помогали устроиться получше. В результате Джун получил назначение в 8-ю Сибирскую стрелковую дивизию командиром бригады. Когда он верхом выехал к месту службы, то обронил парусиновый портфель с секретной картой. На которой были обозначены позиции наших войск! Слава Богу, после многочасовых поисков портфель нашелся лежащим на дороге…

В августе 1915 года царь возложил на себя обязанности Главковерха и сослал Николая Николаевича на Кавказ. Одновременно в правительстве были произведены большие перестановки. Маклаков лишился должности министра внутренних дел, его сменил Алексей Николаевич Хвостов, известный под кличкой Соловей-разбойник. Наглый, беспринципный, готовый на все, он являлся креатурой императрицы и Распутина. Вступив в обязанности, Хвостов начал усиленно обхаживать «святого старца», выпил с ним море коньяка, а потом вдруг решил… убить своего покровителя. Вот такой у России посреди войны оказался главный страж законности. Недолго думая, министр поручил устранение Гришки двум своим подчиненным: Белецкому и Коммисарову. Белецкий, выгнанный из директоров Департамента полиции Джунковским, после его отставки вернулся в МВД и стал товарищем¹¹ министра. А жандарм Коммисаров занимал должность помощника начальника Петроградского охранного отделения и обеспечивал охрану Распутина. Эти два проходимца не уступали Соловью-разбойнику в беспринципности, но были умнее. И убивать «святого черта», конечно, не собирались. Но и спорить с шефом они тоже побоялись, а просто тянули время. Хвостов потерял терпение и поручил ликвидацию третьему проходимцу, некоему Ржевскому. Который разблаговестил о секретном задании всему свету… Три недели назад Хвост вылетел в отставку. Его место занял Штюрмер. В начале года он неожиданно для всех был назначен председателем Совета министров, а теперь еще получил в нагрузку и МВД. Говорить с этим вечно занятым, но пустым человеком о командировке Лыкова барон Таубе не собирался.

Проще было решить этот вопрос с непосредственным начальником Алексея Николаевича, директором Департамента полиции. За последний год на этой должности сменились несколько человек. Недоброжелатель Лыкова Брюн-де-Сент-Ипполит перешел в Сенат. Его преемник Моллов пробыл в должности недолго. Он был болгарином по национальности. Когда Болгария вступила в Четверной союз¹², держать его на такой ключевой должности сделалось неудобным, и директором назначили грека Кафафова. Точнее, исполняющим обязанности. Константин Дмитриевич был хотя бы опытен, так как давно служил в департаменте в должности вице-директора. Но и его положение оставалось шатким, и в настоящие директора наконец назначили Климовича. Умный, властный, тертый, Евгений Константинович Климович отлично годился для этого кресла. Бывший виленский полицмейстер, бывший помощник московского губернатора, бывший заведующий Особым отделом Департамента полиции, генерал-майор – для него в полицейском деле тайн не было. Климович состоял с Лыковым в дружеских отношениях. Таубе уважал генерала и не стал прибегать к японским церемониям.

В результате в МВД из Ставки полетела телеграмма: статского советника Лыкова срочно направить в Могилев для выполнения секретного задания Верховного командования.

Глава 2
Лыков

Алексей Николаевич действительно был в родном ему Нижнем Новгороде. Департамент полиции получил отношение от тамошнего полицмейстера. В первом корпусе только что отстроенной губернской тюрьмы завелся необычный арестант. Звали его по бумагам Окион Чивирев. Крестьянин соседней Костромской губернии, отбывал срок за кражу медного провода с трамвайной линии, все как у людей… Но внутрикамерное осведомление подало смотрителю сигнал: Чивирев не тот, за кого себя выдает. Скрытный, недоверчивый, ни с кем не сходится – это еще куда ни шло. Таких мизантропов в тюрьме хватает. Но по воспитанию крестьянин превосходил сидевших с ним бок о бок товарищей по несчастью. Случайно выяснилось, что он знает латынь. А потом осведомитель Мотель Биленькис, он же Мишка Беленький, обратил внимание, как Окион моет руки. Будто врач! Долго, старательно, со строгой последовательностью действий, каждый раз на один и тот же манер.

Сигнал дошел до смотрителя полковника Фирсина. И тот, умная голова, вызвал к себе начальника местного сыскного отделения Левикова, попросив взять с собой списки лиц, разыскиваемых полицией. Два чиновника сели, просмотрели списки и обнаружили в них очень опасного беглеца, убийцу и насильника по фамилии Дерябизов. Уроженец города Коломны Московской губернии, сын коллежского советника, первый танцор на балах в благородном собрании. Студент четвертого курса медицинского факультета. Участник автомобильного пробега Москва – Варшава (занял второе место). Чемпион Москвы по французской борьбе. Казалось бы, живи и радуйся… Но в мае 1914 года студент-автомобилист изнасиловал, а потом убил шестнадцатилетнюю гимназистку. Труп со знанием дела разрезал на части и закопал в разных местах. Ногу вырыли собаки на окраине Коломны, и началось дознание. Сыщики быстро определили убийцу. А заодно выяснили, что он тем же способом расправился еще с двумя другими девушками, одной из которых было всего тринадцать лет. Однако Дерябизов успел скрыться, и поиски ничего не дали. Вот уже два года негодяй находился в циркулярном розыске. И вдруг похожего на него человека обнаруживают в нижегородской тюрьме в обличье вора, снимающего по ночам трамвайные провода.

Полицмейстер передал сигнал в Департамент полиции, и Лыков поехал в Нижний. Он сам напросился в эту командировку. Во-первых, хотел повидать сестру, с которой давно не общался. Во-вторых, сидеть вечерами в пустой квартире делалось уже невыносимо.

Ольга погибла месяц назад, в конце марта. Она служила сестрой милосердия на госпитальном судне «Портюгалье». Когда пароход пришел в Приморский отряд забрать раненых, возле турецкого города Офа он был атакован. Хотя имел соответствующий флаг и видимые знаки: широкая зеленая полоса по белому борту, прерываемая в трех местах красным крестом. Германская подлодка с расстояния 35 саженей хладнокровно выпустила по нему две торпеды. Судно разломилось пополам и мгновенно затонуло. Из 273 человек, находившихся на борту, удалось спасти 158. В том числе из 26 сестер милосердия – 11. Погибли уполномоченный Красного Креста граф Татищев, старшая медсестра баронесса Мейсендорф, заведующая бельевым отделом Техменева. Жену Татищева сумели выловить из воды. Она потом написала Лыкову, что его супруга Ольга Дмитриевна Оконишникова пошла на дно на ее глазах – утянула длинная полумонашеская униформа… МИД заявил протест, но тевтоны вскоре, будто в насмешку, расстреляли второе госпитальное судно – «Вперед». Оно точно так же имело отличительные опознавательные знаки. Оба корабля шли без конвоя, так как на основании международного права госпитальные суда не должны защищаться или иметь защиту, иначе они теряют свои права на неприкосновенность. Германцы хорошо это знали – и дали очередной залп торпедами.

После случившегося начали выясняться подробности. Оказалось, что русское командование сообщило туркам, что ожидается прохождение госпитального судна. А германцам не сообщило… Кроме того, командир подводной лодки заявил, что видел поблизости наш эсминец. Который прикрывался «Портюгалье» и готовился атаковать германца. Действительно, русский миноносец «Сметливый» подозрительно быстро подошел к месту катастрофы и успел выпустить по удаляющемуся перископу 25 снарядов. В результате за преступление никто не ответил.

Лыков тяжело переживал случившееся – второй раз овдовел, теперь уже до старости один… Но шла дикая кровавая война, и переживания сыщика никого не интересовали. Он только мечтал бессонными ночами: поймать бы как-нибудь капитана той подводной лодки, что погубила Ольгу, и удавить своими руками. Вот было бы славно… Мечты были злые и нереалистичные: как изловить того негодяя? Наняться моряком на Черноморский флот и бороздить море в поисках врага?

В большой квартире на Каменноостровском проспекте статский советник теперь жил один – гуляй по комнатам и кричи «ау!». Кухарка, она же горничная со стиркой, помогала ему вести хозяйство. Чтобы не уйти в угрюмую злобу, Алексей Николаевич старался почаще навещать сноху Анастасию – жену Николки Чунеева¹³. Внуку Ванечке шел уже пятый год. Чунеевы жили в соседнем подъезде, идти было недалеко. Ко второй снохе, жене Павлуки Брюшкина¹⁴ Элле, приходилось ездить на трамвае. Ее дети – Саня по прозвищу Пифка и Алеша по прозвищу Сопелкин – вымахали уже большими. Шумные и резвые, старшие внуки обещали сделаться настоящими бандитами. И только отец, капитан Павел Лыков-Нефедьев, в свои редкие приезды с фронта мог их угомонить.

На службе все разваливалось на глазах, отлаженная в мирное время машина МВД буксовала на ходу. При Хвостове развал усилился. Тот занимался лишь политическими интригами, метил в премьеры и с этой целью лебезил перед Распутиным. Текущие дела вел его товарищ князь Волконский. Внук декабриста, предводитель Шацкого уездного дворянства и независимый правый депутат Думы в полиции прежде не служил и дела тоже не знал. Вернувшийся вторым товарищем Белецкий вместе с Хвостом крутился вокруг «святого черта». Неприятные черты его характера – угодливость с сильными, беспринципность – стали разбухать, и Лыков свел общение со Степой к минимуму. Тот звал статского советника войти в тесный круг друзей Распутина – это, мол, лучший способ попасть наконец в генералы. В результате бывшие приятели поругались…

В родном департаменте Лыков с Азвестопуло занимались дезертирами, борьбой со шпионством и военной контрабандой. Фартовые дела почти сошли на нет. Лишь иногда лихие ребята напоминали о себе каким-нибудь чрезвычайным злодейством, и тогда сыщики выезжали на место происшествия производить дознание.

Так им пришлось смотаться в Нерчинск, где уголовные совершили групповой побег из кандальной тюрьмы. Атаманом выступил бессрочнокаторжный убийца Олейников. Вчетвером арестанты напали на коридорного надзирателя, связали и затолкали под нары в камере номер 12. Олейников переоделся в его форму и вооружился. Вскоре так же поступили со вторым коридорным, после чего спустились на первый этаж и повязали третьего. С поста вернулся четвертый и тоже угодил под нары. Пятым взяли наружного постового, которого привратник ворот послал в корпус с каким-то приказанием. Не дождавшись его, во двор пришел снаружи другой постовой – и стал шестым. Места под нарами уже не осталось, и двух следующих пленников сунули в соседнюю камеру.

Затем восемь зачинщиков побега, все одетые в форму тюремной стражи, вышли во двор и направились к выходу. Привратник в последний момент догадался, что это ложные надзиратели, и успел запереть ворота перед самым их носом. Тогда беглецы перебрались через стену с помощью караульной вышки. Стоявшему там солдату показали наган и велели убираться, что тот немедля исполнил. Взобравшись на вышку, ребята по ступеням спустились наружу и бросились бежать в разные стороны. Лишь после этого другие часовые с вышек открыли по ним огонь. Шестеро каторжан сумели удрать и теперь пополнили списки разыскиваемых.

Едва вернувшись из Сибири, оба сыщика попали в очередную передрягу. На Выборгской стороне артельщик повез в двух мешках заработную плату рабочим завода Парвеяйнена. Его сопровождал всего один человек – мальчик четырнадцати лет. Подросток оказался не промах… В Бабурином переулке произошло вооруженное нападение. Артельщика без долгих разговоров застрелили. В суматохе мальчик схватил ближайший мешок и убежал с ним на соседнюю улицу, где рассказал о нападении постовому. Тот бросился к месту происшествия, где обнаружил трупы артельщика и товарища по службе, городового Потапова, который раньше него прибежал на выстрелы. Началось преследование двух бандитов, улепетывающих по Выборгскому шоссе. В нем приняли участие рабочие, возвращающиеся со смены. Драпая, негодяи застрелили солдата, пытавшегося преградить им путь. В конце погони толпа загнала бандитов во двор завода Нобеля, в квартиру садовника. Там находились две старухи и несколько детей. Началась оживленная перестрелка. Идти на штурм желающих не было, а у осажденных оказался при себе большой запас патронов.

На завод приехали Лыков с Азвестопуло. Сергей начал стрелять, запальчиво выпуская из маузера по окнам квартиры пулю за пулей. Алексей Николаевич первым делом выяснил, что там прячутся дети, и пытался вступить с фартовыми в переговоры. Однако статского советника никто не слушал: обе стороны палили без передышки. Кое-как он утихомирил полицейских, после чего встал под окнами и предложил бандитам сдаться. В ответ те прострелили ему шапку… Увидав такое, командовавший полицейскими пристав приказал поджечь дом – вместе с находящимися внутри детьми! Ошалевший Лыков отменил приказ и вступил с ним в перебранку. Однако крики пристава неожиданно сработали: бандиты услышали их, посовещались – и застрелились.

Из 422 500 рублей, что вез несчастный артельщик, удалось вернуть заводу почти все. Лишь 4500 целковых делись неведомо куда. А Лыкову пришлось покупать новую барейку¹⁵.

В 1915 году МВД создало специальные сыскные отряды, которые боролись со злоупотреблениями на железных дорогах. Алексей Николаевич, как и в старые времена, пытался помочь фон Мекку навести порядок на его Московско-Казанской дороге. Однако теперь это оказалось невозможным. Любой начальник этапного пункта в чине прапорщика мог своей волей изменить расписание. Гражданские власти пасовали перед нуждами обороны, а спекулянты всех мастей торопились привезти в столицы продовольствие под видом срочных поставок оружия. Мошенничества приняли гигантский масштаб и породили множество нуворишей. Крестьяне хлеборобных губерний озолотились и, по собственному выражению, ходили по деньгам. А в городах уже начались перебои с самыми необходимыми продуктами.

Война подсовывала сыщикам новые необычные ситуации. Так, пришлось ловить опасного налетчика Николая Банина, он же Комаров. Тот хищничал в офицерской форме. Однажды его шайка вынесла сейф, положила в сани и поехала прочь с места кражи. На повороте тяжелая железяка вывалилась на дорогу. Мимо шли нижние чины. Банин приказал им поднять тяжелый ящик и вернуть в сани… Алексей Николаевич, когда явился арестовывать налетчика, без церемоний выкинул его в окно второго этажа со словами: «Не марай, сволочь, армейский мундир!»

Добавило хлопот дознание преступлений, совершенных начальником виленской сыскной полиции Григорьевым. Вильну захватили германцы, все городские власти, включая полицию, эвакуировалась в Петроград. Тут-то и выяснилось, что главный сыщик является руководителем международной преступной шайки! Жулики в погонах занимались грабежами, кражами и мошенничествами с казенными подрядами. Счет добыче шел на сотни тысяч рублей. Самое удивительное заключалось в том, что Григорьева назначили на должность с целью искоренить последствия злодеяний его предшественника Чайковского. Которого лишь недавно поймали. Вот так искоренил…

На Пасху Алексей Николаевич схлестнулся с ребятами короля преступного мира Петрограда Ларьки Шишка, теперь именовавшего себя промышленником Выропаевым. Ночью воры залезли через крышу на чердак Горного института имени императрицы Екатерины Великой. Проломили потолок, спустились на веревках вниз в музей института и украли оттуда уникальные самородки золота и платины стоимостью в 25 тысяч рублей. Было очевидно, кто дал им такое дерзкое поручение. Сыщик попытался переговорить с «иван иванычем»: негоже обворовывать музеи! Но тот отмахнулся: лучше надо караулить. Воры так и не были установлены, найти похищенное полиции не удалось. Хотя Лыков знал, что достаточно для этого провести обыск по известному ему адресу…

Дело шпионской организации Главанакова¹⁶, тянувшееся с прошлого года, подходило к концу; контрразведка готовилась ликвидировать лавочку. Лыков с Азвестопуло раскрыли германскую резидентуру в руководстве акционерного общества торпедных заводов «Русский Уайтхед». Личный осведомитель статского советника обнаружил в гостинице «Астория» прусскоподданного графа Желтовского, скрывающегося от ссылки в Сибирь. Тот уже полгода спокойно проживал в центе столицы по подложному паспорту на имя графа Завадовского. Что бы ему не прикинуться мещанином?

В этих условиях Алексей Николаевич и выехал в Нижний Новгород, оставив помощника на хозяйстве.

Сестра Лизавета жила в собственном доме на углу Напольной-Острожной и Спасской улиц. Лыков купил его много лет назад на премию, полученную от белокриницкой общины, когда помог кержакам спасти полумиллионный капитал. Деньги выделило богатое руководство толка для покупки уникального посмертного завещания протопопа Аввакума¹⁷. С тех пор много воды утекло в Волге. Старообрядцы после манифеста 1905 года вышли из подполья, Лыков уехал в столицу и здорово поднялся в чинах. А сестра пять лет назад овдовела и сейчас доживала свой век в одиночестве. Дочери ее вышли замуж и уехали, и она поселила у себя две бедных семьи из Гродно, прибывшие сюда как беженцы во время Великого отступления. Плату за проживание Лизавета с них не брала, помогала несчастным людям, потерявшим кров, и в этом находила утешение… Деньги у нее были, остались от тех времен, когда муж плавал капитаном по большим рекам, а весь второй этаж снимали офицеры 237-го Кремлевского резервного батальона. Да и брат иногда подбрасывал тысячу-другую.

Статский советник приехал в Нижний утром двадцатого апреля и с вокзала отправился к сестре. Та вышла в окружении одинаково сопливых ребятишек – детей своих постояльцев. Гость знал о них и привез гостинцы. Через полчаса за самоваром собрались три женщины разных возрастов, трое малолеток и один стареющий мужчина. Женщины и дети ели конфеты фабрики Абрикосова, Лыков угощался кагором. Потом беженцы собрались на прогулку, а брат с сестрой поговорили без помех по душам. Умывшись и поспав час, сыщик отправился к полицмейстеру.

За время отсутствия Лыкова город медленно, но менялся. Вот и полицейское управление переехало с Алексеевской улицы на Варварку, в двухэтажный особняк напротив одноименного Варваринского храма. Полицмейстером служил надворный советник Богородский. Алексей Николаевич хорошо знал его по прежней должности начальника сыскного отделения.

– Здравия желаю, Александр Васильевич. Что у вас нового? Главное, как с тяжкими? Убийства есть?

– Добрый день, Алексей Николаевич. С убийствами полный порядок. Вот давеча трое рабочих с Сормовского завода поехали в город за покупками и покутить. Один приобрел себе пиджак желтого цвета…

– Желтого? – удивился питерец.

– Да. Из-за него все и произошло. Ребята вернулись в казарму и решили спрыснуть обновку. Много смеялись над цветом пиджака… А потом покупатель его взял со стола нож и зарезал собеседника.

– За издевки?

Богородский не подтвердил этого:

– А никто не помнит. Ни убийца, ни жертва – он умер под утро в недоумении, так и не сумев объяснить, за что его прикончили. Ну да черт с ними, с нашими башибузуками. Вы-то каким ветром?

Лыков объяснил. Полицмейстер быстро уловил суть дела, вызвал начальника сыскного отделения Левикова и приказал сопроводить гостя в губернскую тюрьму.

По дороге Левиков расспрашивал питерца о своем старшем брате, служившем в ПСП¹⁸ помощником начальника. Более того, только что он целый месяц исполнял обязанности первого лица после того, как ушел с должности знаменитый Филиппов.

Тюрьма находилась за городом, на Арзамасском шоссе, не доезжая казарм 38-го Тобольского пехотного полка. Сейчас полк воевал в составе Юго-Западного фронта и уже несколько раз поменял свой состав. А цинтовка¹⁹ обещала стать самой молодой в империи. Ее так и называли в городе – Новая тюрьма. Она состояла из двух огромных тюремных корпусов: главного (мужского) и женского, а также административного здания, больницы, бани, прачечной, машинного здания, двух бараков под мастерские, служб и храма. Позади до самого старообрядческого кладбища было отведено место под арестантские огороды. Землю тюремное ведомство получило в обмен на участок Первого тюремного замка на Острожной площади, да еще городская управа потребовала доплаты (замок спешно переделывали под лагерь для военнопленных). Работы по возведению зданий подходили к концу; официально узилище должны были освятить и наполнить арестантами летом. Но поскольку главный корпус был уже готов, туда перевели сидельцев с короткими сроками, полученными по приговору мировых судей. Охрана всей тюрьмы еще не была поставлена на должную высоту. Однако краткосрочные арестанты не бегут (за это полагалось добавлять пять лет), поэтому их и поселили на Арзамасском шоссе. Окиону Чивиреву судья назначил восемь месяцев отсидки, из которых половину срока тот уже отбыл.

Двое полицейских с трудом пробились сквозь толпу подрядчиков, рабочих и мелких торговцев, принесших свой нехитрый товар. Много было и арестантов в серых робах и бескозырках. Видимо, они участвовали в работах, потому как ходили всюду без конвоя. Перед корпусом и во дворе были разложены штабеля теса, стопы кирпича, рулоны кровельной жести, бочки с цементом и прочий материал. Административное здание еще отделывали, и смотритель временно приютился в главном корпусе. Доложившись секретарю, гости уселись в приемной. Пахло свежей краской, за стеной стучали молотки. Полковник делал обход, ждать его пришлось минут десять. Наконец он явился, стряхивая с мундира опилки.

– Здравствуйте, – протянул он руку питерцу. – Я Фирсин, звать Михаил Александрович. А вы по душу того стервеца приехали?

– Точно так, если это действительно тот, кого мы ищем. Я Лыков Алексей Николаевич. С Георгием Степановичем Левиковым вы хорошо знакомы. Начнем?

– Начнем, только сперва чаю выпьем. А то я с пяти утра на ногах.

В кабинет принесли чай, статский советник разложил на столе фотокарточки Дерябизова в студенческом мундире.

– Похож на вашего?

Фирсин внимательно рассмотрел карточки и сказал:

– Брови и нос похожи. Однако наш отрастил бороду, и потому сходство вот так, по сличению с фото, установить сложно.

– А мы его побреем, – предложил Левиков.

– Точно, – поддержал Алексей Николаевич.

Смотритель отодвинул от себя пустой стакан, поднялся и сказал:

– Пошли.

– Куда?

– В допросную, это на втором этаже.

Лыков часто по службе бывал в тюрьмах и с интересом осматривался. Он обратил внимание на люки канализации – они были перехвачены железной полосой, запертой на висячий замок.

– Это чтобы арестанты не сбежали через трубы, – подсказал питерец своему нижегородскому коллеге. Тот кивнул: – В старой тюрьме то же самое.

Еще статскому советнику понравилось пересечение главных коридоров. Мало того, что там стоял постовой надзиратель – так устроено повсюду. Но в здешнем остроге над перекрестьем был устроен купол, выложенный кусочками зеркал. Лыков встал под ними и задрал голову:

– Впервые встречаю такое!

Фирсин пояснил:

– Сделано для безопасности. Надзирателя могут снять при попытке побега. А место важное. Поэтому и зеркала. Я иду, к примеру, отсюда туда, и вижу в отражении, что меня за углом подстерегает засада.

– Умно, – одобрил питерец. – Надо сообщить о вашем эксперименте в Тюремный комитет.

– Уже сообщили, – усмехнулся полковник. Он все больше нравился сыщику: спокойный, немногословный, быстрый в движениях, но при этом не суетливый. И все замечает. Алексей Николаевич наугад спросил смотрителя:

– Вы из полиции пришли в тюремное ведомство?

– Из нее.

– А где именно служили?

– В Сибири. В Томске сначала приставом, потом заведовал сыском. Был даже «демоном» – меня внедрили в банду, занимавшуюся разбоями. Всякого насмотрелся…

Фирсина перебил Левиков после того, как мимо прошла очередная партия бесконвойных арестантов:

– А наш студиозус не сбежит? Вон как они свободно везде расхаживают.

– Он не знает, что его взяли под лупу, – объяснил через плечо смотритель. – А то бы давно утек – сейчас это несложно.

Через десять минут, преодолев очередные баррикады из строительных материалов, чиновники оказались в допросной. Полковник приказал вызвать Чивирева, а сам на всякий случай вынул из кобуры наган и переложил в карман бриджей.

Явился Чивирев, или как там его… Вошел человек высокого роста и атлетического сложения. Сразу видно, что чемпион Москвы по французской борьбе! Он был выше Лыкова на голову, и шире в плечах. Взгляд силача выдавал его беспокойство.

Алексей Николаевич сразу взял быка за рога:

– Здорово, Дерябизов!

– Меня Чивиревым зовут.

– А мы считаем, что ты Владислав Сергеев, сын Дерябизов, убивший в Коломне трех человек.

Гигант вздрогнул, но продолжил возражать:

– В Коломне я никогда не был, и Деря… как бишь его? знать не знаю. Кого хошь спросите.

Сыщик вынул из портфеля фотокарточки, показал арестанту:

– Вот сейчас сбреем тебе бороду и поймем, кто ты на самом деле. Михаил Александрович, зовите куафюра с инструментом.

Чивирев-Дерябизов затравленно осмотрелся: можно ли сбежать прямо сейчас? Но в одиночку на троих напасть не решился. Лыков поддержал его:

– Не совладаешь, только выдашь себя.

– Да я… Я против, чтобы меня брили, нету такого закону!

– Твои хотелки никого здесь не интересуют, – хладнокровно заявил полковник. – Меньше будет вшам где прятаться…

Пришел тюремный парикмахер, в пять минут обрил подозреваемого, и чиновники хором воскликнули:

– Он! Дерябизов!

Убийцу тотчас же заковали в связки²⁰ и увели в карцер. Алексей Николаевич протянул смотрителю руку:

– Спасибо за сигнал, Михаил Александрович. Такую гадину распознали…

– Осведомление – главная вещь в тюрьме, – со знанием дела ответил тот. – Камеры еще не до конца заполнены, а у меня в каждой уже глаза и уши.

И перевел разговор на другое:

– Вы негодяя как в Москву повезете?

– Поездом, в отдельном купе.

– Возьмите пару конвойных покрепче. Парень здоровый, будет пытаться сбежать по дороге.

– Попробует – ему же хуже будет. Очень хочется ему шею свернуть, так хоть бока намну.

– Алексей Николаевич, я серьезно, – расстроился Фирсин. – Вы уже не юноша, видать, что весь ломаный-переломаный. А если не совладаете? И упустите чертово семя? Он ведь на свободе таких дел натворит!

Командированный отмахнулся, и сыщики откланялись.

Пока оформляли документы на передачу подозреваемого в столицу, Лыков гулял по городу. Он уехал отсюда тридцать пять лет назад молодым геркулесом, которому море по колено. А теперь – дважды вдовец при пяти внуках и внучках… Серебряный рубль статский советник все еще рвал пополам. А вот гривенник уже не сгибал – пальцы стали толстые и срывались с монеты.

Война сильно изменила Нижний Новгород. Всюду расположились военные лазареты. Владимирское реальное училище, мещанская богадельня, приют имени генерала Григорьева, здания Биржевого комитета, пароходного общества «Волга», частные дома Ремизова и Сухаревской были отданы под нужды раненых. За Окой, на прежней выставочной территории²¹ для этих же целей на средства Земгора возводился целый квартал из бараков. Другие бараки достраивались: один на Арзамасском шоссе прямо за тюрьмой – на 1000 коек, а второй в Молитовке – на 570.

Газеты и плакаты призывали людей подписываться на новый оборонный заем. Доходность там обещали среднюю – пять с половиной процентов годовых, но давили на патриотизм. «Ты не можешь воевать или работать на станке снаряды – купи облигации!» Крупняки уже отличились: Нижегородское биржевое общество подписалось на 200 тысяч рублей, а члены учетно-ссудного комитета по торгово-промышленным кредитам аж на 578 тысяч! Товарищество Якова Башкирова отчиталось на 300 тысяч рублей, причем значительную часть облигаций приобрели рабочие. В целом было выкуплено оборонных ценных бумаг нового займа на 9 миллионов.

Для нужд армии власти арестовали все запасы сырых кож в Нижегородской губернии. Таковых сперва насчитали 250 тысяч пудов. Когда добрались до складов Российского транспортного общества, что на Московском шоссе, обнаружили еще 73 800 пудов. Теперь обывателю пошить сапоги или башмаки стало проблемой. Земство от безысходности рекомендовало изготовлять беженцам «обувь облегченного типа» из клеенки.

В приюте имени генерала Григорьева открыли мастерские-убежища для увечных воинов. Их обучали сапожному и портновскому ремеслу. За три месяца инвалидами было выработано товара на 2500 рублей. Городская управа распорядилась назначить им постоянное жалованье, чтобы калеки не надрывались на сдельщине. Из комитета великой княгини Марии Павловны выделили 10 тысяч рублей в помощь начинанию.

Та же городская управа передала 10 десятин удобной земли под устройство общественного огорода. В решении так и было сказано: в видах замены в пище мяса овощами у городского населения. Копаться на огороде должны были ученики и ученицы начальных школ и училищ: 25 мальчиков и 15 девочек.

Общественность призывали оказать помощь нашим военнопленным в австро-германских лагерях. Рекомендовалось направить туда посылки с самым необходимым: сухари морские серые, макароны, папиросы, чай, пиленый сахар и смена белья (рубаха, подштанники и носки), общим весом не более 10 фунтов.

Повсюду висели патриотические плакаты. На них австрияка-забияка и немец-перец-колбаса разлетались в стороны под могучими ударами русского витязя в серой шинели.

Помимо войны, еще две темы весьма занимали нижегородцев. Во-первых, они отняли у Москвы право разместить у себя эвакуированный из Варшавы политехнический институт. Московское начальство поселило варшавян в плохих условиях, а Нижний собрал по подписке полтора миллиона рублей на постройку нового здания. Приехал архитектор Покровский, автор знаменитого проекта конторы Государственного банка, которую в 1913 году открывал сам государь. Покровский взялся разработать новый проект в том же древнерусском стиле, что и банк. Город выделил под будущий храм науки участок возле артиллерийских казарм, неподалеку от Крестовоздвиженского монастыря, в ста саженях от обрыва Оки. Берег предлагалось засадить парком с цветниками. Все работы обходились в 5 миллионов рублей, толику из которых земляки Лыкова уже собрали. Ну остальные авось казна подбросит… Еще требовалось 35 миллионов штук кирпича. В условиях войны такое строительство – дело трудное, но губернатор Гирс и земство не унывали.

Второй идеей было установить на Благовещенской площади памятник Минину и Пожарскому. 8 мая 1916 года исполнялось 300 лет со дня смерти великого нижегородца, спасителя Отечества. Намечались торжества общероссийского масштаба. С конца апреля наружное освещение в городе на ночь выключалось. Дума постановила продлить его до 9 мая по случаю Мининских торжеств. По всем углам расставили кружки-копилки для сбора средств и регулярно пересчитывали их содержимое. Ждали приезда премьер-министра Штюрмера и самого государя. Но Николай вместо себя назначил представителем великого князя Георгия Михайловича. А Штюрмер отказался приехать, сославшись на занятость.

Не только война занимала умы жителей города. На Ново-Базарной площади в итальянском цирке Аригони как ни в чем не бывало проходил чемпионат по французской борьбе. Корпусные ребята вместо того, чтобы умирать в окопах, бросали друг друга то задним захватом, то передним. Публика увлеченно следила за ходом чемпионата. В перерывах играл оркестр сербских цыган. Народ часто приходил выпимши: в моду вошло употреблять политуру, лак и хмельную брагу. Городовые тащили пьяниц в участок и там пытали: где ты, скотина, нашел вина при сухом законе? Поставщиков браги сажали в тюрьму на три месяца. Само появление на улице в пьяном виде наказывалось теперь арестным домом или штрафом в 25 рублей. Но это не помогало вытрезвлению масс.

23 апреля Лыков должен был получить арестанта и сопроводительные бумаги, но помешал Царский день. Тезоименитство²² государыни императрицы Александры Федоровны! Присутственные места закрылись к полудню. В кафедральном Спасо-Преображенском соборе отслужили молебен, а на площади перед храмом прошел смотр частям местного гарнизона. Всюду развесили флаги, особенно много – на судах, стоящих на Волге и Оке. Лыков государыню терпеть не мог, молебен с парадом пропустил и отправился в Гостиный двор прикупить первой воблы. Она только что была доставлена из Астрахани и стоила пока дорого – 9 копеек штука. Но воблу любил Таубе, и сыщик хотел побаловать друга. Когда он при помощи извозчика втащил мешок с добычей в дом к сестре, его там неожиданно встретил полковник Фирсин.

– Михаил Александрович? Здравствуйте! Давно меня поджидаете?

– Да уж почти час, Алексей Николаевич. Эко вы много рыбы прикупили…

– Что-то случилось?

– Да мы кое-что нашли в вещах Дерябизова. Желаете посмотреть?

Сыщик загорелся:

– Конечно, желаю!

Смотритель выложил на подоконник газету «Нижегородский листок» за 12 апреля этого года и сотенный билет.

– Сперва не обратили внимания, а потом агентура подсказала…

– Что подсказала, Михаил Александрович?

– Билет этот Дерябизов-Чивирев никак не хотел разменивать. И газету никому не давал, прятал в наволочку. У него просили на самокрутки – ни в какую. Вот я и подумал…

Полковник развернул номер и ткнул в объявление. Лыков прочитал: «Ищущему место корректора присылать свои письма в почтово-телеграфную контору № 1 предъявителю сторублевого кредитного билета № 114693».

– Вроде бы обычное объявление. А какой номер у билета Дерябизова?

– Тот, что прописан в газете.

Фирсин протянул купюру питерцу. Тот глянул – да, он самый.

– Полагаете, за этим что-то кроется, Михаил Александрович?

– Не просто же тут совпадение.

– Поехали в почтово-телеграфную контору вынимать корреспонденцию.

Сыщик и смотритель поймали на Острожной площади извозчика и отправились на Рождественскую улицу, в Блиновский пассаж. Контора № 1 находилась в нем. Гости прошли к начальнику, Лыков предъявил паспорт (там были указаны его чин и должность) и показал объявление:

– Мы нашли это в вещах негодяя, убившего трех девушек. И разрезавшего их тела на части, чтобы удобнее было прятать.

Чиновник в ужасе перекрестился:

– Боже милостивый… У меня дочери четырнадцать лет…

– Там младшей было тринадцать.

– Это у нас в Нижнем? Но почему я ничего об этом не слышал?

– Убийства совершены в Коломне, а злодея господин смотритель Новой тюрьмы отыскал здесь. Вы покажете нам то, что пришло для предъявителя купюры? Или пошлете к судебному следователю? Жалко время терять.

Почтовик проявил сознательность. Через пять минут по его команде принесли два ценных письма без обратного адреса. Алексей Николаевич оформил изъятие, и они поехали в сыскное. Левиков оказался на месте. Он вскрыл своей рукой пакеты и обнаружил в них два бессрочных паспорта. В одном была вклеена фотокарточка Дерябизова, но звался он Степаном Рундуковым, елецким мещанином. Фото, вклеенное во второй паспорт, привело начальника сыска в большое волнение:

– Это же Петр Уханов! Вот скотина…

Лыков с Фирсиным переглянулись. Георгий Степанович пояснил:

– Он убил два года назад прислугу священника в Арзамасе, а прятаться прибежал сюда. Ну, я его поймал. Приговорили к десяти годам каторжных работ, а Уханов взял и утек. Редкостная сволочь!

– Значит, он где-то в городе, – догадался Фирсин. – Наш чемпион по французской борьбе был с ним на связи. И заготовил паспорта себе и ему. Готовился бежать, снабдил себя и подельника новыми документами. Вовремя мы его разоблачили…

– Где-то в городе… – повторил слова полковника статский советник. – И я догадываюсь где.

Он показал собеседникам полицейскую явку: село Молитовка Балахнинского уезда. Поставил ее в паспорте надзиратель Молитовской льнопрядильной мануфактуры Жук.

– Поехали туда, – предложил Левиков, вынимая из стола револьвер.

Когда служебный экипаж с тремя чиновниками появился возле фабрики, смена уже заканчивалась. Работницы и немногочисленные рабочие валили из проходной. Лыков пошел им наперерез, вглядываясь в лица мужчин, а нижегородцы спрятались за углом. Но в толпе Уханова не оказалось. Тогда статский советник отыскал квартиру надзирателя, выложил на стол паспорт и спросил начальственным тоном:

– Знаете этого человека?

Жук хотел ответить вопросом на вопрос: а ты сам кто такой будешь? Но посмотрел внимательно на незнакомца и передумал:

– Так точно, ваше…

– Высокородие.

Служака выпрямился, будто аршин проглотил:

– Иванов его фамилия. Весовщик. Проживает в поселке «Кавказ», что по-возле фабрики. Так зовут клоаку в народе, а на бумаге там незаконный самострой, живут темные личности без документов и прописки.

– Где сейчас весовщик?

– Надо полагать, в лавке Гуревича.

– Притон?

– Так точно, ваше высокородие, как есть притон. Водку там разливают и в карты играют на деньги, весь местный сброд.

– А почему же вы его терпите?

– Что я могу сделать один? – склонил голову надзиратель. – Ведь зарежут…

– Ведите нас туда.

– А кого вас?

– Сейчас увидите.

Лыков присоединил надзирателя к главному городскому сыщику и смотрителю. В таком составе они ворвались в притон и сразу обнаружили Уханова. Тот как раз занес над головой засаленную карту:

– А я вот бардадымом…²³

Увидев полицейских, убийца сник и не оказал никакого сопротивления. Во внутреннем кармане пиджака у него отыскался наган-самовзвод, а в сапоге – нож.

Беглого каторжника доставили на Варварку и сняли с него первый допрос. Он подтвердил свое знакомство с Дерябизовым, и сказал, что давно ждал новый паспорт. Побег коломенского потрошителя был назначен на ближайшую субботу! Наблюдательность Фирсина и его умелая работа с агентурой позволили изловить одного убийцу и предотвратить побег другого. Алексей Николаевич прямо высказал полковнику свое уважение. Когда троица села пить чай, Лыков развеселился:

– Начальник парижской сыскной полиции Горон писал в своих мемуарах: «Случай – главный помощник полиции». Не то у Фирсина. Здесь не случай, а правильная методическая работа. Ему помогает опыт, полученный за время полицейской службы. Но не все тюремные деятели так хороши. Слышали, что произошло в Саратове?

– Нет, – ответил за обоих Левиков. – Расскажите.

– Там вели следствие некоего Горлова. Убийца. Он как мог отпирался, сбивал со следа – обычное дело. А потом решил бежать, а как? И придумал Горлов убогую сказку, но прокурор и судебный следователь ему поверили. Подследственный заявил, что хочет выдать секрет государственной важности! А именно указать известное ему место, где евреи спрятали девять пудов золота и планы, добытые ими для германских шпионов…

Фирсин хмыкнул:

– Девять пудов золота? Почему не сто? Впрочем, я бы и за ложь насчет девяти пудов сразу отправил бы его в карцер, на хлеб и воду.

– Вот! – обрадовался Алексей Николаевич. – А саратовские простофили приняли за чистую монету. Отпустили вруна на волю под конвоем одного только надзирателя. И даже переодели в штатское по просьбе подследственного.

– Ну-ну?.. – Левиков аж привстал. – Утек он?

– Разумеется, Георгий Степанович. Привел конвоира на городское кладбище, к ограде. И говорит: помоги мне наверх залезть, клад-де там, поблизости. Надзиратель и помог. Горлов спустился с той стороны ограды, помахал дураку рукой и был таков.

– И что, так и не поймали его с тех пор?

– Поймали и дали двадцать лет. Только боюсь, такой ловкач и с каторги сбежит, как ваш Уханов.

Наконец праздники кончились, документы на перевод Дерябизова были выправлены, и Лыков засобирался домой. Слова полковника Фирсина оказались пророческими. Статский советник не стал брать конвойных и повез арестованного один. Он надеялся, что тот нападет на него, и появится повод отлупить нелюдя по первое число.

Поезд отходил рано утром, в купе кроме них двоих никого не было, и Дерябизов пошел ва-банк. Они проезжали Сейму, когда раздался хруст металла, и Лыков увидел, что убийца развел руки, будто собирался обнять сыщика. А с запястий свисали цепочки связок! Арестованный порвал их одним движением… Этого сыщик никак не ожидал и приготовиться не успел, когда тот схватил его за плечи и повалил. В одно мгновение Лыков оказался на полу лицом вниз, зажатый между диванами. Маньяк оседлал его, просунул руку под горло и принялся душить борцовским приемом.

Дело принимало опасный поворот. В глазах у питерца потемнело, дыхание почти прекратилось. Он пытался сбросить врага, но тот давил и давил. В тесноте Алексею Николаевичу никак не удавалось перехватить ему другую руку и перевалиться на бок. Наконец сыщик резко вскинул голову и ударил затылком Дерябизова в подбородок. От боли тот чуть-чуть ослабил хватку. Лыков рывком отжался от пола, развернулся, с силой приложил повисшего на нем бандита спиной об диван. Раз! И еще разок! Рука, давящая на горло, на секунду провисла. Статский советник сбросил ее, развернулся и ударил противника в переносицу. В тесноте замахнуться было невозможно, но тычок получился крепкий. Раздался хруст, из носа Дерябизова фонтаном выбросило кровь и залило ею сюртук. А сыщика уже было не остановить: он рассвирепел и начал охаживать чемпиона Москвы по голове слева и справа. Через пару ударов тот потерял сознание. И упал бы на пол, но диван не давал. А Лыков бил и бил. Наконец он остановился, кряхтя, встал на ноги и посмотрел на соперника сверху вниз. Тот выглядел жалко: лицо в крови, нос съехал на бок…

Сыщик постепенно приходил в себя. Дерябизов задал-таки ему трепку и едва не задушил. Теперь следовало на ближайшей станции вызвать железнодорожного жандарма. Пусть составит протокол и подтвердит, что при попытке побега арестованный порвал наручники. И лишь чрезвычайными усилиями статского советника Лыкова побег удалось пресечь.

Тут в голову Алексею Николаевичу пришла неожиданная мысль. Это прежние министры топали ногами и пытались упечь сыщика в тюрьму за чрезмерное, по их мнению, использование силы в отношении уголовных. А Штюрмеру-то на такое наплевать! В свое время он был правой рукой Плеве, заведовал Департаментом общих дел МВД, и с тех пор у них с Лыковым установились хорошие отношения. Возможно, Штюрмер даже одобрит, что его подчиненный при попытке побега зашиб до смерти убийцу. Обдумав положение, статский советник оглянулся на запертую дверь. Тихо. Стучат колеса, поезд мчит себе на Москву. Ну-ка, тварь, как ты там насиловал девушек и потом резал их тела на части и прятал в лесу? Думал, наказания тебе не будет? Но вот сейчас ты один на один со старым фараоном. Который на своем веку не раз уже вершил свой собственный суд над негодяями, если суд людской обещал им слишком мягкое наказание.

Питерец стоял и размышлял. Уже давно он никого вот так, своей волей, не казнил. По молодости делал это неохотно, но твердо веря, что поступает правильно. А чем старше становился, тем более сомневался в своем праве подменять закон. И вот момент истины. Никто не узнает, если он сейчас прикончит упыря, виновного в трех смертях. Закон же приговорит к каторге, с которой чемпион-маньяк может сбежать. И продолжит свой кровавый путь. А если сейчас списать его в расход, он больше никого не погубит. И начальству все равно, наказаний не последует. Брюн-де-Сент-Ипполит пробубнит в своем Сенате, что вот Лыков опять распоясался и нет на него управы. А родители трех девушек? Они только скажут: собаке собачья смерть.

Дерябизов застонал и открыл глаза.

– Что, мразь, очухался? Вот и хорошо. Пора тебе подыхать.

Убийца понял все сразу и поднял руки, защищаясь:

– Нет, нет, надо по закону! Пусть меня судят присяжные!

Но статский советник помнил, как часто те смягчают наказание. Голосистый адвокат споет песню про трудное детство, нелюбимого отчима или мать-алкоголичку – всегда найдется, чем разжалобить дураков. Ну уж нет…

Он представил, что его кулак – пудовая гиря, и обрушил его на темя негодяя.

Все получилось так, как сыщик и предполагал. Труп Дерябизова сдали в морг во Владимире. Предварительно полицейский врач сделал вскрытие и составил протокол. Порванные наручники и атлетическое сложение покойного произвели на него впечатление.

Белецкий пошел к премьер-министру и показал ему разломанные «браслеты»:

– Вот какого богатыря Алексей Николаич одолел. Только ему такое под силу.

Штюрмер покрутил в пальцах обломки наручников, попробовал сломать сам – не вышло.

– Однако… А сколько жертв на совести этого… как его?

– Дерябизова? Трех девушек он снасильничал, убил, а потом разрезал на части и спрятал.

Штюрмера передернуло:

– Б-р-р… И зачем такому жить?

Он покосился на товарища министра:

– Что мы обязаны сделать по закону?

Белецкий ответил:

– Имеет место подозрение, что ваш подчиненный совершил должностное преступление. Прокурор уже возбудил в отношении его предварительное следствие. Вы как министр должны провести в ответ собственное служебное дознание.

– Ага. А что потом?

Степан Петрович терпеливо объяснил премьеру и одновременно министру внутренних дел:

– Если дознание подтвердит вину Лыкова, вы даете министру юстиции согласие на проведение против него следственных действий.

– А если не подтвердит?

– Тогда отказываете, и дело прекращается, не начавшись.

Штюрмер уточнил:

– Стало быть, я могу своей властью отмыть Лыкова перед юстицией?

– Точно так, Борис Владимирович.

Министром юстиции был Хвостов-старший, Александр Алексеевич, которому предшественник Штюрмера Хвостов-младший приходился племянником.

– Утрем дяде нос, – воскликнул хозяин кабинета. – Лыков молодец, надо давить лиц, подобных э-э…

– …Дерябизову.

– …Дерябизову, как вшей. Сообщите министру юстиции, что я не даю своего согласия на проведение против статского советника следственных действий. Поскольку проведенное мною служебное дознание не выявило в его действиях вины. Была попытка побега опасного преступника, обладавшего огромной физической силой. Чему подтверждение вот эти порванные наручники… Пусть Алексей Николаевич спокойно служит дальше. Более того, выпишите ему наградные в размере рублей ста – ста пятидесяти, за проявленную отвагу. Говорят, он не первого так на тот свет спровадил? У Лыкова свой собственный суд в голове? А, Степан Петрович?

Белецкий подтвердил:

– Не первого. Служба у Алексея Николаевича тяжелая: с самым отребьем бороться. Наиболее опытный человек не только в департаменте, а во всем министерстве. Я вот выше его по должности, тоже много чего повидал, но мне и не снилось то, что выпало ему. Четырнадцать ранений! А эти прокурорские – отстранить от должности. Как отстранить, почему? Из-за убийцы и маньяка? Война идет, дел по горло, а они отстранить… Кто тогда будет ловить злодеев?

Штюрмер хлопнул ладонью по столу:

– Лыкова в обиду не давать, ясно?

– Точно так, Борис Владимирович. Тут в отношении его бумага пришла – вызывают в Царскую Ставку для выполнения секретного поручения.

– В Ставку? И что ему там делать?

– Опять по делам контрразведки, – уверенно ответил Белецкий. – С начала войны Алексей Николаич больше на военных работает, чем на эмвэдэ.

– Ну пускай едет, подпишите ему командировочное предписание. А теперь поговорим о главном. Что там у нас с Распутиным? Когда я смогу с ним встретиться?

Так Лыков оказался в Ставке.

Глава 3
Тайны Черноморского побережья

Алексей Николаевич оказался в Могилеве во второй раз за войну. После Великого отступления русская армия откатилась на линию река Западная Двина – Двинск – Вилейка – Барановичи – Пинск, где фронт стабилизировался. Царская Ставка расположилась на окраине Могилева. Генерал-майор Таубе служил в ней представителем ГУГШ²⁴ и Военного министерства отвечающим за вопросы стратегической разведки.

Само ГУГШ перманентно лихорадило. За последние девять лет там сменились шесть начальников. А в той же Германии за сто лет Большой Генеральный штаб возглавляли всего семеро генералов…

При прежнем главковерхе, великом князе Николае Николаевиче, Ставка насчитывала 85 человек. Когда ее возглавил царь, штаты быстро разбухли и достигли 500 бездельников! Вместо духа военного лагеря в ней теперь царил дух праздности и светских развлечений. В Могилев приехала модная оперетка, открылся шикарный ресторан. Офицеры и чиновники не очень утруждали себя службой: приходили поздно, уходили рано. Немногие часы, проведенные в кабинетах, они тратили на сплетни, чаепития и перемывание косточек начальству. А где-то там, в окопах, гуляла смерть…

Таубе занимал две комнаты в здании губернского присутствия, в котором теперь помещалось управление генерал-квартирмейстера. Этажом ниже жил сам наштаверх Алексеев, за стеной – генерал для поручений Борисов, конфидент и его серый кардинал. А через коридор была комната Пустовойтенко, обер-квартирмейстера Ставки и второго близкого к Алексееву человека. Которого штабисты за глаза называли Пустоместенко… «Кухаркины дети» жались друг к другу, чувствуя некую общность²⁵.

Таубе принял друга в кабинете, заваленном бумагами. Тот разглядел, что сверху лежала подробная карта Кавказского наместничества.

– Ты меня не туда ли хочешь сослать? – в шутку спросил статский советник у генерала, вручая ему мешок с воблой. Но тот ответил серьезно:

– Куда пошлю, туда и поедешь. Дело предстоит тяжелое.

Однако сыщика строгий тон разведчика только еще более развеселил:

– А пульни меня в Персию! Буду там Николке помогать. Тепло, много паюсной икры и вкусного изюма…

Таубе насупился и придвинул к себе карту. Нашел какую-то точку на берегу Черного моря и ткнул в нее карандашом:

– Вот сюда поедешь.

Лыков сел, всмотрелся: карандаш указывал на мыс Пицунда на границе Черноморской области и Сухумского округа.

– Не хуже Персии, вообще-то. Пальмы, то да сё… А что я буду там искать?

– Базу германских подводных лодок. Я же тебе говорил о ней в феврале. Теперь время пришло.

Алексей Николаевич вспомнил:

– Был разговор. Однако как она там вообще очутилась? У нас в тылу, на сугубо российской территории, во время войны – база германских подлодок? Ты уверен, что это не сказка?

– Уверен, – вздохнул барон. – К сожалению.

– Но как такое стало возможным?

Сыщик впился глазами в кромку побережья на карте:

– Тут яблоку негде упасть, всюду люди!

– Смотря какие люди. В Абхазии, к примеру, еще с восьмидесятых годов прошлого века селились мухаджиры. Сначала убежали в Турцию, когда мы замиряли Западный Кавказ. А через двадцать лет начали вдруг возвращаться и селиться именно здесь. Малыми партиями, тихой сапой…

Таубе напомнил Лыкову неприглядную страницу русской истории. В 1864 году Александр Второй решил окончательно покорить черкесов. Этим именем называли целую группу народностей, населявших Западный Кавказ, последние местности, оставшиеся не покоренными. Правильнее было бы называть тамошних жителей адыгами. Уже была замирена Чечня, притих Дагестан. И только на западе, между Новороссийском и Сухумом, власти белого царя не существовало.

Александр назначил своего брата Михаила наместником Кавказа и поручил ему добить бунтовщиков. Сказано – сделано. За два года свободное туземное население Западного Кавказа было согнано со своих земель. Те, кто смог спастись, переселились в Турцию. А многие сотни тысяч погибли в горах во время бегства, подгоняемые русскими штыками. Во время Русско-турецкой войны перебравшиеся к османам черкесы приняли участие в боях с обидчиками. И проявили к ним особую жестокость: добивали раненых, отрезали пленным головы… Мстили за смерть своих близких, за отлучение от родных могил.

Лыков знал, что и сейчас девяносто процентов черкесского населения находилось в Турции. Лишь в Абхазии и в Баталпашинском отделе Кубанской области проживали те, кто остался. В большинстве своем они были христиане, магометанцы составляли меньшинство.

Эмигранты, уехавшие к единоверцам в Турцию, называли себя мухаджирами. Сыщик мало что о них знал и потому спросил:

– Много вернулось обратно?

– Тысяч до двадцати.

– Ого! Целая дивизия!

– Ты правильно понял, Алексей, – именно, что дивизия. Мы подозревали всегда, что мухаджиры приехали в Россию не из любви к родным пенатам, а как турецкие шпионы. Но шло время, мы с султаном вроде бы замирились, и черкесы-возвращенцы вышли из-под полицейского надзора. Они растворились среди тех, кто остался. И сейчас никто не отделит черных от белых.

– Ну как это! – не согласился сыщик. – Отличие есть – вера.

– Вера – материя тонкая, – не согласился разведчик. – Есть чувство национальной общности. Черкес-христианин всегда поддержит черкеса-магометанца.

– И в шпионстве против России тоже?

Таубе замолчал, затрудняясь с ответом. Наконец он заговорил:

– Не знаю. И никто тебе точно не ответит. Но фактом является то, что несколько тысяч мухаджиров поселились именно здесь, между Гаграми и Сухумом, вокруг мыса Пицунда.

– И что с того? – возмутился Лыков. – Вы, контрразведчики, все заражены шпиономанией. Там дачное место! Сплошь застроено загородными домами, летом от курортников проходу нет. Какие, к черту, подводные лодки! Их через пять минут заметят и напишут жандармам.

– Так и есть: замечают и пишут. На, ознакомься.

И генерал пододвинул к статскому советнику стопку донесений. Тот стал их читать, время от времени ругаясь себе под нос.

В нескольких рапортах приводились сообщения о якобы расположенной где-то за мысом Пицунда секретной базе германских подводных кораблей. Данные смахивали на подборку обывательских слухов, бездоказательных и расплывчатых. Сообщалось, что база помещается среди лесистых гор в малонаселенной лощине, куда черкесы никого постороннего не пускают. А если кто пытается проникнуть в запретное место, то исчезает бесследно. С вершин гор шпионы посылают световые сигналы командирам подводников, помогая им выйти на правильный курс. С берега эти сигналы не видны. И все шито-крыто… Военное начальство не принимает никаких мер против такого безобразия, и для этого есть причины. Поблизости в Гаграх находится дворец принца Ольденбургского, куда и ведут нити шпионства. Копать под Его Императорское Высочество дураков нет, и германские агенты потому чувствуют себя вольготно. Молва называла главного из них, племянника принца, графа Зарнекау, полковника лейб-гвардии Конного полка. Несмотря на войну, граф избежал окопов и спокойно проживал во дворце своего дяди, и не один, а с любовницей госпожой Дерфельден.

Среди рапортов подобного рода отыскалось отношение контрразведывательного отделения штаба Черноморского флота. Оно было деловым и информативным. Моряки сообщали, что после обстрела германскими кораблями «Гёбен» и «Бреслау» одновременно Сочи и Туапсе с помощью агентуры удалось выявить и арестовать рыбаков, снабжавших лодки врага топливом и провиантом. Было осуждено в каторжные работы семь человек. На допросах они показали, что база «подводных убийц» действительно существует, и находится где-то между Гаграми и Сухумом.

Пока Лыков читал бумаги, Таубе несколько раз разговаривал с кем-то по телефону, а потом взял со стола одну из лежащих на нем карт и ушел. Его не было пятнадцать минут. Когда генерал вернулся, сыщик стоял у окна и смотрел на Днепр.

– Изучил?

– Да.

– Что скажешь?

– На первый взгляд чушь собачья.

– Почему чушь?

Алексей Николаевич пояснил:

– Фактов никаких не приводится, только слухи. Я никак не могу себе представить, что в нашем далеком тылу, пусть даже на землях черкесов, расположилась германская военная база. Они там что, заправляются, пополняют запасы воды и пищи, дают отдых экипажам?

– Вполне возможно.

– Это же государственная измена! По законам военного времени те, кто в этом участвует, должны болтаться на виселице!

– Если там правят бал мухаджиры, их ненависть объясняет происходящее.

– Все побережье в их руках? – возразил статский советник. – Ты всерьез допускаешь такое?

– Все побережье, конечно, нет. Но этого и не требуется. Достаточно одной бухты, закрытой от соседей склонами гор. Ее можно обложить постами. Дорог там почти нет, места дикие. Туземцы – хозяева положения, как они решат, так и будет. Армия на фронте, рядом только комендатуры под началом прапорщиков, а солдаты – ратники второго разряда, радующиеся, что не в окопах.

– Достаточно одной бухты… На Черноморском побережье таких бухт считай что нет. По пальцам одной руки можно пересчитать. Я же воевал в тех местах, знаю.

Таубе усмехнулся:

– Воевал ты сто лет назад, и далеко отсюда, в Кобулетии. А здесь Абхазия, и уже сильно тронутая курортным предпринимательством. Но одно место есть, которое идеально подходит под наши условия.

– Какое? – наклонился над картой сыщик.

– Вот оно. Залив, образуемый устьем реки Мюссера.

– Я читал о нем в газетах. Место людное, разбитое на дачные участки, никакую подлодку ты там не спрячешь.

Разведчик терпеливо выслушал и спросил:

– Когда ты читал, до войны?

– Конечно.

– Вот! Сейчас там все по-другому. Дачники разбежались, как только «Гёбен» и «Бреслау» начали обстрелы побережья. Обрати внимание на географию нападений крейсеров. Сочи, Гагры, Гудауты… Военных объектов там нет, кроме торпедно-пристрелочной станции. А враг приплыл и снес с лица земли что смог. Зачем?

Алексей Николаевич наморщил лоб:

– Ты считаешь, что крейсеры выполняли приказ командования именно с целью распугать тамошних дачников? Смешно слушать.

– Смешно? – осекся Виктор Рейнгольдович. – Тогда на, прочти еще и это.

Он вынул из папки лист бумаги и протянул другу. Это оказался рапорт помощника начальника Кутаисского губернского жандармского управления по Сухумскому округу ротмистра Гуцакова. Тот сообщал, что завел осведомителя с псевдонимом Двадцатый в местечке Гудауты именно с целью наблюдения «в связи с частыми появлениями неприятельских подводных лодок в этих местах». Такой человек начал работу по освещению порученного ему вопроса. И в очередном донесении сообщил, что где-то поблизости расположен склад, с которого германские лодки снабжаются керосином, дизельным топливом и провиантом! Абхазцы, занимающиеся контрабандой с Турцией, на баркасах вывозят необходимые грузы в море, где лодки их забирают.

– Склад – это не база, – уточнил Лыков. – Стоит сарай на берегу, при нем пара контрабандистов. Пошли туда солдат, они склад сожгут, а хозяев арестуют. Или хотя бы напугают.

– А если Двадцатый ошибается?

– Если бы да кабы…

– Леша! Ступай туда и разберись. Это приказ Алексеева. Потом, не понимаю твоего упрямства. Ты не допускаешь, что в устье Мюссеры подпитывается та самая субмарина, которая потопила госпитальное судно «Портюгалье»? И убила Ольгу Дмитриевну?

Лыков опустил глаза:

– Да я уже час только об этом и думаю.

– Так в чем же дело?

– Соблазнительно. Поймать бы их капитана… Сунуть головой в море и подержать пять минут, а?

– Вдруг тебе настолько повезет? Сидя на Фонтанке, шестнадцать²⁶, ты его не поймаешь.

Статский советник подобрался:

– В базу подводных лодок на нашем берегу я по-прежнему не верю. А в склад с хлебными припасами, который завели контрабандисты-мухаджиры, – вполне верю. И готов его истребить. Могу взять с собой Азвестопуло? Один я там ничего не сделаю.

– Бери кого хочешь. Для начала осядьте там и осмотритесь. Хоть до зимы! Связь держите лично со мной. Освед²⁷ Двадцатый вам поможет. Вот уже трое. Легенду придумай сам. Деньги на операцию выделю из военного кредита на контрразведку, пятнадцать тысяч. Хватит на первое время? Другие ваши помощники – ГЖУ Кутаисской губернии и, возможно, понадобится и КОЖУ²⁸.

– Кубанцы нам для чего? – не понял сыщик.

– Местность, которую ты будешь просеивать через сито, находится на стыке Кутаисской и Черноморской губерний. В донесениях упоминаются Гагры. Это уже Черномория. У последней нет своего жандармского управления, оно поручено кубанцам.

– Тогда ты прав, понадобятся и они. А еще контрразведка флота.

Генерал-майор кивнул:

– Все связи тебе передам. Когда сядете вы с Азвестопуло на диком берегу, лишней помощи не будет, все пригодится. Знаешь, к какому выводу я пришел, обдумывая твое задание?

Сыщик навострился:

– Я высокого мнения о твоих умственных способностях. Говори.

– У меня из головы не идет, что мухаджиры еще двадцать лет назад начали потихоньку возвращаться из Турции и селиться в этих местах. С чего бы это?

– Курорт, райское место. Русская Ривьера!

– Двадцать лет назад никаких курортов там не было, – поправил разведчик сыщика. – Именно что дикий берег. Даже сейчас на все про все единственная дорога – Черноморское шоссе. Связь с соседями морем. Кроме того, мухаджиры убегали в Турцию из разных местностей, в основном из междуречья Кубани, Лабы и Белой. А вернулись именно сюда, в Гудауты и Гагры. Почему? И я предположил, что они выполняли задание турецкой разведки. Готовили место для высадки десанта.

– Десант? В Гаграх? Какой в этом смысл, Виктор? Горы прижаты к самому морю, плацдарм будет мизерный, мы живо сбросим такой десант в воду.

– Не так все просто. В ту войну, тридцать пять лет назад, турки такой десант высаживали. В эту – тоже высаживали…

– Да, но свежий десант слез с кораблей в Аджарии! – перебил генерала сыщик. – Возле границы, чтобы выйти во фланг Сарыкамышу и отобрать Батум. А тут за сотни верст от фронта – мало смысла.

– И все-таки черкесские мухаджиры поселились именно здесь. Их несколько тысяч вокруг устья Мюссеры. И замысел был, я убежден, именно о десанте, потому что для его высадки нужна надежная бухта. А такая есть только в устье. Думаю, турки много лет готовили эту операцию. Но когда получили по зубам от Юденича, а особенно когда потеряли Трапезунд, переписали нагретое местечко на союзников-германцев.

Лыков молча слушал, а Виктор Рейнгольдович развивал свои догадки:

– Итак, османы передали германцам заранее подготовленный участок. Обставили его караулами из мухаджиров, выгнали с помощью крейсеров всех курортников, обеспечили скрытность объекта. А потом создали складочное место – назовем его пока так. Оно находится посредине нашей береговой линии. Чтобы пиратствовать на русских коммуникациях, лодкам требуется базироваться на порты – или Босфор на западе, или Трапезунд на востоке. Так было в начале войны. Потом мы отняли у турок Трапезунд, лишив субмарины восточного базиса. В таких условиях убежище близ Пицунды врагу очень даже на руку. Не надо гонять подводную лодку через все море на Босфор. Сунулся в бухту Мюссеры, отдохнул, загрузился по новой всем необходимым – и снова в поход! Максимальный срок автономного плавания больших лодок у германцев – семьдесят дней. База на нашем берегу дает им возможность воевать почти без пауз. Чем тебе не нравятся мои предположения?

– Легко сказать – загрузился. Для этого там нужно создать запасы. Как?

– Да с тех же лодок и спустили на берег, – продолжил развивать свою мысль барон. – Говорят, у тевтонов имеются специальные грузовые субмарины. Которые и создают в нужном районе складочные места. Такие есть, например, в Испании, которая формально соблюдает нейтралитет. Однако нами получены точные данные о том, что в заброшенных старых портах в устье Эбры, возле Тортузы, спрятаны две секретные базы германских лодок. Они снабжаются из Барселоны, где этим почти открыто занимается барон де Роланд. Местные рыбаки видят, что происходит, но помалкивают. Потому как при Роланде состоит отряд убийц, которые держат в страхе все прибрежное население. А покрывает их комиссар барселонской полиции Портилло!

Еще хуже для нас обстоят дела в такой же нейтральной Швеции. Военно-морской агент Германии в этой стране Фишер-Лоссайн организовал систему наблюдения побережья и проливов с целью слежения за английскими и русскими кораблями. Имеет, сволочь, официальные договоры с пароходствами, с государственной лоцманской службой и даже с наблюдательными постами шведского королевского военно-морского флота. Заодно Фишер присматривает за побережьем Дании и Норвегии. А на острове Медвежий, судя по всему, он устроил тайную базу наподобие той, что мы подозреваем в Мюссере. Так что наличие такого гнойника не фантазия контрразведки, помешавшейся на шпиономании, а горькая реальность.