Kitabı oxu: «Полустёртая зебра. Сборник рассказов»
Барабан удачи
21 декабря 2011
Открытое окно не давало покоя юной «рок-звезде». Он пытался закрыть его, чтобы обильный поток снежных хлопьев не залетал в комнату, но оно не закрывалось. После нескольких безуспешных попыток он бросил эту затею и достал пачку сигарет и, взяв одну из них в рот, на секунду задумался, где взять огонь. Похлопав по карманам рваных черных джинс, он нашел зажигалку, но, к сожалению, она была без топлива. Взгляд рокера быстро обежал эту весьма неуютную комнатушку, которую ему выделило руководство бара под гримерку. Он нашел коробок спичек, лежащий на кофейном столике, дрожащими руками чиркнул спичку и подпалил свою отраву. Никотиновые пары мигом проникли в его легкие, полностью заполняя их пространство едким и противным дымом.
Вкушая расслабляющий воздушный яд, он думал. Думал о себе, своем творчестве, о будущем. Какую бы линию событий он ни продумывал, в его голове она всегда приводила к печальному концу. Шум музыки в баре и визг проезжающих машин нисколько не отвлекали его от мыслей.
«Нужно настроить гитару», – промелькнуло в голове у рокера. Он подошел к ланч-боксу и открыл крышку. Внутри лежала довольно обычного вида электронная гитара. На её верхней деке – красные брызги на белом фоне. Гриф был тёмно-коричневого цвета с потертостями на ладах. Прямо на гитаре лежал револьвер. Взгляд юноши остановился на нем. Он медленно взял его в руки и открыл барабан. Все шесть патронов были на месте. Этот револьвер – единственное, что осталось у него от наследства отца, который был заядлым коллекционером огнестрельного оружия. Единственное, что он еще не успел пропить и прокутить.
Дверь комнатушки начала, медленно и очень сильно скрипя, открываться. Рокер быстро засунул револьвер в джинсы со стороны спины.
– Да-да, я понял, готовность пять минут, я ему передам, – входя в комнату, произнес продюсер, продолжая разговор с кем-то в коридоре,
Он был одет в коричневую кожаную куртку, из-под которой виднелась пестрая рубашка. Посмотрев на «рок-звезду» секунд семь, он промолвил:
– Твою мать, Макс, ты выглядишь как ВИЧ-инфицированный! Тебя не то, что слушать, на тебя смотреть страшно. Взгляни в зеркало, мешки под твоими глазами по размеру могут сравниться только с мешками картошки на даче у моей бабки! Я тебе говорил, слезай с героина, тебя потом никто узнавать не будет…
– Как будто сейчас меня кто-то узнает, – язвительно перебил Макс.
– Ты опять за свое? Я тебе уже не раз говорил: просто так знаменитым не станешь. Нужно либо писать идеальную музыку, либо как-то привлечь к себе внимание. Но ты же не сторонник всяких скандалов, поэтому мы идем по пути идеального альбома. Пока что из того, что ты пишешь, людям мало что заходит. Твоя музыка… она… на любителя… не для всех.
– Чтобы музыка заходила, нужно, чтобы ее хотя бы слушали. Лёх, ты же мой продюсер, ответь мне, почему за все три года, что мы работаем, я ни разу не слышал ни одной своей песни по радио?
– Да потому что твои песни не проходят цензуру. Я уже сколько раз отправлял, все пишут одно и то же – не подходит по формату. Может, лучше ты начнешь писать треки, которые люди захотят переслушивать, а не такие, от которых тянет блевать? – с укором произнес Алексей.
– Исполнитель не должен прогибаться под слушателя! Он творец, он должен творить то, что считает нужным! – воскликнул рокер.
– Если бы исполнители не прогибались под слушателя, все давно бы бомжевали. Я не хочу с тобой спорить, у тебя сейчас выступление, после него поговорим. Я тебя только прошу, не исполняй «Если я погибну», людям не нравятся грустные композиции, – уже выходя из комнаты, сказал продюсер.
«Да пошло оно все! – Макс пнул ногой стену, – Может я действительно бездарность, которая не может придумать, что-то интересное для людей? Не может такого быть! Я пишу песни с глубоким смыслом, а они этого не понимают. Привыкли слушать свой рэп, где все треки поверхностные и не несут никакой смысловой нагрузки. Мою музыку нужно слушать и понимать, ведь каждая строчка имеет двойной смысл. Вот сейчас пойду на сцену и покажу им, что такое настоящая музыка».
Макс взял гитару и направился к сцене. Находясь в пути, он уже слышал, как его объявляют. Выйдя на сцену, рокер увидел весь бар. Это довольно тесное помещение с ободранными стенами и подтеками на потолке. Неужели в Питере все еще существуют такие заведения?
За столиками сидели молодые люди, в основном парни, которые равнодушно пялились на сцену, без всякого интереса, и постепенно опустошали кружки пива, наполняя свои бездонные желудки. Рокер выплюнул обгоревший окурок изо рта вниз, в уже задымленное от кальянов помещение, резко ударил по струнам и начал играть.
Он исполнял «Стокгольмский синдром», одну из немногих из своих песен, которые считал шедеврами. Звучание струн было резким, но казалось, что так и надо. Это же не арфа, чтобы нежными подушечками пальцев еле касаться каждой струнки, подобной волосу ангела. Это был рок, который требовал твердости и жесткости в плане музыкальности. Макс наслаждался каждым аккордом, взятым на этом слегка потрепанном грифе. Он играл с закрытыми глазами, а его грубый хриплый голос очень хорошо вписывался в атмосферу музыкального произведения.
Когда песня подходила к концу, Макс открыл глаза и увидел, что практически никто не слушает его. Толпа парней просто веселилась отдельно от музыки, изредка даже перебивая её. Рокер сначала этого не слышал, поскольку был полностью погружен в свою стихию, но сейчас он обратил на них внимание. У Макса возникло ощущение, будто самую острую катану в мире воткнули ему в грудь.
«Три года насмарку. Три года! За это время ни одного предложения, ни одного приглашения. Мало прослушиваний альбома, нет отдачи от слушателей. Все идет наперекосяк. Видимо это все-таки не мое… А что тогда мое? Я не хочу заниматься ничем другим, кроме музыки. Это моя страсть… я без нее не смогу. За что Бог так не любит меня? За что? Мне кажется, если я сейчас выстрелю в себя из пустого револьвера, то мои мозги разлетятся по всей сцене. Ха, мне нечего терять, почему бы нет?» – возникла безумная мысль в голове у рокера.
– Не хотите меня слушать, тогда смотрите! – крикнул в микрофон Макс, доставая из-за спины револьвер. – Вы когда-нибудь задумывались о том, нужны ли вы этому миру? Я вот в последнее время очень часто. И сделал вывод, что так и не пойму этого, пока не испытаю удачу. Я оставляю в своем револьвере только один патрон, – сказав это, он открыл барабан и высыпал пять патронов на сцену. – Дальше я наудачу кручу барабан и стреляю себе в голову один раз, если повезет – буду жить и мучиться дальше, если нет – то так тому и быть.
Макс, подобно спичке, провел барабан револьвера по всей поверхности левой руки и направил дуло к своему виску. Никто из присутствующих явно не ожидал такого поворота событий. Они сидели молча, то ли из-за шока, то ли так хотели зрелища. Рокер отодвинул курок, зажмурился изо всех сил и нажал на спусковой крючок…
Щелчок. Такого адреналина «рок-звезда» никогда не испытывала. Когда твою судьбу выбираешь не ты сам, а госпожа Фортуна. За эту секунду он вспомнил абсолютно все самые счастливые моменты своей жизни: детство, школьная группа, первая любовь, первая проба алкоголя. Макс был в недоумении; он всю жизнь думал, что не имеет разницы, когда умрет человек (сегодня, завтра, через год), важен сам факт смерти, а оказалось не так. Когда ты лицом к лицу видишься с повелительницей мрака, пытаешься ухватиться, чтобы она не утащила тебя в свое царство душ.
Макс быстро смекнул, что выглядит напуганным, и в ту же секунду сменил прежнее выражение лица более равнодушным.
– Видимо, суждено мне еще пожить в этом аду, – со вздохом сказал рокер. – А если вы подозреваете, что я блефую, то вот…
Музыкант направил дуло к потолку, отпустил курок и нажал на крюк. Щелчок. Еще раз. Еще щелчок. Еще раз. Выстрел. Он довольным взглядом посмотрел на посетителей и ровным шагом покинул сцену.
25 декабря 2011
Очень громкая музыка перебивала стук в дверь. Как ни пытались звуки гитары заглушить эти жесткие удары о деревянную поверхность, у них не получалось. Макс лежал на обшарпанном диване с сигаретой во рту и просто смотрел на желтые подтеки на потолке, полученные от безответственных соседей, которые забывают выключить воду и каждый месяц затапливают его. Целых четыре дня после той выходки с револьвером, он не выходил из дома и отрывался от дивана, только чтобы сделать глоток воды и сходить по малой нужде. Он думал – раз Бог оставил его в этом мире, значит Макс нужен ему. Но если ничего не получается с музыкой, значит нужен в роли кого-то другого.
Уже начал тлеть бычок сигареты, поэтому Максу пришлось встать и подойти к столу, на котором лежала пепельница, полностью заваленная окурками. Стук в дверь начал раздражать. Рокер, пошатываясь, лениво направился к двери.
– Кто у нас тут такой упёртый?– громко, с дерзостью в голосе спросил Макс, открывая дверь.
На пороге стоял Алексей с радостно выпученными глазами.
– Макс, ты не поверишь, что произошло… Тот вечер…
– Я ухожу из музыки, я же тебе сказал. Это не мое, – не дал договорить продюсеру рок-звезда.
– После того, что ты сейчас услышишь, ты поменяешь свое решение, поверь мне, – настоятельно проговорил Алексей.
– Ну, что там?
– Давай зайдем в квартиру и я тебе кое-что покажу?
Продюсер, не дожидаясь ответа, зашел в квартиру и направился в задымленную комнату. Макс направился за ним. Алексей достал телефон и начал что-то тыкать в нем.
– Иди сюда, – подозвал он рокера.
Макс подошел. Алексей включил видео на телефоне.
– Здравствуйте, мои дорогие подписчики… – начал говорить парень с экрана.
– Так, это можно перемотать, – сказал продюсер и провел пальцем по дисплею.
– … все вы знаете, как я обожаю концерты инди-исполнителей… – продолжал говорить парень.
– Вот, вот здесь смотри.
– … так вот, совсем недавно мне довелось побывать на концерте одного из них. По нему видно, что он настоящий рокер. Он исполнял композицию, которая, по-моему, называлась «Стокгольмский синдром» или как-то так. Боже, какая это великолепная песня. Вам просто нужно её услышать. Одинокое звучание электронной гитары сделало весь мой день. А какие там были слова… Это лучший современный поэт, которого я только слышал. Но дальше случилось то, на что способен только настоящий рокер. Он, можно сказать, играл в русскую рулетку, хорошо, что я снимал его выступление и этот момент попал в видео, – на экране появился момент, когда Макс заряжает револьвер и стреляет в голову. – Боже, вот это я понимаю настоящий музыкант! Я нашел его альбом и прослушал его. И вот что я скажу, каждая его песня достойна оказаться на верхушках всех музыкальных чартов. Особенно песня «Если я погибну», она просто божественна. Вы должны послушать этот альбом, я оставлю ссылку в описании… – на этом моменте Алексей выключил видео.
– И что? – равнодушно спросил Макс.
– Знаешь сколько у нас прослушиваний альбома после этого видео? Полтора миллиона! Ты понимаешь? Полтора миллиона! – заорал на всю квартиру продюсер.
Макс пребывал в некоем шоковом состоянии. В голову резко ударила кровь, и он не понимал, что происходит. В глазах помутнело и все поплыло. Перед ним прыгало темное пятно, он понимал, что это был Алексей, но не видел этого. Через какое-то время зрение вернулось к нему.
– Полтора миллиона? – переспросил рокер.
– Да, твою мать, полтора миллиона! И знаешь что? Самый крупный клуб Питера приглашает нас выступить у них, потому что их завалили просьбами устроить наш концерт!
– Значит, выступаем? – спросил Макс.
– Конечно же! Только есть одна проблема… – загадочно начал Алексей.
– Какая?
– Ну, ты же понимаешь, что произвел впечатление на людей благодаря той выходке с револьвером… Мне кажется, это должно быть твоей фишкой!
– Ты с ума сошел? Я стрелял наугад. А если мне не повезет в этот раз? Ты головой думаешь? – начал кричать рокер.
– Да не ори ты! Я все предусмотрел, – сказал Алексей и достал револьвер. – Этот экспонат я специально заказал у своего знакомого. Суть заключается в том, что когда крутишь барабан, ячейка с патроном пролетает мимо. Он, что-то там подпилил, не знаю что, я же не инженер. Но дело в следующем: сколько бы ты ни крутил барабан, патрон пролетит мимо. А когда будешь делать выстрелы по очереди, он абсолютно ничем не будет отличаться от других револьверов.
Макс долго стоял в раздумьях.
– Это точно безопасно? – с опаской в глазах спросил музыкант.
– Точно, точно. Мой друг меня не обманет. Ладно, бери револьвер, а я пошел. И не забывай, у тебя завтра концерт в шесть часов вечера.
– Уже завтра? – удивленно спросил Макс и в ответ получил лишь звук захлопывающейся двери.
Рокер остался наедине со своим новым другом. «Может… опробовать его?» – промелькнула мысль. Он зарядил револьвер и прокрутил барабан, опустил курок и стрельнул. Ничего. Прокрутил еще раз и стрельнул. Снова ничего.
– Видимо, я все-таки стану рок-звездой, – широко улыбнувшись, сказал Макс.
26 декабря 2011
Шум толпы заглушал мысли. Все голоса смешались в одну непонятную, нечленораздельную звуковую массу и проникали в глубины ушных раковин рокера. Они наполняли его душу сначала уверенностью, затем страхом. Эти эмоции беспорядочно чередовались, не давая Максу выйти на сцену. «А если я налажаю? Я никогда не выступал перед такой толпой, я сто процентов налажаю! Или нет? Или «новичкам везет»?»– думал про себя рок-звезда. Продюсер подошел сзади, положил руку на плечо и, кивнув головой, промолвил:
– Пора.
Макс вышел на сцену и уверенным шагом направился к микрофону. Ему казалось, что он идет гордой и смелой походкой, но это была неправда. Он шел, как совершенно обычный человек идет по улице в дождливую погоду, пытаясь избегать попадания капель на свое драгоценное тело. Подойдя к микрофону, он сказал уже заранее подготовленные несколько фраз.
– Держу пари, что все из вас узнали обо мне из интернета. Знаете что? У интернета нет души, как и у многих современных людей, поэтому мы так часто отказываемся от посиделок с друзьями, променивая их на общение в чатах. У интернета нет души, у людей нет души, а у моих песен есть. И я хочу поделиться этой душой.
После этих слов он начал играть. Как посоветовал ему продюсер за четыре часа до выступления, он начал концерт с самой не популярной своей песни «Осколки души», чтобы с каждой песней у слушателей нарастал уровень экстаза. Несмотря на то, что альбом слушали всего четыре дня, зал начал подпевать припев песни, что придало уверенности Максу, и он погрузился в музыку с головой. Гитарные аккорды струей лились из инструмента и падали, подобно Ниагаре, на слушателей, унося их в океан музыкального наслаждения. Каждая нота, как цунами, обрушивалась на них.
Далее, по нарастанию интереса, шли остальные его композиции: «Кровавые пальцы», «Эхо», «Голландский штурвал» и «Стокгольмский синдром». Наконец очередь дошла до финальной песни. Макс ждал этого момента не меньше остальных, ведь он считал эту композицию лучшей.
– А сейчас прозвучит песня, которую мой продюсер долгое время запрещал мне играть, так как она «слишком грустная». Но я думаю, не стоит никому объяснять, что эта песня сейчас занимает первое место в чартах? Что же это могло значить? Может… потому что людям заходят депрессивные песни? Сейчас мы это проверим, – сказал рокер и ударил по струнам.
Проиграв небольшое вступление, он хотел открыть рот, но не сумел – толпа начала петь сама. Каждый голос из зала повторял текст песни, четко соответствуя ритму мелодии. Какое же блаженство для творца, когда все знают его произведения! Макс по-настоящему испытывал удовольствие от всего, что происходило в зале. Он слушал это многоголосие, лишь изредка добавляя частичку своего тембра к нему.
Но все когда-нибудь кончается. Закончилась песня, пришло время для нанесшего шума ритуала.
– Знаете, совсем недавно я думал, что Бог отвернулся от меня – бросил на произвол судьбы, оставил загнивать в этом мире. Сегодня я понял, что он лишь собирал все свои силы, чтобы поцеловать меня как можно крепче. Отдать всю свою любовь, чтобы защитить меня от любой угрозы. Не верите? А я вам сейчас докажу, – при этих словах он достал фальшивый револьвер.
Толпа заорала и зааплодировала. Макс проделал те же самые действия, что и четыре дня назад. Поднес дуло к виску и выстрелил. Щелчок.
– Что и требовалось доказать, – смеясь, крикнул рокер.
Затем он направил дуло в пол и выстрелил. Громкий звук обдал весь зал, из-за чего толпа пришла в неописуемый восторг. А Макс развернулся и направился за кулисы нахальной походкой победителя.
21 июня 2012
– Макс, у нас проблемы, – заходя в гримерку, промолвил обеспокоенный продюсер.
Рокер лежал на кожаном диванчике со стаканом бурбона в руке. Сам же он был одет в фирменный мерч с разными дорогими аксессуарами. Рядом лежала новенькая ядовито-жёлтая гитара со стальными никелированными струнами.
– Что случилось? – лениво опуская дорогие очки с переносицы, спросил рок-звезда.
– Недавно мне писал тот самый «друг», который сделал тебе револьвер и запросил баснословную сумму за молчание про фальшивое оружие. Ну, я ему и сказал, так мол и так, полгода назад ты не просил такие суммы, вот и сейчас не проси. Мы можем оплатить тебе работу, но уж точно не за такую цену. А сегодня вышло интервью с ним, где он рассказывает о том, как благодаря ему ты стал знаменитым.
– Как давно вышла эта статья? – присев, спросил Макс.
– Пять часов назад. Я думаю, что многие уже успели прочитать ее, – расстроенно сказал Алексей.
– Ладно, пусть концерт будет идти как должен, если возникнут проблемы – придумаю, что можно сделать…
Алексей серьезно посмотрел на него.
– Только не наделай глупостей.
– Ой, да успокойся! Иди уже, мне надо гитару настроить, – начал выпроваживать продюсера рокер.
На самом деле гитара была настроена, просто ему нужно было время для обдумывания плана отступления. Как назло ничего в голову не лезло. Уже надо было выходить на сцену. Он взглянул на старый ланч-бокс, подошел к нему и открыл. В нем все также лежали его старая гитара и отцовское оружие. Макс взял револьвер с собой и отправился на сцену.
Поднявшись на сцену, он сразу почувствовал нетипичную атмосферу. Никто не кричал и не свистел, все молча смотрели на него. Рокер сглотнул ком в горле и медленными шагами направился к микрофону.
– Я так понимаю, что многие прочитали статью про меня и… посчитали, что я действительно могу обмануть своих верных слушателей? Эта статья – полнейшая клевета, чтобы пропиариться за счет моего имени и ничего большего.
– А ты докажи, – кто-то крикнул из зала.
У Макса выступил холодный пот на лице, точно такой же выступил и у Алексея, который стоял за кулисами и наблюдал за всем этим. Макс достал настоящий револьвер и показал публике.
– Это не доказательство, – послышался женский голос из зала.
У Макса пересохло в горле. Только минуты через две он смог промолвить:
– Я знаю, как вам доказать.
Он открыл барабан и засунул пять патронов.
– Как там этот лжец говорил? Сколько барабан не крути, все равно выпадет пустая ячейка? Я засунул пять патронов. Сейчас прокручу барабан и стрельну в потолок, если выстрелит, то я прав. Если не выстрелит, я прокручу барабан еще раз и снова окажусь прав.
Макс провел барабаном о правую руку и стрельнул в потолок. Оглушительный звук поразил публику, и она от радости зааплодировала. Концерт продолжался. Это было самое лучшее выступление за все время. Чувствовалась неимоверная отдача от слушателей, особенно на последней знаменитой его песне «Если я погибну».
Рокер закончил свое выступление.
– Ну что же, спасибо вам всем, это был самый лучший концерт в моей жизни, надеюсь и в вашей тоже. В честь такого события, я хочу немного изменить свой ритуал на этот день. Вместо одного патрона я оставлю три! – Макс потянулся к себе за спину и остолбенел. Он забыл взять фальшивый револьвер.
«Что делать? Что мне делать? Револьвер в гримерке, уйти со сцены нельзя, попросить кого-то принести тоже. Они сразу заподозрят. Твою мать, что же делать?» – уже плача в душе, думал рокер.
Назад дороги нет. Раз сказал – надо выполнять. Рок-звезда открыл барабан, вставил три патрона, прокрутил его.
«Бог же меня любит… он меня спасет», – надеялся про себя Макс.
Он поднес дуло к виску, спустил курок и нажал на спусковой крючок. Выстрел.
Выпускной, который запомнят
Глава I. Последний звонок
Жаркое майское утро началось для Паши с бытовых хлопот. По дому гуляли суета и спешка. Мать гладила брюки и одновременно готовила завтрак для своего выпускника, при этом укоряя отца в неучастии в важном для их ребенка событии. Папа же в свою очередь сидел на кухне, читал газету и пытался абстрагироваться от всех звуковых волн, исходящих изо рта его жены. Радио кричало на весь дом, что еще больше заставляло встать со своего ложа Пашу.
– Проснулся наш совёнок, – смеясь, сказала мама.
– Мам, ну я же спал, зачем так рано всем этим заниматься, – зевая, сказал Паша и посмотрел на часы. – Сейчас ведь всего восемь часов. А мне надо в школу только к половине одиннадцатого.
– А как же иначе? А покушать? А примерить костюм?
– Я не хочу есть, – со стоном произнес школьник. – А насчет костюма, зачем его вообще мерить, мы же видели, как он сидел на мне, еще в магазине.
– Надо померить, а вдруг придется брюки подшить? А вдруг костюм сел? К этому надо ответственно относиться! Как никак, выпускной бывает только один раз, – сказала мать.
– Мам, у меня сегодня только последний звонок, незачем так стараться, – продолжал канючить Паша.
– Ну, прям-таки, – не обращая внимания на недовольство сына, продолжала родительница.
Одиннадцатиклассник отправился на кухню.
– Ну что, малец, готов отправиться во взрослую жизнь? – шутливо произнес отец.
– Да, конечно, – с равнодушием произнес Павел, садясь за стол и подвигая к себе тарелку с блинами.
– Какие уж там экзамены ты сдаешь, напомни? – наигранно спросил папа.
– Русский, математику, биологию и химию, – механически произнес школьник.
– А, ну да, ты же у нас в медицинский собрался, – проговорил отец, хватая с тарелки жирный и промасленный блин. – А на кого конкретно решил уже?
– Сначала пойду на лечебное дело, а дальше хотел учиться на патологоанатома.
– С трупами возиться собрался? Не, это не дело. Иди лучше на венеролога, больше в жизни пригодится, – сказал и засмеялся во весь голос родитель.
Паша лишь слегка улыбнулся.
– Ты мне, кстати, вот что скажи, ты с девушками уже… ну это… было?
Этот вопрос давно сидел в печенках у Паши. Практически каждый месяц после наступления четырнадцатилетия этот вопрос задавался ему. Он уже устал отшучиваться от так надоевшей ему темы, поэтому решил просто проигнорировать сказанное, молча поедая блины.
– Эх, ты! Я в твои-то годы стольких девок перепялил… – начал отец.
– Кого ты там пялил? – с недоумением на кухню зашла мать с огромными бигуди на голове.
– Ой, Свет, иди свои дела делай, я тут парня жизни учу.
– Учит он! – с укором в глазах сказала мама, а потом обратилась к сыну. – Я тебе там костюм погладила, он на кресле лежит.
– Отлично, – проговорил Паша и ринулся умывальнику. – Я сейчас как раз и пойду.
– Так ты же сказал, что еще рано.
– Ну, пока дойду, пока чего. Не зря же вставал, – с приподнятым настроением сказал Паша.
Он забежал в комнату, быстро надел костюм с рубашкой на выпуск и пошел в школу.
Солнце пекло так сильно, что со лба Павла прямо за воротник рубашки катились коварные капли пота. Выпускник решил снять свой пиджак и ускорить шаг. Маршрут его был проложен через заднюю часть школы, в которой находилась деревянная пристройка, по совместительству – столовая. Павел был далеко не пай-мальчиком и часто попадал в кабинет директора за свое безответственное поведение. В кабинете каждый месяц появлялось что-то новое: то диванчик, то кожаное кресло, то плазма размером со школьную доску. Выпускника всегда удивлял столь богатый кабинет директора, тогда как сама школа походила на какое-то полуразрушенное здание из Чернобыля.
Подойдя к деревянной пристройке, Паша увидел рабочих, которые ставили на окна белые, с ржавчиной в некоторых местах, железные решетки. Директор объяснял такое решение тем, что семиклассники воруют еду, хотя все прекрасно понимают: пищу забирают сами повара. Их нельзя осуждать – им платят копейки, если платят вообще. Был даже случай, когда зарплату им не платили два месяца подряд, после чего все поголовно начали увольняться. Они уходили и снова возвращались, потому что с их образованием дальше школьной столовки пробиться было некуда, а в других школах вакантных мест не было.
Паша остановился и стал наблюдать за работниками. Из пристройки вышла женщина. Это была тетя Зина, считавшаяся главной по столовой. Ее знали в школе все – от учеников до преподавателей. Самая добрая женщина в мире, всегда вежливая, улыбчивая, добрая, никогда не откажет в добавке. Тетя Зина знала многих школьников, так как всех провинившихся отправляли к ней отбывать наказание: мыть посуду или полы. А провинившихся в этой школе было много. Но тетя Зина всегда всех отпускала, жалела их. Увидев Пашу, она его окликнула:
– Павлуша, привет! – радостно крикнула женщина.
– Здравствуйте, теть Зин! – добродушно улыбаясь, сказал выпускник.
– Павлуш, слушай, помоги, а? Грузчики продукты привезли, а я одна все не разложу. Старая, да и стреляет в спину что-то.
– Да, конечно, без проблем, – ответил он.
Они направились в столовую. Посреди нее на главном столе возвышалась гора из продуктов. Картофель, рыба, пачки макарон в коробках, куриные тушки и так далее. Паша под руководством тети Зины стал раскладывать пищу по местам. Он справился с этим быстро, меньше чем за пять минут.
– Ну, все? Я пошел? – спросил он.
– Подожди, не мог бы ты это ведро поставить вон на ту полку над окном?
Паша посмотрел на старую полку и спросил:
– Теть Зин, а вы уверены, что она выдержит? Мне кажется, она на соплях держится.
– Да выдержит, выдержит. Она и не такое выдерживала, а тут всего то шесть литров масла.
– Ну ладно, – сказал выпускник, взяв ведро и поставив его на дряхлую полку.
– Ну вот, я же говорила, все, можешь идти. А нет, стой, – тетя Зина достала яблоко из кармана и дала Паше. – Вот, это тебе за помощь.
Он поблагодарил повариху и быстрым шагом отправился в свой класс, где уже находились практически все одноклассники: девочки, которые поправляли друг другу банты; парни, громкий смех которых звучал подобно ржанию лошадей; класснуха, Валерия Алексеевна, поочередно приделывавшая степлером красные ленточки к одежде выпускников. Проходя мимо них всех, он отдаленно слушал их разговоры. Алёнка Глызина хвасталась тем, что получит золотую медаль, хотя сама ничего не знает и преподаватели ее очень сильно натягивали с тройки на пятерки – за родительские деньги, конечно. Влад Дубовский в красках описывал, как переспал с миловидной кассиршей из продуктового. Колька Азимов сидел в стороне от других, был в своих мыслях и изредка спрашивал сигареты у мимо проходящих одноклассников. Все происходило так, как происходило всегда. Ничего нового.
– Так, дети, время! Пора, пошли в актовый – громким, командным голосом проговорила классная руководительница.
Все сразу же схватили по букету и направились в зал. Актовый на удивление выглядел лучше, чем всегда. Помещение было украшено шарами и яркими буквами, из которых были сложены слова “ВЫПУСКНОЙ” и “УЖЕ НЕ ДЕТИ”, закрывавшие облезлые стены. Места в зале были поделены на три части: по краям сидели учителя и родители, а посередине – сами выпускники. Зазвучал гимн, и все встали. Паша никогда не понимал этого ритуала на выпускных. Зачем они это делают? Понятно было, зачем он нужен на военных парадах и государственных мероприятиях, но в школах – нет.
Проиграл гимн, и все сели на свои места. На сцену поспешила выйти завуч на пару с директором. Виктор Геннадьевич, директор школы, был одет в шикарный темно-синий костюм, от которого веяло дороговизной.
– Дорогие ученики, вот и настал тот день… – директор начал речь, которую он проговаривает каждый год, не изменяя в ней ни слова.
Никто его не слушал. Все лишь потерянным улыбчивый взглядом смотрели на сцену и думали о своем. Паша делал также. Его распирало от несправедливости. Он сгорал от негодования к директору-коррупционеру. Павел смотрел на радостное, наглое и лицемерное лицо Виктора Геннадьевича и мысленно избивал его где-то в темном переулке. Он вспоминал, как он просто издевался над обычными работниками, не платя им зарплату, аргументируя это нелепыми отмазками, наподобие «работа сделана некачественно» или «это можно было сделать быстрее». Такие люди должны быть наказаны по закону. Эти мысли настолько сильно не давали покоя, что Паша пропустил напутственные слова от всех: от директора, от завуча, от класснухи.
Настало время выходить на сцену. Выпускники сплошным потоком двинулись к подмосткам. Один за другим одноклассники зазубрено начали рассказывать стишки, которые раздали за несколько недель до последнего звонка.
Заиграла музыка. Пришло время для прощальной песни одиннадцатиклассников. Весь класс дружно начал покачиваться в такт заезженной песне. Веселые голоса учеников звучали в унисон и как будто заигрывали с мелодией, которая заседает в голове после первого же прослушивания. Пели все, кроме Паши. Мысли о наказании директора настолько не давали ему покоя, что он забыл все слова песни и просто открывал рот, дабы не выглядеть идиотом.
«Прокуратура!» – промелькнуло у него в голове.
– Мам, я пошла, меня Дима отвезет, – прозвучал звонкий голос девушки, и захлопнулась дверь.
В коричневом платье и белом фартуке, подскакивая на одной ноге, светловолосая девушка спешила к черному автомобилю, который уже сигналил ей. С букетом в руке, легким бегом на носочках, она стремительно приближалась к машине. Сев в салон, она сразу же чмокнула водителя в губы.
– Все, коть, я готова, поехали! – звуком серебряных колокольчиков радостно проговорила девушка.
– Минуточку, – сказал шофер и достал с заднего сидения букет белых роз.
Глаза загорелись и заблестели подобно морю в солнечный день. Они, не требуя ответа, спрашивали: «Это мне? Это мне?»
– С окончанием мучения, Алён, – широко улыбаясь, сказал Дима.
– Котя, ты такой милый, – Алёна обхватила букет и любовалась цветами. – Сейчас, подожди, только выложу фотку.
Она достала телефон, включила фронтальную камеру и состроила миловидную рожицу. Закончив быстро водить пальцами по экрану телефона, она вновь обратила свой взор на Диму и снова поцеловала его.
– Все, давай, поехали, а то опоздаем, – сказала она и продолжила смотреть на розы.
Машина тронулась и помчалась. Окна были открыты, поэтому волосы выпускницы развевались подобно праздничным лентам на ярмарках при сильном порывистом ветре. В машине на полную громкость играла какая-то популярная в последнее время песня.
– Ты, кстати, во сколько сегодня заканчиваешь? – спросил Дима.
– Чего? – Алёна не слышала ничего из-за сквозняка в машине. Водитель закрыл боковое стекло со своей стороны и повторил вопрос.
– Во сколько ты сегодня заканчиваешь?
– А, не знаю, ну, наверное, часам к двум освобожусь, а что?
– Может, после звонка поедем ко мне? – с надеждой спросил Дима.
– Ну не, коть, мне надо к экзаменам готовиться, давай лучше после выпускного? – мило улыбаясь, как котёнок Гав, сказала Алёна.
– Ладно, – немного поникшим голосом сказал он.
– Ну чего ты? – начала допытываться девушка.
– Да ничего, – равнодушно сказал Дима.
– А ну говори! – показушно нахмурив нарисованные брови, проговорила выпускница.
– Да просто, ты должна понимать, мне все-таки двадцать шесть, мне нужно удовлетворять свои физиологические потребности и… – начал парень.
– Я понимаю, но и ты меня пойми, у меня экзамены на носу, мне совершенно не до этого, – потом, наклонившись к его уху, сладко прошептала: Вот закончится это – и я вся твоя. Вся.
Затем резко отклонилась, вдавившись в кресло, и прикусила нижнюю губу.
Машина подъехала к школе.
– Ну, все, коть, я пошла, – сказала Алёна, взяла оба букета и снова поцеловала парня.
– Давай, удачи, – сказал Дима.
Алёна сразу же помчалась в класс. В помещении была только классная руководительница.
– Валерия Алексеевна, это вам, – протягивая букет с астрами, быстро проговорила она.
– О, Глызина, я как раз собиралась тебе звонить, зайди к директору, это по поводу твоего аттестата.
– Хорошо… – с небольшой тревогой в голосе сказала девушка и вышла из класса.
«Блин, зачем он меня вызывает? Мама же сказала, что она договорилась с ним. Ему что, мало предложенных денег? Или какие-то проблемы с учителями? Скорее всего, математичка зажала оценку поставить. Ух, как я её ненавижу! Надеюсь, эта старуха помрет быстрее, чем я поступлю в университет,» – думала Алёна на протяжении всей дороги к кабинету директора. Дойдя до двери, она постучала и немного приоткрыла её:
– Можно? – робким девичьим голосом спросила Глызина.
– А, это ты, Алёнушка, да, заходи, присаживайся, – директор обнажил свою белоснежную улыбку, напоминавшую по цвету китайскую керамику. – Чайку не хочешь? Может кофе?
– Нет, спасибо, – утвердительно проговорила выпускница.
– Ну ладно. Тогда ответь мне, Алёнушка, как дела у золотой медалистки школы номер восемь? – не снимая улыбки с лица, продолжал говорить Виктор Геннадьевич.
Алёна после этих слов почувствовала облегчение и выпалила:
– Спасибо, все хорошо.
– Конечно, хорошо, а как же иначе? Золотая медаль – это почет. Тебе сразу накинут дополнительных баллов при поступлении, – он подошел к девушке, положил ей руки на плечи и наклонился. – Передай маме, что я договорился и завтра жду от нее посылку. Хорошо?
– Да, хорошо, – Алёна вскочила с кресла.
– И кстати, – Виктор Геннадьевич полез в ящик и достал оттуда корочки. – Возьмите ваши аттестаты. На последнем звонке их не раздают, а на выпускном вам будет не до этого.
– Да, конечно, – выпускница взяла аттестаты и поспешила вернуться в класс.
Здесь уже было несколько человек. Алёна положила корочки на первую парту и сказала:
– Ребят, разбираем аттестаты!
Все накинулись на эту кучу картонок, как голодные львы на свежую тушку мяса. Каждый старался первым урвать свой документ. Когда все разобрали свои аттестаты, Алёна подошла к компании одноклассниц.
– Девки, прикиньте, а я с золотой медалью закончу школу, – начала она.
– Подожди, так у тебя же по математике три, да и по физике не очень, – сказала одна из одноклассниц.
– Было не очень, а сейчас все хорошо! Одни пятерочки! – хвастливо визжала Глызина.
– Ну, Алёнка, ты даешь, конечно! – удивилась все та же одноклассница.
– Так, дети, время! Пора, пошли в актовый – громким командным голосом проговорила классная руководительница.
Пока звучал гимн, Алёна находилась в своих грёзах. Она представляла, как приходит в университет с золотой медалью. Ее там встречают с аплодисментами и на ковровой дорожке. Говорят всякие милости и комплименты. Стихает гимн, но мысли не уходят. Они продолжают идти караваном в ее воображении. Так длится до того момента, пока весь класс не выходит на сцену. Звучат проникновенные стишки для учителей, и вот очередь доходит до Алёны:
Быть может, мы когда-то вас бесили,
Быть может, нас убить хотели вы,
Но знайте, мы вас искренне любили,
Любимые учителя страны.
Легкий смешок прошелся по залу, но на это и был расчет. Глызина заулыбалась так, что, казалось, еще чуть-чуть и у нее порвутся щеки от напряжения, и держалась так до начала песни. Во время исполнения песни, неожиданно для нее самой, градом потекли слезы, смывая на своем пути всю тушь и подводку для глаз. Она подняла глаза к потолку и простояла так до конца.
– Я не буду сдавать физику! – крикнул Коля.
– Я сказал, что будешь! – стукнув по столу ладонью, сказал его отец.
– Как же мне это надоело! Почему я не могу сам для себя выбрать, кем я хочу быть?
– Потому что твои мозги забиты бредом! Я, как твой отец, должен направить тебя на верный путь, а не на сомнительную «дорожку мечты».
– Ты заставляешь меня идти учиться на профессию, которую я не переношу, – продолжал орать Азимов-младший.
– Я заставляю тебя идти туда, где тебе обеспечено будущее. Все, разговор окончен, иди на свой звонок.
Коля выбежал из квартиры, громко захлопнув дверь. Он достал из кармана брюк пустую пачку сигарет и выкинул ее. Коля был в ярости, он не мог сдерживать свой гнев. Ему хотелось рвать и метать. Он пинал бутылки, камни – все, что попадалось ему на дороге. «Почему? Почему я должен терпеть это? Почему я должен мучиться? Я не хочу работать инженером, я хочу быть архитектором! Почему отец этого не понимает? Он говорит, что это сомнительная профессия, и вряд ли я найду работу с ней. Но разве он не видит, каким архитекторы пользуются спросом в больших городах? Но нет! Я должен быть инженером, как и все в нашей семье! Отлично! Супер! Именно этого я ждал все одиннадцать лет.» По пути к школе он встретил своих одноклассников: Дубовского, Заварухина и Терехина.
– Парни, стрельните сигаретку, – попросил Коля.
– Азимов, ты что куришь? Не знал, не знал, – с издевкой сказал Дубовский.
– Хорош ёрничать! Дашь или не дашь? – с нетерпением спросил Азимов.
– Ровно также как ты дал списать на итоговом тесте, то есть – нет, – начал смеяться Влад, давясь своими же слюнями.
– Ой, да пошел ты, – кинул напоследок Коля и плюнул под ноги Дубовскому.
– Слышь, ты! А ну иди сюда!
Азимов побежал. Он знал, что в конфликт лучше не вступать, но не мог ничего поделать. Он бежал. Ноги устали, по лбу струями течет пот, жара давит на голову, как будто сжимает в тиски. Уже виднеется школа, Коля добегает и несется по коридору в класс – там класснуха и, следовательно, он будет в безопасности. Азимов забегает в класс и садится за парту, следом за ним вбегает и злая троица. Они тяжело дышат и раздирают его бешеным взглядом.
Прошло некоторое время, и Коля снова погрузился в свои мысли. Думал об отце, как бы ему насолить.
– Эй, Колян, ты чего загрузился? – подтолкнув немного, спросил бритый под троечку парень.
– А, это ты, Серый. Да так, ни о чем. Слушай, а у тебя сигаретки не будет?
– Не, сам на нервах с утра докурил пачку.
– Блин, – с досадой проговорил Азимов, а потом слегка присвистнул парню с другого ряда. – Кривин, есть сигаретка?
– У меня последняя, – проговорил одноклассник.
– Вот ведь врушка, – прошептал Коля Серому. – Марецкая, есть сигареты?
– Только тонкие с ментолом, – пафосном гнусавым голосом проговорила девушка.
– Мне без разницы, – сказал выпускник, взяв сигарету.
– Так, дети, время! Пора, пошли в актовый – громким командным голосом проговорила классная руководительница.
Коля положил сигарету в карман пиджака и отправился в зал.
Заиграл гимн, и все встали со своих мест. Все, кроме Коли. Он остался сидеть на своем месте, покручивая в руке металлическую зажигалку, подаренную когда-то матерью. «А что если я не сдам экзамен? Для отца это будет шоком. Хотя, если я не сдам физику, он поймет, что я это сделал специально. Надо провалить какой-нибудь другой экзамен.»
Коля очнулся, когда все начали пробираться к сцене. Он находился с краю от всей толпы. Когда началась песня, он молчал, даже не открывал рот, чтобы притвориться поющим. Он даже не качался из стороны в сторону, как это делали все. Коля твердо стоял, подобно колонне, и мертвым взглядом смотрел в зал.
Глава II. Последний рывок
В этот день, как предзнаменование беды, шел сильный ливень. Паша, прихватив с собой только зонт, ручку и бутылку с разбавленной в воде валерьянкой, отправился на экзамен. Математика – самый последний и самый сложный экзамен для него, да и для большинства школьников. Он не боялся набрать маленькое количество баллов, нет, они ему ни к чему. Он боялся не набрать проходной балл, так как у него бы отобрали аттестат и выдали справку, с которой он не смог бы никуда поступить.
Ветер будто специально дул в лицо, чтобы позлить Павла летящими на него противными каплями дождя. Но ему было не до этого, в его голове боролись за первенство две мысли. Первая, сдаст ли он экзамен. И вторая, дойдет ли заявление на директора школы до прокуратуры. Он думал об этом все дни, начиная с последнего звонка, мысли преследовали его везде: на каждом экзамене, в каждом уголке комнаты, в каждом мгновении. Они не давали сосредоточиться ни на чем.
Паша зашел в здание школы и сразу же подошел к стенду со списками фамилий, на которых указано, кто в какой аудитории сидит; здесь уже кучкой стояли несколько его одноклассников. Он пробежался глазами по листочкам и нашел свое имя. Среди остальных фамилий он не нашел ни одну знакомую. «Еще и единственному от школы сидеть,» – с досадой подумал он.
Время близилось к десяти, и школьников стали потихоньку запускать в аудитории, но прежде им надо было пройти металлоискатель, чтобы обнаружить в случае чего наличие телефона. Паша засунул мобильный в паховую зону джинсов и подошел к охраннику с детектором. Тот провел прибором рядом с телом и в момент, когда металлоискатель был чуть ниже живота, прибор зазвенел.
– Что там? – суровым голосом спросил охранник.
– Это… пряжка, – довольно спокойным голосом сказал Павел.
– Проходи, – лениво проговорил мужчина.
Паша выдохнул, прошел дальше и встал рядом со своим наблюдающим, чтобы дождаться всех, кто будет в аудитории. Спустя пару минут все были в сборе и отправились по кабинетам. Далее следовала скучная инструкция по использованию бланков, которую выпускник слышал уже в четвертый раз. Паша пытался сконцентрироваться и отогнать мысли о заявлении в прокуратуру.
Началась раздача бланков. Паша стал внимательно изучать каждое задание, вчитываться в каждое слово. Первые три задачи он точно знал, как решать, так как они постоянно встречались в самостоятельных работах. Дальше было сложнее: теория вероятности и геометрия. Два самых нелюбимых раздела, наверное, каждого второго ученика. Он карябал на черновике формулы и сразу закрашивал их сплошным цветом. Рисовал различные таблицы, а потом покрывал их жирным крестом.
«Как же это решать?» – думал про себя Паша.
Цифры в глазах расплывались и сливались в одну непонятную мешанину, иксы путались с игреками, формулы выпадали из головы и не хотели возвращаться.
«К черту все!» – он поставил наугад цифры в первой части и пошел сдавать бланк.
Наблюдатели недоуменным суровым взглядом провожали его из аудитории. В классе была абсолютная тишина, которую прервал отрывистый хлопок двери.
Как только Павел вышел на улицу, его агрессия тут же сменилась тревогой. «Может, стоило еще посидеть и подумать? Нет! Что сделано, то сделано! На проходной балл я явно решил». С этими мыслями он отправился домой, проходя уже привычным путем со стороны деревянной пристройки. Уже издалека он видел, что на улице стоят Виктор Геннадьевич и тетя Зина, а подходя к ним, услышал часть их разговора.
– Зинаида Михайловна, я больше ничего не хочу слышать, я свое слово сказал!
– Ну, Виктор Геннадьевич, мне осталось полтора месяца до пенсии. Куда я сейчас работать пойду?
– Все, Зинаида Михайловна, все! Я ничего не знаю. И меня не должно касаться, где вы будете работать и как проживете остаток жизни.
Слезы прыснули из глаз бедной женщины, она сняла косынку, чтобы вытереть их с лица.
– Вот только не надо здесь разыгрывать драму. Все, прощайте, – сказал противным голосом директор и отправился обратно в школу, не замечая никого перед собой.
Паша сразу же подбежал к тете Зине:
– Теть Зин, что случилось? – озабоченным голосом спросил выпускник.
– Эх, милок, уволили меня, – она говорила с трудом из-за постоянных всхлипов.
– За что?
– За эту… ну как её… профнепригодность, – она говорила, а слезы бурной рекой текли по её лицу. – И даже расчет не выдал. Да черт с ним, с расчетом! Мне до пенсии совсем малёха осталось, а он… Еще и строителей уволил, нанял каких-то нерусских, которые ни бельмеса не понимают, – Зинаида Михайловна кивнула в сторону.
Только сейчас Паша заметил двух мужчин со смуглой кожей, которые разговаривали друг с другом на неизвестном ему языке. Они явно о чем-то спорили.
– Подождите, но ведь вы можете написать заявление, и он, как минимум, должен вам будет выплатить деньги за отработанное время.
– Да без толку! У него же везде свои люди, везде! Ты придешь в полицию пострадавшим, а уйдешь виновным. К сожалению, у нас сейчас только так и больше никак.
По телу Паши пробежала дрожь. «А может ли быть такое, что заявление попадет прямо в руки к директору? Это будет крах.»
Алёна встала пораньше, чтобы приготовиться и заранее распределить по одежде шпаргалки, написанные еще ночью.
«Так, теорию вероятности – сюда, формулы по геометрии – сюда, а алгебру – сюда» – рассуждала она, аккуратно засовывая бумажки под колготки и накрывая сверху черной юбкой.
После всех манипуляций со своей одеждой она все-таки собралась и направилась в школу. Сегодня ей пришлось идти пешком, поскольку Дима вчера сообщил, что у него нарисовались важные дела. «Какие важные дела могут быть помимо меня?» – думала Алёна, раскрывая зонт. Залп ливня отстукивал ритм по поверхности зонта, тот же ритм отстукивало сердце Глызиной от волнения перед экзаменом.
Так, спустя некоторое время, перепрыгивая лужи, уже образованные свежим ливнем, она дошла до школы. Первое, что она сделала – подбежала к стенду со списками. «Так, кто со мной? Лукошкина – это из двенадцатой школы. Севастьянов, парень Кукушкиной. Из наших только Азимов и Круглов. Остальных не знаю. Ну, хоть кто-то знакомый.» После этого она гордо продефилировала к металлоискателю и также гордо прошла его.
Когда начался экзамен, Алёна нервно стала щупать свои колготки, чтобы почувствовать те заветные бумажки и успокоиться. Стали раздавать бланки. Алёна внимательно посмотрела на задания. В какой-то момент она начала понимать, что ее память напрочь отшибла способы решения этих задач.
Долго смотря непонимающим взглядом в листок, она решила отпроситься в туалет. Вслед за ней из класса вышел один из наблюдающих, чтобы Алёна умышленно не пошла в другое место. У Глызиной немного начали трястись руки и дергаться пальцы. Она зашла в уборную и закрылась в кабинке. Девушка резко начала доставать шпаргалки и искать любую информацию, которая бы ей помогла. «Ну, где же ты?» – шепотом говорила Алёна.
– Глызина! – кто-то шепнул сверху.
Алёна вздрогнула и замахала руками, после чего все ее записки упали в унитаз. Она взглянула наверх и увидела знакомое лицо.
– Кукушкина! Твою мать! – воскликнула Глызина.
– Алён, прости. Я хотела узнать, нет ли у тебя ответов на второй вариант, – виновато сказала Кукушкина.
– Теперь у меня нет ответов ни на что! – чуть не плача сказала Алёна и вышла из уборной.
Вернувшись в аудиторию, она стала еще внимательнее вчитываться в текст. Но чем больше она вчитывалась, тем больше непонимание брало верх. В отчаянии она стала писать то, что приходило в голову. А по окончании экзамена она с поникшей головой, ступая любимыми туфлями прямо в теплые лужи, направилась к дому.
– Ты чего не спишь? – спросил отец выпускника, потирая левый глаз.
Время было около четырех часов ночи, но за окном было уже светло. Свежий воздух врывался на кухню через открытое окно, на подоконнике которого сидел Коля в одних спортивных штанах, лениво потягивая сигарету.
– Не хочется, – равнодушно ответил Коля.
– Может, ты уже прекратишь дымить дома? Спать невозможно, – с претензией начал говорить отец.
– Дай-ка угадаю, наша тетя Юля не выдерживает запах маленького дымочка? – с издевкой спросил школьник.
– Не дерзи! Давай закругляйся, туши окурок и закрывай окно.
– Не буду, – не обращая внимания на суровый взгляд отца, ответил Коля.
– Нет, будешь! – повышая голос, со свирепым оскалом сказал отец. – Пока ты живешь в моем доме, ты будешь делать так, как я скажу.
– Я здесь тоже прописан, так что не указывай мне, что надо делать. У тебя здесь власти нет. Иди вон Юленьке своей указывай, а меня оставь. Променял мать на какую-то шкуру.
– Захлопни пасть! – рявкнул отец. – Тебе когда-нибудь за твой язык поганый лицо разобьют, вот тогда ты вспомнишь меня. Придешь за помощью, сядешь на колени и начнешь умолять: «Папа, помоги!» А я тебе скажу: «Извини сын, сам заварил – сам и расхлебывай».
Коля достал зажигалку и чиркнул. Маленький огонек светился ярко-оранжевым оттенком.
– Я скорее умру от этой зажигалки, чем приду к тебе.
Зажигалка скользнула между пальцев и упала боком на линолеум. Огонь не переставал источаться из металлического корпуса и делал место, куда упала зажигалка, теплым, как от летнего солнца. Азимов быстро сориентировался, поднял источник пламени, чтобы не устроить пожар, и положил обратно в карман.
– Я пошел, – сказал он, проходя мимо отца.
– Иди уже куда хочешь.
Коля быстро переоделся и вышел на улицу. Ветер холодными касаниями дотрагивался до его лица и будоражил не выспавшийся организм школьника. Выпускник сел на скамейку рядом с подъездом и стал смотреть в одну точку. Его глаза начали медленно закрываться. Груз век, не отдохнувших ночью, не давал открыть глаза. Коля пытался справиться с этим, но безуспешно. Так продолжалось длительное время, пока телефон не завибрировал и не начала играть противная и писклявая мелодия. «Нужно будет поменять рингтон,» – подумал Азимов, встав со скамьи, и направился в школу. Тяжелые капли внезапного дождя мешали ему идти, но он не обращал внимания на происходящее.
Войдя в школу и пройдя все круги досмотра, Коля отправился в аудиторию, в которой из его знакомых были только Глызина и Серый. Алёна судорожно проверяла наличие шпаргалок в своих колготках, а Серый, трясясь, стучал ногой об пол так, что качались все парты в классе. Азимов не волновался совсем, он уже знал, что не напишет этот экзамен. Если до этого у него были сомнения насчет провала работы, то после сегодняшней перепалки с отцом ее не было, он хотел насолить ему и плевать какое будущее ждет его после такого поступка.
Стали раздавать бланки. Выпускник даже не посмотрел на них, он просто сидел и наблюдал за часами. Как медленно и мучительно большая стрелка делала круги, останавливаясь на минуту после каждого «шажка». Все четыре часа экзамена он просто сидел и смотрел на часы, а после ушел гордой походкой, как будто совершил подвиг, спасший жизни всех людей на Земле.
Глава III. Последний день
– Мама! Шестьдесят баллов по математике! – радостно, во все горло кричал Паша, вбегая в родительскую комнату и прыгая изо всех сил на скрипучем полу.
– Ох, батюшки! Слава Богу! Сдали! Все сдали, – мама начала возносить руки к потолку и кричать не менее радостно, чем выпускник.
У мамы Паши от такой хорошей новости навернулась слеза, в которой отразился весь труд и все терпение, которые она вложила в воспитание своего чада. Ее глаза светились счастьем.
– Так, мам, а ну не плачь! – шутливо, но, тем не менее, грозно сказал Павел.
– Какой ты у меня все-таки молодец! – она обняла его, поцеловала в макушку, и слезинки ручьями потекли из глазниц.
– Ну, все, мам! Ну, хватит! – выпускник начал оттаскивать родительницу от себя. – Скажи лучше, в чем я пойду на выпускной?
– Как в чем? В том же, в чем и на последний звонок.
– Как в том же? Но ведь… все будут в костюмах… – поникшим голосом начал Паша.
– Так у тебя это тоже костюм!
– Это не то! Мам, ну мы же договаривались!
– Паш, ты знаешь какое у нас сейчас финансовое положение, мы не можем себе позволить потратиться на костюм. Они все дорогие!
Паша молча вышел из комнаты и направился к шифоньеру. Он достал свой черный костюм и медленно начал натягивать на себя брюки. Он не обижался на маму. Павел прекрасно понимал, что и на отцовской, и на маминой работе во главе стоят такие же взяточники, как и Виктор Геннадьевич. Этот город просто погряз в коррупции, и честному человеку здесь нельзя заработать.
Паша вышел из дома и с этими мыслями направился в школу. Он, как мог, старался не думать об этом, пытался сосредоточиться на предвкушении предстоящего празднества. Ленточка то и дело слетала с плеча, как будто не хотела, чтобы Паша выпускался.
Администрация школы решила особо не заморачиваться по поводу выпускного и провести его прямо в здании учебного заведения. Разумеется, это была идея директора, цель – сэкономить. Конечно же, эта экономия коснулась только директора, потому что родители одиннадцатиклассников потратили денег, как за полностью купленный ресторан.
Как только Паша пришел, он сразу направился в актовый зал, где все было украшено шариками и световыми эффектами. Играла приглушенная музыка, по бокам стояли сдвинутые друг к другу парты с алкоголем и едой, около сцены стояли директор и классная руководительница, заигрывая друг с другом.
– Все здесь? – через какое-то время спросила преподавательница.
– Нет, Азимова еще нет, – крикнул кто-то из толпы.
– Я здесь, – сказал Коля, открывая дверь актового.
– Ну, тогда начнем, – улыбнулась Валерия Алексеевна. – Ребята, сегодня у вас двойной праздник! Вы не только закончили школу, но и стали совершенно взрослыми людьми. А раз вы теперь взрослые, то мы можем рассчитывать на вас и общаться на равных. Мы оставляем вас на весь вечер здесь, вместе с нашим диджеем. Веселитесь, отдыхайте, танцуйте!
Все зааплодировали, а человек за пультом включил подвижную музыку.
Все было просто великолепно, это был, наверное, первый и единственный раз, когда весь класс казался Павлу дружным. Девчонки сразу же накинулись на шампанское, боясь, что все выпьют без них, парни же пили более крепкие напитки.
– Объявляется медляк! – сказал в микрофон диджей.
Парни начали подходить к своим нарядным одноклассницам. Паша тоже решил не терять время и пригласить кого-нибудь на танец.
– Марецкая, пошли танцевать! – навеселе сказал он.
Девушка высокомерно на него посмотрела и проговорила:
– Сам с собой танцуй!
– А ты? – повернулся он к Глызиной.
– С тобой мой парень потом так потанцует, что ты костей не соберешь, – противно улыбаясь, сказала Алёна.
– Ну и фиг с вами, – сказал Паша и направился к тому месту, где стоял до этого. Подойдя к столу, он стал наблюдать за ровными покачиваниями парочек во время танца.
– Эй, дружок, – наглым голосом кто-то сказал, шлепнув выпускника по плечу. – Пойдем, надо поговорить.
Павел повернулся и увидел директора.
– Пойдем, пойдем. Что встал? – быстро проговорил Виктор Геннадьевич и направился к выходу.
Одиннадцатиклассник поплелся за ним. В коридоре директор резко накинулся на Пашу, прижав к стенке.
– Ты на меня заяву накатал? – бешеным голосом спросил он.
Паша молчал и моргал испуганными глазами.
– Ты! По глазам вижу, гнида, ты написал, – понемногу отпуская испуганное тело, сказал Виктор Геннадьевич. – Ты надеялся, что у меня друзей нет в прокуратуре? Зря, очень зря. Что ж тебе спокойно не жилось? С чего бы вдруг тебе писать на меня кляузу? С чего вдруг стукачить? А? Подгадить мне хотел, да? Чтобы жизнь медом не казалась, да? Ну-ну, мы еще посмотрим, кто кому подгадит, – он наклонился к Паше и продолжал шепотом: Я сделаю все, чтобы ты никуда не поступил, а уж поверь, я это могу.
Сказав это, Виктор Геннадьевич отвернулся и отправился обратно в актовый. А Паша с обреченным видом вышел на улицу. Ему нужно было подышать воздухом.
«Вот тебе и плата за справедливость,» – подумал он.
Выйдя на улицу, выпускник почувствовал запах горелого дерева. Он обошел школу и увидел, как полыхает столовая. Паша не успел даже осознать увиденное, как сразу со стороны пристройки послышался пронзительный мученический крик.
– Что за спешка? – с недоумением спросил Дима.
Захлопнулась дверь автомобиля.
– Я не сдала математику, – с красными глазами сказала Алёна.
– Как не сдала?
– Точнее сдала, но на порог, так что давай побыстрее уедем, дома мама. Если увидит, что я зареванная, сразу все поймет.
Парень завел мотор и тронулся с места. Несколько минут они ехали в абсолютной тишине. Алёна не выдержала и включила радио. Лучше не стало, но хотя бы что-то разбавляло эту нависшую немую паузу.
– Как так получилось? Ты же готовилась, – с удивлением спросил Дима.
– Да я не знаю как! Просто с вариантом не повезло! Все, давай не будем об этом. Вези меня на выпускной, – командным голосом сказала Алёна.
Вся поездка прошла под звучание песен из восьмидесятых и молчание парочки. Подъехав к школе, Дима спросил:
– Слушай, может после праздника ко мне? Как раз и стресс снимем…
– Знаешь что? Мне вот сейчас совсем не до этого! – Алёна вышла из машины, сильно хлопнув дверью.
– Почему ты на меня так взъелась? – выходя из машины, непонимающе спросил Дима.
– Неважно, все, я пошла, я не хочу тебя пока видеть, – сказала Глызина и направилась в школу.
Парень догнал ее, схватил за локоть и повернул к себе.
– Ты можешь мне адекватно сказать, что я такого сделал?
– Отпусти меня, – тихо сказала девушка.
– Нет, пока не скажешь.
– Отпусти, мне больно, – крикнула она.
Хватка Димы стала слабее, и Алёна выдернула руку, а после побежала в здание. Забежав в актовый, она врезалась в директора.
– Куда торопишься, Алёнушка? – улыбаясь, сказал Виктор Геннадьевич.
– На выпускной, конечно же! Праздник же! – натянула фальшивую улыбку Глызина.
– Ну, хорошо. Слушай, я тут посмотрел твои результаты по математике… Ты же понимаешь, что это плохой результат?
– Да, конечно, – погрустневшим голосом сказала Алёна.
– Слушай, у меня есть пара мыслишек по этому поводу. Я к тебе подойду во время празднества, и мы поговорим у меня в кабинете. Хорошо? – все также улыбаясь, спросил директор.
– Да, конечно, – облегченно ответила выпускница и направилась к сцене.
– Все здесь? – спросила Валерия Алексеевна.
– Нет, Азимова еще нет, – крикнул Круглов.
– Я здесь, – сказал Коля, открывая дверь актового.
– Ну, тогда начнем, – улыбнулась Валерия Алексеевна. – Ребята…
Алёна не слушала речи преподавателя, ей было радостно от того, что у нее есть шанс повысить балл за экзамен. Да, конечно, скорее всего за это придется заплатить, но это того стоит. Резко заиграла музыка, и Алёну покинули ее мысли. Она увидела, что все девчонки накинулись на шампанское, и последовала их примеру. Подобно другим, она дрыгалась под музыку, созданную из стуков и электроники. Кто-то стоял около стенки и качал головой в ритм, так как стеснялся своих неловких движений. В какой-то момент заиграла песня Басты и диджей крикнул в микрофон:
– Объявляется медляк!
Девчонки сразу сбились в кучки по три-четыре человека. Парни поочередно стали подходить и приглашать на танец. Из кучки, которую образовала Глызина, остались только сама Алёна и Марецкая.
– Ну что, Тань? Только мы с тобой одиночки сегодня, – шутливо сказала выпускница.
– Видимо, да, – смешливо ответила Марецкая.
По направлению к ним, покачиваясь, двигалось тело Паши.
– Марецкая, пошли танцевать! – навеселе сказал он.
Девушка высокомерно на него посмотрела и проговорила:
– Сам с собой танцуй!
– А ты? – повернулся он к Глызиной.
– С тобой мой парень потом так потанцует, что ты костей не соберешь, – противно улыбаясь, сказала Алёна.
– Ну и фиг с вами, – сказал Паша и направился к тому месту, где стоял до этого.
Девчонки стали хихикать.
– Мда, мне кажется, он до конца своих дней будет девственником, – смеялась Алёна.
– А может он уже это? – спросила Марецкая.
– Ой, я тебя умоляю, я скорее поверю, что Азимов наркоман, чем в то, что Пашок стал мужчиной, – и снова залилась смехом.
Медляк закончился, и зазвучала энергичная мелодия. Все снова стали изображать нелепые движения под давящую на мозги музыку. Алёна же, в свою очередь, продолжала попивать шампанское. В какой-то момент её кто-то тронул за плечо. Это был директор.
– Алёнушка, я освободился, и мы можем обсудить твой вопрос. Пошли в кабинет, – с улыбкой на лице сказал он. Но эта улыбка под действием световых эффектов больше напоминала Джокера из фильма Нолана.
Глызина отправилась вслед за директором. В кабинете было прохладно, видимо кондиционер, на который скидывался прошлый выпуск, работал исправно.
– Присаживайся на диван. Не хочешь выпить? – игриво спросил директор.
– Нет, спасибо. Я уже, – улыбаясь, сказала Алёна.
– Да ладно тебе! Выпей со мной по бокальчику вина, – настаивал он.
– Ну… хорошо, – неуверенно Глызина взяла бокал из рук главы школы и отпила.
Сам же Виктор Геннадьевич тоже сел на диван, максимально близко к выпускнице. Он не отводил некоторое время от нее своего взгляда.
– Знаешь, у тебя ситуация довольно сложная. Все-таки ЕГЭ – это, сама понимаешь, штука государственная. Не как здесь, в школе. Там Москва, совершенно другие расценки, – начал он. – Но знаешь я смог договориться, но эта сумма гораздо больше, чем, допустим, мне дала твоя мать за золотую медаль. В несколько раз больше.
– Я не знаю, наверное, мама не сможет потянуть такую сумму… – неуверенно сказала Алёна.
– Я очень сильно уважаю твою маму и её старания и жертвы, на которые она идет ради тебя. Именно поэтому ей абсолютно не придется тратиться на это, я сам за все заплачу, – растянув улыбку, сказал директор.
– Правда? – с надеждой в глазах спросила она.
– Правда! Вот только ты же понимаешь, что я это сделаю не просто так. Ты же понимаешь, что за все нужно платить? – положив руку на коленку девушке, сказал Виктор Геннадьевич.
– Мне кажется, я не совсем вас понимаю, – с испугом сказала Глызина.
– Все ты понимаешь, – шепотом сказал директор, протягивая руки к молодому телу.
Резко перестала играть музыка в актовом и на всю школу послышался крик Паши:
– Столовая горит! Быстрее, бежим!
Коля смотрелся в зеркало. На нем был полностью черный костюм, черная рубашка и черный галстук. Он с довольным лицом смотрел на себя. Ему было наплевать на то, что он не сдал экзамен. Его отец, как только вчера услышал это, ушел из дома и еще не возвращался. Коля добился того, чего хотел,– вывел своего родителя на эмоции – и упивался наслаждением от достигнутой победы.
– Коля, можно? – спросил робкий женский голос.
– Тетя Юля? – с издевкой спросил он. – Нет, нельзя, уходите из моей комнаты.
– Пока твоего папы нет, я бы хотела с тобой поговорить…
– А, папа до сих пор не пришел? Тогда я неправильно выразился, извините. Идите тогда туда, где вы скачете каждую ночь,– смеясь, сказал Азимов.
– Коль, я понимаю, ты меня недолюбливаешь…
– О, это еще мягко сказано, – продолжал издеваться он.
– Да, возможно, ты меня ненавидишь, потому что после смерти твоей матери мы сошлись с твоим отцом… – продолжала она, стараясь не замечать издевки пасынка.
– Три месяца. Не прошло и три месяца как вы появились на пороге моей квартиры! Не кажется ли вам, что это как-то слишком быстро?
– Поверь мне, я не хотела, чтобы так получилось. Я утешала твоего отца, он сильно горевал, он мог спиться. Ты бы этого хотел? Чтобы все его доходы шли на алкоголь, а не на тебя? Поверь, так бы и было. Через три месяца он предложил мне переехать к нему, чтобы я помогла ему в воспитании тебя. Я согласилась, я это сделала исключительно из благих намерений, чтобы не оставлять тебя без материнской любви. Чтобы у тебя было ощущение, что у тебя есть мама, которая может приласкать, ободрить, дать совет. Да, мы поженились с твоим отцом. Но неужели ты считаешь, что человек должен жениться раз и на всю жизнь? Но даже если так, знаешь, как больно каждый раз просыпаться ночью и слышать его бормотание, как он зовет твою мать? Но я смирилась с этим, потому что люблю его. И тебя люблю, как свое дитя. Волнуюсь за тебя, когда ты днями не бываешь дома. А как отец переживает за тебя? Ты видишь, как его шокировали твои результаты экзамена? Он, наверное, опять пьет…
Коля сам не знал почему, но слова тети Юли запали ему в душу, резко стало стыдно перед отцом и пришло сожаление о своем поступке на ЕГЭ.
– Ты можешь меня не послушать. Тетя Юля, зачем вы мне все это говорите, наверное, думаешь ты. Я хочу, чтобы ты понял. Ты важен для нас. Отец на днях купил тебе костюм и очень хотел, чтобы ты в нем пошел на выпускной, – уходя, сказала мачеха.
Только сейчас Азимов заметил, что на его кровати лежит новенький костюм. Пиджак цвета слоновой кости в сочетании с брюками такого же цвета. Белые туфли и черная рубашка. Коля невольно стал снимать то, что надел до этого. Посмотревшись в зеркало, он увидел совершенно другого человека. Если раньше он походил на крутого мафиози из комикса, то сейчас выглядел как человек из высшего общества. В отражении зеркала он увидел еще одну деталь костюма, которую забыл надеть. Это была белая бабочка. Его отец очень любил бабочки и на все празднества надевал их с костюмами. Это была, можно сказать, его фишка. Коля надел бабочку и отправился в школу.
Сегодня он решил пойти в школу другим путем, чтобы не запачкать новый костюм. Путь этот лежал через пристройку к школе, где очень часто ходил Паша. Дойдя до деревянной столовой, Коля увидел такую картину: директор школы объясняет гастарбайтерам, как красить пол.
– Краску всю не расходовать! Обязательно разбавлять водой, обязательно! Вода у меня в машине, на заднем сидении, – указывал Виктор Геннадьевич на свою машину. – Все понятно?
– Все понятно, краска, машина, все понятно, – говорил один из работников.
– Надеюсь, вы не накосячите, иначе вычту стоимость краски из зарплаты. Вода в машине, напоминаю, в ма-ши-не.
– Все понятно, машина, все понятно, – повторял работник.
Тут директор заметил Колю.
– Азимов, подойди сюда.
Тот послушно подошел к главе школы.
– Ты математику не сдал, так ведь?
– Да, так, – прикусив губу, сказал Коля.
– Что делать собираешься?
– Пересдавать, наверное, в следующем году.
– Ну, пересдавать это, конечно, хорошо. Ты понимаешь, что тебе нужно вернуть аттестат об окончании одиннадцатого класса, потому что я не имею права теперь тебе его отдавать.
– Да, понимаю, – с глубоким вздохом сказал Азимов.
– Значит, завтра придешь ко мне, вернешь аттестат, я тебе отдам справку об окончании школы и аттестат за девятый класс. Договорились?
– Да, договорились.
– Ну, вот и отлично, а теперь пошли в школу, пока не опоздали на выпускной, – улыбаясь, сказал директор.
– Я задержусь, мне надо покурить.
– А, ну конечно, вы же теперь все взрослые, все курите, – усмехнувшись, сказал Виктор Геннадьевич и ушел.
Коля закурил и погрузился в раздумья. Он думал о том, как он проведет этот год. В армию точно не возьмут из-за плоскостопия. Учиться в техникуме не особо перспективно. Видимо, придется работать и готовиться к пересдаче. Так же Азимов думал, как он будет извиняться перед отцом. Он очень долго думал, пока не вспомнил о своем выпускном.
Заходя в актовый, он услышал.
– Нет, Азимова еще нет, – крикнул кто-то.
– Я здесь, – сказал Коля, открывая дверь актового.
– Ну, тогда начнем, – улыбнулась Валерия Алексеевна. – Ребята…
Коля лениво стоял и смотрел на сцену, даже не слушая о чем там говорят. Заиграла музыка и все стали подходить к столам с алкоголем. Коля взял бутылку водки и пошел к стульям, чтобы в одиночестве ее распить. Музыка ему не нравилась, танцующие бесили. Через какое-то время алкоголь дал о себе знать. Выпускнику резко захотелось справить нужду, и он пошел на улицу, так как это было ближе, чем идти через всю школу в уборную.
Коля вышел через аварийный выход на улицу рядом с пристройкой. Он остановился, чтобы подышать воздухом. Внезапно Азимов получил удар по голове, он повернулся и увидел перед собой Дубовского, Заварухина и Терехина.
– Ну что? Теперь ты не убежишь. Кто там харкался мне в ноги? – с этими словами Дубовский плюнул Коле в лицо.
Азимов замахнулся и попытался ударить его, но не попал и получил еще один удар в челюсть. Коля лежал на земле и видел перед собой стоящих над ним обидчиков.
– Давайте-ка утихомирим его, – на этих словах они взяли его тело, кинули в пристройку и закрыли на защелкивающийся замок. – Пусть подумает над своим поведением.
В пристройке пахло одновременно краской и бензином. Коля не понимал, что происходит. Он встал на ноги и увидел, что весь в краске. Пол представлял из себя какое-то мелководье, которое по уровню было высотой с подошвы туфель. Вся спина, брюки и руки были теперь терракотового цвета. У Коли самовольно полились слезы из глаз. Он достал сигарету, чтобы закурить и успокоиться. Азимов чиркнул зажигалкой, и его большой палец покрылся пламенем, он дернул рукой, и источник огня упал на пол. В один миг столовая и кухня покрылись оранжевыми языками пламени. Коля побежал к двери и пытался открыть ее, но безуспешно. Он запрыгнул на столы для готовки, единственное металлическое, что было в этой пристройке, и открыл окно. Он пытался выбить решетку, которую поставили в конце учебного года, но у него не получалось. Азимов взялся руками за эту клетку и стал ее трясти вперед-назад. После очередного такого действия на тело Коли резко упало ведро с маслом, которое покрыло все его туловище и от толчка которого он упал обратно на пол. Огонь сразу же подхватил масло, начиная сжигать одежду, кожу и волосы Коли. Была невыносимая боль, едкий запах горевшей плоти, забивал нос, и не давал дышать.
– Папа! – крикнул он, а дальше протяжно и бессвязно орал.
Вокруг обгоревшей пристройки стояли пожарные, полицейские и группа выпускников, которые с ужасом смотрели на произошедшее. Через какое-то время из столовой вышли врачи с носилками. На носилках лежало что-то, обернутое черным пакетом. Все понимали, что это. Девушки залились слезами. Да что там девушки, даже Серый глотал солёные капли, вытекающие из его глаз. Дубовский, Терехин и Заварухин в ужасе переглядывались между собой. А Виктор Геннадьевич, дав показания полицейским, направился к своей машине. Он сел в нее и попытался завести. В баке не было топлива, директор очень удивился этому факту. Он решил взять бензин из багажника, где лежали канистры с топливом. Глава школы открыл багажник, но там было пусто. Виктор Геннадьевич поднял взгляд на обгоревшую пристройку и произнес:
– Твою мать.
Крекер
Все началось с того, как я поступил в академию министерства внутренних дел. Не буду говорить, в каком городе это было, но точно знаю, что этот рассказ отобьет у вас все желание поступать в такие заведения и жить в общежитиях, казармах и прочих помещениях, где обитает кучка людей, против своей воли вынужденных жить друг с другом.
Думаю, стоит рассказывать по порядку. За несколько дней до начала учебного года нас заселили в специальное общежитие. Мы же называли это казармой, поскольку учеба в академии была равносильна служению в армии. Казарма представляла собой восьмиэтажное совковое здание из красного кирпича с прогнившими, цвета тухлого банана, рамами окон. На каждом этаже было несколько комнат и один туалет, совмещенный с душевой. В этих комнатах было по пять кроватей. Меня, как и какую-то часть моего курса, поселили на восьмом этаже.
За то время, что я провел с соседями, нам, как мне казалось, удалось неплохо так сдружиться. Наверное, наша комната была единственной, в которой никогда не было ссор. Убирались всегда по очереди, готовили тоже. Да и поговорить всегда было о чем, поскольку каждый человек был по-своему интересен.
Женька Крабов – настоящий киноман. Если ты начнешь рассказывать про какой-то фильм, то он обязательно перебьет тебя и сам продолжит, потому что, скорее всего, он уже его смотрел, и истории ему даются гораздо лучше. Когда я рассказывал парням сюжет «Криминального чтива», он постоянно вставлял свою лепту в мой пересказ, а иногда даже поправлял. Из-за этой его привычки у него были постоянные перепалки с однокурсниками, которые жутко не любили, когда их перебивают. Порой это даже доходило до драк из-за вспыльчивых характеров некоторых одногруппников.
Санёк Филиппов у нас в прошлом музыкант. Приехал в казарму вместе со своей черной гитарой и каждый вечер бренчал на ней. Многие старшекурсники, когда заступали в караул, даже просили его выходить на балкон и играть, чтобы они не заснули. Через какое-то время его начал звать к себе в каморку сам комендант, чтобы Санёк играл на гитаре для него и его собутыльников блатные песни на заказ, за что он, в свою очередь, получал пузырь водки, а иногда даже два, и нес их к нам в комнату.
Кирюха Стрыкин – зубрилка, так мы его называли. Он всегда все учит практически дословно. Ему даже удалось удивить коменданта, процитировав весь устав казармы, когда зашел вопрос о наших музыкальных вечерах и нарушении общественного порядка. Несмотря на то, что он очень ответственно относится к учебе, сам по себе Стрыкин довольно отвязный тип и иногда может учудить все, что угодно. Однажды он прожег сигаретой линолеум на полу, в коридоре казармы. Но он выкрутился из ситуации. Кирюха взял восковую свечку, поджег ее и покапал горячим воском на дырку. Когда воск застыл, он аккуратно сравнял его с уровнем линолеума и акварелью повторил рисунок.
И последний из нашей комнаты – Валера Слабов. Вот что странно: с ним я сблизился больше, чем со всеми, несмотря на то, что у него нет отличительных качеств или особых увлечений. Он добрый, дружелюбный и всегда готов поддержать любую беседу, даже если является дилетантом и совсем не разбирается в теме разговора. Наверное, именно это меня в нем и привлекло. Обычно я всегда выслушивал людей, а тут он сам предоставлял мне слово. Но это не значит, что я не давал ему высказаться. Нет, совсем наоборот, как мне кажется, он делился со мной самым сокровенным. Он рассказал мне, что у него ни разу за восемнадцать лет не было девушки, что он никогда не убегал от полицейских в комендантский час, что ему нравится девушка Лиза из нашей группы и все в таком духе.
Что касается жизни в казарме… Знаете, по началу все круто! Вы постоянно в дружной мужской компании, общаетесь на интересные вам темы, не видите своих родных, чувствуете себя самостоятельными. Плюсом, вам даже выдают одежду, майку с вышитыми инициалами и штаны, как сменную одежду для общажников. Но в какой-то момент, а это примерно через три-четыре недели, вы начинаете скучать. Начинает недоставать прежних друзей и приятелей, родителей и других родственников. Вы начинаете тосковать, и ни один гитарный вечер не сможет прогнать это уныние. Да, конечно, со временем ты к этому привыкаешь, но поначалу это просто невыносимо. И слава богу, это длится не все время учебы, а только первый курс! Я уже с нетерпением ждал конца года, чтобы вернуться домой.
Пронзительный визг будильника заставил открыть глаза и сделать все, что угодно, лишь бы заткнуть его.
– Парни, что у нас сегодня по предметам? – протяжно зевая, спросил Крабов.
– Две пары истории зарубежных стран, – не открывая глаз, ответил я, выключив будильник.
– У меня есть гениальная идея, – продолжил Женька, – давайте не пойдем!
– Не, чувак, ты же знаешь, что из-за истории отчисляют половину первокурсников, – ответил Филиппов.
– Да знаю я, но от одного раза ничего не будет, – с неохотой вставать, сказал киноман.
Дверь комнаты открылась, и в нее вошел Стрыкин, уже одетый по форме. До этого момента никто не замечал его отсутствия.
– Вы что, еще спите? Давайте вставайте! Грыжа не будет ждать!
Грыжа – это наша преподавательница по истории зарубежных стран. Это, наверное, самый жесткий педагог во всей академии. На ее дисциплине валятся практически все, только единицы не ходят на пересдачу. А об автомате и речи быть не может.
– Ребят, вы как хотите, а я не пойду, – сказал Крабов и вновь укутался одеялом.
– Я тоже не пойду, пошла эта Грыжа… – сказал Слабов.
– Да вы что, совсем? Санек, Олег, вы то хоть идете? – недоуменно спросил Стрыкин.
Мои глаза так и не хотели открываться, и тело просило еще полежать.
– Слушай, я, наверное, тоже не пойду, – ответил я, – что-то тело прям ломит, не могу встать даже.
– Да вы что? – еще больше недоумевая, спросил Кирюха.
– Да отстань от них, я пойду, – ответил Филиппов, – потом сами будут жалеть об этом, когда на пересдачу пойдут.
Он быстро оделся и отправился вместе со Стрыкиным в учебный корпус. А мы так и продолжили сладко дремать в объятиях своих постелей. Каждая минута, проведенная в кровати, казалась вечной и божественной.
– Так, а я не понял, почему это вы не на парах? – проскрипел до ужаса противный голос.
Этот голос мы бы узнали из тысячи. Да что там мы, вся казарма узнала бы. Это был голос Иваныча, нашего коменданта. Сам по себе это был строгий и грубый старикашка, которому постоянно что-то не нравилось.
– Иваныч, отстань, дай поспать, мы итак на все пары ходим. Дай хоть раз прогулять! – жалостливо крикнул Крабов.
– Я вам прогуляю! Я вот доложу начальнику академии на вас, и вам выговор дадут! Вы на кой ляд сюда поступали, если вам учиться влом? Здесь вам не курорт, вы должны учиться, а не балду пинать. Все, я пошел докладывать Илье Аркадьевичу…
– Иваныч, стой! – крикнул я. – Погоди, не кипятись. Ну, давай мы, что-нибудь сделаем для тебя, а ты не будешь никому рассказывать об этом маленьком инциденте?
– Да что вы мне можете сделать? – с ухмылкой спросил комендант.
– Да что угодно, полы помыть, шкафы перетаскать, стены покрасить.
– Ох, Кононенко, умеешь ты уговаривать. Вымоете мне все восемь этажей и, так уж и быть, я не буду докладывать на вас. Тряпки с ведрами найдете на посту, – сказал Иваныч и ушел.
– Ну, во всяком случае, это лучше истории, – лениво потягиваясь сказал Слабов.
– Как же меня бесит этот хрыч! Что ему не сидится на своем посту? Решал бы свои кроссворды или судоку и жил бы спокойно. Нет, ему надо сломать кайф другим! – бурчал Крабов себе под нос.
Пока мы спускались на пост, Женька продолжал ворчать что-то про коменданта и разводить руками. Когда мы пришли на место, нас уже дожидались серые мокрые тряпки, лежавшие рядом с ржавыми ведрами, наполненными мутной водой. Мы стали драить пол. Честно говоря, я не представляю, как уборщица моет коридоры каждый день одна, потому что наша компания взвыла от усталости уже на четвертом этаже. Крабов рассказывал, как он хочет расправиться с комендантом, что напоминало кровавые сцены в фильмах Тарантино, Валера засыпал на ходу, а я постоянно отвлекался от работы, витая в облаках.
В какой-то момент открылась дверь одной из комнат, и оттуда показался плечистый, коротко стриженный парень в белой майке и серых спортивных штанах с красными лампасами. Он окинул нас вопросительным взглядом и спросил:
– Пацаны, а вы что тут делаете?
– Нас комендант заставил полы мыть на всех этажах, – пробурчал Женька.
– А, Иваныч, ну да, он может, – с усмешкой сказал парень. – За что он вас так?
– За прогулы, – пояснил я.
– А его-то это как касается? – с недоумением спросил он.
Мы пожали плечами, а из его комнаты донесся другой грубый голос:
– Да его начальство дерет за косяки, вот он на всех и срывается без повода.
– Понятно, – ответил коротко стриженный, а потом снова обратился к нам. – А вы перваки что ль?
– Да, – ответил я.
– Ага, а посвящение не проходили еще? – с интересом спросил парень.
– Лёх, не начинай, а, – прервал его тот же голос из комнаты.
– Да погоди ты! Не проходили?
– Нет, а что за посвящение? – спросил Крабов, уже рисуя у себя в голове ванны с алкоголем, в которые он будет окунаться с головой.
– Да так, традиционная, так сказать, игра у нас есть. Каждый год проводим среди перваков, – уклончиво начал говорить коротко стриженный.
– А в чем заключается суть? – поинтересовался Слабов.
– Вот в выходные и узнаете! Мы же сможем провести в субботу посвящение, да Андрюх?
– Можем, но нужно больше людей, – опять раздался голос из комнаты.
– Да ладно тебе, зачем много-то? Я тоже с ними сыграю, Висяк, наверное, тоже будет.
– Твое дело, – ответил Лёхе человек из комнаты.
– Ну, все, заметано! Значит в субботу, где-то в шесть вечера, пусть сюда приходят те, кто хочет пройти посвящение! А вы, давайте, работайте, – усмехнулся коротко стриженный и закрыл дверь.
Мы с Женькой и Валерой несколько секунд переглядывались между собой.
– Вы поняли, что нас ждет? – с недоумением спросил я.
– У старшаков надо будет спросить. Они должны знать, – сказал Крабов. – И надо спрашивать сейчас, а то суббота уже послезавтра.
– Ты выяснил, что нас ждет? – спросил я.
– Не-а, я спрашивал у кураторов других групп, они либо не знают, либо говорят, что это плохая затея. В принципе, кроме нас никто и не идет. Другим группам запретили кураторы, Филиппова опять Иваныч к себе в алкогольную каморку затащил, а Стрыкин подтягивает Лесину по английскому, – ответил Женька.
– Ага, конечно, подтягивает, – съязвил я.
– Не веришь?
– В то, что подтягивает, верю, а в то, что по английскому – нет, – смеясь, ответил я.
– Ну что, идем? – спросил Валера, входя в комнату.
– Я все еще сомневаюсь, – с недоверием сказал я.
– Да ладно тебе, затусим со старшаками! Все будет отлично! – ободрил Крабов.
– Ладно, пошли, – лениво вставая с кровати, ответил я.
Женька шел впереди, а мы с Валерой сзади. Меня всегда интересовала жизнь других людей, сам не знаю почему. Я понимаю, что это не лучшая черта характера, но мое неподдающееся контролю влечение знать все про всех заставляет меня совать нос не в свои дела, особенно, когда я знаю предысторию.
– Ты решил признаться Лизе? – тихо начал разговор я.
– Да, собираюсь завтра это сделать, – также тихо ответил он. – Очень сильно волнуюсь по этому поводу. Вдруг она не испытывает того же?
– Ты с ней сколько общаешься?
– Ну, месяца два-два с половиной, где-то так…
– Вот и не переживай, если бы ты ей не нравился, она бы не общалась с тобой столько, – улыбаясь, ответил я.
К этому времени мы уже подошли к двери, которая должна была в этот день открыть нам путь в настоящую студенческую жизнь, если я правильно понимаю смысл посвящения. Крабов немного замялся перед «вратами студенчества», но, собравшись с духом, открыл их. Как только мы переступили порог, нам сразу врезался в носы резкий запах никотина. Вся комната была поглощена сигаретным дымом, который не давал разглядеть лица. Вместо привычной физиономии Слабова я видел лишь какое-то пятно, как за запотевшим стеклом. Из этого вонючего тумана к нам вышел уже знакомый коротко стриженный. Я увидел фамилию, вышитую у него на майке. «Скотинин А. И.» было отделано алыми нитками по белому полотну.
– Ну, привет, парни! – поздоровавшись с каждым за руку, сказал он. – А где остальные?
– Они… не смогли. Заняты! – ответил Женька.
– Ну ладно, не велика беда! Я поговорил с нашими, там тоже пару человек будет играть. Ну, а для начала вам надо выпить, – с этим словами он раздал нам жестяные банки дешевого пива.
Крабов сразу открыл ее и начал огромными глотками опустошать банку.
– А разве в казарме не работает сухой закон? – спросил я.
– Когда Иваныч бухает, тогда не работает, – с усмешкой ответил Скотинин.
Я открыл пиво. Не успел я глотнуть, как учуял острый запах спирта. Он пронзал мои ноздри и царапал их изнутри. На вкус оказалось еще хуже. По ощущениям, как будто водку смешали с квасом и плесенью от чайного гриба. Я сделал всего один глоток, отложил банку в сторону и стал наблюдать за происходящим вокруг. В комнате был целый ящик этого пойла, и я смотрел, как Крабов допивает уже вторую банку и левой рукой тянется за третьей. Валера, нехотя, периодически отпивает пиво и морщится при каждом глотке. Скотинин курит вместе с какими-то парнями у окна. А на одной из кроватей лежал парень. Он выглядел довольно подкаченным, видно, что человек до поступления в академию активно занимался спортом. Он читал «Архипелаг ГУЛАГ» и был белой вороной на фоне его соседей. На майке красовалась вышитая надпись «Забытый А. Л.». Забавная фамилия, особенно в этой ситуации, когда он один, как изгой, читает книгу, пока другие веселятся.
– Ну, что, я думаю, стоит начать игру! – торжественным голосом проговорил коротко стриженный и одарил всех присутствующих таинственным взглядом. – Но прежде чем я расскажу правила, я должен знать, кто дает согласие на игру. Кто уже согласился не имеет права отказаться, когда узнает правила, и обязан будет выполнить наказание, если проиграет. Учтите, после этой игры, как минимум, один человек самовольно отчисляется из академии. Так, из наших играем я, Андрюха, Висяк, – он указал на двух парней, которые также курили с ним у окна. – Сань, ты будешь? – обратился он к Забытому.
Читающий закатил глаза, оторвался от книги и усталым голосом сказал:
– Лёх, ты же знаешь, я в такое не играю.
– Ладно, ладно, – сказал Скотинин и повернулся к нам. – У вас все играют?
Крабов и Слабов машинально и синхронно закивали головами, а я, непонятно почему – наверное, мое нутро чувствовало неладное – сказал:
– Я не буду.
Все повернулись ко мне, а Забытый лишь одобрительно моргнул глазами.
– Что это вдруг? – с удивлением спросил Лёха.
– Я не хочу, – утвердительно ответил я.
Скотинин злобно сузил глаза и смотрел так, будто сейчас прожжет ими во мне отверстие.
– Ладно. Объясняю правила, – на этих словах он достал солёный крекер из своих штанов. – Игра называется «Крекер». Правила очень просты: мы все встаем в круг, кладем печенье в центр и начинаем одновременно дрочить. Как только понимаем, что финал уже близко, – направляем наш прицел на печенье и выходим из круга. Проиграет тот, кто останется последним, и в наказание он должен съесть этот крекер.
У Валеры и Жени открылись рты от услышанного. По их лицам было видно, что они не были готовы к такому. Я тоже был в шоке от правил и благодарил свое чутьё за то, что дернуло меня отказаться от этой затеи.
– Я не буду, – громко сказал Валера.
– Поздно отказываться, ты уже дал согласие, – смеясь, ответил Скотинин.
– Я не буду, – продолжал настаивать Валера.
– Слышь, Слабов! – прочитал он на майке. – Не будь слабаком! Не оправдывай фамилию! Тебе что, слабо? Так мы с ребятами выбьем из тебя это! Мужик сказал – мужик сделал! Таковы правила, и теперь уже не тебе решать, будешь ты играть или нет! – наорал на него коротко стриженный.
Валера выглядел растерянным и подавленным. Его лицо стало белее снега, а ноги слегка подергивались. Скотинин взял его за майку и метнул в толпу, которая уже собралась в круг. Я не вступился за него. В душе я говорил себе, что надо, а на деле – молчал как рыба. Наверное, я боялся получить побои от старшаков или стать объектом общественного порицания. Ведь если бы я за него заступился и не завязалась бы драка, над нами, скорее всего, стали бы насмехаться в академии. В моей голове уже воссоздались образы тех людей, которые смеются, оскорбляют и унижают нас. Да, я трус. Да, я боюсь стать изгоем. Да, я могу пожертвовать ради репутации дружбой. Да, я такой. Чтобы вы сделали в моей ситуации? Заступились? Если бы вы видели этих амбалов, я сомневаюсь, что вы придерживались бы этой позиции.
Они все по очереди спустили штаны и начали «игру». Я не хочу и не буду описывать весь процесс. Потому что это настолько мерзко и отвратительно, что не хочется даже вспоминать какие-либо подробности. И тогда я старался смотреть куда-то в сторону, чтобы абстрагироваться от ситуации, происходящей в комнате. Но из-за отчетливых звуков шлепков и стонов некоторых игроков картина сама рисовалась в голове.
Первым ушел Висяк. Никого это не удивило, все принимали это как должное, видимо, он уже далеко не в первый раз играет и постоянно уходит первым. За ним последовал Скотинин, а за ними его второй дружок Андрюха. Валера и Женька остались вдвоем, а все остальные наблюдали за ними. В какой-то момент они столкнулись взглядами. По глазам Крабова было видно, что он ни за что не хочет проигрывать, в глазах же Валеры была только растерянность. Через какое-то время послышался звук облегчения. Я повернул голову и увидел Слабова одного в круге. Он тупым взглядом смотрел на крекер, не осознавая, что происходит.
– Ну что Валера, настало твое время! – сказал Скотинин, доставая при этом телефон.
Я осмотрел комнату и увидел, что все достали телефоны кроме меня, Женьки и Забытого.
– Давай, спермобак, заправляйся! – ехидно крикнул Лёха.
– Я… я не буду… – начал запинаться Валера.
– Будешь, будешь! Парни, помогите ему.
Висяк был самым крупным из них, поэтому он схватил Слабова сзади и так держал его, а Андрей, вооружившись салфеткой, аккуратно взял печенье и поднес к лицу проигравшего. Валера стал уворачиваться, пока Андрюха не ударил его ладонью по лицу. Слабов открыл рот и в тот же момент ему туда залетел попорченный крекер.
– Ребят, мы же договорились об этой ситуации никому не говорить? – с опаской спросил Валера, направляясь на занятие по конституционному праву.
– Да, да, конечно, – сказали мы.
– Ты главное не переживай. Эта игра… она для скорострелов. Чтобы они могли самоутвердиться за счет нее, – сказал я.
– Да, Олег правильно говорит, – подтвердил Крабов.
Мы зашли в кабинет и сразу направились к своим местам. Были слышны смешки с ближних парт. И в какой-то момент кто-то крикнул:
– Слабов, каково быть спермобаком?
Вся аудитория наполнилась заливным смехом, который был слышен даже в коридоре. Я смотрел на эти лица – лица подонков, которые смеялись от души над горем человека. Было бы интересно посмотреть, как бы они повели себя, если бы попали в такую ситуацию. Филиппов и Стрыкин смотрели в свои тетради с конспектами, делая вид, что не замечают нас. Я видел, как на глазах Слабова появились слезы, после чего он направился к выходу. Перед уходом он посмотрел на первую парту, за которой сидела Лиза, которая старалась избегать его взгляда. Он вышел из аудитории и побежал в казармы.
Разумеется, было понятно, что Скотинин скинул видео всем, кому мог, те своим знакомым, а те – уже другим. По такому принципу распространяется три вещи: слухи, компромат и агитация. Я всю пару думал о Валере. Во-первых, мне было жаль его, хоть я никогда и не попадал в подобные ситуации, но понимал, что он испытывает. Во-вторых, я начал строить предположения о том, что будет дальше. Я понимал, что он слишком слаб духом, чтобы вынести такой тяжелый удар по репутации и что, скорее всего, он подаст заявление об уходе. Вот об этом и говорил Скотинин. Интересно, это он придумал эту дурацкую игру, чтобы самоутвердиться?
Я абсолютно не слушал, что говорил преподаватель, и был погружен в свои мысли. Когда закончилась пара, выходя из аудитории почти самым последним, я заметил, что Крабов направляется к компании Скотинина и приветствует их, как старых закадычных друзей. Мне было противно смотреть на них, даже больше, чем на ту самую игру.
Я поспешил в казарму, чтобы удостовериться в том, что с Валерой все хорошо, ну или хотя бы просто убедиться, что он находиться в комнате. Пробегая каменные пролеты и громко стуча берцами по ступеням, мне удалось добраться до комнаты. В помещении было пусто и тихо, лишь открытая дверь балкона назойливо скрипела под силой ветра. Я вышел на балкон и увидел привязанную к ограждению крепкую веревку. Медленно и аккуратно подойдя к ней, я посмотрел вниз. Увиденное вызвало у меня одновременно ужас, страх и рвотный рефлекс. На этой самой веревке висело поникшее тело моего друга, с окоченевшим лицом и открытыми стеклянными глазами.
Он знал, что будет дальше, выбегая из аудитории. Он знал, что этот случай ему будут припоминать всю дальнейшую учебу. Он знал, что теперь ни при каких обстоятельствах не сможет завоевать свою возлюбленную. Он все знал.
Под музыкой огня
Прежде чем поведать вам эту историю, я просто обязан рассказать то, что было до этих событий, чтобы вы понимали, что, как и почему.
В нашем городе, помимо высоких и бесконечных многоэтажек, бизнес-центров и культурных заведений, есть частный сектор. Кто не знает, хотя вряд ли такие есть, частный сектор – это район города, в котором люди живут в своих собственных домах, один дом на одну семью. Обычно это называется деревней, но если эта деревня принадлежит городу, значит, она называется частным сектором. Но это не так важно в моем повествовании. В этом районе, как будто отрезанном от остальных, стоял один очень ветхий, почерневший от времени и сырости деревянный дом. С виду он напоминал давно забытое и заброшенное жилище, но звуки музыки советских времен, доносившиеся оттуда, заставляли поменять свое решение.
Тут жила бабушка Римма со своей внучкой Олесей. Бабушка Римма по своей натуре очень добрая и отзывчивая женщина. Каждый в секторе ее знал, поскольку она гарантировано когда-то помогла им, или же их родителям либо делом, либо словом. Как и каждый человек в этом мире, она имела свои привычки. Поскольку родители тети Риммы были музыкантами, она росла в окружении красивых мелодий и сладких песен. В какой-то момент, из-за отсутствия денег, семье бабушки пришлось продать все музыкальные инструменты, чтобы было хоть что-то для покупки еды. Тогда, еще будучи школьницей, Римма ходила к музыкальной школе и часами стояла под окнами, ловя своими ушами приятные звуки менуэтов и токкат. А в выходные дни, когда школа была закрыта, ходила на самую знаменитую пешеходную улицу в городе, на которой по вечерам часто выступали уличные музыканты. Так продолжалось, пока Римма не вышла замуж, ведь в первый же их общий праздник ее избранник подарил ей патефон с несколькими виниловыми пластинками. Радости ее не было предела, и с тех пор она каждый день ставила пластинки и кружила по дому в объятьях прекрасной музыки и будоражащих до мурашек голосов. Семейное счастье же бабушки Риммы продлилось недолго, буквально через год, когда она была беременна, какие-то отморозки избили ее мужа до смерти. Так она осталась с ребенком на руках, став молодой матерью-одиночкой прелестной дочки Вики.
Надо признать, что касается воспитания, то бабушка Римма преуспела. Дочь отличница, окончила школу с золотой медалью и университет с красным дипломом, выучила три языка, да еще и по хозяйству проблем не было. Вышла замуж за перспективного журналиста и родила дочь, Олесю. Нужно подметить, что, в отличие от своей матери, Вика изрядно избаловала свое чадо, что знатно отразилось на воспитании Олеси. Как-то Вика с мужем уехали в отпуск в Турцию, дочку оставили на попечение бабушке. К сожалению для всех, на курорте произошла трагедия: пьяный турок, водитель какого-то джипа, сбил насмерть родителей маленькой Олеси.
Несколько недель оплакивала Римма свою дочь, но слезами горю не поможешь, поэтому она взялась за воспитание внучки. Поскольку Олеся сначала воспитывалась по-другому, она не могла сжиться со своей бабушкой. Уже со школьного возраста начинались постоянные скандалы. Ближе к шестнадцати лет внучка начала по ночам сбегать из дома и возвращаться под утро с никотиновым и алкогольным амбре. После девятого класса она поступила в колледж, после чего совсем от рук отбилась, неделями не появлялась дома, зависала у подруг. А тетя Римма, в глубине души зная, что с Олесей все в порядке, все равно бегала по городу в ее поисках.
Но наступил день, который круто все поменял. Заявилась как-то Олеся домой не одна. С ней был мужчина, на вид лет тридцать-тридцать пять, не меньше. С порога она заявила своей бабушке, что беременна и теперь будет жить в этом доме вместе со своим избранником. Бабушке ничего не оставалось делать, как принять такие условия, так как она не хотела терять единственного своего близкого человека. Тогда бабушка Римма не знала, что для нее уготовила внучка.
Буквально за несколько дней до того момента, как закончится действие, происходившее в этом предисловии, и начнется само повествование, Олеся заставила бабушку перестать слушать патефон, ссылаясь на головные боли после его прослушивания. Естественно, она не могла ее оставить полностью без музыки и подарила ей маленький телефон, на который заранее скачала все нужные композиции, научила пользоваться и решила, что все проблемы устранила. Она не учла, что у тети Риммы, ближе к старости стало плохо со слухом, настолько плохо, что для прослушивания музыки на телефоне она включала динамик на полную громкость. Олесю уже с детства раздражали эти песни, но она терпела.
А повествование мое начинается с одного зимнего вечера, когда родная внучка вместе с правнучкой на руках поставила ультиматум – либо они, либо музыка.
Выбегая с телефоном в руках из своего старого и скрипучего дома, накинув на себя лишь пуховый платок советских времен, бабушка Римма пухлыми пальцами вытирала ручьи слез, которые потоком текли из ее глаз. В валенках – в одном была еле заметная дырка – она поплелась в ближайший парк. На ветках деревьев красовались маленькие прозрачные сосульки, которые под светом луны отдавали молочным оттенком. Римма села на покрытую легкой снежной периной лавку, включила песню Муслима Магомаева и, подняв голову вверх, встречая тем самым снежники, продолжала плакать. Иногда она тихо подпевала певцу полюбившиеся строки.
– Море, возьми меня в дальние дали парусом алым вместе с тобой… – шепча под нос, всхлипывая, проговаривала бабушка.
Она закрывала глаза и вспоминала, как когда-то под эту же песню они с мужем танцевали медленный танец прямо у себя дома. Она была уже на третьем месяце беременности и представить себе не могла, что буквально через четыре месяца ее любимого не станет. Римма продолжала сидеть на холодной лавке, пока её кто-то не тронул за плечо. Это был парень лет шестнадцати, в тоненьком красочном пуховике, без шапки и с одним наушником в ухе.
– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросил он.
– Все в порядке, милок, все в порядке, – через силу улыбнувшись, сказала тетя Римма.
– Но вы же плачете…
– Так это от мыслей грустных плачу, грустные воспоминания. А так, ничего не случилось, – продолжала улыбаться бабушка.
– А почему вы сидите на снегу?
– Так как же на снегу то? Я на лавочке сижу.
– На лавочке, полностью покрытой снегом, – с упреком сказал молодой человек. – Давайте, вставайте. Давайте, давайте!
Он взял Римму за локоть и медленно стал тянуть на себя. Та невольно встала.
– Вот прогоняешь ты меня, а сам без шапки ходишь! Я-то хоть в платке, – сказала бабушка.
– А меня волосы греют, – улыбнувшись, сказал парень.
И правда, он был очень кудрявым. В темноте казалось, что это человек с головой льва. У него была настолько пышная шевелюра, что если бы он встал в стойку руки по швам, его силуэт напоминал бы большой леденец на палочке.
– Почему же вы все-таки плакали? – продолжал спрашивать парень.
– Да там, в семье разлад произошел… – неуверенно начала Римма.
– Что случилось?
Бабушка начала рассказывать историю. Прямо так же, как я в предисловии, почти слово в слово. А парень слушал и старался не перебивать собеседницу. На протяжении практически всего рассказа его лицо было нахмуренным и лишь изредка сменялось удивлением. По окончании истории он смог лишь промолвить:
– Мда уж…
Потом он резко расстегнул куртку, достал телефон из внутреннего кармана и выдернул наушники.
– Держите, они вам нужнее, – парень всунул наушники бабушке в руку и убежал.
Римма была немного в замешательстве, она не могла понять, что произошло. А когда поняла, бежать за парнем было поздно – он давно уже скрылся в ночном парке. Постояв еще немного с наушниками в руках, тетя Римма поспешила домой, так как она уже продрогла и одна нога ее стала очень мокрой из-за попавшего в валенки снега.
Следующее утро было самым счастливым у бабушки Риммы за последние несколько месяцев. Наконец-то она могла наслаждаться своей любимой музыкой и никому при этом не мешать. Белые посредники между песнями и бабушкой работали исправно и отчетливо передавали каждую ноту. Она пылесосила все ковры в комнате, в том числе и те, что на стенах, и напевала под нос знаменитые строчки Боярского:
– Спасибо за день, спасибо за ночь, спасибо за сына и за дочь…
После уборки комнаты бабушка Римма отправилась на кухню ставить курицу в духовку. В этот момент на кухню зашла внучка.
– Баб, – сказала она.
Римма в наушниках не слышала ни единого звука, помимо греющих душу мелодий, и подготавливала птицу для запекания.
– Баб, – сказала Олеся погромче.
Тетя Римма также ничего не слышала и продолжала обмазывать курицу какой-то томатной пастой. Олеся подошла к ней и вытащила один наушник.
– Ой, Олеська, ты что как пугаешь меня? – испугавшись от неожиданности, немного гнусавым голосом спросила бабушка.
– Да потому что ты ничего не слышишь! В общем, мы поехали на свадьбу к Фомичевым, Алёнка сегодня полностью на тебе. Хорошо?
– Хорошо, хорошо, – проговорила в ответ Римма, засовывая противень в духовку и шмыгнув носом.
– Ты что? Заболела? – спросила Олеся.
– Да нет, так, простудилась малёхо. Насморк, да и все.
– Ну ладно, – с сомнением сказала внучка и отправилась в комнату переодеваться для торжества.
– Олесь, подожди, – успела остановить внучку Римма. – Ты своему скажи, чтобы дверь в гостиную уделал, а то она, если захлопнется вдруг, ее никак не откроешь.
– Завтра, бабушка, все завтра!
Бабушка Римма вставила наушник обратно, а там уже играла «Королева красоты». Энергичная музыка буквально заставляла притопывать в ритм мелодии, пока тетя Римма снимала высушенное белье в коридоре. Мимо нее прошли Олеся с хахалем и помахали рукой, в знак того, что они уходят. Пожилая женщина помахала им в ответ, широко улыбаясь, и продолжила свою работу.
После этого она направилась в гостиную, где уже в маленькой розовенькой кроватке с пчелками лежало милое дитя. У маленькой Алёнки были черты лица Олеси, но Римме это чадо напоминало больше Вику, ее собственного ребенка. Она пощекотала правнучку за пятку и достала гладильную доску, обитую серой тканью. Она стала гладить пододеяльники, напевая себе под нос уже другую песню, которая уже успела смениться в этих белых затычках.
– В лунном сиянье снег серебрится, вдоль по дороге троечка мчится…
Бабушка Римма гладила белье и краем глаза наблюдала за малюткой в кроватке. Она заметила очень забавную сцену. Маленькая Алёнка поджала ручки, так, что это больше было похоже на крылышки. И стала двигать ими, как будто бы хочет взлететь. Это развеселило бабушку, малютка напомнила ей новорожденного цыпленка. И в этот же момент лицо Риммы резко изменилось.
– Курица!
Бабушка быстро, насколько это позволял возраст, выбежала из гостиной и направилась к кухне.
– Ай-яй-яй, ай-яй-яй, – приговаривала она, выключая духовку.
Она пыталась схватить противень, но обожглась, забыв, что он раскаленный. Римма схватила полотенце и резким движением руки вытащила противень на стол.
– Эх, запортила все мясо, – с грустью в голосе проговорила бабушка.
Из-за заложенного носа, она не чувствовала запах горелого, но вся кухня была заполнена дымом. Тетя Римма открыла окно и, стоя неподалеку, стала срезать горелые куски мяса, дабы оставить хоть что-то съедобное от курицы.
– Римма! – кто-то крикнул с улицы.
Бабушка подошла к окну и широко заулыбалась.
– Ларис, привет, как ты? Давно не виделись.
– Да уж, давно! Около полугода как, наверное. Я-то нормально, живу пока, слава Господу. А ты- то как?
– Да потихоньку, Ларис. Вот, с правнучкой сейчас нянчусь.
– С правнучкой? – удивилась подруга. – Ахахах, вот это ты меня обскакала, конечно. Мой оболтус еще только недавно женился, я внуков не могу дождаться, а у тебя уже правнучка!
– Ой, да не переживай ты! – успокоила Римма. – Твой Витька еще молодой, ему сколько? Тридцать? Тридцать пять?
– Ну да, конечно! Сорок восемь! – с усмешкой ответила Лариса.
– Ну, все равно! Успеется еще! А ты сама-то где пропадала?
– Да я ездила в музыкальную консерваторию, где раньше работала. Ну, та, которая в Москве, – начала подруга бабушки. – Молодые специалисты вообще не способны ни на что! Вот серьезно, никакой души! Лишь вызубренная мелодия и все. Вот, позвали, обучать, так сказать, новое поколение музыкантов.
– Точно! Ты же преподавала в консерватории, а я и забыла! Слушай, а может когда моя Алёнка подрастет, ты ее научишь играть? – с интересом спросила Римма.
– Конечно, научу! Если доживу, – еще раз усмехнулась Лариса.
– Ой, да ты всех нас переживешь, – засмеялась бабушка Римма.
– Слушай, а чем пахнет? – вдруг нахмурившись, спросила бывшая преподавательница.
– Да это у меня курица подгорела, наверное, от нее и несет!
– Да нет, пахнет жженым деревом… – задумавшись, произнесла Лариса.
– Ой, не знаю, у меня нос заложен, я не чувствую… – сказала Римма и повернулась в сторону коридора, откуда увидела темный дымок.
– Алёна! – закричала Римма и побежала к комнате.
Дверь не поддавалась. Она намертво застыла в косяке и отказывалась двигаться. В дом забежала Лариса, и, увидев действия своей подруги, стала помогать ей открывать дверь. Через какое-то время дверь все же сдвинулась с места, и пожилым женщинам удалось распахнуть ее. Жар и пламя ударили в лицо. Вся комната была в огне, не видно было абсолютно ничего, кроме оранжевого и желтого цветов, и был слышен где-то вдали детский крик, который еле глушил звук треска горящей гнили.
Лариса побежала за помощью, а Римма попыталась войти в комнату. Огонь обжигал руки, которыми она прикрывала лицо и ноги. Было ужасно горячо и больно, но старая женщина пыталась идти, чтобы найти ребенка. Едкий дым, даже через ладони попадал в глаза, раздражая их, тем самым не давая бабушке пройти к кроватке. Через какой-то момент она стала чувствовать запах, запах горелой человеческой плоти, который был настолько сильным, что пробил всю заложенность носа. После этого дым сразу стал проникать в легкие, наполняя их собой. У Риммы стало темнеть в глазах, и она чувствовала, что начала падать.
Очнулась бабушка Римма, когда огонь был потушен и одна часть дома полностью представляла собой уголь. Около дома собрались соседи, пожарные, медики, полиция. Лариса давала показания участковому, а из дома два человека в синих комбинезонах выносили нечто в маленьком черном пакете. Один из пожарных подошел к участковому и сказал:
– Скорее всего, пожар начался из-за оставленного включенным утюга. Он поджег ткань, а дальше огонь перешел на ковры и на диван. Ну, дальше, в принципе, сгорело и все остальное.
Услышав этот разговор, бабушка Римма медленно подошла к своему дому, упала на колени и стала тихо плакать.
Подарок на Рождество
Хотите верьте – хотите нет, но Алан Кэнди не может жить без сладкого. Честное слово, для него сахар – это тотем или даже скорее идол. Сколько конфет вы едите в день? Держу пари штучки три-четыре, ну в крайнем случае пять. Этот же пожиратель сладостей может съесть больше двадцати конфет с тянучей, как жвачка, нугой, закусить это арахисовой пастой или патокой и запить этой все какао с пятью ложками сахара и кучей маршмеллоу наверху, обсыпанной шоколадной крошкой. Черт, мне кажется даже Вилли Вонка так не любил сладкое как Алан. И ведь его ничто не может остановить! Если бы я съел столько всего, то скорее бы покрылся красными волдырями по всему телу, размер которых можно было бы сравнить разве что с Албанией. А этому негодяю все равно! Вот вообще! Для сравнения, когда я начинаю пить уже вторую таблетку антигистаминных препаратов, Кэнди только начинает разогреваться третьей статуей шоколадного человека в полный рост.
Держу пари он обожает свою работу. Знаете кем он работает? Кондитером! Вот это я понимаю, действительно повезло с профессией. И повезло не только в плане того, что она пересекается с его интересами, но и в другом, я бы сказал более корыстном. Видите ли, кондитерская фабрика "Choco Croco", на которой работает Алан, хоть и маленькая по производству, но своим разнообразием и качеством может поравняться с Ritter Sport или же даже с Nestle. Серьезно, я вам не вру. Алан мне сам рассказывал, как при любом мельчайшем искажение формы, состава или пропорций, изделие отправляется в урну. Ну, а зачем кидать к отходам сладости, которые хоть и выглядят немного по-другому, но на вкус все такие же великолепные? Правильно, незачем, поэтому работники фабрики забирают весь брак к себе домой, чаще всего своим детям в качестве маленького и очень приятного презента. Но только не Кэнди! Он берет больше всех, и все для себя! Ну в принципе правильно, семьи у него нет, поэтому все-все, что он берет с работы попадает прямо к нему в желудок. Порой мне кажется, что у него он изнутри покрылся шоколадом, или вовсе засахарился. У него даже есть на кухне специальный ящичек, куда он кладет весь бракованный продукт с фабрики.
Знаете что такое день сурка? Ну конечно же знаете, сейчас даже малые дети знают, что такое эффект бабочки, а уж про день сурка и подавно. Так вот, Алан Кэнди живет именно так, каждый день повторяет другой. К тому же это ему не надоедает. Я бы уже свихнулся к этому времени, точно вам говорю. Я вам просто расскажу один из его рабочих дней, поскольку остальные не имеет смысла описывать, все одно и тоже.
Алан всегда просыпается в восемь утра, даже без будильника. Он говорит, что это его внутренние часы так настроены, но я считаю, что у него просто начинается сахарная ломка. Еще бы, целую ночь не ел сладкого! Далее он сразу же отправляется в ванну, где на скорую руку умывается, чистит свои, на удивление здоровые, зубы и проходится тоненькой зубной нитью с мятный вкусом между каждым костным бугорком в своей ротовой полости. Наводит себе чай с каким-нибудь карамельным привкусом и запихивает себе за обе щеки имбирное печенье.
Когда Кэнди выходит из дома, на часах уже приблизительно 8:15, ну плюс-минус две минуты. Каждый день он встречает у себя на пути Амелию, темнокожую симпатичную девушку-почтальона. Каждый раз они встречаются еще до того момента, как юная леди подойдет к почтовому ящику Алана. Он же всегда сразу же, расплываясь в довольной ухмылке, на ходу берет у нее одну газету. Далее отойдя от нее буквально на шаг, раскрывает газету, поворачивается к ней, прикрывая лицо свеженапечатанной новостной сводкой, начинает отходить от нее лунной походкой и постепенно опускать бумагу, будто выглядывает из-под нее. Амелию всегда это смешило, и она постоянно говорила что-то невпопад на выходки Кэнди. Далее, взяв газету под мышкой, кондитер направлялся к светофору на котором постоянно встречался с молодой мамой, которая в свою очередь вела за ручку маленькую дочку, из-под шапки которой лились светлые волосы.
В самый первый раз он встретился с ними еще летом, когда они только переехали в этот маленький район, полностью состоящий из частных домов разных цветов, подобно палитре самого жизнерадостного художника. Они также стояли у этого же светофора и между ними происходил спор.
– Я тебе сказала, что тебе нельзя! – уже начинав краснеть от ярости, повысила голос женщина.
– Ну хотя бы одну конфеточку… – всхлипывая сказала девочка.
– Нет! – рявкнула молодая мать.
Именно в тот момент рядом с ними находился Алан, которому стало очень жалко девочку и он достал одну конфету, которая случайно забыл выложить после работы, и тихонько отдал девчонке, так чтобы этого не видела мать. Глаза ребенка блеснули, как сапфиры на солнце и у нее сразу же появилась широкая улыбка, которая показала маленькие молочные зубки. С тех пор Кэнди постоянно носил у себя несколько конфет в кармане, на всякий случай.
И в этот раз было тоже самое. Девочка, заметив кондитера заулыбалась, но через секунду начала сдерживать себя, чтобы мама ни о чем не догадалась. Алан аккуратно достал из кармана своей куртки маленькую круглую конфету, завернутую в цветную фольгу и незаметно подбросил ребенку в карман. Девчонка в свою очередь снова повернулась к Кэнди и подмигнула ему.
Получив порцию радости от того, что дал повод кому-то улыбнуться, Алан под воздействием этой необычной эйфории, не замечая времени проходил мимо цветастых одноэтажных зданий прямиком к ближайшей автобусной остановке, пока это чувство не разбилось вместе с резким падением кондитера.
Он лежал на чем-то очень твердом и холодном. "Лед? Уже лед?" – подумал Кэнди, встав на ноги и посмотрев на темное крепкое природное стекло, которое не разбилось об удар с его спиной, а затем оглянулся. Весь тротуар был усыпан тонким слоем снега, который больше смахивал на сахарную пудру на донате с заварным кремом. Маленькие домики вдоль тротуара напоминали те съедобные строения, которые делают из имбирных пряников, только помимо этого из увесили яркими цветными гирляндами и венками на дверях.
"Рождество? Что? Почему я забыл про него? – думал про себя Алан, заглядывая в календарь на телефоне. – Фух, сегодня еще только двадцать четвертое число. После работы успею все нарядить. И как я только мог забыть?"
Кэнди очень любил Рождество. Когда-то для него это был любимый праздник. Он часто вспоминал, как он в этот день с самого утра вместе с мамой стоял на кухне и готовил семейный чизкейк. До этого лакомства он и представить не мог как можно сочетать сыр и сладкое, но мама была первой, кто разрушил этот тупик в кулинарных познаниях будущего кондитера. Чизкейк был… Да что я вам буду рассказывать? Вам надо его попробовать! Я в жизни ничего вкуснее не ел (Алан меня как-то угостил). Вкус был настолько нежным, что с ним не могло сравниться даже парное молоко, капелька которого случайно задело уголок рта и медленно начинала стекать вниз по изгибу подбородка и едва щекотать кожу.
Именно мысли об этом чизкейке и занимали голову Кэнди, пока он сидел в автобусе, который своими плавными движениями направлял его прямо к месту работы.
Как я уже говорил "Choco Croco" совсем маленькая компания, поэтому завод, на котором работают сотрудники, выглядит достаточно миниатюрно. Но есть и плюсы от этого всего. Все-все сотрудники чрезвычайно добры и дружелюбны в своей тесной компании. Да, их нельзя назвать друзьями, они не пьют вместе по кружке пива в баре после работы, не приходят друг к другу на барбекю, но что касается сплоченности, у них настолько слаженная работа, что даже сотрудники ресторанов быстрого питания обзавидовались бы.
– Алан, иди скорей сюда, – крикнул один из коллег. – Мистер Гориссон сказал, что в честь Рождества у нас выходит новый вкус. Иди быстрее мешай начинку!
– Какой вкус? – впопыхах натягивая халат с перчатками, спросил Кэнди.
– Мистер Гориссон решил смешать два самых продаваемых вкуса, ну с банановой начинкой и с имбирным печеньем.
– Он считает, что это будет вкусно?
– Он считает, что это принесет выгоду. Просто представь, рождественский сюрприз от «Choco Croco», шоколад «Choco Croco. Праздничный вкус. Банановый бум с имбирным песеньем».
– Не уверен я, что людям понравится такой шоколад, Билли. Бананы и имбирное печенье действительно хорошие вкусы, но не думаю, что этот эксперимент придется по душе покупателям, и навряд ли эта шоколадка будет продаваться также активно, после первой пробы, как например «Choco Croco с хрустящей вафлей».
– Мистер Гориссон сказал, что это разовый опыт, буквально на праздничные дни, больше этого вкуса не будет в линейке.
– А зачем же мы его тогда делаем?
– Еще раз говорю, чтобы срубить побольше денег. Люди увидят, что два их самых обожаемых вкуса теперь вместе и сразу же понесутся обирать все стенды с шоколадом.
– Но ведь они будут потом с недоверием относиться к нашей компании… – неуверенно начал Алан.
– Я тебя умоляю, – хихикнув сказал Билл. – От одного вкуса ничего не будет! Если что скажем мол неудавшийся эксперимент. А теперь иди, мешай начинку!
Практически вся работа Кэнди заключалась в перемешивании «внутренностей» будущей шоколадки. Я говорю так, потому что порой кондитер относится к сладкому как к живому существу. Он даже ко мне относился хуже, что уж там! Но речь не об этом. Возможно вам покажется его работа слишком скучной – мешать однородную массу до полужидкого состояния, а потом отправлять на «заправитель» (так называли устройство на фабрике, которое начиняла каждую плитку этой сладкой смесью). Вам – возможно, но не Алану. А все потому что у него был свой подход к работе. Еще с детства у него было сильно развито воображение и когда ему мама приносила еду за стол, на котором он обычно делал уроки, он смотрел на блюда и представлял, что сам уменьшается в размерах, а все вкусности, которые лежать на тарелке – это ландшафт, по которому он пробирается в целях что-то найти. Цель он так и не придумал, но сам процесс путешествия представлял в мельчайших подробностях. Порой его еда даже остывала, поскольку он так увлекался своими фантазиями, что совсем забыл о голоде.
Так же и с работой. Когда начинка полутвердая, Алан представлял, как пробирается через какое-то болото или зыбучие пески, а когда полужидкая – как он плавает в море и пытается вылезти из водоворота, который сам же и устраивает огромной ложкой. И так весь день. Это может надоесть кому угодно, но только не ему. Каждый день – новый сюжет и новые приключения.
После работы, он возвращался домой и по своему обычаю проводил алкогольный ритуал. Он доставал бутылку абсента, один шот, маленькую вилочку и кусочек сахара. Ставил этот четырехзубчатый столовый прибор на шот, а на него маленький кубик белой сладости. Далее, откупорив бутылку этого зеленого крепкого пойла, пропускал через сахарок струйки алкоголя с щекочущим запахом полыни и поджигал рафинад. Он наблюдал как этот уже зеленоватый кубик горел синим пламенем и истекал карамелью. Мне кажется он пил абсент, только потому что его можно подсластить. Потом, весь этот эликсир он разбавлял малым количеством воды и медленно пил, растягивая удовольствие. Кэнди подходил к окну с бокалом своего напитка и по обычаю смотрел туда. Чаще всего он не видел там ничего, кроме пустой дороги и домиков, но только не сегодня.
Буквально на противоположной стороне дороги, через три дома, стояла бело-красная машина скорой медицинской помощи, а рядом с ней стояла мама той самой светленькой девочки, что каждый день переходит с ним дорогу по пути к остановке.
– Что… что случилось? – запыхавшись, быстро спросил Кэнди у женщины, подбегая к соседскому дому.
У матери девочки по всем щекам виднелись мокрые полосы, по которым стремительно катились капли, наполненные болью и негодованием.
– Лиза… она… – захлебывалась говорила женщина. – Она откуда-то взяла кучу конфет… ей же нельзя… у нее же диабет… она же знала…
Алан оцепенел. Только сейчас он увидел в руке у молодой мамы помимо платочка, которым она вытирала свои слезы, маленький комок цветной фольги от тех конфет, которые сам же и подкидывал девочке.
– Мы с мужем не даем ей сладкого… она видимо их копила… брала у кого-то… О нет, Боже!
Из дома начали выходить двое с носилками, покрытыми простыней. На их лицах было изображено сожаление. Кэнди стоял и наблюдал, как эти носилки заносят в машину, потом тихо сказал:
– Мне жаль, – и отправился к своему дому.
«Боже, Боже, что же я натворил? Что я, мать твою, сделал? Господи, я убил ребенка. Я убил ребенка. Как мне с этим жить? Из-за меня погиб человек, который еще даже не почувствовал толком, что такое жизнь. Fuck, я создатель Смерти! Я гребанный создатель Смерти! Я кондитер, я убиваю детей. Маленьких, неокрепших людей, у которых диабет, аллергия или еще какие-нибудь болезни при которых сахар опасен, о которых я не знаю. Fuck! Мы же просто сахарные демоны, которые уносят души глупых детей, которые просто хотят сладкое. Мы просто ублюдки.»
Погрузившись в свои мысли Кэнди не заметил как прошел мимо не только своего дома, но и всей улицы и уперся в маленькую неприметную кофейню. «Думаю, кофе меня взбодрит», – поразмыслил он и вошел.
Помещение было пустое. Все сидят дома, готовятся к завтрашнему празднеству. Никто не ходит уж по кофейням, да ресторанам. Несмотря на отсутствие людей, кофейня выглядела очень уютно и чувствовалось тепло. По радио играл Фрэнк Синатра, в воздухе витал легкий аромат кофе и слабенький запах теплого молока. Повсюду висели гирлянды, но не цветные, как на домах, а бесцветные, как лампочки. За кассой стояла молодая девушка, лениво листая какой-то глянцевый журнал.
Алан подошел и спросил:
– Можно мне американо?
– С сахаром или без? – протяжно осведомилась девушка.
– Без, – уверенно ответил кондитер.
– Может сироп добавить какой-нибудь?
– Нет, спасибо, – нервно сказал он.
Девушка стала заваривать кофе, при этом подпевая Синатре, а Алан сидел около кассы, постукивал пальцем по стойке и опять погрузился в свои мысли.
– Может хотите донат? У нас по скидке… – начала молодая девушка, протягивая стаканчик, который тут же был выдернут у нее из рук кондитером и уже через секунду был выпит им же на улице.
Придя домой, Кэнди сразу же направился на кухню, достал ведро и стал высыпать туда все сладости, которые только у него были. Бракованный шоколад, конфеты, имбирные пряники, леденцы, мармелад – все, что у него было разом оказалось в ведре. Потом он вылил остатки абсента вдогонку к своей любимой пище и вышел с тарой на улицу. Алан зажег спичку и бросил в этот источник Смерти больных детей, а сам вернулся обратно, сел под ёлку и сказал:
– Дорогой Санта… хех… Я ничего у тебя не просил лет с четырнадцати, когда перестал в тебя верить. Ну знаешь там, взросление, все такое. Да и мама перестала скрывать, от меня подарки. Да, я не верю в тебя. Но прошу, если ты действительно существуешь, сделай так, чтобы я больше не страдал.
Кэнди лег на пол, прямо под красным шариком с изображением Санты, и заснул навсегда.
Смерч
Вы видели когда-нибудь больных людей? Ну не тех, у которых кашель, насморк и горло першит. И не тех, кто периодически отхаркивается кровью в платочек. И не тех, кто в отчаянии колит во всех подряд шприцем, который уже использовал, чтобы не он один был несчастным. Я говорю о психически больных.
Знаете, я подразделяю таких людей на три типа: мирные, буйные и притворщики.
Мирные никогда не причинят вреда, они практически всегда улыбаются и желают тебе доброго дня при встрече. Бывало у вас такое, что когда вы идете один и встречаете такого, то вы тоже желаете доброго дня, а когда с кем-то – делаете вид, что это сказали не вам? И мирные никогда не обижаются на такое отношение. Они либо понимают вас и поэтому не осуждают, либо сердятся, но почти сразу же забывают это.
Буйных больных вы всегда завидев пытаетесь обходить стороной. Они всегда выделяются на фоне других. Нервозная походка, непроизвольные резкие движения руками и зачастую красное от злобы лицо. Если что-то им сказать поперек, то они сразу начинают беситься, сильно топать ногами и страшно стонать, как будто их пытают. Порой они бывают настолько злые, что могут и ударить, но это происходит не так часто, так как от них очень легко убежать. Буйные чаще всех подвергаются травле среди "нормальных" людей. Обидчикам кажется это смешным, поэтому они пытаются как можно больше раздразнить буйного.
Последних я назвал притворщиками, потому что они совмещают в себе два типа сразу. Они обычно беззаботные и мягкие как мирные, но если их разозлить, сразу превращаются в буйных. Некоторых легко вывести на эмоции, а некоторых – нет. Но в любом случае притворщики являются самыми опасными, поскольку они самые непредсказуемые из всех типов.
Стоит отметить, что большинство людей с какими-либо психическими отклонениями тянутся к детям. Я не знаю почему, быть может они считают, что каждый ребенок имеет кристально чистую душу и поэтому пытаются с ними подружиться.
К сожалению для таких людей, дети это самые жестокие существа на свете. Даже, вспоминая свое детство, меня передергивает от своих поступков или "подвигов" моих друзей.
Ребенку требуется минимум информации, чтобы затравить кого-либо. Если кто-то слишком сильно отличается от всех, то ему не избежать участи унижения. У одного моего одноклассника в первом классе была очень невнятная речь, его всегда все передразнивали, а когда он злился и пускал в ход кулаки, то его сразу же валили на пол толпой и запинывали до слез. Я был среди этой толпы и мне стыдно за это.
Другой мой одноклассник издевался на животными. Один раз он схватил за хвост уличную кошку и начал вертеть ей над головой, а потом бил ее об стену так, что у нее вытекли глаза. Он был моим другом и мне стыдно за это.
А еще, мы вместе с соседом зимой обстреливали снежками лобовые стекла проезжающих автомобилей. Однажды одна такая машина остановилась и из нее вышел худощавый старичок со старыми толстыми очками и что-то кричал нам, то ли матерное, то ли жутко оскорбительное. Я кинул в него снежок и попал прямо в лицо, сломав эти ветхие очки. И за это мне тоже стыдно.
Но рассказ этот не является моей исповедью, я лишь хотел показать, что дети далеко не такие ангелочки как кажутся на первый взгляд. Порой они могут быть гораздо злее многих террористов или же криминальных авторитетов. Многие из них даже стараются быть похожими на преступников и мечтают оказаться в тюрьме. Дураки, что с них взять! Меня с моей компанией, конечно, нельзя причислить к таким, но менее жестокими мы от этого не были.
Был в нашем маленьком городе парень. На вид ему было не больше шестнадцати лет, хотя на самом деле было где-то за тридцатник. У него было несколько искажено лицо, но не до такой степени, чтобы стало противно разговаривать с ним. Ростом он был около полутора метра. У него была особенность, которая сразу бросалась в глаза всем – когда он ходит он начинает сильно качать головой. Это было как-то связано с его болезнью, но я не могу вспомнить как она называлась. Речь его была тоже не насыщена крутыми речевыми оборотами, поэтому интересно с ним было только самым маленьким. Для детей же постарше, вроде меня, он служил объектом насмешек и издевок.
Звали его Тима Котлов, среди наших его называли Котлом. На тот момент это казалось нам верхом креативности, поскольку это сокращенная его фамилия и плюсом к этому у него "не варил котелок". Родители многих детей остерегались Тиму и просили своих детей не связываться с ним. Их вполне можно понять, они не хотят чтобы какой-то "больной" причинил вред их любимому чаду. Тима был притворщиком. Когда мы только встречали его он улыбался нам и был дружелюбным, а когда стали подтрунивать над ним, то сразу посыпался топот и стоны как у буйных. В угоду для нас, болезнь Котла не позволяла ему запомнить нового человека за один день. Из всех людей, которых он встречал в своей жизни запомнились ему только мама и старший брат, который стыдился его. Не хочу никого осуждать, да и мне ли это делать, но Котёл- старший ужасно себя вел по отношению к своему близкому родственнику. Он ни разу не вступался за него, а когда проходили прогулки со семьей, то старался держаться подальше от своего особенного братца. Мать Тимы вообще не волновало где он находится и что с ним происходит. Ей важно было лишь, чтобы он ночевал дома, а все остальное по барабану. Но Котлов был убежден, что если его кто-нибудь обидит, то семья за него вступится. Именно поэтому, когда его начинали травить, он всегда говорил:
– Я маме расскажу! И брату тоже расскажу! Они вам бошки-то пооткручивают! – с уверенностью говорил он.
Как я до этого сказал, Котёл не запоминал людей за один день, а поскольку наша компания встречала его где-то раз в неделю, то каждая встреча была как новое знакомство. Кстати говоря о компании. Обычно мы гуляли втроем или вчетвером, все зависело от Кости, пойдет он или нет, отпустит ли его мама или нет.
“Главарем” нашей шайки был Сёма. Он был самым сильным среди нас и объективно выглядел лидером. Уверенная походка, серьезный взгляд вдаль – все атрибуты крутости были у него. Иногда он заигрывался в босса и у нас с ним возникали ссоры и разногласия на этой почве.
Если бы мы сравнивали себя с преступным миром, то Миша был бы «шестёркой». Это единственный человек, который всегда поддакивал и во всем потакал Сёме, даже когда тот откровенно был не прав.
И вот обычно после школы, а бывало и вместо нее, я, Сёма, Миша, а иногда и Костя гуляли. И при встрече с Котлом всегда шутили про него. Так продолжалось ровно до одного рокового момента.
Это было, как сейчас помню, в последний день новогодних каникул. Мы с ребятами договорились встретиться у почты, а дальше вместе пойти кататься с горы. Ну с горы это конечно сильно сказано, наш городок находится на возвышенности и довольно крутой по своему рельефу. Зимой, когда весь склон покрывался снегом, все дети начинали кататься с него. Это выглядит все очень весело, пока не узнаешь одну деталь – у подножия склона, в метрах двух-трех, проезжая часть. Дорога прямая и ровная, поэтому машины несутся быстро, одна за другой. Но, несмотря на это, никто еще не скатывался до нее.
Дойдя до почты, я сразу увидел Сёму и Мишу с ледянками в руках. Свою ледянку я сломал еще прошлой зимой, с тех пор катаюсь без нее. И, честно говоря, на склоне не важно есть у тебя что-то под пятой точкой или нет, катишься приблизительно одинаково.
– А где Костя? – спросил я.
– Он опять «только что помылся», – фыркнул Сёма.
– Да, он заколебал уже, – подхватил Миша. – Мы же его предупреждали, не мог потом помыться что ли?
– Ну ладно, пошли уже, – отрезал лидер компании и направился к месту катания.
Сначала все шли молча. Я решил разбавить немного тишину и спросил:
– Нам ведь читать ничего не задавали?
– Пф, только не говори мне, что ты бы читал, если бы знал что нужно прочесть, – с усмешкой ответил Семён.
– Ну Таблетка так то будет проверять читательский дневник, – ответил я.
Таблеткой мы называли нашу учительницу по русскому и литературе, поскольку она была очень маленького роста.
– Ой, да прочитай в кратком содержании и все, – сказал Миша.
После этой фразы мы снова некоторое время шли молча, пока Сёма не сказал:
– Смотрите, Котёл идет!
– Здарова, Котёл! – крикнул Мишка.
– Привет, ребята, – с немного туповатой улыбкой и с восторженным голосом проговорил Тима. – Куда идете?
– Да мы вот, кататься идем, – сказал я, показывая пальцем на ледянки.
– Ой, а можно с вами? Ыхых, – спросил Котёл.
Мы хитро переглянулись и Сёма еле слышно сказал:
– Сейчас, начнется веселье… – обернулся к Тиме. – Не, Котёл, мы чисто своей компанией катаемся. Ты со своей покатайся, ну там где ты, ты и… ты, – сказал он с презрительной усмешкой.
У Котла покосился немного левый глаз, что делало ситуацию еще смешнее для нас.
– Ну ребята, ну можно с вами?
– Хм, я думаю можно, – с таинственным взглядом сказал Сёма. – Но тебе нужно пройти испытание Смертельных Горок!
Для читателя хочу пояснить, что это за «испытание». У нашего склона есть три очень опасных места спуска, и каждое имеет свое название: Кенгуру, Змейка и Смерч. Спуск Кенгуру называется так, потому что он практически весь состоит из кочек. Когда ты с него скатываешься ты невольно подпрыгиваешь бывает и до метра в высоту и так не меньше пяти раз. Это самое безобидное из всех, с Кенгуру даже некоторые дети катаются и все без травм. Один мальчик, правда, копчик сломал, но это единичный случай. Второй спуск, Змейка, сам по себе извилистый подобно питону, но опасность заключается не в этом. Иногда на ледянке может так унести в занос, что можно свалиться в одну очень глубокую яму, расположенную неподалеку. Выбраться оттуда можно, но нужно постараться. И третий спуск – Смерч. На самом деле, я не знаю почему его так назвали, потому что с настоящим смерчем он не имеет ничего общего. Возможно кто-то когда-то его так назвал думая, что это как то связано со смертью, но не буду утверждать. Смерч представляет из себя склон почти под девяносто градусов. Скажу открыто, сам я никогда не катался с него, ибо мне просто страшно! Я не представляю как мои друзья с него катались! Миша однажды с него прокатился и получил сотрясение мозга, после этого случая он тоже не катался. А под «испытанием» Сёма имел ввиду скатиться на ледянке со всех трех спусков.
– Какое испытание? – с глупой улыбкой спросил Тима.
Сёма по-ублюдски улыбнулся и сказал:
– Пойдем, покажу.
Теперь мы уже вчетвером шли к склону. Тима шел впереди, а я с Мишей и с Сёмой немного позади, чтобы никто не подумал, что мы с ним в одной компании. Когда мы дошли до Кенгуру наш главарь остановил Котла и сказал:
– Вот. Здесь будет проходить первый этап испытания! Тебе нужна ледянка, ну или картонка. Найди, здесь должны где-то валяться.
Тима, несколько секунд порыскав в кустах нашел какую-то полусырую большую гофрированную бумагу.
– Сойдет, – сказал Сёма. – А теперь садись и скатись!
Доверившись нам Тима начал съезжать со склона. Сначала все было вроде бы ничего, но когда начались кочки, от него были слышны «Уй! Уй!». Нас это дико смешило, что мы упали на снег и хохотали, пока Котёл не вернулся обратно к нам.
– Ну как? – спросил Миша.
– Хорошо, только попе бо-бо, – сказал Тима, поправляя свои штаны.
– Это ничего, сейчас будет второй этап, – с азартом сказал я и, взяв на себя роль проводника направился к Змейке.
Как только я пришел на место спуска я не мог понять что происходит.
– А где Змейка? – с недоумением спросил я.
– Наверное снегом припорошило, на ней же почти никто не спускается, – предположил Миша.
– Ну тогда пошли сразу на Смерч, – сказал Сёма и пошел в сторону финального этапа испытания.
– А что такое смерч? – спросил Котёл.
– Это… то что сейчас будет, – усмехнувшись я и последовал за Сёмой.
Подойдя к последней Смертельной Горке мой взгляд сразу бросился на её покрытие. Там был не просто снег, как раньше. Там было легкое оледенение, что приводило меня еще в больший ужас.
– Слушай, может не надо? – спросил я Семёна. – Там смотри лед один.
– Да ничего не будет! Успокойся! – уверил меня друг и крикнул Тиму. – Котёл, ты готов?
– Да, – уверенно сказал он и, вытерев слюну с нижней губы, сел на самодельную ледянку.
Котёл осторожно отпустил ноги и полетел вниз. Его спуск от силы длился секунды две. Он стремительно скользил по склону по направлению к подножью. Буквально у финиша своего спуска Тима, видимо, наткнулся на кочку, поскольку он прямо взлетел вверх и парил в воздухе как птица, направляясь на проезжую часть. Дальше он стал быстро терять высоту и падал прямо на асфальт. Послышался треск стекла. Мы посмотрели вниз и увидели, что Котёл приземлился на лобовое стекло какой-то машины, из которой тут же стремительно вылез хозяин.
– Ты что творишь? Ты что творишь, гад? – истерически крича, тряс Тиму за шиворот водитель.
– Кажется нам пора сваливать, – сказал Сёма и рванул к дому, а за ним, следовательно, и мы.
Издалека были слышны крики «Ты что, убогий?», но это уже нас не касалось.
– Что прям на лобовуху? – удивляясь спросил Костя.
– Прям вдребезги, – начал красочно описывать Семён. – Прям на мельчайшие кусочки!
– Блин, круто! Жаль я не пошел, хотел бы я посмотреть на его рожу, – усмехаясь сказал Костя.
– Слушай, Кость, а ты делал читательский дневник? – спросил я.
– Не-а, – протяжно сказал он.
– Тогда у меня предложение! Давайте уйдем с литературы? Все равно из нас никто ничего не делал.
– Ну наконец-то, я уж думал самому придется предлагать, – с насмешкой в голосе сказал Семён.
– А куда пойдем? – спросил Миша, вставая с парты, на которой только что сидел.
– Давайте в парк, там как раз сейчас никого нет, – предложил единственный вчерашний отсутствующий.
Все единогласно приняли решение пойти в парк. Около качелей, на которых можно сделать солнышко, стоял самодельный стол, который летом служил для настольного тенниса. Мы все дружно сели на этот стол и стали разговаривать об играх. Вдалеке мы увидели силуэт маленького человека, который направлялся к нам.
– Привет, ребята, – послышался знакомый голос.
На свет фонаря вышел Котёл. Лицо его все было синее и опухшее, в носу какие желтые ватки, а когда она улыбнулся у него отсутствовало пару зубов.
– Не подходи сюда, – брезгливо крикнул Костя.
– Почему? – недоуменно и беззаботно, не переставая улыбаться спросил Тима.
– Не подходи, иначе огребешь еще больше!
– Ну ты чего? – продолжая улыбаться Котёл медленно подходил к нам.
– Ребята, пошли отсюда, – слезая со стола сказал Костя. – Его видимо вчерашний Смерч ничему не научил.
Мы направились к выходу и на мгновение я услышал шепот: «Смерч, смерч». Что-то просвистело мимо уха и брызнула прямо в лицо. Я посмотрел на Сёму, его лицо было в каплях крови и ошарашено. Мишу ничем не задело, но он с шоком смотрел вниз. Я опустил глаза и увидел лежащего у нас в ногах Костю с разбитым затылком, а рядом валялся большой окровавленный кусок льда. Мы обернулись к Тиме и увидели его направляющегося к нам с еще одним таким же льдом и шепчущего себе под нос: «Смерч, смерч»
Мы рванули из парка. Отбежав на достаточное расстояние я обернулся, но увидел лишь, что Котёл высоко поднимает эту ледышку над головой и резко опускает ее…
Я не знаю что произошло с Тимой после этого. Совсем не знаю. После этого случая мы ни разу не видели его на улице. Может его посадили, может отправили лечиться. Не знаю.
Но я отчетливо помню день похорон Кости. Как из подъезда выносят закрытый гроб, его мать еле стоит на ногах и рыдает. Отец еле сдерживается, чтобы не заплакать. И мы, с мокрыми глазами подходим к катафалку.
Семён подошел к Костиной матери и сказал:
– Наталья Петровна, простите нас. Это мы виноваты.
Она лишь улыбнулась нам в ответ и спросила:
– В чем вы можете быть виноваты?
Эх, знала бы она в чем…
Ты мне не враг
В автобус зашла женщина с двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой. С виду можно было им дать лет шесть-семь, но поскольку мой глазомер иногда подводит, я не могу это утверждать. Малышня была одета в похожие друг на друга куртки, различием было лишь цвет ткани и маленьких металлических заклепок по линии от шеи до низа живота и на рукавах. У парнишки преобладал больше тёмно-синий цвет, который напоминал едва светлеющее ночное небо, а у девчушки – ярко-желтый, каким обычно изображают солнце или колобка на красочных страницах детских сказок. Женщина посадила мальчика на одно из сидений около окна, а девочку на колени к нему, сама же села рядом.
Дети стали развлекаться. Паренёк стал сильно дышать на стекло, чтобы оно запотело и начертил своим маленьким пальцем решетку.
– Давай в крестики-нолики? – предложил он своей сестре.
– Давай, – ответила девочка, которая была явно младше своего брата, не зная правила игры.
Мальчик нарисовал пальцем крестик, одновременно объясняя младшенькой правила игры. Девочка кивнула и стала рисовать нолик выше самой решетки.
– Да нет же! Нужно рисовать нолик вот здесь, или здесь, или здесь, – говорил он, тыкая пальцем в пустые поля.
– А я хочу здесь, – ответила она.
– Здесь нельзя, это не по правилам! – громко сказала мальчик.
– Тихо! Не кричите! – с укором и зло шепнула мать этих детей.
– Надо ставить нолик в пустых клеточках, – уже гораздо спокойнее стал объяснять мальчик.
Девочка нарисовала нолик в пустой клеточке. За ней паренек нарисовал крестик. Младшая снова нарисовала нолик, но гораздо дальше от предыдущего. Брат нарисовал еще один крестик и перечеркнул целый ряд.
– Все, я выиграл! – радостно произнес он.
– Нет! Давай еще раз! – возмущенно сказала девочка.
– Хорошо.
Он подышал на стекло и провел пальцами по нему, рисуя еще одну решетку. Мне как человеку с музыкальным образованием удобнее называть «это» диезом, но это чисто мое восприятие. Уверен, что для многих сейчас комфортно называть это фигуру хештегом, но точно не для меня и не для этих детей. Я слишком стар для этого, а они слишком молоды.
Дети сыграли еще один кон.
– Я опять выиграл! – довольно сказал паренек.
Младшенькая вытерла рукавом запотевшее окно, уничтожая на своем пути все крестики, нолики и решетки, попутно случайно стуча заклепкой на рукаве, и обиженно уткнулось в стекло.
– Почему ты постоянно выигрываешь?
– Ну может ты правила не понимаешь… – сказал мальчик.
– Сам ты не понимаешь. Я все понимаю. Это ты ничего не понимаешь.
– Ну если такие правила игры! Нужно заполнить ряд быстрее своего врага… – стал объяснять паренек.
– Ты мне не враг, – утвердительно сказала девочка.
– Ну я имею ввиду в игре!
– Все равно. Ты – мой брат. Во всех играх этого мира ты – мой брат.
Соседи
Я не знаю почему людям так нравится Новый год. Все вот эти празднества, застолья перед телевизором, по которому смотрят то «Голубой огонек», то какие-то нелепые мюзиклы, от которых ты сам невольно вливаешься в краску от стыда, когда видишь как певцы, знакомые тебе с детства прыгают и бегают, пытаясь из кожи вон вылезти, чтобы отработать гонорар. Аж тошнит от них. Кто-то не смотрит все это, они просто сидят с семьей или друзьями, кушают или пьют. Когда я был мелочью зеленой, моя мать устраивала мне всякие сюрпризы, а-ля получишь подарок, если отгадаешь загадку. И я всегда отгадывал. Нет, я не хвастаюсь, просто мама знала какие загадки я сумею отгадать, а какие нет. Эти подарки были не такие как основные, там игрушечный автомат или лего, нет, это была то конфетка, то шоколадка, то еще что-нибудь для перекуса в полдник. Да, возможно детям это нравится, но не понимаю я людей, которые без какого либо детского груза в сознательном возрасте празднуют Новый год. Это всего лишь отметка, которая обозначает сколько нас вытерпела планета.
А еще это обращение президента. Двадцать лет живу, одно и то же лицо, одни и те же слова. Ничего нового. А некоторые люди верят! Каждому слову верят! Хоть я и не сведущ в политике и экономике, но даже я понимаю, что в государстве происходит неимоверная дичь, которая просто уму не постижима.
Я в этот день сидел один. Ничего не готовил, ничего не ел, ничего не пил. Единственное, что я сделал это во время боя курантов пообещал в новом году не курить. И угадайте где я нахожусь через десять минут? Правильно, на балконе. Я поставил блюдце на подоконник, чтобы послужило мне пепельницей, подпалил сигарету и втянул в себя дым. Знаете что я чувствую в такие моменты? Ничего. Да, ничего, потому что привык к этому. Со счастливой слезой на глазу вспоминаю времена, когда после одной сигареты наступала легкость в руках и ногах, как будто они неподвластны тебе, и развеваются на ветру как ленточки летучего змея. И в голове небольшое расслабление, немножко давит в висках, аж немного кружится голова, но это приятно чем противно.
А сейчас этих чувств нет. Во всяком случае не после первой сигареты точно. Чтобы добиться того же результата, думаю надо пол блока за раз выкурить, а может и больше. Все-таки повзрослел, уже не тот четырнадцатилетний подросток, который прячется с одной сигареткой за гаражами, а потом жует зеленые листья с деревьев, чтобы перебить запашок и, приходя домой сразу моет руки, но не из-за гигиены, а чтобы мать не спалила.
Пока я вспоминал эти «счастливые» моменты из детства, под окном начал собираться народ. Да, точно, салюты! Вот еще, почему мне не нравится Новый год! Никогда не понимал, что в них красивого. Просто поток искр на небе? Люди каждую ночь видят звезды и им этого недостаточно? Ужас, они еще опасные, если сделаны кем-то на тяп-ляп. У меня в прошлом году, одноклассница бывшая зажгла такую. Так та взорвалась сразу рядом с ней и опалила ей пол лица. И все, ожог третьей степени! А ведь красивая девка была, помню как парни дрались за нее за школой, и я был среди них, правда меня все побеждали, поскольку я не был достаточно физически развит в детстве.
И сейчас я смотрю на эту маленькую кучку моих соседей которые собрались вокруг этих взрывных ракет и думаю, какие же они глупые, раз их может удовлетворить такая вещь, как искры в небе. Какой толк от этих салютов? Ну да, красивые, ну и что? В мире много всего красивого, но люди почему-то тратят свои деньги на эту секундную радость, которая кроме эстетического удовольствия ничего не может принести.
Отведя глаза немного в сторону я увидел своего соседа по этажу. Не помню как его зовут, то ли Петя, то ли Паша. И не только я не помню, все не помнят. Вообще ни один человек в доме не знает как зовут своего соседа. Я когда приехал из своего родного города, для меня это было дикостью, потому что у нас все про всех знают. Я когда приходил к бабушке из школы, у нее постоянно сидела ее соседка и разговаривала на какие-то темы, то о соленьях, то о дачах, то о Боге. А тут совершенно не так. Тут люди будто прячутся в своих маленьких однокомнатных замках, ограждая себя от таких зловещих монстров как соседи. Но знаете, я считаю это правильно. Я уже привык к этой системе и думаю что никто из посторонних людей не должен знать о тебе столько же сколько близкие.
Вернемся к соседу, поскольку не помню его имени, буду называть его мистер П. Я не знаю, что с ним не так, но он стоял поодаль ото всех, а в его руках прятались такие же ракеты, возможно только другой фирмы. Мужчина вытоптал маленькое углубление в снегу и вставил туда источники небесных искр, наспех зажег их и отбежал на небольшое расстояние. Сел и ждет. Долго ждет, к этому времени у соседей залп за залпом улетают в небо маленькие ракеты и золотистыми струйками, опускаясь вниз полностью исчезают из вида. А у него нет. Да и подходить страшно, вдруг подойдешь – а она как раз взорвется именно в этот момент. Но спустя еще какое-то время мистер П., перекрестившись начал медленно подходить к углублению, куда были воткнуты фейерверки, заточенные в маленькие подобия шаттлов. Подойдя он обнаружил, что ветер сдул все пламя, которое должно было поглощать фитиль, и попытался зажечь снова. Раз пять наверное он подбегал к своим мини-ракетам и снова опалял эту тоненькую веревочку, смазанную парафином, но все никак.
Я хоть и смотрел на все это действо с высоты восьмого этажа, но видел всю обиду мистера П. Я плюнул на блюдце и сразу прислонил туда уже докуренную сигарету. Мне вроде бы было комфортно, но соседская боль, которую я видел с балкона, надоумила меня закурить вторую, в знак солидарности так сказать. Знаете, вот когда ты уже достаточно давно дымишь, вторая по эффекту ощущается как первая, когда только начинаешь курить, а по привкусу остается такой же на протяжении всего времени, очень горькой.
Пока я совершал свой ритуал, мистер П. совсем уже отчаялся. Он бросил попытки запустить свой каскад салютов, и принялся зажигать маленькие петарды. Ну знаете, которые когда поджигаешь, они начинают быстро крутиться как юла, потом резко взлетают ввысь и врываются в воздухе, оставляя после себя громкий хлопок, и едкий запах опаленного пороха. Мужчина зажег одну и кинул в сугроб. Я видел как она начала вертеться и уже мысленно был рад за соседа, но тут она резка хлопнула. И для меня, и для него было неожиданностью, что она не полетела. Он попробовал еще раз, опять то же самое. Еще раз, и еще, и еще. Да, не завидую я ему, с такой неудачей начинать новый год. В конце концов сосед просто сел в снег и стал смотреть, как его знакомые по подъезду наслаждаются красочным зрелищем.
Через буквально минуту мужчина взял все, что у него было и направился в ту толпу. Воткнул ракеты в новое место, зажег и отбежал. И о чудо! У него получилось! Небольшие красные искры украсили небо, как мишура новогоднюю ёлку, а глаза мистера П. залились счастьем ребенка. Он обернулся посмотреться у всех ли вызвал его салют такой восторг, но увидел лишь спины своих знакомых, которые постепенно отдалялись в сторону подъезда.