Kitabı oxu: «Песнь мамонта и волка»
Глава
Глава 1: Испытание льдом
Холод входил в кости раньше рассвета.
Рок лежал на шкуре бизона, прислушиваясь к знакомому хору спящего стойбища: храп мужчин из Длинной Землянки, плач младенца из-за занавеси из шкур, скрежет зубов старого Крота во сне. Но сегодня утром каждый звук резал слух.
Он медленно сжал правую руку — и, как всегда, боль пронзила предплечье, тупая и навязчивая, словно зуб пещерного льва, вцепившийся и не желающий разжиматься. Пальцы сомкнулись не до конца, образовав уродливый, слабый кулак. Рука, которая еще год назад метала копье дальше всех в роду. Рука, которая держала дротик так твердо, что даже старый Седой Вран кивал в молчаливом одобрении.
Из-за перегородки из шкур послышался шепот.
«...не возьмут, я же говорила. Зачем мучить парня? Пусть остаётся с женщинами, будет обрабатывать шкуры...»
Голос матери. Голос, полный жалости. Рок сжал здоровую левую руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Лучше бы она ругала его. Лучше бы плевала в его след, как сделала бы с настоящим трусом. Но жалость... жалость разъедала душу хуже гниющей раны.
Он откинул шкуру и вышел в предрассветную мглу.
Стоянка рода Людей-Волков просыпалась. На центральной площадке, где еще тлели угли в каменном очаге, женщины уже растапливали жир в кожаных мехах, подвешенных над огнем. Пахло дымом, мокрой шерстью и тревогой. Сегодня был День Прощания с Солнцем. Последняя большая охота перед Великой Спячкой — самой длинной и мрачной поры года, когда Солнце-Отец лишь ненадолго покажет бледное лицо из-за края мира.
Мужчины выходили из Длинной Землянки, потягиваясь и похлопывая себя по бокам, чтобы разогнать кровь. Они были одеты в меховые одежды, сшитые сухожилиями, лица разрисованы сажей и охрой — зигзаги Волка, круги Солнца, стрелы Ветра. Их копья были воткнуты в землю у входа, словно частокол.
Грот, сын вождя Борова, уже стоял у очага. Высокий, с грудью, как дубовая плаха, он натирал копьё жиром, чтобы оно не застревало в ране. Его глаза, узкие, как у росомахи, на мгновение встретились со взглядом Рока — и в них мелькнуло что-то тёплое и липкое, как перезрелая брусника. Удовольствие. Превосходство.
— Эй, Криворукий! — крикнул Грот, и несколько молодых охотников рядом с ним захихикали. — Принеси-ка нам углей для трутов, а? Руки-то у тебя для огня ещё сгодятся.
Рок почувствовал, как кровь ударила в виски. Он сделал шаг вперед, но в этот момент между ними возникла тень.
— Хватит. Солнце ещё не встало, а вы уже воете, как голодные щенки.
Седой Вран опирался на посох из оленьего рога. Его лицо, испещренное морщинами глубже, чем промоины в вечной мерзлоте, было непроницаемо. Но глаза, темные и острые, как обсидиановые лезвия, видели всё. Видели ярость Рока. Видели злорадство Грота. Видели страх, копошащийся в глубине стойбища, как мышь под шкурой.
— Собирайтесь, — сказал Вран просто. Голос у него был тихий, но он прорезал утренний гул, как нож — мягкое мясо. — Духи зверей уже проснулись. Стадо овцебыков пасется у Скал Бизона. Они ждут.
Охотники затихли, суеверно коснувшись амулетов. Говорить о добыче до охоты — плохая примета. Словно можно спугнуть удачу, которая ещё не пришла.
Рок отвернулся и направился к груде снаряжения. Его копье лежало в стороне, завернутое в шкуру. Он развернул его. Древко из прямой сосны, наконечник из тщательно отколотого кремня, привязанный смолой и сухожилиями. Идеальное оружие. Бесполезное оружие.
Он попытался сделать несколько разминочных взмахов, имитируя бросок. Правая рука дергалась, предательски ослабевая в самой середине движения. Копье описывало дугу, но не ту, что надо. Оно не летело бы жёстко и прямо. Оно ушло бы вбок, в землю, впустую. И на охоте за овцебыками, где каждый бросок должен быть точным ударом в шею или бок, чтобы свалить гиганта весом в сорок человек, «впустую» — это смерть. Смерть для охотника. А может, и для того, кто стоит рядом.
Из-за плеча раздался вздох.
Рок обернулся. Ильма стояла, держа в руках мешок с едой — вяленое мясо, запасенное на охоту. Её глаза, серые, как зимнее небо, смотрели не на его лицо, а на его руку. На её кривые пальцы, сжимающие древко.
— Возьми, — сказала она мягко. — В любом случае, поесть нужно.
Он взял мешок. Их пальцы не коснулись.
— Ильма... — начал он.
— Солнце встаёт, — перебила она, уже отворачиваясь. — Тебя позовут скоро.
Её уход был красноречивее любых слов. Она была дочерью лучшего загонщика. Её мужем должен был стать лучший метатель. Не калека.
На площадке перед Длинной Землянкой собрался весь род. Старики, женщины, дети, те, кто оставался. В центре стоял Вран, а рядом с ним — вождь Боров, отец Грота, массивный и молчаливый, как скала.
— Люди-Волки! — начал Вран, поднимая посох к светлеющему небу. — Солнце-Отец уходит на зимний покой! Но прежде чем сомкнуть свой огненный глаз, он дарует нам последнюю щедрость! Стадо сытых овцебыков ждёт у Скал! Их шерсть согреет наших детей долгой ночью! Их мясо наполнит наши животы! Их кости станут нашими инструментами! Но они не упадут к нашим ногам сами! Мы должны взять! Взять с силой, с умением, с милостью духов!
Охотники гулко ударили копьями о землю. «Взять! Взять!»
— Слушайте имена тех, кого сегодня поведёт дух Волка! — продолжил Вран, и в его голосе появилась металлическая нота. — Загонщики: Крот, Бусел, Медвежонок. Фланговые: Лось, Камень, Два Копья...
Рок слушал, затаив дыхание. Его имя должно было прозвучать среди метальщиков. Он был метальщиком. Был.
— Метатели, — Вран выдержал паузу, и в этой паузе завыл ветер. — Грот. Буйвол. Сокол.
Три имени. Три. Рока среди них не было.
В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяное онемение. Рок видел, как Грот выпрямился, словно вбитый кол, самодовольная ухмылка растянула его губы. Видел, как мать в толпе женщин закрыла лицо руками. Видел, как Ильма быстро отвела взгляд.
— Рок, — произнес Вран, и его голос прозвучал прямо перед ним.
Рок вздрогнул.
— Ты останешься. Поможешь женщинам готовить ямы для мяса и растягивать шкуры.
Тишина повисла тяжёлым, влажным туманом. «Останешься». С женщинами. С детьми. Со стариками. Это не просто исключение с охоты. Это изгнание. Перевод в другой разряд. Навсегда.
Кто-то из молодых охотников неуверенно фыркнул. Грот перехватил взгляд Рока и медленно, демонстративно, погладил свое прямое, сильное копье.
— Вран... — хрипло начал Рок, но шаман уже повернулся к остальным.
— Идите! Пусть дух Волка бежит перед вами! Пусть тени ваших копий будут длинными, а удары — точными! Прощайтесь с Солнцем достойно!
Охотники двинулись к выходу со стоянки — густой, шумящей мехами толпой. Они проходили мимо Рока, и никто не смотрел ему в глаза. Никто, кроме Тага, его младшего брата. Мальчик лет двенадцати смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными непонятной, детской боли. Из-за этого мальчика, из-за его спасения год назад, Рок и получил эту травму. И теперь в его взгляде читался немой вопрос: «Это я виноват?»
Рок отвернулся. Он не мог смотреть на брата.
Охотники скрылись за поворотом тропы. Их смех, бряцание оружия, приглушенные голоса ещё долго доносились по морозному воздуху, а потом растворились в тишине.
Стоянка опустела. Остались только те, кто не мог охотиться. Старая Кость, потерявшая глаз ещё в молодости. Хромая Лань. Дети. Женщины. И он.
— Ну, — хрипло сказала старая Кость, плюнув в огонь. — Чего встали? Ямы копать надо. Или вы думаете, овцебыки сами в них прыгнут?
Женщины засуетились, взяв заступы из лопаток мамонта. Ильма прошла мимо, неся вязанку кольев. Она не посмотрела на него. Никто не смотрел.
Рок стоял как истукан, сжимая в кривой руке своё бесполезное копьё. Боль в предплечье пульсировала в такт ударам его сердца. Но эта боль была ничто по сравнению с другим чувством — холодным, бездонным, как прорубь в озере посреди зимы. Чувством ненужности.
Он посмотрел на запад, туда, где за грядами лесистых холмов садилось бы сегодняшнее, прощальное солнце. Туда, где, по легендам, рассказанным у костра, лежала Земля Тёплых Вод. Сказка. Выдумка для утешения детей. Но что оставалось тому, кому нет места у реального костра?
Тихо, чтобы не привлекать внимания, Рок вернулся в семейную землянку. Он взял небольшой мешок из желудка лося, насыпал туда горсть вяленого мяса из общего запаса. Прихватил огниво и трут. Свой лучший кремневый нож в ножнах из бересты. И последнее — амулет отца, клык волка, просверленный и висящий на ремешке из оленьей кожи. Дух Волка. Тот самый дух, который сегодня повёл на охоту других.
Он вышел из землянки. Никто не заметил его ухода. Все были заняты работой, скучной, но необходимой работой тех, кто остался.
Рок бросил последний взгляд на стоянку — на дымок над очагом, на знакомые землянки, на фигурку маленького Тага, который пытался помочь женщинам тащить кол. Здесь был его мир. Мир, который больше не хотел его в качестве охотника.
Он повернулся и шагнул в лес, навстречу серому, холодному свету утра. Он не знал, куда идёт. Он знал только, что идёт прочь. Чтобы найти место. Или чтобы исчезнуть. Было всё равно.
Тень от одинокой сосны легла на его путь, длинная и тонкая, как копьё. Он перешагнул через неё и не оглянулся.
Глава 2: Знак Белой Лосихи
Запах дыма от очагов рода Хранителей Охотника был другим. Не резким, как у Людей-Волков, где дымом пропитывалось мясо и жир, а мягким, сладковатым — в нём чувствовались дублённые шкуры, сушёные ягоды и глина, прогретая в печи.
Лара сидела на краю большого, отполированного временем валуна у самой воды. Озеро, давшее имя её народу, лежало перед ней как расколотая глыба неба, упавшая в чашу из леса. Вода была тёмной, почти чёрной, но спокойной. В ней отражались краски осеннего леса: пламенеющая желтизна берёз, медная ржавчина дубов, вечная, невозмутимая зелень сосен.
В руках у неё был плоский камень, с одной стороны уже покрытый рисунками. Кончиком обожжённой ольховой палочки она выводила новый знак: извилистую линию, похожую на тропу, над которой сияло несколько точек — звёзд. Путь, указанный светом. Рисунок для тех, кто придёт после.
— Лара, смотри!
Её младшая сестра Зора, пухлая восьмилетняя девчушка с волосами цвета воронова крыла, подбежала, неся в сложенных ладонях что-то живое. Это была зелёная лягушка. Она сидела спокойно, её бока размеренно раздувались.
— Видишь? Она не боится, — прошептала Зора, сияя. — Мама говорит, что если зверь не боится, значит, он принял тебя в свой мир.
— Мама права, — улыбнулась Лара, осторожно коснувшись прохладной, влажной спинки земноводного. — Отнеси её к воде, сестрёнка. У неё своя дорога.
Зора бережно опустила лягушку в воду у берега и замерла, наблюдая, как та скрывается в тёмной глубине. Ларе стало тепло на душе. Её народ был другим. Они не гонялись за мамонтами и не выслеживали овцебыков. Их богиней была Белая Лосиха — дарительница изобилия, покровительница оленей, рыб, ягодных полян. Их сила была не в мускулах, а в умении видеть, слышать и понимать тихий шёпот мира.
— Лара! Иди, глина почти готова! — позвала её мать, Эора, стоя у одной из низких, круглых печей, сложенных из камней и глины.
Печь дымила, от неё исходил ровный жар. Внутри, на раскалённых камнях, обжигались горшки — округлые, с широким горлом, украшенные оттисками шнура и насечками, складывавшимися в узоры воды и травы.
Лара подошла, кивнула матери и заглянула внутрь. Жар обжёг лицо. Глина меняла цвет, становясь из серой — тёплой, терракотовой. Это было волшебство — превращение холодной, податливой земли в нечто прочное, вечное, способное хранить воду, зерно, жизнь.
Эора положила руку ей на плечо. Её пальцы были сильными и узловатыми от постоянной работы с глиной, но прикосновение было нежным.
— Ты чувствуешь, когда пора вынимать? — спросила мать тихо, не для урока, а для обмена тайной.
Лара закрыла глаза. Она чувствовала не просто жар. Она чувствовала, как внутри печи застывает само время, как дух земли закрепляется в новой форме.
— Ещё немного, — выдохнула она. — Они ещё поют внутри. Песня не закончилась.
Эора удовлетворённо кивнула. Её дочь была «хранительницей знаков». Она не только рисовала — она видела связи. Чувствовала ритмы. Слышала песни беззвучных вещей. Старая шаманка, Мара-ДухоМатерь, говорила, что Ларе уготовано стать следующим голосом Белой Лосихи для рода. Ответственность пугала и манила одновременно.
Вечером род собрался у большого центрального костра не для воинственных плясок, а для тихой беседы. Ели варёную рыбу с кореньями и лесным луком, пили забродивший берёзовый сок. Мара-ДухоМатерь, древняя, как корни дуба, с молочной плёнкой на глазах, но с ясным голосом, рассказывала историю.
— ...И когда холод пришёл в первый раз, и птицы улетели на юг, а звери ушли вглубь лесов, наша Прамать пришла к озеру и заплакала. И из её слёз родилась Белая Лосиха. И сказала Лосиха: «Не плачь. Пока есть вода — будет рыба. Пока есть лес — будут олени и ягоды. Пока есть руки — будет глина и горшок. Пока есть сердце — будет дом». И она коснулась мордой лба Праматери, и та увидела все пути в лесу и всех рыб в воде...
Лара слушала, обняв Зору, и чувствовала, как слова вплетаются в узор её собственной души. Её народ был мирным. У них не было копий для войны — только остроги для рыбы и легкие дротики для птиц. Их олени не были дикими — они паслись на привязи у стойбища, давая молоко и позволяя запрягать себя в волокуши. Они не брали лишнего. Их мир был хрупким, как яичная скорлупа, и бесконечно дорогим.
Ночь опустилась мягко, укутав стойбище в тёплый, звёздный полог. Лара лежала рядом с Зорой, слушая её ровное дыхание. На шее у неё, на ремешке из кожи молодого оленя, висела маленькая фигурка, её тотем — Белая Лосиха, вырезанная из кусочка светлого талька. Она сжимала её в ладони, чувствуя гладкость камня, и засыпала с мыслью о завтрашнем дне: нужно проверить рыбные ловушки, собрать последние грибы, попробовать новый узор для горшка...
Её разбудил не свет, а звук.
Не птичий щебет и не шорох листвы. Это был короткий, приглушённый крик. Человеческий. И сразу же оборвавшийся.
Лара замерла, глаза широко раскрылись в темноте. Сердце забилось, как пойманная птица. Из-за стенки шалаша донёсся тревожный шёпот отца:
— Эора, тихо. Что-то не так.
Потом мир взорвался.
Раздался дикий, нечеловеческий рёв — не зверя, а многих мужских глоток, слившихся в один устрашающий вопль. Затрещали ветки, зазвенело что-то металлическое? Нет, не металлическое — каменное, но с другим, звонким, страшным звуком. Послышались крики, уже знакомые, родные — крики ужаса её соплеменников.
Отец рванулся к выходу, схватив свою острогу. — Оставайся! — бросил он через плечо матери, и выскочил наружу.
Лара вскочила, стиснув фигурку Лосихи так, что камень впился в ладонь. Зора проснулась и заплакала. Эора прижала её к себе, лицо её было белым как мел в темноте.
Шум снаружи нарастал. Теперь слышались удары, тяжёлые, глухие, падения тел, рычание. И другой смех — чуждый, резкий, полный дикой радости.
Лара не выдержала. Она подползла к выходу и отодвинула край шкуры.
То, что она увидела, застыло в её памяти навсегда, выжглось раскалённым клеймом.
Стойбище было заполнено чужаками. Высокие, худощавые люди в странных одеждах — не меховых, а в чем-то похожем на рубахи и штаны из тонко выделанной кожи. На некоторых были нагрудники из полированных пластин — костяных? Каменных? Их лица были раскрашены не охрой, а красной глиной, нанесённой яростными полосами, как шрамы. И в руках у них было оружие. Длинные луки. Копья с наконечниками из какого-то тёмного, блестящего, как вода ночью, камня. Обсидиана. Лара узнала его по рассказам странников. Камень, который режет, как свежий лед.
Их вёл человек со шрамом. Не раскраской — настоящим, старым шрамом на правой щеке, расходящимся лучами, как солнце. Солнцеликий. Он не кричал. Он стоял, наблюдая, и его глаза, холодные и пустые, как зимнее небо, методично осматривали стойбище, будто оценивая скот.
Её соплеменники пытались сопротивляться. Дядя Барс с рыбацкой острогой бросился на одного из нападавших. Чужак ловко уклонился, и его обсидиановый нож блеснул в отблесках костров. Барс упал, хрипя, и больше не поднялся.
Лара увидела, как старую Мару-ДухоМатерь, выходившую из своего шалаша с поднятыми в знак мира руками, просто оттолкнули, и она, хрупкая, как сухой лист, ударилась о камень печи и затихла.
Это была не битва. Это был разгром. Забой.
— Не всех! — внезапно рявкнул Солнцеликий. Его голос был резким, как удар камня о камень. — Живых! Берите живых! Крепких! Женщин, подростков! Детей, если не будут пищать!
Нападавшие сменили тактику. Они начали не убивать, а оглушать — тяжёлыми рукоятями дубин, ударами кулаков. Они хватали её плачущих, кричащих соплеменников, связывали им руки за спину сыромятными ремнями.
Кто-то из чужаков пихнул ногой их привязанного оленя. Животное забилось в ужасе.
— И этих тоже! — крикнул Солнцеликий. — Мясо на дорогу!
Лара увидела отца. Он, прикрывая собой мать и Зору, отступал к озеру. В его руке сверкнула острога. Солнцеликий заметил движение. Он что-то коротко бросил одному из своих лучников. Тот натянул лук. Стрела с черным обсидиановым наконечником просвистела в воздухе.
— Папа! — вырвалось у Лары.
Отец вздрогнул, оглянулся — и стрела вонзилась ему в бок. Он не упал сразу. Он посмотрел на Эору, на Зору, потом его взгляд нашёл Лару в прорези шкуры. В его глазах не было страха. Было отчаяние. И приказ. Беги. Спасай сестру.
Потом он рухнул на колени, и двое чужаков набросились на него.
Эора закричала, прижимая Зору. К ним уже шли двое.
Лара действовала на автомате. Не думая. Сердце её бешено колотилось, в ушах звенело, но руки были удивительно точны. Она подбежала, схватила Зору за руку, вытащила её из объятий матери.
— Мама! — взвыла Зора.
— Молчи! — прошипела Лара с такой силой, что девочка замолчала, задохнувшись от рыданий.
Они выскользнули в холодную ночь. Крики, плач, лязг и рёв были теперь со всех сторон.
Она бежала, таща за собой Зору, к знакомой заросшей тропинке, ведущей к зарослям ивняка у воды. Туда, где они ставили силки на уток. Укрытие.
Но чья-то сильная рука схватила её за волосы сзади и дёрнула так, что мир опрокинулся. Она упала на спину, потеряв хватку на руке сестры. Перед ней возникло лицо чужака, перекошенное ухмылкой. От него пахло потом, дымом и чужим, горьким жиром.
— Ага, две мышки, — прохрипел он на ломаном, но понятном языке степных народов. — Молодые. Гладкие. Пойдут.
Он потянулся, чтобы схватить Зору, которая замерла в ступоре. И в этот момент Лара, всё ещё сжимавшая в кулаке каменную Лосиху, со всей силы ткнула амулетом в лицо нападавшего. Острый край талька впился ему в глаз.
Мужчина взревел от боли, отшатнулся, схватившись за лицо.
Лара вскочила, вновь схватила Зору и рванула прочь. Они пробежали всего несколько шагов, прежде чем наткнулись на другого чужака. Он просто подставил ногу. Лара полетела вперёд, ударившись коленями о землю. Зору вырвало у неё из рук.
Над ними встала тень. Солнцеликий. Он смотрел на них без эмоций, как на интересных насекомых. Потом кивнул.
— Этих — в обоз. С остальными.
Их с Зорой, рыдающх и обезумевших от страха, подняли, скрутили руки за спину грубыми ремнями, втиснув в деревянную колодку, крепившуюся на шею, которая связывала их вдвоём. Так же, как десятки других её соплеменников. Мать Лары была в другой группе, её лицо было перепачкано в крови и грязи, но она пыталась кивнуть дочерям: «Я здесь. Я с вами.»
Лару толкнули вперёд. Она споткнулась, но устояла, чувствуя, как холод дерева впивается в кожу шеи. Они шли мимо тел. Мимо разбитых горшков. Мимо убитых оленей. Мимо своего старого мира, который перестал существовать за какие-то полчаса.
Она смотрела под ноги, и её взгляд упал на маленький белый предмет в грязи. Её амулет. Фигурка Белой Лосихи, выпавшая во время борьбы.
Сила, отчаяние, последняя надежда — всё смешалось в ней. Она сделал последнее, что могла. С силой наступила на фигурку ногой, вдавив её в мягкую землю у тропы.
Найди нас, — помчалась её мысль в никуда, к духу-покровительнице, к лесу, к озеру. Запомни это место. Приведи помощь.
Потом её снова толкнули в спину, и она зашагала на юг, в неизвестность, прикованная к сестре цепью собственного отчаяния и холодным деревом рабского ошейника. Сзади, на месте их стойбища, поднимался чёрный, жирный столб дыма. Это горел их дом.
Их мир, хрупкий, как яичная скорлупа, был раздавлен.
Глава 3: Волк и Лосиха
Холод был его единственным спутником уже пятый день. Не просто холод воздуха, а глубокая, костная стужа одиночества. Рок шёл на запад, следуя за угасающим солнцем, как мотылёк — за огнём, который его сожжёт. Идея найти Землю Тёплых Вод теперь казалась детской глупостью, но идти назад — означало признать эту глупость. А он не мог. Гордость, или то, что от неё осталось, гнала его вперёд.
Он питался корой липы, выкопанными из-под первого снега мёрзлыми корешками, один раз поймал зайца-беляка в силок, сделанный левой рукой. Правую он берег, и она ныла постоянной, глухой болью, напоминанием о провале.
Он вышел из густого леса в редколесье, а затем на открытую, промёрзшую степь, подёрнутую жёлтой, поникшей травой. Здесь ветер гулял свободно, выдувая из души последние крупицы тепла. Он уже собирался повернуть к видневшейся вдали гряде холмов в поисках укрытия, когда его взгляд, привыкший читать землю как страницу, упал на следы.
Рок замер, мгновенно забыв о холоде.
Следы были чужими.
Не оленя, не волка, не табуна лошадей. Это были следы многих людей. Десятков. И не просто идущих. Шли тяжело, неровно — следы вразвалку, волочащиеся, с глубокими вмятинами, будто тащили груз. Среди них отпечатались другие следы — чёткие, лёгкие, в странных мокасинах с узкой, почти острой пяткой. Эти следы шли по краям, как пастухи вокруг стада.
Работорговцы.
Слово, само по себе чуждое для рода Людей-Волков, всплыло в памяти из рассказов у костра. Чужаки с Юга, что приходят не для охоты и не для обмена. Они приходят за живым товаром. Рок чувствовал к ним инстинктивное презрение. Волк берёт добычу, чтобы есть. Берёт в бою. Эта... охота на двуногих казалась грязной, противной естественному порядку.
Он уже собирался отвернуться, уйти своей дорогой. Какое ему дело до чужих бед? У него своих полно.
Но потом он увидел его. Маленький белый предмет, полусветящийся в сером свете дня на фоне тёмной земли. Он наклонился и поднял его.
Каменная фигурка. Лосиха. Вырезана с удивительной тонкостью, с любовью. Не грубое обозначение духа, как у его народа, а почти живое изображение. Он почувствовал гладкость талька. Это был знак. Знак женщины. Или ребёнка. Того, кто ценит красоту, а не только пользу.
И фигурка была намеренно вдавлена в землю. Кончиком ноги. Так, чтобы её не сдуло ветром. Чтобы нашли.
Клеймо следа поверх фигурки было небольшим. Женским. Или подростковым.
Рок зажал Лосиху в кулаке. Камень был холодным, но в нём была странная, тихая энергия. Он посмотрел на уходящую на юг цепочку следов. На запад, к мифическому спасению. И обратно, на восток, к дому, где его больше не ждали.
Он стоял так долго, что начал неметь от холода. Потом, с коротким, хриплым выдохом, словно срывая с себя невидимые путы, он повернулся и пошёл по следам. Не из благородства. Из того же охотничьего инстинкта, что водил им раньше за овцебыками. Здесь была дичь. Чужаки. И след, оставленный намеренно. Вызов.
Он шёл весь оставшийся день и следующую ночь, двигаясь быстро и бесшумно, как тень. Следы становились свежее, запах — ощутимее: дым чужих костров, запах немытого тела, страх. Под утро он услышал лай собак. Не волчий вой, а именно лай — резкий, служебный. И голоса.
Он подкрался к гребню невысокой моренной гряды и залёг в жухлой траве.
Внизу, в небольшой ложбине, прикрытой от ветра, раскинулся временный лагерь. Горело несколько костров. Вокруг них сидели и лежали люди в странных одеждах — те самые «пастухи». Их было человек двадцать. А в центре, связанные в группы по пять-шесть человек, сидели пленники. Рок замер.
Он видел пленных и раньше — взятых в стычках с соседними родами. Но это было другое. Тех обычно брали, чтобы включить в род, женить, усыновить. Здесь же... на лицах пленных был не испуг, а пустота, отчаяние полной потери. Это был скот. И с ним обращались соответственно.
Один из стражников лениво пнул лежащего старика, чтобы тот подвинулся. Старик застонал, попытался перевернуться, и стражник, не моргнув глазом, ударил его дубинкой по голове. Тихо, эффективно. Старик затих. Навсегда.
Рок почувствовал, как в его горле поднимается комок ярости. Это было против всех законов — и людских, и звериных. Даже волк, убивая, не глумится.
И тут он увидел её.
Девушку. Она сидела чуть в стороне от других, прижав к себе младшую девочку. Даже сгорбившись, в грязи и с спутанными волосами, в ней чувствовалась не рабская покорность, а напряжённая, сжатая в пружину сила. Она что-то говорила девочке на ухо, и та переставала плакать. Её лицо было бледным, но губы сжаты в тонкую, решительную линию. И глаза... Рок затаил дыхание. В её глазах, отблескивающих огнём, горел не страх, а холодная, чистая ненависть. Такая же, какую он видел в глазах волчицы, защищающей щенков.
Это была та самая девушка со следа. Хранительница каменной Лосихи.
Сердце Рока вдруг странно ёкнуло. Не жалостью. Признанием. Вот оно, — пронеслось у него в голове. Существо той же породы, что и я. Загнанное в угол, но не сломленное.
В лагере началось движение. К костру подошёл высокий мужчина со шрамом на щеке в виде солнца. Солнцеликий. Он что-то приказал, и два стражника принесли миски с похлёбкой. Они стали есть, смеясь и перебрасываясь словами. Охрана расслабилась. Они чувствовали себя в безопасности.
Рок отполз обратно за гребень. Его ум, долго дремавший в тоске, заработал с привычной охотничьей чёткостью. Он оценил силу врага, расположение пленных, направление ветра (ветер дул от лагеря, это было хорошо). Он не мог освободить всех. Это было самоубийством. Но он мог устроить переполох. Спасти тех, кто ближе всего к краю. Девушку и ребёнка.
План созрел грубый, дерзкий, почти безумный. Но у него не было другого.
Он обошёл лагерь с подветренной стороны, отыскивая подходящее место. Нашёл — сухой, заброшенный барсучий городок неподалёку, откуда доносилось слабое эхо. Этого хватит.
Сняв с пояса своё охотничье лезвие, он сделал несколько глубоких надрезов на предплечье левой руки. Боль была острой, чистой. Кровь, тёплая и липкая, выступила наружу. Он помазал ею лицо, грудь, стараясь попасть запахом на одежду. Потом, сделав глубокий вдох, он закинул голову и издал звук.
Это не было точным подражанием. Точно скопировать рык пещерного льва невозможно. Но можно передать его суть — низкий, вибрирующий, идущий из самой глотки рёв, полный первобытной ярости и голода. Рёв, от которого стынет кровь в жилах даже у опытного зверя.
Рёв прокатился по степи, ударился в склон холма и, отразившись, пришёл в лагерь со стороны, противоположной той, где прятался Рок. Удвоенный, искажённый эхом, он звучал так, будто огромный хищник уже вышел на охоту и находится в считанных шагах.
В лагере мгновенно воцарилась тишина, а затем она взорвалась паникой. Собаки залились истерическим лаем. Стражи вскочили, хватая оружие, крича что-то на своём языке. Все глаза устремились в сторону предполагаемой угрозы.
«Сейчас», — мысленно скомандовал себе Рок.
Он, пригнувшись к земле, как змея, пополз к лагерю с тыла. Его мир сузился до нескольких квадратных шагов: вот задний дозорный, обернувшийся на шум, вот спина второго, вот — группа пленных, и среди них две сбившиеся вместе фигуры.
Он оказался рядом с ними за три быстрых, бесшумных перебежки. Запах страха, пота и грязи ударил в нос. Девушка вздрогнула, почувствовав движение за спиной, и начала оборачиваться. Он не дал ей. Его левая рука (правая была бесполезна для тонкой работы) с сильным, точным движением обвела её шею и зажала рот, не давая вскрикнуть. В правой он уже держал свой кремнёвый нож.
— Тише, — прошипел он ей прямо в ухо на языке степных народов, который знали многие. — Если хочешь жить — не двигайся.
Она замерла, но не обмякла — её тело стало твёрдым, как лёд. В её глазах он увидел не доверие, а расчётливую, дикую надежду. Она поняла. Он не был одним из них.
Рок перевёл взгляд на ремни, связывавшие её и девочку. Толстые, сыромятные. Его нож с обсидиановым лезвием перерезал бы их мгновенно. У него был кремнёвый. Он вонзил острие и с силой повёл вниз, распарывая кожу. Ремень поддался не сразу, с противным скрипом. Рядом девочка испуганно захныкала.
— Зора, молчи! — жёстко прошептала девушка сквозь его пальцы.
Ремень лопнул. Потом второй, связывавший их шеи с общей колодкой. Они были свободны.
— Беги. Туда, к старой норе барсука, — коротко бросил он, отпуская её и указывая ножом в сторону. — Прячьтесь и не шевелитесь, пока всё не стихнет.
Она кивнула, одним движением подхватив сестру под мышки. Но её взгляд упал на других пленных рядом — на мальчика и девочку чуть постарше её сестры, смотревших на неё умоляющими глазами.
— Их, — выдохнула она. — Только их.
Рок стиснул зубы. Глупость. Чистейшая глупость. Но он уже видел, как стражники начинали приходить в себя, понимая, что льва нет. Крики становились организованнее. У него было несколько ударов сердца.
С проклятием он переполз к следующей группе. Нож снова впился в кожу. Ещё двое детей оказались свободны. Больше он не успевал.
