Kitabı oxu: «Вспоминаю отца. Мыслитель»

Понять родителей – это понять свое начало и понять – зачем Я…

Однажды, в дни после возвращения из армии, меня мучило ощущение зависимости от обстоятельств, причем то, что «молодым везде у нас дорога», звучало не просто громкой призывной песней, а издевательством. Душа полна порывов, а она натыкается на искусно выстроенные препятствия неведомой мастерской рукой – нет проходов, нет возможности взлететь… и нет ариадновой нити.

Не связывалось это ощущение ни с мыслями основоположников нашего социалистического уклада жизни, ни с представлениями, рожденными в школьных стенах… тычешься безрассудно в разные закутки бесформенного лабиринта до потери ощущения жизни и самого себя… страшно, потерять себя!.. глаза туманно смотрящие ни во что, глухо давящая пустота в голове, разрывающая боль в левой части груди – остальное не видимо, не осязаемо… Ужас и безысходность, от которых не спрячешься, ничем не заглушишь и не заменишь…

Ничтожные мечты сжались в невидимое и не способны распрямить крылья молодым идеалистам, впитавшим теорию жизни, но отталкивающим жизнь, как несовершенную реальность, а потому непригодную для познания… где же выход?… Спрашивая отца: как в минуты отчаяния он выходил из положения?… Отец смеялся маскируясь беззаботностью, а в глазах плясала лукавинка и немногословно и без замысловатости отвечал:

– Отчаяние? … что это такое? Может, мне некогда было его почувствовать или не хватило ума понять? … вопрос паршивой «антилегенции»… – сейчас он вкладывал в «антилегента» горестную способность мучительного выбора. В течение какого-то времени отец перевернет в памяти ни один день из своей жизни и, совсем невпопад моего настроения, скажет выстраданное и сформулированное, только его языком, понятие.

– Если тебя взяли за глотку… не пытайся разжать душителю руки – бесполезно, этим ему в помощь… Надо сделать так, чтобы душитель отпустил руки сам, спасаясь от боли… – и добавит народной мудростью: «клин клином вышибают», – я удивлюсь не понимая, к чему сказанное, но, знакомые лукавинки в его глазах, напомнят и … сотворю глупость, которые творят люди, жаждущие опровергать то, что им не понятно, а значит не нужно в данную минуту.

– Батя ты рассматриваешь все через призму схватки, драки, а … борьба – это высокое, но не совсем доброе и вы, старики, не должны нас борьбе учить…честная борьба – она не за выживание, а за возможность познавать…

– Начитался! – с обидой и укором скажет отец, – жизнь – драка или отсиживание в кустах, такой я ее видел, а … твои слова… о честной борьбе – «антилегентская» вшивость, – вложит в «антилегента» способность болтать, но ни черта не делать, и … уйдет разочарованный в моей способности понять жизнь.

Мне казалось, – прислушиваясь к мыслям великих, что труд и работа может вывести из отчаяния, убить безысходность, дать выход на нужную стезю, … но у меня не было дела, которому можно было отдать себя – за чтобы ни хватался, даже с увлечением, но по прошествии некоторого времени становилось ненужным … Мысленно представляя, что сказал бы на это отец: «разбрасываешься… нет главного – для чего ты… надо врастать в дело и только в одно, а по другому – антилигентность (в смысле беспутность).

*

– Митя, надо сходить походатайствовать, – принимает решение мать после долгого и яростного обсуждения какого-либо житейского вопроса не зависящего от них самих (сколько таких вопросов, которые от нас не зависят, но мы в них кровно заинтересованы, а вот исполнить не можем – обязанность какого-то дяди).

– Валентина… как всегда – права, – соглашается отец и вносит свое предложение: собирайся и сходи… читать умеешь, разбираешься в законах… – из-за этого предложения возникает спор, выяснение отношений на повышенных тонах… первым не выдерживает, как всегда отец.

– Доставай китель… документы… сползаю поприсмыкаюсь…

– … ведь для себя и за свое…

– Маразм в том, что за свое… мне его должны принести и извиниться, если не вовремя принесли… а я…

– … а ты, не начальник, поэтому ползи, – различные у отца с матерью идеологические воззрения на суть человеческую, но это не мешало им находить между собой общий язык и подчиняться обстоятельствам – единогласно.

Отец надевал китель, поправлял ордена, медали. Мать смахивала пылинки. Как и год назад, замечала потрепанность кителя… подшить бы… хваталась за иголку с ниткой… отец останавливал «сойдет… вернусь, будешь с ним возиться»… Мать вдруг замечала:

– Митька, брюки, одень порядочные…

– Сойдет, – отмахивался отец, – в кабинетах на низ не смотрят…

– Там на все смотрят, – настаивала мать, с силой снимая затасканные штаны, ты в галошах еще вздумай пойти…

– А что?… в галошах удобно – мозоли не жмут, а в этих каркалыгах, как в тисках.

– … чаще надевать надо, давно бы разносил… три года как купила…

– … на свою ногу, наверное, примеряла…

– … да нет, Мить, мужчина мерил, у него тоже сорок второй размер…

– … «мужчина»… может у него пальцы отрублены … и вообще, почему какие-то мужчины должны мерить для меня обувь?… может еще что мерил?…

– … дурак… дураком подохнешь… одевай свои шмотки и с глаз долой…

– … Валюш, не ругайся, дернул черт за язык…

– Твой язык только черти и дергают… ты в кабинетах не наговори… изматеришься, как у себя на работе… твои работяги понимают…

– … и там поймут, особенно, когда в тригоспода выдаешь… спасибо, мать, подсказала… рассуждал, как с ними разговаривать… теперь знаю… поговорим…, – и он шел «ходотайствовать».

В шестьдесят первом году бюрократия была еще сердечной – отказывала в чем только могла, а удовлетворяла всеми, что было ей не нужно – еще не напридумала изощренных методов уклонений от приемов, да и «ходотайствовали» единицы, заслуженных было мало…

Позже с появлением льгот по различным разрядам жизни, народ распоясался – все льготники кинулись по кабинетам, всем что-то надо. Пришлось увеличить количество кабинетов, при этом констатируя, что всем надо дать требуемое, а этак от государства ничего не останется… и оно на деле, а не на словах, превратится в «наше», то есть из рук бюрократов перейдет в руки народа… что не честно, решили бюрократы и придумали простую вещь… народ «тащит» все, что может у государства, но мимо окон кабинетов, через дырки в заборе и, если получится, незаметно от милиции, а они на своих плечах будут «тащить» само государство… лозунг: «государство – это мы» навечно и реально соединит бюрократа и народ – доля у них оказалась единой…

А что отец?… в кабинетах он никогда не ругался, а его скромные запросы были всегда удовлетворены… ему не приходилось особо открывать рта, так для посторонних слов.

– Милая, не продувает?… гляжу, низом ветер гуляет и начальник моложавый? – от стыда подальше, запускали в кабинет пораньше, а там другие слова.

–А-а, Витюха! (сын соседа Василия Рошаненки, который числился в отцовском табеле о рангах «кулаком» и «хитрожопым антисоветчиком»)… ну и кресло у тебя скрипучее… у бабы Моти табуретки меньше скрипят…

– Дмитрий Сергеевич, вы по этому?… Я подписал… – и больше не было вопрсов.

*

В пятнадцатилетнем возрасте, как-то потребовались деньги для чепуховой вещицы. Невозможность их достать, привела к озлобленности – слишком мало денег водилось в семье при огромной их потребности. Зарождались грустные мысли о несправедливости, вся нелепость, в моем понимании, исходила от неумения делать деньги моим отцом, но иметь кучу детей и внуков, среди которых и я – насчастный и незачем рожденный. Моя озабоченность усугубилась от, как мне показалось, легкомысленных и издевательских слов.

– Не в деньгах счастье, а в умении от них отказаться, отец лукаво улыбался, чем еще больше досадил и я выпалил.

– Настрогал нас, а обеспечить не смог! – Господи! Как изменилось его лицо… стало черным и мрачно пустым… До сих пор простить не могу себя за несдержанность и сердцесжимающее оскорбление. Никогда ранее не слышал от него оправданий своим поступкам, но сейчас он выдавил тоскливое признание.

– Я бы мог, если б мне дали, – в ту минуту оправдание отца казалось абстрактным… оправдание ради оправдания… сказать, чтобы не молчать… сказать, чтобы облегчить душу. Позже понял смысл сказанного отцом… Раскрыв систему, в которой мы жили, познав ее своим горбом и шишками – убедился, что без мерзости и обильного пота в этой системе не прожить на уровне своих потребностей. Мерзости не хочется, тем более прилипшей дерьмом, а обильного пота не жаль, если знаешь, что результаты остаются в твоих руках хотя бы наполовину.

*

В родовой деревне, где все значились под кличкой Зябловы, у Трофима Зяблова родились два сына, Михаил и Сергей. Старший – Михаил, женившись, остался в доме отца, а Сергею с его красавицей женой Анной, построили избу на другой стороне улицы. Михаил воспитывал только одну дочь, которая в 18 лет в другой деревне создавала новую семью. Сергей замахнулся на мужское потомство, у него четверо сыновей

Родословная по линии отца проста и семейной памятью фиксируется дедом Сергеем Поповым, получившим свою фамилию в рязанской губернии при паспортизации в 1884 году. Первая с церковью сторона улицы получила фамилию Поповы, а левая осталась Зябловы, и получилось, что два брата Михаил и Сергей стали жить под разными фамилиями.

Отца спрашивал… кто был его дед с бабкой?… отец пожимал плечами, посмеивался: «Бог их знает!.. пол деревни бабушки и дедушки, а кто родные – не знаю… да и кто знал?… вся деревня родственники».

Дед Сергей умер сравнительно молодым, в 36 лет… от тоски и любви к жене, скончавшейся при родах годом раньше. Но более всего дед терзался виной за смерть супруги, считая себя главным виновником – впервые за 16 лет супружеской жизни ударил Анюту… нахлынула волна ревности, показалось, что забеременела не от него, а она в ответ смеялась, как бы соглашаясь с его подозрениями… ударил… не осознав, как нанес удар, но ее боль пронизала его и… осталась в нем до последней секунды жизни…

Дед Сергей оставил этот мир, когда отцу было пять лет, братьям отца, Михаилу – шесть, Константину – двенадцать, а Петру – шестнадцать. Чтобы сохранить хозяйство, дом и детей с чистыми лицами, многочисленные родственники – вся деревня, женят Петра на справной женщине на полтора десятков годков постарше и … была любовь, и родилось у них дочка Ирина и двоюродная сестра для меня, одногодка моей матери…

Дядя Петр погиб в 14 году, в первых боях с австро-венграми.

Дядя Костя был невозмутимый домосед, без нужды государственного масштаба никуда из деревни не выезжал, родил сына по образу и подобию своему, которого единственный раз смогли вывезти из деревни в село, где крестили в Михайловской церкви. Позднее родились две любимые дочери Екатерина и Варвара, которые родили Ивана, Светлану, Александра, Олега и Николая встречавшихся мне на просторах Родины от Москвы до Донецких Станиц.

Дядя Михаил – это путешественник и ловелас… не нашедший себе пару, или наоборот – никто из женщин не смог его удержать рядом с собой. Умер в 40 лет, от нелепой простуды.

У отца, нас детей, было пятеро… три дочки – довоенных и два сына – послевоенных. «Поскребыши» – так называли нас с братом.

Множество внуков, правнуков и праправнуков Сергея и Анны наполнили пространство Руси, копошилось в нем, называя это действие – жизнью.

*

Отец рассказывал… Весной 46-го, после возвращения из госпиталя, месяца три проработал бригадиром пути одного из околотков Ростовского отделения дороги, исполняя обязанности мастера. В один из теплых дней, когда до конца рабочего дня оставалось 15-20 минут, а отец находился в конторке мастера и планировал работы следующего дня – раздался телефонный звонок.

– У аппарата, бригадир Попов, – ответил отец.

– Говорит Каганович… (!?), – «ерунда какая-то», – подумал отец, – «чьи шутки?… хотя интонация его» – отец дважды встречался и слушал Кагановича, тот вручал ему почетный знак ударника пятилетки… до войны, когда был министром путей сообщения…

– Лазарь Моисеевич?

– Да… да… Дмитрий Сергеевич (?!), скажи, что нужно, чтобы литерный прошел по твоему околотку без болтанки… как по пуховой перине?

– Много… – выпалил отец, чувствуя интонацию Кагановича, но… «у него куча секретарей? … да еще по имени-отчеству? … Какая сволочь шутит?»

– Конкретнее и без стеснения…

– Пожалуйста, – отец решился соблюдать правила игры, если это шутка…, если это действительность, то не постеснялся и вложил в перечень все, чего не хватало для нормальной работы «на железке» на его околотке…

– Все перечислил? – спросили в трубке.

– Почти все…

– Перестань мяться, говори…

– Лазарь Моисеевич – это немножко личное…

– Черт тебя подери… какая разница? … говори…

– Фуражка нужна… свою потерял в Персии при контузии …

– Сергеич, без лирики… какой размер?

– 58…

– Зафиксировал… – связь прервалась… гудки… откуда?… от ТУДА?… Какого черта, сам Каганович… будет обзванивать бригадиров?… делать нечего? Или всех помощников пересажал?… нет – это кто-то «фулюганит»… кто? Все же интонация «железного наркома»… часа два мучился отец с выбором, какой был звонок?… серьезный или шутливый?… и убедил себя в том, что это был розыгрыш – есть в бригаде один чудик, который мог подражать голосам Левитана, Синявского и даже начальника отделения дороги… на нем остановился мучительный выбор.

На следующее утро, раздав бригаде задание, как можно более строго поставленным голосом и словами, как можно более обидными, снова привлек внимание присутствующих (в эти секунды, в один из тупиков мотовозом подавались две груженные платформы).

– Голодранцы! Признаемся, какая гнида… вчера… по змеиному притворяясь нашим «железным наркомом», дышала смрадным перегаром в телефон? – «голодранцы» в течение сказанной фразы стояли с раскрытыми ртами и перебитым дыханием…

– Сергеич, ты че? – первым опомнился умелец говорить под Левитана…

Сергеич пересказал вчерашний телефонный разговор с преувеличенными подробностями – смех стоял невообразимый, усиленный вернувшимся дыханием.

Посыпались вопросы… серьезные и с иронией, а в это время из мотовоза, вышли двое дюжих полковников в отутюженной железнодорожной форме и целенаправленно направились к гогочущей ватаге людей.

Отец видел их, он стоял на крыльце конторы, лицом к приближающимся полковникам, а бригада показывала им содрогающиеся от смеха зады…

Отец, вспоминая эти несколько секунд и пытаясь передать суть холодного пота от охватившего ужаса, предлагал обсыпать себя острыми кусочками льда, а чтобы представить, как одеревенело его тело от пяток до морщин на лбу – предлагал пощупать дубовую доску…

Смех прекратился также внезапно, как и начался – все, в одно мгновение увидели остекленевшие в страхе глаза своего бригадира, обернулись и расступились, пропуская полковников, которые вежливо поприветствовали присутствующих и, один из них, задал вопрос:

– Кто бригадир Попов? – отец кое-как шевельнул языком, чтобы произнести похожее на «Я».

– Это вам, Дмитрий Сергеевич, лично от Кагановича, – сказал второй полковник, подал коробку и продолжил командным тоном,– приказываю разгрузить платформу в течение двух часов… мотовоз приедет за ними в 10 часов 15 минут, а путь в надлежащий вид, как просил Лазарь Моисеевич, подготовить через неделю. Надеюсь, вам ясно?… выполняйте, – полковники также вежливо попрощались, направились к мотовозу и он исчез, как растворился, через минуту за поворотом.

Скоротечность действия создало впечатление, что его не было, что это плод воображения, вызванного словами бригадира… но в тупике стояли две платформы, а в руках бригадира дрожала коробка…

– Сергеич, показывай шапку Кагановича,– из застойной тишины раздалось звонкое предложение и под восторженный смех, отец раскрыл коробку, вытащил фуражку, одел ее и стал похож на командующего, принимающего перед наступлением твердое решение…

Пару минут отделяли его или от тюрьмы, или от легенды, и как был благодарен отец этим людям, которые поняли смысл «шутки» и его остекленелых глаз, и теперь без злорадства, с облегченностью и даже радостью, подчинялись его командам по разгрузке платформ, словно что-то действительно «мономашье» возлежало на его голове…

Так родилась легенда о придирчивом, хозяйственном бригадире-путейце с «шапкой Кагановича»… и еще одна легенда о всемогущем наркоме, который, на самом деле, выбрал фамилию отца для единственного личного звонка методом случайного тыка пальцем… не знали свидетели рождающихся легенд, что в этот период шла борьба за более близкое место под пятой «Хозяина» угождая ему по мере сил и возможности – литерный прошел с бронированным вагоном Сталина.

Эту легенду отец упоенно слушал в пересказах коллег, иногда подправляя выдумку, до разоблачения антипартийной группы «Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» … а после разоблачения – стали говорить о другой легенде с другим литерным, о которой почти с десяток лет знал ограниченный круг людей и то, что отец не был в «отсидке» означает, что ему крупно повезло – среди посвященных не было сексотов…

*

Отец в духовном плане был склеен и собран таким образом, что «массы» делали его своим кумиром… готовы были сделать и «вождем», но он не претендовал на эту роль… и оставался простым любимцем публики. Однажды он попытался сделать больше своих возможностей, самолюбие разогрели те же «массы», и расплатился многим…

Потерял любимое дело – отправили на пенсию, что было против его желания, и все же падение «вниз», всегда болезненно. И благополучие семьи несколько пошатнулось.

Потерял свободу, по счастливой случайности на короткое время, из-за чего некоторые друзья отвернулись от него, к счастью ненадолго… Те, кто понял его с полувзгляда, с полуслова – остались друзьями, те, кто злорадствовал – были попросту приписаны к незнакомым людям. Натура отца не держала в себе обиды. «Обижаются дураки, а умные на ус наматывают», – эта отцовская мудрость в свое время легла мне на душу и стала принципиальна для понимания людей и себя. Эта мудрость позволяла видеть особенность человека, а не судить о нем по себе… и выявляла во мне разницу отношений к вещам и явлениям, то позволяло понимать себя самого.

Отец простил себя и друзей, но до конца дней своих не простил власть придержащих… хотя всегда верил, что смогут во власть прийти порядочные люди… и меня убеждал: «Будешь ТАМ, но не будь ТАКИМ – возненавижу!» – мною понималась суровость сказанных слов, что знал, что ненависть не отцовская стихия.

– Партия и наша власть стирают в нас чувство собственника… «Казенный» дом, «казенная» земля, «казенный» мундир. – Они не понимают, что человек владеет неотъемлемой собственностью – умом.. отними его и нет человека… который способен сохранить и достоинство, и самостоятельность. – объяснял мне простым, рабоче-крестьянским языком отец суть «нашей» власти… но какая глубина!… без всякой диалектики.

«– Меня не пугает существование тиранов в нашей стране – естественное не страшно. Боюсь тех, кто любит сатрапов – скотские чувства ужасают. Власть – болезнь… и люди власти не могут вызывать симпатий или белой зависти… а любовь к тиранам – болезнь не самостоятельных людей», – рассуждал он о власти далее… и, виделось, будто он был за власть и противоречил ей.

*

Учась в 8 классе, дотянулся до фалеанта в серой обложке с названием «Основы марксиско-ленинской философии». Читать начал с Введения, в котором обнаружил множество цитат Сократа, Платона, Аристотеля, Конфуция, Гегеля, Канта, Карла Маркса, Ленина и многих других. Чтение цитат захватило, и не читая комментариев осознавал и понимал суть мыслей, изложенных в цитатах. Было ощущение, что я познал окружающий мир, он мне виделся ясным и прозрачным. В позе пафосного всезнайки, спросил отца прямолинейно, и поэтому, наверное, тупорыло.

– Па, за свою жизнь ты, наверное, создал свою философию? – он рассыпался своим живым и задорным смехом.

– Философия? … Что за хрень? … Не иначе что то «ученное».

– По-русски – это любомудрие…

– Но это понятнее… и мудрость рождается в труде, – он хитровато прищурил глаза и задал, неожиданный для меня, вопрос – в слове «работа» какой корень?

– Раб… – он рассмеялся своим удивительным смехом и удивил меня снова.

– Вот так думают те, кто чурается труда. Это славянское слово, с окончанием «а» стало русским, а само слово состоит из трех корней: Ра Бо Т, что озночает Ра – озарение, Бо – современное «большой», а в данном случае – увеличение, Т – «твердо» или «твердь, получается Озаренная Увеличенная Твердь, мой земляк Серега Есенин так красиво не сказал бы о работе. В чем смысл? Посадишь зернышко, из него вырастит колосок с тридцатью зернышками, но что бы посадить зерно – нужно приложить ум, душу и руки – вот это и есть озарение.

– Па! Откуда такое?

– Это мне раскрыл подлинно интелегент, не славянин – немец, но любящий русский и славянский язык – это твой дед.

Понял, что он не раскроят мне свою философию, потому что она в нем роганически вжилась в душу, в сознание, в его руки, которыми он перелопатил сотни километров под железнодорожным полотном. Поэтому, когда стал писателем, вспоминал рассказанные им истории своей жизни, и мысли им сказанные, и мне казалось, что они и формировали его философию.

– « Труд создал человека», с этим я согласен – говорил отец, – в этом есть жизненная правда. А то что из обезьяны труд сделал человека, – он разлился своим заразительным смехом, – на моей памяти, я не знаю, не видел, но вот когда люди стремятся стать обезьянами, чтобы убежать от труда – это я знаю, это я видел. В середине 20-х годов, в нашей бригаде путейцев появился «чудик». Он остервинело бросался за работу: таскал шпалы, рельсы, работал лопатой, забивал костыли и все что ему поручали и не поручено. Проработав чуть более месяца, получил справку что он был работягой и убежал на курсы актеров в какой то «Пралеткульт». Через полтора года он появился снова в нашей бригаде, но уже работал спокойнее, и я с ним прогонбалил полгода, он был остроумцем и научил меня из матерных слов состовлять убойные и острые фразы, которые с удовольствием дисциплинировали бригаду путейцев. Как неожиданно он появился, так неожиданно он исчез. В середине 30-х мы с твоей матерью мы пошли в кино, не знаю как называется фильм, но на экране я увидел нашего «чудика» Мишку Жарова.