Kitabı oxu: «Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном»

© Егорычев Н. Г., наследники, текст, 2017

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Глава 1. Строгино

Мои корни

Моя малая родина – подмосковная деревня Строгино, что напротив впадения реки Сходни в Москву-реку. Здесь я родился и прожил почти четверть века.

Строгино – одно из самых чистых мест города. Здесь свой микроклимат – мягкий, добрый, много воды. Москва-река окружает Строгинский район со всех сторон. Здесь легко дышится.

Название деревни известно с XVII века. Когда-то это было владение бояр Романовых, а затем – Нарышкиных.

Выписки из архивов свидетельствуют, что мои предки жили на подмосковных землях издавна: по линии отца – в Строгине, по линии матери – в Митине.

В Строгине народ жил побогаче, чем в Митине: совсем другая земля, да и к Москве поближе, связи с городом теснее. Возили в Москву на продажу молоко, картофель, мясо. Кое-кто даже ездил работать в город.

У моего строгинского деда Сергея Федоровича Егорычева и его жены Татьяны Арсентьевны была большая семья: четверо сыновей и две дочери.

Дед был достаточно состоятельным мастеровым человеком. Он сколотил в качестве подрядчика бригаду строителей и подался всей семьей на Украину, да там и осел с двумя сыновьями и обеими дочерями. Два других сына Сергея Федоровича – Григорий (мой будущий отец) и Василий – вернулись в Строгино, к своей родне. Отцу на тот момент было пятнадцать лет. Со временем они построили общий дом, разделенный тонкой перегородкой, и стали жить рядом.

Семен Тарасович Тарасов – мой митинский дед – имел семерых детей: четырех сыновей и трех дочерей. Любимица младшенькая, Анна, стала потом моей матерью.

Дед владел лесным участком в Московской губернии и вместе со своими сыновьями поставлял дрова в Москву. Тогда Москва топилась дровами, и у него было одиннадцать постоянных покупателей. Все люди солидные. Дровами деда топили печи в Кремле и во дворце княгини Разумовской. Деньги за дрова он получал один раз в год с каждого клиента. Такой порядок требовал от деда ответственности за поставки и правильного распределения расходов в течение года на всю свою большую семью.

Дед поставлял лес и для строительства храма Христа Спасителя, за что был награжден Большой медалью. Я ее хорошо помню, потому что не раз держал в руках. Она была персональная, с фамилией деда. Во время войны моя сестра эвакуировалась в Новосибирск. Дом был брошен. Медаль, к сожалению, пропала. Пропал и старый Псалтырь в сафьяновом переплете, в котором много текстов было написано от руки. Жена моего брата рассказывала, что было очень холодно, топить было нечем, и тогда в ход пошли стулья и книги. Тогда же вместе с Псалтырем пропала и моя первая, хоть и небольшая, но дорогая мне библиотека.

Семен Тарасович был церковным старостой в Христорождественской церкви в соседней деревне Рождествено, которая числилась приходской церковью деревни Митино. Эту церковь он построил вместе с сыновьями. Строительство ее тоже связано с еще одной семейной легендой, которая имеет несколько вариантов. Я ее знаю в такой версии.

В сорок шесть лет Семен Тарасович сильно занемог. Когда почувствовал себя совсем плохо, попросил жену пойти к святому источнику в Рождествено: «Принеси святой воды и окати меня этой водой. Если выздоровлю, построю на этом месте церковь». Она принесла воды, он разделся, и она окатила его этой ледяной водой. После этого дед спал трое суток. Проснулся здоровым.

Свой обет дед выполнил. Сейчас в Рождествене стоит эта церковь. Первоначально она была, конечно, намного скромнее. Но стоит церковь крепко. Сама церковь – из красного кирпича. А все убранство церкви за свой счет организовал хозяин текстильной фабрики, что была около села Путилково.

Когда в 1930 году церкви стали закрывать, пришла очередь и Христорождественской церкви. Случилось так, что из-за нее погиб один из сыновей деда – мой дядя Василий Семенович Тарасов. На собрании прихожан по поводу закрытия церкви он сказал: «Граждане, может, нам церковь-то не сносить? Ведь около церкви – кладбище. Здесь наши предки похоронены. Кто будет за кладбищем смотреть?»

Эти его слова сочли контрреволюционной агитацией – дали ему 58-ю статью. Осудили на пять лет и выслали в Архангельскую область.

В то время все было не так еще безнадежно. У дяди был зять с юридическим образованием. Через четыре года зять добился отмены приговора. Дочь поехала в Архангельскую область выручать отца. Она нашла его в глухом лесу, где он гнал древесный уголь. Там он и умер у нее на руках от истощения. Церковь, однако, тогда не тронули, и какое-то время она действовала. Но потом ее все же закрыли, и в ней разместилась артель. Артельщики хотели что-то перестроить в обширных церковных подвалах. Уж чем только ни долбили они фундамент, но он не поддавался: песчаник чем дольше стоит, тем прочнее становится.

Открыли ее после войны, и действует эта приходская церковь по сей день. Там крестили моего внука и двух правнуков.

Доколхозная деревня

В 1919 году моего митинского деда пытались арестовать, поскольку мужик он был зажиточный. Но местные жители встали на его защиту: «Не дадим его. Это наш мужик. Если у кого что случалось – пожар али лошадь пала, он всегда нам помогал, а брали в долг – прощал. Всегда всем помогал». И отстояли.

Помогло избежать ареста также и то обстоятельство, что дед перед этим сдал все «излишки» – лошадей, коров и прочее. Учли, наверное, и то, что его младший сын сражался в то время на фронтах Гражданской войны в коннице Буденного. Там же, при дяде, служил и племянник – внук деда от старшего сына.

Я родился в трудном для страны 1920 году. В этом году закончилась Гражданская война, хотя очаги ее тлели до 1922 года. Возвратившиеся с войны сотни тысяч крестьян и рабочих оказались без занятий и средств к существованию. Гражданская война и интервенция привели к полному разрушению хозяйства страны. От голода, болезней, террора и в боях погибло восемь миллионов человек. Положение усугублялось частыми неурожаями.

Весной 1918 года разразился голод в Центральной России. Летом 1921 года голодом были охвачены 34 губернии. Голодали миллионы людей. Для помощи голодающим было произведено изъятие церковных ценностей. На это золото покупали продовольствие за границей.

Для того чтобы выжить, страна вынуждена была перейти к политике «военного коммунизма». Была национализирована не только крупная и средняя промышленность, но и значительная часть мелкой промышленности. Введена хлебная монополия и продразверстка, которая означала изъятие всех хлебных излишков у крестьян сверх минимума, необходимого для личного выживания, корма скота и посевов. Крестьяне были недовольны продразверсткой. В ряде губерний вспыхнули восстания.

Революция переживала критическое время. «Народ переустал», – говорил Ленин. В марте 1921 года на X съезде партии было принято решение отказаться от политики «военного коммунизма» и перейти к новой экономической политике – НЭПу. Продразверстку заменили продналогом. Натуральный продовольственный налог был меньше продразверстки. А главное, все, что оставалось сверх налога, поступало в полное распоряжение крестьянина. Все эти события не могли пройти мимо Строгина. С первых же дней революции жителям этой и соседних деревень пришлось распрощаться со своим патриархальным укладом жизни. Церковь была отделена от государства, школа от церкви. В деревне установилась советская власть. По-новому распоряжались теперь землей. До революции только лица мужского пола имели право на земельный пай. У моего отца, например, до революции семья состояла из семи человек, а земли он имел всего два пая – на себя и на сына. Каждые четыре-пять лет землю делили заново, с учетом изменений в семье. После революции землю стали давать по едокам, то есть свой пай получал каждый член семьи.

Все крестьянские дела обсуждались на общем собрании жителей деревни. Без общины не решался ни один вопрос. Если кто-либо хотел построить новый дом для подросших детей, то только община могла выделить место для строительства и землю под него. «Чужому» человеку такое разрешение не давали никогда.

Никакая «вышестоящая организация» не могла решать за общину вопросы, связанные с проведением работ на общинных землях.

Так, например, в конце 1920-х годов Рублевская насосная станция, которая была основным источником водоснабжения Москвы, предприняла строительство двух водопроводов, которые должны были пройти по полям строгинской общины. Община потребовала, чтобы трубы проложили вдоль существующих дорог, по бедным почвам. «У нас и так мало земли, а вы еще отрежете», – говорили крестьяне. Сошлись на том, что насосная станция обязалась провести в Строгине водопровод вдоль улицы с пятью водоразборными колонками. Потом крестьяне придирчиво смотрели, сколько земли отрезают, контролировали до сантиметра. Так Строгино стало первой подмосковной деревней с водопроводом.

На общем собрании рассматривались такие вопросы, как починка мостика, размер налога «самообложения», кого нанять в пастухи и даже с какого дня разрешить рвать орехи в лесу. Что касается центральных властей, то за ними оставались вопросы соблюдения законов, налогообложения, содержания школы.

Мог ли кто-либо разбогатеть в этих условиях? Конечно нет! Но тот, кто трудился на земле старательно и вел хозяйство по-умному, жил неплохо, а иногда и зажиточно, особенно если кроме работы в поле умел делать еще что-то: сапожничать, плотничать, портняжничать, торговать в лавчонке. Уклад этот формировался веками. Землю любили и очень высоко ценили. А уж о домашних животных и говорить нечего: они были почти членами семьи.

В доколхозном Строгине радио в деревне не было, газет никто не выписывал и не читал. Но с самого первого дня советская власть заботилась о всеобщей грамотности. В каждой глухой деревне открывалась изба-читальня. В строгинской избе-читальне была библиотека. Туда приезжали лекторы, агитаторы, там устраивались концерты приезжих артистов и выступления самодеятельных коллективов. В нашей деревне действовала школа-четырехлетка для детей 8—11 лет. В ней работали учителя, оставшиеся от старого режима.

Отношения тогда между жителями были спокойные, добрые. Люди вели себя степенно, помогали друг другу. Днем двери домов никто не запирал. Да и брать-то было нечего. Самое большое богатство – это самовар, часы да иконы.

Питались просто, без разносолов, по пословице «Щи да каша – пища наша». Что производили, то и ели: молоко от коровы-кормилицы, картошку да хлеб, который пекли сами из своей муки. Чудесный душистый ржаной хлеб! В деревне были две уютные чайные, где взрослые мужчины могли в свободное время посидеть, чинно побеседовать, иногда немного выпить. Тогда не пили так много, как сейчас. И дорого это было. Да и работали на земле с самого раннего утра до позднего вечера.

Было несколько частных лавочек, в которых можно было купить все необходимое для сельской жизни. Из других заметных строений запомнилась часовня Св. Александра Невского, пожарный сарай и две кузницы.

Роды на дому принимали бабы-повитухи. В чести были костоправы. В Троице-Лыкове жил мужик, который славился на всю округу тем, что хорошо зубы заговаривал. Мать рассказывала, как однажды, когда ей было совсем невмоготу от зубной боли, она решила пойти к нему, хотя и не верила ни в какие заговоры. «Пришла, – говорит, – а вся семья сидит обедает. Меня тоже пригласили. Но какой уж тут обед, когда и рот-то открыть от боли невозможно! Отказалась. Сижу жду. И вдруг начинаю чувствовать, что боль потихоньку утихает. А вскоре и совсем прошла. Даже и не верится! Ну а хозяин закончил обедать и говорит:

– Что, Анна Семеновна, получше стало? Вот и хорошо. Иди домой и не беспокойся. Все у тебя пройдет. – И от денег отказался».

Если случалось что-то серьезное, везли в больницу – на Сетунь (это в Кунцево), в Рублево или в Боткинскую больницу.

Самое яркое воспоминание относится к зиме 1924 года. Дом в Строгине, вся семья в сборе. Сидим за столом. Стол обычный, крестьянский. Какой-то столяр-плотник из местных сделал. На столе керосиновая лампа. Ужинаем.

Вдруг гудки. Все затихли. И в этой абсолютной тишине мать говорит: «Ленина хоронят. Ленина хоронят». Несколько раз она так сказала. Как сейчас помню, все встали из-за стола. А что такое в крестьянской семье встать из-за стола, когда пища еще не доедена? Вышли на холодное крыльцо. Я хорошо помню, что на мне были короткие штаны и коротенькие валенки. Фактически раздетый. Стою – холодно! А гудки все гудят… гудят… И все – в полной тишине…

Поразительно, я пронес это воспоминание через всю жизнь.

Как мы выживали

Мой отец был грамотный и очень уважаемый человек в деревне. В феврале 1921 года крестьяне поручили ему поехать в Кунцево, чтобы отстаивать на очередном собрании какие-то общие строгинские интересы. Тогда после революции много собраний было.

На обратном пути отец, крепкий, здоровый мужик, заехал в Крылатское к двоюродному брату. Вместе посидели немного в трактире, и ему стало жарко. Он распахнулся – а погода в феврале была ветреная, – простудился и на девятый день умер от крупозного, как тогда говорили, воспаления легких. Умер молодым – ему не было и сорока.

Отец был заботливым семьянином и мечтал построить отдельный дом. Мой митинский дед не раз предлагал ему:

– Григорий Сергеевич, ну давайте я вам дом построю. У меня свой лес есть, а потом вы мне заплатите.

– Нет, – упрямо отклонял отец предложение тестя, – я построю сам.

И действительно, он загодя уже привез на двор строительный лес, но неожиданно умер. Лес так и остался лежать и гнить под открытым небом.

Матери не до лесу было. У нее на руках осталось шестеро детей: двое сыновей и четыре дочери – мал мала меньше. Самой старшей, Клавдии, – двенадцать лет, мне – неполных десять месяцев.

У матери – порок сердца, она не работник. Да все это случилось, когда страна переживала период разрухи. Впереди нас ожидало голодное лето 1921 года. Наша семья должна была просто выжить. Старшая сестра мне позже рассказывала: «Мать плачет: как же мы жить-то будем? Картошки ничего не осталось. Даже до новой дожить не сможем!» И как все радовались, когда случайно обнаружили в подвале в яме несколько мешков картошки – семенной и про запас! Это отец засыпал ее туда осенью – позаботился!

Как же мы выжили? После смерти отца остались земля, лошадь, корова, птица, семена, отцовские связи в Москве – наши клиенты, покупавшие у нас молоко и овощи. Но главное – дружная семья и родня, поспешившая на помощь.

Вскоре к нам переехала мамина сестра, тетка Анисья. Она была года на четыре-пять старше моей матери. У нее тоже умер муж, и мы объединились в одну семью. И хотя она, как и мать, не могла пахать, но очень помогала. Например, кормила и доила корову, а это не менее важная работа.

Каждый в меру своих сил трудился. Моя старшая сестра Клавдия в свои неполные тринадцать лет начала пахать землю. Эта главная тяжелая работа легла на ее плечи, потому что нанять работника мать не могла. Очень ее мать жалела! А потом и старший брат впрягся в обработку поля, водил в ночное лошадь, ухаживал за скотом. Кто-то мыл полы, кто-то что-то ремонтировал.

Вторая моя сестра, Мария, всех нас обшивала. Купить одежду тогда было невозможно, да и не на что. Мать доставала где-то недорогую ткань, и Мария шила на нас.

Сестра Татьяна возилась со мной. Ее задача была – не отпускать меня ни на шаг. Я так привык к ней, что мне было уже четыре-пять лет, а я все за ней хвостиком бегал. Бывало, она даже сердилась:

– Ну что ты никак от меня не отстанешь?

– А тебе ведь сказали, что за меня отвечаешь, вот я за тобой и бегаю, чтобы тебя не ругали.

Я ее очень любил: ласковая была она ко мне.

Однажды я решил, что мне тоже надо как-то помогать старшим. Я говорю сестре: «Клавдия, ты бы мне хоть какую метелку сделала. Я буду чистить двор, сад».

Она мне сделала метелочку, легонькую, красивую. Пошили мне фартучек. Я выходил во двор и, преисполненный важности поручения, наводил порядок. Прохожие соседи похваливали меня: «Какой работящий!» А я стараюсь…

Стал постарше – семь-восемь лет от силы, – мать ко мне:

– Сынок, вот загородочка у нас кое-где сломалась. Починил бы.

А ведь ни досок, ни гвоздей нет. Где-то я вырвал ржавых гвоздей, молоточком все их выправил, потом дощечки нашел, сколотил их вместе, а сам присматриваюсь, как старшие делают. По их примеру натянул шнурок, чтобы ровно было, и все сделал. Мать выходит: «Какой ты, Коля, молодец, сделал даже лучше, чем я думала!»

Все мое воспитание, сколько я себя помню, было построено на доброжелательности. Мать ни разу меня не шлепнула. Мы видели, как ей тяжело, и очень ее жалели. Ей достаточно было слово сказать, и мы были рады что-то для нее сделать. Утром я просыпаюсь – слышу, пахнет чем-то вкусным. Мать то ли хлеб печет, то ли что-то к завтраку готовит. Видит, что я проснулся, – несет мне горячую лепешечку. И так радостно принимать ее из ласковых рук матери! Вот такая была любовь.

В общем, выживали, не голодали, как-то приспосабливались. Очень ухаживали за своим участком земли. Хорошо росла картошка. Строгинская картошка славилась на всю Москву. Чистая, ни одного пятнышка! Легкие почвы, добросовестная, тщательная обработка земли, забота о семенном фонде и, конечно, никакой химии в то время – вот и все секреты этого качества. Причем мать сажала скороспелую картошку. Она была дорогая – первая, и мы ее продавали. Эти первые полученные деньги предназначались только для девочек: мать ездила с ними и покупала им то материю какую, то обувь. И никто другой не претендовал на эти первые доходы.

Трудолюбие, дружную работу, взаимную любовь, царившую в нашей семье, даже ставили в пример другим.

Когда я пришел в первый класс, у нас была мудрая учительница – одна из самых известных в Московской губернии – Вера Васильевна Игнатьева. Ее посылали даже как лучшую учительницу на практику в Швецию. И так получалось, что все дети нашей семьи учились у нее, хотя была и другая учительница. Вера Васильевна была другом нашей семьи. И вот она как-то на уроке нам говорит:

– Все семьи делятся на дружные и недружные. Ну, как вам это показать? Вот Коля Егорычев сидит. Их семья – дружная. У них отец рано умер. Им было очень тяжело, но они выстояли и сейчас живут не хуже других. Почему? Потому что каждый из них что-то полезное делает в семье. Они все трудятся. А вот в некоторых семьях совсем другая обстановка. Там все ходят оборванные, грязные, голодные. Почему? Да потому, что семья недружная, не умеет и не хочет работать.

Так нас воспитывали.

Семью тогда накрыло еще одно горе – с моим братом. Василий рос толковым парнем. Он хорошо учился, был физически прекрасно развит.

Когда-то в Строгине в большом овраге зимой мы очень любили кататься на лыжах, санках и «ледниках» – плетеных корзинах, обмазанных навозом и облитых водой. На морозе эта обмазка застывала, и, когда сядешь в эту корзину, она с такой скоростью летела вниз – дух захватывало. И главное – не опасно: столкнемся, похохочем, дальше поехали. Брат как-то катался, вспотел, напился воды из проруби и заболел – у него начался менингит. Причем в очень острой форме. Это было тяжелым испытанием для матери и всей семьи.

Мать отвезла Василия в Боткинскую больницу. Положили его рядом с пареньком, у которого было подобное же заболевание. Сосед по палате был сыном какого-то нэпмана. Отец приносил ему редкие лекарства, но тот капризничал, не хотел принимать и отдавал их моему брату, который пил их. В результате он поправился, но окончательно так и не выздоровел. Правда, был в неплохом состоянии, даже службу в армии проходил в конном корпусе при Боткинкой больнице. Потом работал на кондитерской фабрике «Большевик», стал отменным мастером по выпечке тортов. Перед самой войной женился. Во время Отечественной пропал без вести в первый год войны.

Мое детство

И все же, несмотря на горе и нужду, с которыми мы столкнулись после смерти отца, кажется, никого на свете не было счастливее нас – деревенских детей.

Любимыми играми в детстве были подвижные, живые. На деньги (в расшибалочку) почти не играли. Игр в карты вообще не помню. Играли в городки, гоняли деревянный шар – команда на команду, очень любили плавать. Летом мы все время проводили на реке. Против Строгина был чудесный песчаный пляж…

Одно время, правда, это место приглядели для себя московские нудисты. Однажды молодые девчонки и парни, повязав себя красной лентой с надписью «Долой стыд!», фактически голышом – больше на них ничего не было! – прошествовали по Москве. Какое-то, к счастью, недолгое время они загорали и купались на нашем пляже на другой стороне реки. Мать очень возмущалась «бесстыдниками»!

Пляж был чистый, промывался весной в половодье. Половину Строгина каждый год заливало. Все это сами знали, следили, готовили лодки, у кого они были. К нам, правда, вода никогда не доходила, а других накрывала. Они переводили заранее скот к соседям, просили подержать, пока вода не схлынет, приносили зимние вещи. И никто никогда не отказывал.

Я помню ребят из нашего класса, которые жили на краю села. Их дом всегда заливало. И мы на лодке подплывали, чтобы взять их в школу и привезти обратно. Никто никакой трагедии из этого не делал, но все готовились к весеннему паводку. Люди жили в единении с природой и приспосабливались к ее циклам.

За лето мы становились черными от загара. Ближе к осени шли в лес по ягоды и грибы, за орехами. Хотя лес принадлежал государству, а не общине, мы берегли его как свой родной.

С весны мы уже питались подножным кормом: какие-то корешки, щавель – в общем, витаминов хватало. И все это не в таблетках, как сейчас, а из самой природы. Потом начинала цвести акация – ее желтые цветочки тоже были очень вкусными. Чуть позднее созревал шиповник. В районе Рублева в сосновом бору было много черники. За одно утро можно было заготовить черники на весь год.

Еще я любил ловить рыбу. Бывало, встану рано и отправляюсь на Москву-реку. Удочка была обычная, из орешника. Глядишь, быстренько наловлю плотвичек. Прихожу довольный, а меня уже наша кошка встречает. Я ей немного мелочи скормлю, а остальное – на суп.

Или так. Едем косить сено на заливной луг в Строгинскую пойму, что между Строгином и Троице-Лыковом. На трех больших буграх по окраине луга росла дикая земляника. До чего же она была вкусной! Полевая, яркая, сладкая! Может быть, нам тогда так казалось…

В двадцатые годы строгинский луг каждое лето охранялся конными солдатами, и туда никого не пускали, потому что на Ходынке было стрельбище и иногда пули оттуда залетали на этот луг. А трава там была в рост человека.

Когда наступала пора сенокоса, стрельба на какое-то время прекращалась. Давали нам дня четыре, за которые надо было сено скосить, подсушить и увезти. В эти дни все Строгино занималось только заливным лугом. Рано утром мужчины косили, потом днем, часов в двенадцать, каждый ехал на свою делянку, грузил сено и вез его в Строгино.

Сестра Клавдия сажала меня на самый верх большого воза. Я очень этим гордился. Вдруг на каком-нибудь ухабе я скатывался. Было не больно и весело.

У каждого на усадьбе было место, где сено сушили, и, помню почему-то, лишь только разложишь сено, сядешь обедать – обязательно дождь застучит по крыше. Все бегут во двор сгребать сено в копешки.

Дачники

Строгино в летнее время становилось дачным поселком. Почти во всех домах жили летом горожане. Особенно любили Строгино московские художники, видимо, потому, что уж очень живописна была эта местность.

Дачникам сдавали лучшие комнаты, а уж сами все лето ютились кое-как. Но с их приездом было веселее. Да и доход хоть и небольшой, а для семьи – подспорье.

Когда приезжали дачники, появлялись и мелкие торговцы разными продуктами. Их у нас называли нэпманами. Приезжали нэпманы с большими корзинами, в которых лежали очень вкусные белые булки из Покровского-Стрешнева, пекарни которого славились своим хлебом. Кто-то привозил рыбу, кто-то колбасу…

У нас тоже жили дачники. В течение нескольких лет к нам приезжала одна и та же пара – инженер и его жена. Очень симпатичная семья. Жена инженера частенько заходила к нам в горницу – посидеть, поговорить с мамой.

Один раз за лето наши дачники устраивали пикник. В Строгине было высокое место, где сохранился настоящий девственный лес. В той части леса, что примыкает сейчас к окружной автодороге, водилось много зверья: лисы, куропатки, а зимой мы слышали даже вой волков. Но никто зверей не трогал – не принято было охотиться. В лесу выбиралась поляна. Мать запрягала лошадь в телегу, на которую дачники с гостями укладывали закуски, скатерти, и все – они и нас брали в полном составе – ехали на пикник. Это было удовольствие – несказанное! Было весело, тепло и уютно. Кому-то из нас давали шоколадку, кому-то что-то другое вкусное, заранее припасенное, то есть мы чувствовали себя там не лишними.

Инженер был обаятельный человек. Отец вырыл перед домом большой погреб, обложил его изнутри кирпичом. В погребе хранилось молоко, которое отец и его брат Василий Сергеевич покупали у местных крестьян и возили в Москву продавать в различные кондитерские лавки в район Каляевской улицы. После смерти отца погреб стал разрушаться. Инженер как-то и говорит:

– Анна Семеновна, давайте я разберу этот кирпич. Что же ему пропадать?

И вот он в охотку разобрал этот погреб, вынес кирпич, и потом мы с братом уложили его у дома. Это же был дорогущий по тем временам материал! Вот такие были дачники. Они стали как бы членами нашей семьи.

Каляевская улица

С Каляевской улицей в Москве у меня связаны самые живые воспоминания. В районе этой улицы жили нэпманы и старая московская интеллигенция. Здесь помещались мелкие кондитерские предприятия, которым мы продавали молоко. Наш дед, отец, мать и мы, дети, всячески поддерживали эти дружеские и взаимовыгодные отношения с обитателями Каляевской улицы.

Наша семья поколениями дружила с семьей Уткина, проживавшего в доме № 14. Он был одним из директоров фабрики «Красный Октябрь». Я помню, когда мы выкапывали картофель, вся семья Уткиных – он сам, два сына и две дочери – и еще кто-то из каляевских знакомых приезжали к нам, чтобы помочь с уборкой. Мы умудрялись за один день выкопать весь урожай. Каждая семья собирала тогда десятки мешков картошки.

После дружной работы разжигали костер, пекли картошку, пели песни. Рядом тоже соседи поют. Потом они подходят к нашему костру, мы – к их. Угощаем друг друга печеной картошкой. Никакой водки, никаких ссор и обид. Вот такая была простая и радостная жизнь.

Когда я уходил на фронт, я забежал попрощаться к Уткиным – к маминой подруге Марии Дмитриевне. Услышав новость, она долго причитала и охала, потом принесла икону и благословила меня.

– Мария Дмитриевна, я же комсомолец! – пытался я ей воспрепятствовать.

– Ничего, Коля, это не помешает, – успокоила она меня.

На Каляевской улице жил профессор Соколов – прекрасный детский доктор, один из самых известных в Москве. Мать с ним всегда советовалась по поводу лечения наших болезней.

Там же проживал человек по фамилии Горький. Он был хиромант. Горький частенько заезжал в нашу деревню. Рассказывают, что, когда отец еще был жив, он гадал ему: «Ну что, Григорий Сергеевич, ты раньше жены умрешь, а у Василия Сергеевича раньше уйдет его жена». Так и случилось. Как-то мать попросила ей погадать, и вдруг у него сделалось какое-то растерянное лицо.

– Вы, Анна Семеновна, готовьтесь. У вас на днях будет большая беда. Это не смертельно, все образуется, но беда большая.

На следующий день мальчик-пастушок сообщил матери, что у нас корова пала. Это был страшный удар. Ведь корова была нашей кормилицей. Как без нее? Но как это определил заранее наш хиромант? Мне он тоже погадал, потом что-то нашептал маме, показывая на меня. Став постарше, я спросил мать, что мне нагадал хиромант. Она так и не сказала…

Советская власть и религия

Сейчас много говорят и пишут о религии. При Ленине в далекие двадцатые годы, вплоть до коллективизации, религия, по сути, никак не притеснялась. Ни одна церковь в регионе, да и в Москве не была закрыта.

Антирелигиозная пропаганда, конечно, велась, в частности, в избе-читальне – центре политико-воспитательной работы в деревне. Но там же проводил свои спевки и церковный хор. Регентом его был один из преподавателей Московской консерватории, и хор славился на всю округу.

Ведь я еще помню: все церкви в Москве работали. Ни одной церкви не было закрыто! Закрыли монастыри – это правда. Почему? У монастырей были огромные богатства. И когда Ленин обратился в голодные годы, чтобы монастыри помогли власти справиться с голодом – ведь люди умирали в Поволжье! – они же отказались! Таким образом, они явно пошли против советской власти. И тогда монастыри разогнали. Для революционного времени это было, наверное, логично.

На Каляевской улице была церковь – она и сейчас стоит, еще не восстановленная. Там священник А. И. Введенский выступал с проповедями и проводили открытые дискуссии с А. В. Луначарским – тогда председателем Ученого комитета при ЦИК СССР. Я помню, мы приехали как-то к нашим знакомым на Каляевскую улицу с братом, и Мария Дмитриевна предлагает:

– Пошли бы вы, ребята, в церковь, послушали. Он так интересно рассказывает.

Мы пошли. Действительно, Введенский проповедником был блестящим.

Церкви закрывали при Сталине. Я считаю, что не надо было этого делать! Религия уже была готова служить советской власти. И во время Отечественной войны священники это показали. Я помню, отец Николай, очень уважаемый человек, ни одного слова не сказал против советской власти. Наоборот, он говорил, что каждая власть от Бога, что эта власть сделала много для людей, и показывал, в каких направлениях. Он проповедовал, что главная задача мирян – работать, трудиться, семью беречь, не пьянствовать.

И конечно, дав сигнал рушить церкви, Сталин сделал большую ошибку. А зачем было разрушать храм Христа Спасителя? Он строился на народные деньги, собранные в связи со столетием победы в Отечественной войне 1812 года.

Повторяю: Ленин закрыл лишь контрреволюционные гнезда – монастыри. Разумеется, то, что было дальше, можно назвать лишь варварством, попыткой нанести смертельный удар по русской культуре и духовности.

Когда в начале тридцатых годов началась кампания по закрытию церквей, наши немногие деревенские комсомольцы призвали сельчан жечь иконы. Может быть, лишь несколько дворов откликнулись на этот призыв.

В Троице-Лыкове были известны три церкви: зимняя церковь, построенная в конце XIX века, летняя церковь, построенная чуть ли не при Иване Грозном, и деревянная церковь, которую построила мать Петра I на свои деньги из огромных дубовых кряжей.

Когда церкви закрывали, действующей оставили только деревянную церковь. Церковь вскоре сожгли. В ней были дорогие украшения: золотая чаша для причастия и крест, усыпанный драгоценными камнями. Для того чтобы завладеть крестом и чашей, воры и подожгли церковь. Их потом нашли, украденное обнаружили, воров посадили на десять лет, но церковь-то не вернешь!

Я видел в Австрии деревянную церковь. Ее берегут. Но австрийская церковь не такая нарядная, как та, что была в Троице-Лыкове.

А зимняя и летняя церкви оказались бесхозными… Как-то в школьные годы, гуляя, мы подошли к летней церкви. На ней висела охранная доска – чуть ли не из бронзы: «Памятник архитектуры и истории. Охраняется государством…» и так далее. Обошли ее и вдруг видим большой проем в стене, в который можно было даже въехать на автомобиле! И никакой охраны! Зашли мы туда – иконостас был тогда еще цел, иконы на месте. Это же такое богатство!.. В конце концов все разграбили. Все растащили. И там колхоз стал хранить картофель. Сейчас летняя церковь требует реставрации. Удастся ли? Чудесные там были иконостасы.

Колокола зимней церкви славились на всю округу. В праздники и перед вечерней службой начинался перезвон колоколов. Первыми звонили колокола в Троице-Лыкове. Затем вступали колокола в селе Крылатском, потом в селе Спас.

При церкви в Троице-Лыкове было сельское кладбище – тихое, ухоженное и очень скромное. Это место всегда было святым. Ни у кого не поднималась рука надругаться над могилами, унести цветы или пображничать.

В Строгине украшением деревни была часовня. Перед Пасхой здесь святили куличи, а на Пасху от часовни начинался крестный ход. Крестный ход по просьбе прихожан проводили и по случаю засухи, и никто по этому поводу не зубоскалил.

До коллективизации в деревне, насколько я помню, революционные праздники не отмечались широко. В Строгине по-старому отмечали Рождество, Пасху, Ильин день и широко гуляли на Масленицу.

Рождество особенно любили дети, потому что наряжали елку, дарили подарки. Это был чисто семейный праздник. На Масленицу, кроме блинов, устраивали катания на лошадях. Лошадь занимала особое место в крестьянском быту. Хороший хозяин – хорошая лошадь и отличная сбруя. А если семья живет в достатке, то и сани у нее были дорогие. Например, металлические – «американки» для двоих. Эти катания были своего рода смотром деревенского достатка.

Особый для Строгина престольный праздник – Ильин день. Надо сказать, что для каждой деревни или села церковью был определен свой престольный праздник: в Строгине – Ильин день, в Тушине – Сергиев день. Эти святые считались покровителями этих деревень, и в их честь устраивались веселые торжества.

Большие праздники, как правило, совпадали с паузами в сельскохозяйственных работах. Вот и Ильин день – 2 августа. В это время заканчивали заготавливать сено, но еще не приступали к уборке зерновых. Праздновали два-три дня. В Строгино съезжались все близкие и дальние родственники. Человек тридцать! На всех мать ставила одну бутылку водки, закуску, чай. Все немного закусят, а потом начинали петь песни – кто лучше. И все Строгино пело! Прекрасный обычай! Мои сестры соберутся гурьбой и ходят вдоль улицы, поют – да так хорошо, красиво, напевно, на несколько голосов. Сейчас таких песен ни на улице, ни в квартирах не услышишь. Как жаль!..

На Ильин день приезжала специальная артель, и на самой широкой улице около часовни устанавливались карусели, вокруг которых располагался красочный базар. Чем только там ни торговали! Тут дудки и мячики, брошки и гребешки, пугачи и много разных игрушек и забав для маленьких и взрослых. Народу – тьма! И весь этот людской рой как-то по-доброму радостно гудел.

У моей тетки в Рублеве муж был добрейший человек. На Ильин день он приезжал к матери в гости и, прежде всего, нам, ребятне – каждому, – давал какую-то монетку. Я помню, как-то получил от него пятьдесят копеек. Это были по тем временам большущие деньги. На базаре по вертушке-лотерее я за десять копеек тогда выиграл пугач с пятьюдесятью пробками – целое богатство!

К вечеру разогретые сытным обедом хозяева и гости почти в каждом доме пели задушевные русские народные песни. Случалось, что молодые мужики начинали петушиться. Но стоило вмешаться пожилым, как все успокаивались. Старых уважали и слушали. Это была замечательная вековая традиция. Сейчас бы ее вспомнить!

Последний раз отмечали Ильин день накануне образования колхоза. Привезли карусели. Праздник отпраздновали. Вообще после Ильина дня всегда бывали грозы, но в тот последний год небывалая разразилась непогода! Шквальный ветер разбросал карусели по всей деревне. Артельщики искали болты-шайбы – куда там! Мало чего нашли. Напротив нас ветер сорвал крышу с дома, поднял метров на пятнадцать и положил на дорогу. Вот так гроза бушевала. Я это хорошо помню.

…Я не верю в христианскую религию и называю себя верующим атеистом. Я верю в разумный космос. Давно известно, что при некоторых, как правило, экстремальных обстоятельствах родственные души общаются, даже если они находятся далеко друг от друга. Может быть, в тысячах километров. Разве возможно, чтобы слабые биотоки человека преодолевали такие пространства?

Ученые давно ищут ответ, как же все это происходит. А политики знать ничего не хотели, говорили о том, что это мракобесие. И даже церковь принимала самые жестокие меры против тех, кто отстаивал что-то непознанное. Колдовство! Вот и весь разговор. Но против фактов не пойдешь. Действительно такое общение есть. Оно доказано научно. Почти каждый сталкивался с этим на практике.

Осмелюсь предположить (гипотеза), что явление это связано с космосом, с недоказанным пока космическим разумом, с тем сложным миром, который окружает нас, но о котором мы ничего не знаем.

Так вот. Сильный импульс какого-то субъекта, может быть, человека, оказавшегося в экстремальных обстоятельствах, улавливает космос. И он-то посредством своих средств коммуникаций находит этот объект (личность), кому этот сигнал был предназначен, как бы далеко этот объект ни находился. Таким образом осуществляется контакт. Все сложно, но и все логично. Требуются доказательства. Несомненно, когда-нибудь они будут, так как разум человеческий постоянно ищет и находит то, что вчера еще казалось абсурдом.

В нашей семье мой атеизм совершенно спокойно уживался с религиозностью близких даже тогда, когда я возглавлял московскую партийную организацию…

Коллективизация

Весной 1930 года никто из нас, как и тысячи других семей по всей стране, не предполагал, на каком крутом историческом повороте находится страна. Речь шла о вступлении в колхоз.

Сейчас много критики раздается по поводу коллективизации. Да, она проводилась сталинскими методами. Было допущено много беззаконий. Но ведь есть и вторая сторона этого дела – коллективизация позволила стране ускоренными темпами проводить индустриализацию, обеспечивая развивающуюся промышленность сырьем и рабочей силой. Не следует забывать и о том, что накануне войны народ жил сытно, полки продовольственных магазинов были заполнены качественными продуктами отечественного производства. Страна имела необходимые стратегические запасы зерна и других сельхозпродуктов.

Сейчас, кого ни послушаешь, каждый говорит: загоняли в колхозы насильно! Я расскажу, как это происходило в Строгине, рядом с Москвой.

Я помню, как началась эта первая колхозная весна. Пригласили всех сельчан взрослых к избе-читальне. Туда пошла и мать. Часа через два приходит, всех нас собирает. Мне было лет десять, все остальные – повзрослее. Мать начала:

– Хочу, ребята, с вами посоветоваться. Вот приглашают нас в колхоз. – И рассказала, что им говорили на собрании, сколько тракторов обещали.

Старший брат, которому было тогда семнадцать лет, с жаром поддержал идею:

– Конечно пошли!

А почему он так горячо поддержал? Потому что вся тяжелая работа была на нем: пахать и сеять, возить навоз, убирать урожай – да мало ли что ложится в крестьянском хозяйстве на мужские плечи! Уезжал в поле рано утром. Пообедал – опять в поле. А вечером приезжает, садится за стол ужинать, ложку поднял, а голова падает, и он, обессиленный, засыпает прямо за столом… Очень мать его жалела.

Конечно, посыпались вопросы, что от нас надо. Оказалось, нужно отдать в колхоз корову, лошадь, сбрую всю отдать. Куры, правда, остаются.

Самая тяжелая новость – отдать корову, потому что корова была кормилицей. А все стадо строгинское было таким замечательным! Бывало, идет с пастбища, вымя у каждой буренки чуть ли не по земле тащится. И каждая хозяйка встречает свою корову около дома кусочком немного подсоленного хлеба. Та хлеб берет мягкими теплыми губами, а хозяйка гладит свою кормилицу, приговаривая какие-то свои ласковые слова. И вдруг этих таких родных животных надо отдать в большие дворы!

Погоревав, скот мы сдали, в колхоз вступили. Я помню, моя мама со своей сестрой каждый вечер ходили проведывать свою корову. Придирчиво смотрели, как ее в колхозе кормят, как доят. Приходили расстроенные – все казалось не так, как надо. Это была трагедия!

Продолжалось это недолго. Через несколько месяцев появилась статья Сталина «Головокружение от успехов». Коров разобрали по дворам, колхоз распался.

Снова собрание, на котором объявляют, что вступать в колхоз можно только по желанию. Брат опять за свое:

– Обязательно вступаем, я уже привык.

А к чему он привык? Привык к хорошей колхозной столовой. Для этого собрали самых опрятных и умелых женщин, которые хорошо готовили.

Привык, что давали корм для скотины. Силос закладывали колхозом, и каждому по талонам выдавали корм для его живности. Мое дело было поехать с санками, отдать талон, получить и привезти силос. Словом, мы опять вступили в колхоз. Корову вновь отдали.

В колхозе у нас фактически работал только брат. Две сестры, что постарше, другими делами занимались. Младшая сестра еще была маленькая. Но мы с ней летом сколько-то трудодней заработали. По нашим меркам да по сравнению со взрослыми – очень мало, но осенью привезли на эти трудодни столько сельскохозяйственной продукции – картошки, свеклы, моркови, капусты, – что мать ахнула: «Куда я все это дену?»

Колхоз много доброго сделал для сельчан. Открыли хороший детский сад. Там даже можно было брать обеды на дом. Помню, мать купила мне судки, и я ходил туда за вкусными обедами. В школе нас тоже сытно кормили. Только посуду – тарелки да ложки – мы приносили с собой и сами мыли. Потом колхоз купил на всех алюминиевую посуду.

Открыли поликлинику. Сначала был только фельдшер, а потом и врача дали.

В сельсовете появился телефон, и каждый мог оттуда позвонить в Москву или районный центр. Поставили столбы, провели радио. Колхоз взял на себя все расходы, и в деревне в каждом доме появились круглые «говорящие тарелки». Теперь мальчишкам не нужно было стучать палочкой в окна – приглашать на собрание: по радио сообщали о всех новостях колхоза, в том числе и о собраниях. Единственное, чего тогда еще не было, – электричества.

Магазин появился приличный. Конечно, дефицит еще был большой, но разутые-раздетые не ходили. В подшитых валенках и сапогах ходили точно.

Это было начало тридцатых годов. То есть зажили по-хорошему. Деревня ожила. Это потом все пошло шиворот-навыворот, когда Сталин выдвинул лозунг ликвидации кулачества как класса и когда начали «закручивать гайки» на селе и принялись искать «вредителей».

Когда раскулачивали, в Строгине не посадили ни одного человека. В Митине же при их-то бедности почти половину хозяев раскулачили: кто-то кому-то не нравился – писали доносы. Людей сажали на телегу, причем семьями, где было по шесть – восемь детишек, и отправляли в ссылку…

А вот с приходом колхозов и в Строгине одна женщина, у которой сын работал в охране Кремля и дослужился до довольно высокого звания, распоясалась – тоже начала писать доносы.

Первым пострадал полевод колхоза. Высадили рассаду капусты, а тут морозец – это часто у нас бывало, – рассада замерзла. Она пишет донос: «Это вредитель. Он специально высадил рассаду, зная, что будет мороз». И хотя у него была рассада про запас – он все предусмотрел, – его все-таки посадили. И второй колхозный умелец, который занимался тепличным хозяйством, тоже попал под ее злой навет, и его тоже посадили. Если бы жив был отец, его наверняка постигла бы такая же участь.

Это были крепкие, грамотные мужики. Они читали агрономические книжки, умело вели хозяйство, обменивались опытом. У них были самые хорошие урожаи в Строгине, самая породистая скотина – словом, настоящие работяги.

После их ареста некому было руководить колхозниками на этих самых выгодных работах, дающих наибольший доход из-за близости к Москве. В результате урожаи пошли на убыль. Плохо стали удобрять, ухаживать за полем. Захирело и тепличное хозяйство. Разболталась дисциплина, и наш колхоз им. Кирова распустили.

Правда, этой женщине потом село объявило бойкот, узнав, что доносы были ее рук дело, и та вынуждена была уехать из деревни. Но свое черное дело она сделала.

Кроме этих двух человек, в Строгине никого больше не выслали и не арестовали, хотя деревня была богатой.

Мы знали, что в 1937–1938 годах были репрессии. Но нам не известны были их масштабы. Скажем, я учился в Тушине. Там строили новые авиационные заводы. И вдруг арестовывают директора одного из заводов. На большом митинге, который проходил на площади, все близко работавшие с ним доказывают, что это был враг. Проходит неделя, и арестовывают тех, кто выступал на митинге, – объясняют, что это тоже враги. Так на наших глазах арестовывают человек пятнадцать – двадцать. Потом все успокаивается, заводы продолжают работать.

Когда шли массовые процессы, мы, конечно, читали материалы о них – ведь все стенограммы печатались в «Правде», причем каждый обвиняемый на суде признавался: «Да, я работал как шпион. Да, я так себя вел». Мы думали: как же не верить, когда человек сам, в присутствии стольких людей говорит, что он шпион? Мы в это верили. И потом, мы не знали масштабов этих репрессий.

Но факты, особенно касающиеся близкого тебе человека, которого ты хорошо знал, вызывали сомнения. Скажем, у меня была тетя, которая жила в Рублеве. Муж ее заведовал там обозным хозяйством Рублевской госстанции. Он был членом партии. Его арестовывают, и он пропадает. Я никак не мог поверить, что дядя Коля, добрейшей души человек, мог быть врагом народа! А потом, как там быть врагом народа – на Рублевской станции, да еще человеку, которые заведовал телегами, лошадьми, небольшим хозяйством? Трудно было в это поверить…

Школьные годы

На время коллективизации приходится моя учеба в школе. До школы читать меня пыталась научить сестра Татьяна. Но дальше слова «мама» я не продвинулся. Пользуясь любым случаем, я удирал от нее. Зато, когда я пошел в школу, уроки сестры мне пригодились. Через неделю я уже свободно читал – видимо, созрел для этого. И чтение стало самым любимым занятием моей юности.

В школу я пошел в восемь лет к той же Вере Васильевне. Когда я был уже в третьем классе, к нам прислали другую, молодую учительницу – жену того самого человека, который служил в охране Кремля. Молодая учительница оказалась под стать своей свекрови. Она выдавила Веру Васильевну из школы. Закончился учебный год, и Веру Васильевну уволили. Но я учился хорошо при всех преподавателях.

Математика мне давалась легко. Я любил геометрию, а особенно стереометрию. Для меня каждая задача была интереснейшим ребусом. Как сейчас помню, незадолго до 1 сентября я получил учебники, открыл задачник и за два вечера перерешал все задачи по стереометрии.

Среднюю школу я заканчивал в Тушине. Первоначально мы учились в бараке, но в 1936 году здесь построили двухэтажную кирпичную школу, и нас перевели в это новое здание. Это был настоящий дворец: светлые классы, новые парты, огромные, под потолок, окна, широкие коридоры.

Я уговорил мать пойти на родительское собрание и посмотреть новую школу. Мать пришла за полчаса до собрания. Я поставил ей стул около класса, чтобы она не очень утомилась, так как здоровье у нее стало совсем плохим.

При знакомстве выяснилось, что директор школы Александр Николаевич Абрамов, член партии, солидный человек, – старинный мамин знакомый. Раньше он заведовал начальной школой в Митине и одновременно руководил в Рождественской церкви хором. Мой дед, построивший эту церковь, был старостой в ней и два раза в год давал Абрамову отрез на костюм в качестве платы за этот хор.

Александр Николаевич сватался к моей матери. Она была младшей дочерью, и мой дед в ней души не чаял и не отпускал от себя, хотя ей было уже двадцать шесть лет. Абрамов ему нравился. Но выбор оставил за дочерью. Его смущало то обстоятельство, что жених был «чужак»: в деревне не знали его корней. Мать решила не выходить замуж за «чужака». Потом она встретила строгинского Григория Егорычева, который был на два года моложе ее. У того корни были здешние, да и понравился он ей больно.

Эта встреча матери с юностью состоялась в 1936 году. В следующем году мама умерла. Я учился тогда в девятом классе.

Учился я с удовольствием. Мать никогда не смотрела мой дневник: знала, что там все в порядке. Мне очень нравились уроки литературы. Множество стихотворений я знал наизусть, а память у меня была превосходная. Учительницей литературы была у нас Ольга Прокофьевна Яхлакова. В годы Гражданской войны она служила в политотделе Первой Конной армии Буденного. Ольга Прокофьевна была очень хорошим педагогом и старалась привить нам свою любовь к литературе.

В восьмом классе она послала меня в Москву купить в кассе Большого театра билеты на оперу «Князь Игорь». Мы как раз изучали в школе «Слово о полку Игореве». Собрали по восемь рублей «с носа», и я поехал. Подхожу к кассе, а там говорят, что все дешевые билеты давно проданы. Остались только по пятьдесят шесть рублей. Меня эта цифра в жар бросила.

– Да вы что?! Откуда у нас такие сумасшедшие деньги?

– Ничего не могу сделать.

Я понуро отхожу от кассы и вижу надпись на двери: «Дирекция Большого театра». Открываю дверь, поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Смотрю – табличка: «Главный дирижер Большого театра С. А. Самосуд». Я захожу – секретарши нет, прохожу дальше, открываю следующую дверь. Там солидные мужи о чем-то спорят. Я открываю дверь пошире.

Наконец С. А. Самосуд обратил на меня внимание:

– Ты что здесь делаешь, мальчик?

– Мы сейчас изучаем «Слово о полку Игореве», – начал я ему объяснять, – и я приехал из Тушина, чтобы купить билеты на оперу «Князь Игорь». Собрали мы по восемь рублей, а по пятьдесят шесть рублей мы купить не можем. Нет их у меня.

Смотрю, он открыл свою книжечку, пишет что-то там.

– Сколько, мальчик, тебе билетов надо? Иди в кассу с этой бумажкой.

По дороге читаю. На именном бланке написано: «Выдать подателю сего столько-то билетов». Я подхожу к кассе, подаю в окошечко бумажку.

– Ты откуда это взял? – изумленно спрашивает кассирша.

– А разве там не написано? – с достоинством ответил я.

Не знаю, откуда она взяла эти билеты, но выдала на весь класс и по восемь рублей.

Ольга Прокофьевна часто задавала нам писать сочинения – домашние и классные. Классным сочинением я за два часа почти всю тетрадку исписывал. Ей очень нравились мои работы. Помню, писали мы сочинение по роману Николая Островского «Как закалялась сталь». А у Островского свой слог – очень простые, не очень длинные фразы, но очень выразительные, емкие. Я решил тоже писать простыми фразами и накатал целую тетрадку. Кажется, только одна страничка оказалась незаполненной. Ольге Прокофьевне так понравилось мое сочинение, что она на следующий день читала его перед всем классом.

Как-то я написал домашнее сочинение на тему «Влияние русских и западноевропейских писателей и поэтов на творчество Пушкина». Исписал три тетрадки. Я тогда, помню, перелопатил кучу литературы. Это был юбилейный 1937 год – отмечалось столетие со дня гибели Пушкина, поэтому печаталось множество интереснейших материалов в газетах и журналах. Она мое сочинение направила в район и очень гордилась, что ее ученик написал такую работу.

Ко дню пушкинского юбилея мы поставили также несколько сцен из «Бориса Годунова». Я до сих пор помню наизусть многие строки из изучаемых тогда произведений.

Много внимания Ольга Прокофьевна уделяла правильности нашей речи, и не только содержанию, но и форме изложения. Часто можно было слышать: «Не части, говори четко каждое слово, ясно выражай свои мысли, говори грамотно, обязательно выговаривай все окончания, строй фразу правильно. У тебя должно быть подлежащее, сказуемое. Не забывай знаки препинания, когда говоришь». Иногда она разбирала какую-то фразу ученика перед всем классом и при участии всех учеников. Было не обидно, а даже интересно, тем более что это никого не минуло. Каждый из нас прошел эту школу.

Вступление в комсомол

В школе в Строгине ни октябрятской, ни пионерской организаций не было. И когда я пришел в Тушино, то, перешагнув через пионерию, сразу вступил в комсомол. Это было в 1936 году. Принимали меня в члены ВЛКСМ в Красногорском райкоме комсомола.

Тогда нужно было не только устав знать назубок, но и фамилии, имена, отчества всех секретарей ЦК комсомола. Очень дрожали. На самом деле все оказалось не так страшно.

Мы все были активными комсомольцами. Я помню, когда были выборы в Верховный Совет – уже после принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 года, – одним из кандидатов был Мехлис. Мне тогда было семнадцать лет, но меня уже обязали быть агитатором. На большом собрании в аэроклубе я говорил речь в поддержку Мехлиса. А в Строгине, где развесили плакаты с его биографией и портретом, какие-то хулиганы исправили вместо Мехлис – «Мехлисть». Все это спешно убрали.

В тушинской школе хорошо была поставлена спортивная работа. Обострение международной обстановки во второй половине 1930-х годов порождало ощущение надвигающейся войны. И нас готовили к этой войне.

На уроках военной подготовки нас обучали военному строю и командам, показывали, как пользоваться противогазом, знакомили с винтовкой, гранатой. В коридорах школы можно было видеть плакаты и стенды с изображением и муляжами оружия. Занятия военным делом на уроках совмещали с пробежками в противогазах, лыжными кроссами, общей физической подготовкой. Много стреляли в тирах.

Девушек готовили как сандружинниц: учили оказывать первую помощь раненым, накладывать шины, делать перевязки. Мы были первыми в Москве и области, кто сдал нормы на значок БГТО – «Будь готов к труду и обороне!». В почете были «значкисты» – ребята, на груди которых красовались значки БГТО, ГТО и «Ворошиловский стрелок».

Часто ходили на каток. Замечательный каток с теплыми раздевалками был построен около Тушина. Другой – рядом с аэроклубом. Ведь в те годы, когда строили заводы, одновременно оборудовали рядом с ними спортивные сооружения.

Спорт мы любили. Спортивная одежда была, конечно, очень примитивной. Например, лыжи я крепил на валенки. Как-то приехал я в школу, а мне ребята говорят, что надо ехать на соревнования в Красногорск – в команде не хватало одного лыжника. Я и поехал. В валенках. Через два дня узнаю, что занял там первое место среди юношей. Тут же меня пригласили в спортклуб, на заводе бесплатно выдали хорошие лыжи, лыжные ботинки, костюм. И три года – с 1936 по 1938-й – я выступал на соревнованиях и завоевывал первое место – был чемпионом Красногорской лыжни.

А как развивали спорт! Какие чемпионы появились! А почему? Да потому, что в каждой деревне – спортивная площадка: футбольное поле, турник. И это было доступно для всех. Там вся молодежь собиралась. Каждую субботу и воскресенье на спортплощадке было полно парней и девушек. Любимой игрой был волейбол.

Танцами мы не увлекались, а вот петь любили. Когда мы собирались попеть, к нам приходил наш учитель музыки. Он сам был молодым, лишь недавно окончил консерваторию, чудесно играл на пианино. На выпускном вечере он остался с нами на всю ночь и много играл – чувствовалось, что он весь жил в музыке…

Вот такие интересные и светлые страницы нашей довоенной прекрасной жизни.

Мы видели, что жизнь становилась все лучше. Да, она была трудной, но радостной. Для молодежи тогда все двери были открыты: каждый мог получить хорошее образование. Было бы желание. Причем за это ничего не надо было платить. Успевающий студент даже стипендию получал, отличник – повышенную.

Каждый мог бесплатно лечиться, платя гроши за лекарство. Страна избавилась от многих болезней, бывших бичом в старой России.

Была создана сильная Рабоче-крестьянская Красная армия, служить в которой было тогда почетно.

Стала развиваться автомобильная промышленность – и уже в 1925 году по Красной площади проехали первые автомобили АМО-3. Мы видели, что пятилетки выполняются.

Вот сейчас спорят, почему Сталина мы считали настоящим вождем. Ведь он мало говорил по радио. Его речь по поводу принятия Конституции – я ее слышал по радио – была очень вялой. Причем он говорил с большим акцентом.

Но все говорили вокруг: Сталин это решил, Сталин наметил… Мы знали, какие Сталин давал указания, какие выдвигает идеи. И мы видели, что они воплощаются в жизнь. Потому верили искренне, что Сталин – выдающийся деятель…

Авиационные праздники в Тушине

В довоенные годы стремительно развивалась современная авиационная промышленность. В то время заводы росли как грибы. У меня на глазах в Тушине были построены два авиационных завода, планерный завод, дирижабельный комбинат. Причем по тем временам – очень современные предприятия. Рядом с заводами построили аэроклуб.

Мы, мальчишки, наизусть знали имена наших прославленных летчиков – Валерия Чкалова, Владимира Коккинаки, Михаила Громова, Николая Каманина и многих, многих других. Возникла целая плеяда авиаконструкторов: Туполев, Микоян, Яковлев.

Рекорды авиаторов особенно всех поражали. Рядом со Строгином находился Тушинский аэродром, поэтому мы часто были свидетелями авиационных праздников-парадов. Сталин любил авиацию, заботился о ее развитии и сам приезжал на все авиационные праздники.

Однажды – это было в году 1937-м – решили показать мастерство советских летчиков. Зная, что Сталин после полетов может встретиться с пилотами, им всем выдали новую форму и новые хромовые сапоги на хорошей кожаной подошве. Полеты успешно завершались, когда один из летчиков, опытный ас и мастер парашютного спорта Машковский, при посадке не справился с управлением. Его самолет «клюнул» носом и сел на воду около пляжа.

Мы с другой стороны Москвы-реки наблюдали за этими полетами и увидели, как к берегу подъехала машина, из которой вышел Иосиф Виссарионович. К счастью, летчик не пострадал. Он поприветствовал Сталина, и они стали активно беседовать. Позднее я узнал содержание их диалога. На вопрос Сталина, что случилось, пилот ответил:

– Извините, товарищ Сталин. Обул новые сапоги, а подошва скользкая – соскочила с педали, но мне все же удалось выправить самолет и благополучно посадить его, хотя и в воду.

Ежегодные авиационные праздники на аэродроме в Тушине стали по-настоящему народными. Какие они были красивые! В Строгино в эти дни приезжало несметное количество людей! Берег у нас высокий, перед нами тушинское поле – все видно как на ладони.

Любили смотреть на полеты Владимира Коккинаки – он, помню, на двухмоторных бомбардировщиках СБ-3 мертвые петли крутил! Заберется высоко-высоко и, спускаясь оттуда, такое выделывал в небе – у всех дух захватывало! А по радио из репродукторов сообщалось, какие фигуры высшего пилотажа делает этот прославленный летчик-испытатель. Возможно, эти наблюдения предопределили мою тягу к технике.

Незадолго до войны появился в небе красавец самолет «Максим Горький» – огромнейший восьмимоторный гигант. Самолет «Максим Горький» входил в состав агитэскадрильи. На нем установили аппаратуру, которая позволяла с борта самолета передавать песни, концерты. И вот мы слышали, как с неба льется песня на всю округу! Сказка! Полеты его завораживали. Около этого самолета всегда летели два истребителя – для сравнения. На поле – буря восторга!

И вот однажды случилась трагедия. «Максим Горький» поднялся с аэродрома с членами семей Министерства авиационной промышленности – была обычная прогулка. Рядом с ним, как всегда, летели два истребителя. И неизвестно почему летчику одного истребителя захотелось через крыло сделать «мертвую петлю», но он не рассчитал и врезался в крыло двигающегося гиганта. Погибли все до единого человека. Я видел этот самолет за полчаса до его гибели.

Видел я там и знаменитый туполевский самолет АНТ-25, на котором легендарный Валерий Чкалов со своими товарищами Г. Ф. Байдуковым и А. В. Беляковым совершили в 1937 году свой перелет в Америку через Северный полюс.

Чкалов был неординарной личностью – талантливый летчик, патриот, умница. И за словом в карман не лез. Когда он приземлился в Ванкувере, американцы-прагматики, для которых деньги – прежде всего, его спрашивают:

– Господин Чкалов, а вы богатый человек?

– У меня сто семьдесят миллионов.

– Чего – рублей или долларов?!

– Сто семьдесят миллионов советских людей, которые работают на меня, а я на них, – ответил советский пилот…

Интересно, как бы ответили теперешние летчики в сегодняшней ситуации, когда в стране, продающей нефтепродукты за границу, им не хватает бензина на нужное число вылетов, чтобы подготовить классных пилотов, в которых так нуждается наша страна…

Мой выбор

Так получилось, что к концу обучения в средней школе почти каждый преподаватель считал, что я должен пойти по его направлению. Но я выбрал технический вуз. Тогда профессия инженера была очень актуальной.

Сначала я решил пойти в Военно-морское инженерное училище в Ленинграде, но не прошел медкомиссию: у меня правый глаз был немного близоруким. Тогда я выбрал МВТУ им. Н. Э. Баумана (до войны он назывался Московский механико-машиностроительный институт им. Н. Э. Баумана).

В какой-то мере на этот выбор повлияло знакомство со студентом этого института, отдыхавшим в нашей деревне. На зависть деревенским ребятам студент хорошо плавал стилем и научил этому меня. Иногда он интересно рассказывал о своих занятиях в институте. Словом, это был образец хорошего парня, достойный подражания.

22 мая 1938 года я поехал в МВТУ на день открытых дверей. После знакомства с училищем, где все мне очень понравилось, я окончательно утвердился в своем выборе.

Сейчас, когда я вижу, как совсем юные парни и девушки и даже просто мальчишки и девчонки не выпускают сигареты изо рта, пьют пиво из горлышка бутылки, сквернословят, не стесняясь присутствия взрослых, стоящих рядом женщин, я с благодарностью вспоминаю свою юность, свою школу. Никто у нас в классе не курил, и до выпускного класса мы спиртного в рот не брали. Даже на выпускном вечере была одна бутылка вина на всех, а водки – ни капли…

Да, мы были бедны, довольно скромно, но аккуратно и чисто одеты. Мать и сестры шили и стирали мою одежду, гладили, зашивали, когда надо. Если я надевал белые парусиновые туфли, то перед выходом обязательно чистил их и освежал зубным порошком. Уважали человека не за одежду. Меня, например, уважали за то, что я хорошо учился и был одним из первых в спорте…

Глава 2. Студент МВТУ им. Н. Э. Баумана

Я Бауманец!

Мои первые воспоминания о Московском высшем техническом училище им. Н. Э. Баумана относятся к предвоенным 1938–1941 годам.

Аттестат отличника давал мне право поступить в любой вуз без экзамена. С этим аттестатом я пришел в приемную комиссию. На мне легкая спортивная маечка, дешевые брюки и белые парусиновые туфли. В кармане пятьдесят копеек на обратную дорогу в Строгино.

На всю жизнь я запомнил эту картину! Обстановка торжественная. Меня приглашают в актовый зал. За столом сидят и тихо беседуют солидные люди. Очень серьезный мужчина принял от меня заявление с просьбой о зачислении на факультет двигателей внутреннего сгорания. Он внимательно прочитал мое заявление и сказал:

– Да, специальность, которую вы выбрали, очень интересная. Я понимаю, почему вы туда стремитесь. Но у нас сейчас организуются три оборонных факультета. Нам нужны способные люди. Вы отличник. Поэтому мы вас очень просим поступить на только что открытый бронетанковый факультет.

Это меня-то, в моей маечке, с пятьюдесятью копейками в кармане, просит такой солидный человек?! Конечно, я согласился:

– Раз нужно – я согласен!

Он меня спрашивает:

– Какие у вас к нам вопросы и пожелания?

Я сказал, что мне нужна стипендия и общежитие, так как ездить из Строгина далековато. Все это мне было обещано.

С 1 сентября 1938 года началась моя совсем другая жизнь…

И вот я – бауманец! Более близкое знакомство с училищем вселяло гордость за причастность к нашему вузу.

Свою историю училище ведет со второй четверти девятнадцатого столетия, от Московского ремесленного учебного заведения (МРУЗ), преобразованного позднее в Императорское техническое училище (ИМТУ). Оно выпускало механиков-строителей, инженеров-механиков и инженеров-технологов.

Свое название – Московское высшее техническое училище (МВТУ) им. Н. Э. Баумана – училище получило в 1917 году.

МВТУ – это не только уникальная библиотека, прекрасные аудитории, но и замечательные лаборатории и кабинеты, оснащенные новейшими станками, приборами, исследовательской аппаратурой. Здесь была сосредоточена техника будущего, та, которую еще предстояло внедрить в производство. Именно тут студенты получали практические знания по своим будущим профессиям. Тут и литейный миницех, и лаборатория новейших методов обработки металла, и многое другое. Во дворе училища стояли паровоз, тепловоз, танки, артиллерийские системы, на которых студенты изучали все связанное с машинами и системами.

Таким образом, МВТУ вооружало студента не только новейшими знаниями, но и практическими навыками, готовя из них будущих командиров производства по разнообразным специальностям.

В предвоенные годы МВТУ процветало. Ему поручили открыть оборонные факультеты. На наш танковый факультет набрали шесть групп. Тогда это было много. У нас было две специальности – «колесная 0-17» и «гусеничная 0-39». Наша первая группа была «колесная». Мы считали себя привилегированными.

Студенческий быт

Когда я пришел на первый курс училища, мне дали место в общежитии и хорошую стипендию – 140 рублей в месяц. До войны это были немалые деньги. За общежитие я ежемесячно отдавал 14 рублей. Сюда входила уборка и смена постельного белья два раза в месяц. В коридоре общежития стоял титан с горячей водой. На первом этаже помещалась дешевая столовая.

Нуждавшийся студент всегда мог получить подработку в нашем студенческом конструкторском бюро – чертить или выполнять другие работы. Осенью мы ездили на разгрузку арбузов и овощей. В общем, можно было нормально жить.

Главные трудности были с одеждой. После смерти матери хозяйство в строгинском доме вела моя тетя Анисья, которая очень меня любила. Она накопила мне денег на костюм. Целую ночь мы выстояли с ней у ателье недалеко от метро на Бауманской улице, чтобы утром заказать костюм. Костюм мне сшили из серого шевиота – очень хороший и недорого. Тетя заказала для меня еще и ботинки у сапожника. Крепкие получились ботинки – носились долго. Позже на практике в Ленинграде мы с ребятами купили себе красивые трикотажные рубашки. Правда, за ними тоже пришлось полночи простоять.

В больших комнатах общежития проживало по девять человек. У каждого свои интересы: кто анекдоты рассказывает, кто чертит, кто поет.

Первое впечатление, что ты песчинка в море: вокруг тебя так много разных людей и ты никому не нужен. В школе тебя каждый день видят учителя, беседуют с тобой, проверяют задания, ставят оценки. А тут – хочешь ходи, хочешь не ходи. Никто вроде тобой не интересуется. Сначала мы, первокурсники, немного побалбесничали, а потом чувствуем – надо учиться, и засели ночами за учебники. Учиться было интересно.

На первых курсах я не отличался большой активностью в общественной работе, посвящая все время учебе. Первую сессию я закончил с одними пятерками.

На третьем курсе, когда меня избрали председателем профбюро факультета, второкурсник Саша Кимурджан стал моим заместителем. В нашем распоряжении была небольшая сумма денег, и мы определяли, кому сколько выделить по заявлениям о материальной помощи – 20 или 15 рублей. Впоследствии Кимурджан стал крупным конструктором и лауреатом.

В 1939 году в честь 60-летия И. В. Сталина для студентов вузов установили Сталинские стипендии. Размер ее был внушительный – 500 рублей! На МВТУ дали тогда сто таких стипендий. Кандидатов на эту стипендию в группах выдвигали сами студенты. В нашей группе ребята стали выдвигать меня, и, хотя обычной стипендии мне не очень хватало, я решительно отказался:

– Нет, ребята. Я еще недостоин, чтобы меня выдвигать на такую стипендию.

Потом ребята со смехом часто вспоминали этот случай.

Наша группа

Наша группа была очень дружной, несмотря на то что ребята были из семей с разным достатком. Никто тогда на это не обращал внимания. Никаких проблем у нас не было и с национальным вопросом. Судили о людях по учебе и моральным качествам. Кроме русских в нашей группе учились евреи – Морис Готман, Линбер, Вера Биндер, Толя Ронин, Олег Либерфорд. Учились все хорошо, и все были на равных.

Я, например, жил только на стипендию и случайные заработки. Наш сокурсник Володя Шмидт был из обеспеченной семьи. Его отца Отто Юльевича Шмидта знали в то время не только в СССР, но и во всем мире: академик, математик, лингвист. Тогда под его редакцией издавались все словари, а также Большая советская энциклопедия. Он еще осваивал Севморпуть и покорял Северный полюс, о чем писали все газеты. Его принимал президент Соединенных Штатов – после героической эпопеи по спасению экипажа затонувшего парохода «Челюскин».

Но Володя ничем особенным среди нас не выделялся. Ну если только я в студенческой столовой обедал на 1 рубль 20 копеек, то он – на 1 рубль 40 копеек – вот и вся разница. И одет он был всегда просто, может быть, чуть-чуть лучше, чем я.

Мы, как водится, помогали друг другу, и отдых часто проводили вместе – катались на лыжах, занимались спортом.

Однажды зимой 1940 года Володя Шмидт предложил поехать на каникулах к ним на дачу: «Я с отцом договорился. Там отдохнем, покатаемся. Места хорошие, горка отличная». Предложение встретили с восторгом. Лыжи взяли на кафедре физкультуры. Весело ехали на пригородном поезде до Жаворонков, а дальше уже на лыжах.

Дача у академика Шмидта была казенная, довольно скромная даже по тем временам. Ввалились мы туда шумной компанией. Стали играть в домино, бильярд. И вдруг смотрим – по лестнице спускается Отто Юльевич. Этого мы никак не ожидали и как-то сразу притихли. И было отчего. Восторженными глазами смотрели мы на этого легендарного человека – руководителя научных экспедиций на пароходах «Седов», «Сибиряков», «Челюскин».

Вся страна знала недавнюю эпопею спасения челюскинцев с затертого льдами парохода нашими славными летчиками М. Т. Слепневым, М. В. Водопьяновым, И. В. Дорониным, В. С. Молоковым, А. В. Ляпидевским, С. А. Леваневским, Н. П. Каманиным, ставшими тогда первыми в нашей стране Героями Советского Союза. В 1937 году О. Ю. Шмидт руководил экспедицией по организации первой дрейфующей станции СП-1 на Северном полюсе. Именно тогда он тоже получил это высокое звание и Звезду Героя.

Отто Юльевич, поздоровавшись со всеми, спрашивает:

– Ну как, ребята, отдыхаете? – и, заметив наше смущение, ободрил: – Да вы не стесняйтесь. Можно мне с вами в домино поиграть?

– Давайте.

Получилось так, что я играл с ним в паре и мы проиграли. А порядок у нас был такой: кто проигрывает, лезет под бильярд. Я ему говорю:

– Отто Юльевич, вы уж не лезьте, я два раза слажу.

Смех, шутки. Вот такая была обстановка.

Практика в Ленинграде

Запомнилась мне и наша первая практика, которую мы проходили в 1940 году на прославленном Кировском заводе. Это была очень интересная поездка, тем более большинство из нас до этого ни разу не были в Ленинграде.

Наверное, и сейчас критикуют студентов за то, что они на практике ведут себя слишком вольно. Так было и с нами. Мы проходили практику в танкостроительном цехе, где надо было что-то описывать, следить за технологией, а нам хотелось походить по всему заводу. Особенно нас интересовал первый танк КВ («Клим Ворошилов»). Но производство его было строго засекречено. Никого даже близко к танку не подпускали. Но мы старались хоть краем глаза посмотреть, что это такое.

Один из наших ребят как-то умудрился попасть в цех, где собирали танк. Его, конечно, выгнали, но с каким восторгом он рассказывал нам, какая это замечательная машина с мощной броней! Нам же удалось увидеть их только зачехленными брезентом, когда они стояли на платформах.

Большое впечатление произвели на нас рабочие Кировского завода. Это были люди, которые очень уважали и любили свой труд, знали себе цену. Как-то мы в кузнечном цехе наблюдали работу бригады на свободной ковке коленчатых валов для подводных лодок, морских судов. Тяжелым молотом бригадир виртуозно выковывал из болванки коленный вал. Да и вся бригада работала не хуже.

В июне 1940 года был принят Указ Президиума Верхов ного Совета СССР о переходе на 8-часовой рабочий день, 7-дневную неделю и о запрещении перехода рабочих и служащих из одних предприятий и учреждений в другие. Ужесточили наказание за дисциплинарные нарушения, например, стали судить рабочих за опоздание. Помню, мы присутствовали на митинге в кузнечном цехе, где обсуждался этот указ.

Знакомый уже нам бригадир горячо поддержал постановление:

– Я за то, что давно пора такой закон принимать. Что это за люди, которые бегают с завода на завод, опаздывают, приходят с нетрезвой головой. Моя бригада категорически против такого поведения! Я работаю на заводе около тридцати лет. Я ни одного раза не опоздал, не пришел с похмелья. И у меня вся бригада такая. Наступило то время, когда надо наводить порядок на предприятиях.

Собравшиеся горячо поддержали его выступление аплодисментами.

Кормили тогда рабочих просто прекрасно. Сейчас говорят: «Раньше было плохо, голод был». Ничего подобного! В Ленинграде мы, студенты, ходили обедать в прессовый цех (каждый цех имел свою столовую). И вот за рубль мы получали сытный обед с мясом.

Весной этого года закончилась советско-финляндская война и был подписан мирный договор. Нам разрешили посмотреть бывшую линию Маннергейма. Всей группой мы отправились к местам боев, где наши сражались с белофиннами. Проехали через Сестрорецк, прошли пешком до тех мест, где до революции жил Репин, а вечером вернулись через Белоостров…

Так проучился я три курса, но тут началась Великая Отечественная война…

Хотя мы знали, что война с фашизмом неизбежна, вторжение немцев было для всех неожиданным.

Великая Отечественная война проверила на крепость каждого, кто попал в ее жернова, и навеки впечаталась в память народную.

Я не буду подробно говорить о войне. О ней много написано писателями и военачальниками – талантливо и со знанием дела. Остановлюсь лишь на отдельных эпизодах фронтовой жизни, в которых, как мне кажется, добрая рука судьбы отводила от меня неминуемую смерть.

Чудеса бывают в жизни как продолжение закономерности. Чудеса случались и на фронте. Называл я их загадками судьбы, объяснить которые мне не под силу…

Глава 3. Великая Отечественная…

На оборонительных рубежах

Шла весенняя экзаменационная сессия. Несмотря на воскресный солнечный день, мы всей группой готовились к сдаче экзамена в закрытой лаборатории, так как специальная литература по танкам и даже наши лекционные записи были засекречены и хранились в специальной библиотеке училища. В нашем распоряжении были танки БТ-7 и Т-26.

Вдруг вбегает кто-то и кричит: «Война!» Мы бросились во двор, где услышали из репродукторов голос Молотова и его заключительные слова: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Многие ребята сразу же пошли в комитет комсомола с просьбой отправить на фронт, но нам отказали.

Мы были не одиноки в своем порыве защитить свою страну. Только в Москве за первую неделю войны 170 тысяч юношей и девушек написали заявления с просьбой отправить их на фронт добровольцами. Так было по всей стране.

Студентам МВТУ им. Н. Э. Баумана в те дни выдали так называемую бронь, в которой было записано: «Решением ГКО (Государственного Комитета Обороны) такой-то освобождается от воинской повинности на все время войны».

Жизнь продолжалась, но ритм ее резко изменился. Студенты старались поскорее сдать экзамены. Мне, третьекурснику, оставалось сдать только спецтехнику: «танки» и теорию механизмов машин (ТММ). «Танки» я сдал 25 июня, а в ночь на 30 июня всех ребят, которые жили в общежитии на Бригадирском, 13, что напротив Бауманского училища, ночью подняли. Мы что-то впопыхах надели-обули, и нас направили в Аптекарский переулок, откуда специально подогнанные трамваи повезли нас на Киевский вокзал.

На рассвете всех студентов посадили на поезд, и мы отправились, как нам сообщили, в район Калуги строить оборонительные сооружения.

Уже по дороге нас разделили на бригады по десять человек. В нашу бригаду, помню, вошли ребята из нашей группы: Николай Бочаров (будущий профессор МВТУ), Анатолий Белоусов (будущий главный конструктор по спецмашинам на Харьковском заводе), Саша Козлов, Миша Крапивин и другие.

По прибытии на место нам дали лопаты и объяснили, что нужно выкопать противотанковый ров глубиной в два метра и поверху шириной до шести метров. Копать приходилось с перекидкой: грунт снизу выбрасывался на приступок, а оттуда – на поверхность. Работали от зари до зари.

Сейчас в это трудно поверить, но тогда каждому из нас удавалось выбросить за день до одиннадцати кубометров грунта. Нам дали высшую квалификацию землекопов – четвертый разряд – и даже что-то платили. Но было голодновато.

Так мы работали до сентября 1941 года.

С конца августа с запада потянулись отступающие части Красной армии. У солдат суровые, уставшие лица, запыленные гимнастерки и сапоги. Особенно поразило нас отступление одного полка. Впереди шел довольно пожилой (как нам казалось) полковник, рядом несли знамя, а за ним – остатки полка. Да, эти люди побывали в тяжелых боях, да, их осталось мало, но отступали бойцы организованно. Это произвело на всех нас неизгладимое впечатление – горечь перемежалась с уважением и гордостью за наших красноармейцев.

Полк не задержался на нашем рубеже.

В напряженной обстановке тяжелых боев под Смоленском и Ельней про нас на какой-то момент забыли. Мы оказались между нашими и немецкими войсками. Над нами на небольшой высоте начали летать немецкие самолеты. Они не бомбили, а разбрасывали листовки с призывами прекратить оборону. Потом артиллерийские снаряды с обеих сторон стали перелетать через наши головы. Еще немного, и немцы забрали бы нас в плен.

Но, на наше счастье, о нас все-таки вспомнили. Ночью всех подняли и направили бегом на железнодорожную станцию – километров пять, наверное. Туда подогнали теплушки, мы срочно загрузились и без остановки довольно долго ехали до Москвы. В это время мы видели, как мимо нас проходили отступающие войска. Глядя на измученных в тяжелых боях красноармейцев, я думал: «Может быть, построенные нами укрепления не напрасный труд. Может быть, они помогли в какой-то мере задержать противника». Положение было тяжелое.

Приехав в Москву, я быстро сдал ТММ и стал учиться на четвертом курсе.

Узнали мы, что много наших ребят, которых не послали на оборонительные работы, ушли добровольцами на фронт. Организовал их один из первых сталинских стипендиатов, секретарь комитета комсомола училища Алексей Цибуля. Цибуля был уже обстрелянным бойцом, воевал в финскую кампанию. Добровольцев-бауманцев отправили под Вязьму, где почти все студенты погибли. Уже после войны комитет комсомола присвоил имя Алексея Цибули одной из лучших групп МВТУ.

В конце сентября немцы начали генеральное наступление на Москву. Пошли слухи, что фашисты уже в Кунцеве. Все ждали выступления московских партийных руководителей А. С. Щербакова или Г. М. Попова, но я почему-то их не слышал. С опозданием выступил председатель Исполкома Моссовета В. П. Пронин. Речь его была не очень убедительной: в ней не чувствовалось твердой уверенности отстоять Москву.

Доброволец

Нам сообщили о решении эвакуировать МВТУ в Ижевск. Туда уже отправили кое-какое оборудование, а студентам сказали:

– Идите пешком до Владимира. Там, может быть, вас посадят на поезд и отправят в Ижевск.

– Нет, ребята, – возразил я. – Я никуда не пойду. Я москвич. Я из Строгина. Немцы рядом, и я должен защищать свой дом.

На «Красной площади» (есть такое место в МВТУ) я прочитал объявление, что формируется рабочий батальон Бауманского района, куда принимаются добровольцы из числа членов партии и комсомольцев. Я был комсомольцем и вместе с моими товарищами (всего около ста человек) пошел в райком. Меня определили в специальный взвод истребителей танков 3-й Московской коммунистической дивизии, сформированной из батальонов народного ополчения.

Тем временем операция «Тайфун» – германский план решительного наступления на Москву – стремительно развивалась. Немцы взяли Орел, Брянск, Вязьму.

15 октября Государственный Комитет Обороны, во главе которого стоял И. В. Сталин, принял постановление об эвакуации высших органов власти СССР, РСФСР и гражданских учреждений, посольств из Москвы.

Предстояло заминировать около тысячи объектов в городе. Но все знали, что Сталин не уехал, что он все еще в Москве.

Постановление об эвакуации вызвало в городе панику, которая усиливалась из-за самых невероятных слухов. Радио молчало. Началось мародерство. С заводов и фабрик тащили все, что попадало под руку, особенно продовольствие. Как позже стало известно, были случаи уничтожения некоторыми коммунистами своих партбилетов.

15 и 16 октября шоссе Энтузиастов было забито «эмками» начальства и толпами людей, бежавших из города на восток.

В один из этих дней я поехал в Строгино.

Так как метро прекратило работать, пришлось ехать в трамвае. Давка была такая, что, пока добирались до Покровского-Стрешнева, два-три стекла выдавили. Проезжая по Ленинградскому шоссе, мы видели, как толпы людей куда-то бегут, тащат мешки с продуктами.

В Строгине было необычно тихо, спокойно. Катер, как всегда, ходил. Я переправился на катере из Щукина. Смотрю – за мной метрах в пятидесяти идет молодой человек с винтовкой. Я отнесся к этому с пониманием.

Дома я опоясался отцовским ремнем времен Первой мировой войны и попрощался с тетей Анисьей. Этот ремень сослужил мне потом добрую службу.

Иду обратно – а парень с винтовкой ждет меня.

– Ну что ты меня ждешь? – спрашиваю. – Видишь, я свой, местный. Приехал попрощаться. Завтра, может быть, как и ты, пойду на фронт.

Только после этого он успокоился:

– Я понимаю, но приказ есть приказ.

Вот такая у людей была бдительность: раз появился новый человек, да еще и молодой, – надо проследить: ведь рядом Тушинский аэродром!

На следующий день в школе на Большой Почтовой улице нас сформировали. Никакого обмундирования не дали. Как был я в зимнем пальто, костюме и спортивных ботинках, так и отправился к месту назначения.

Вооружили нас трофейными винтовками системы времен Первой мировой войны. Интересная была винтовка. Вдоль ствола располагался магазин для девяти патронов. Ствол длинный, и ремень почему-то находился ближе к концу ложа. Когда мы надевали винтовку на плечо, то, образно говоря, штыком задевали телеграфные провода.

С 20 октября Москва была объявлена на осадном положении. Расхитителей и паникеров приказано было расстреливать на месте, но к этому времени главная масса их уже покинула Москву. Остались только подлинные ее защитники. Город как-то сразу утих и успокоился.

В память врезалась четкая картина Москвы военного времени. Всюду обстановка высокой напряженности, настороженности, мужественности. Город напоминал гигантскую пружину, которая была заведена и поставлена на спуск. В любой момент Москва могла перейти в активную оборону!

Битва за Москву

В обороне Москвы участвовали дивизии народного ополчения. Первоначально было сформировано 25 таких дивизий. Из них оставили 12, так как люди нужны были на производстве. Вся местная промышленность была мобилизована на выпуск боеприпасов и вооружения.

В октябре – ноябре были созданы еще четыре дивизии. Всего в 16 дивизиях насчитывалось 160 тысяч человек, в том числе 20 тысяч – из Московской области. Позднее из-за больших потерь пять дивизий были расформированы.

Плохо обученные, вооруженные допотопными винтовками и кое-как одетые бойцы 3-й Московской коммунистической дивизии заняли позиции на ближайших подступах к Москве. Мой взвод охранял мост через канал Москва – Волга в районе Химок.

Разместились прямо у моста. Стали оборудовать огневые позиции. Но было очень холодно, землю сковало, и пришлось ее взрывать. Мы получили двухсотграммовые толовые шашки с запалами к ним и бикфордов шнур, очень тогда дефицитный. На одну шашку приходилось примерно по 20–25 сантиметров шнура, так что, когда его поджигали, едва успевали прыгнуть в укрытие. К середине ноября огневой рубеж был готов, и несколько суток мы не выходили из своих ячеек – ждали немцев.

Немецкие самолеты постоянно облетали наши позиции. Даже в пасмурную погоду фашистский самолет неожиданно выныривал из облаков на высоте трехсот метров, обстреливал нас и опять скрывался в облаках. Немцы убеждались, что мост цел, смотрели, как мы его охраняем, какие у нас позиции. А мост был заминирован. В его опоры было заложено три тонны взрывчатки, и мы были готовы в любой момент поднять его на воздух.

Сообщение о ноябрьском параде и выступлении Сталина мы восприняли с огромной радостью. Напряжение нарастало.

5—6 декабря началось контрнаступление наших войск под Москвой. Вся страна, фронт и тыл, затаив дыхание, прислушивались к грохоту Московской битвы. Каждый понимал, какое огромное значение для исхода войны имела оборона Москвы.

И Москва выстояла! Именно здесь, под Москвой, фашистским войскам было нанесено первое сокрушительное поражение. Именно здесь в гигантской битве было перемолото 50 дивизий врага и развеян миф о непобедимости фашистской армии…

Пройдет полстолетия с того дня, когда началась эта Великая битва. 2 декабря 1991 года я выступал в Колонном зале Дома союзов перед ветеранами в честь светлой памяти миллионов людей, отдавших свои жизни в борьбе с фашизмом. Обращаясь к заполнившим зал ветеранам, я говорил:

«Наша страна переживает сложнейший период в своем развитии. Люди стремятся правильно понять и оценить историю советского периода своего государства.

К сожалению, история Советского Союза не столько переосмысливается, сколько переписывается на любой вкус. В ней все меньше остается светлых мест. А ведь это наша жизнь. Очень интересная, но и тяжелая, особенно в годы Великой Отечественной войны.

Победа нашего народа в битве под Москвой – это особая страница в истории Великой Отечественной войны.

Вспомним осень 1941 года. Наши войска отступают, отчаянно сопротивляясь. Жестокие бои идут в районах Волоколамска, Можайска, Наро-Фоминска, Малоярославца. Непосредственная угроза нависла над Москвой.

По городу ползут слухи, один тревожнее другого. И город дрогнул. 16 октября в Москве началась паника. Сотни тысяч москвичей беспорядочно бежали из города. Дороги на восток забиты до отказа. Население растаскивает продукты, где-то с согласия властей, а где-то просто грабит. Большинство предприятий прекратили работу, оборудование и рабочие эвакуируются. Остановилось метро…

Все это надо было видеть, чтобы понять трагизм момента. Казалось, все кончено. И так продолжалось четыре дня. Четыре напряженных долгих дня.

20 октября в столице было объявлено осадное положение. Город преобразился. Улицы опустели. Ощетинились надолбами, ежами. Везде военные патрули. Возобновили работу оставшиеся фабрики и заводы. Восстановлена работа транспорта, торговли. На окраинах Москвы сооружаются укрепления. Люди работают дни и ночи.

А немецкое командование готовит новое наступление. Оно обращается к солдатам с воззванием: «Солдаты! Перед вами Москва… Заставьте ее склониться, пройдите по ее площадям. Москва – это конец войны!»

И мы знаем, в тот драматический момент 7 ноября 1941 года по Красной площади прошли войска. Но это были наши, советские войска!

Тем, кто не пережил все это сам, очень трудно оценить значение столь смелого исторического акта. Но мы, кто находился на боевых позициях, сутками в жестокую стужу, без сна и отдыха, в ожидании нового наступления противника, – все мы вздохнули с облегчением. Мы поняли, что готовится решительное сражение, что в этом сражении Победа будет за нами!

Ноябрьский парад на Красной площади сыграл огромную роль в укреплении боевого духа защитников Москвы. А ведь от этого зависел успех предстоящего сражения.

Приходится глубоко сожалеть, что впервые за многие годы, и именно в год 50-летнего юбилея битвы под Москвой, военный парад на Красной площади не состоялся.

Ведь и сегодня наша армия очень нуждается в укреплении ее морального состояния. Она нуждается в заботе и уважении. Думается, что лишь недальновидные политики могут считать, что такая страна, как наша, может обойтись без дееспособной армии.

Чтобы представить роль Москвы и москвичей в исторической Московской битве, надо вспомнить некоторые факты.

Только за первое полугодие войны Москва и столичная область дали Красной армии один миллион воинов. 310 тысяч москвичей добровольно вступили в народное ополчение, образовав 12 дивизий и 87 истребительных батальонов.

В октябре 1941 года из коммунистов и комсомольцев были сформированы четыре московские добровольческие Коммунистические дивизии.

20 тысяч девушек-москвичек стали бойцами Московского округа ПВО. Войска округа обеспечивали надежную защиту столицы с воздуха. 12,5 тысячи немецких самолетов участвовали в налетах, а прорвались к Москве всего 220. 1300 бомбардировщиков было уничтожено войсками ПВО.

В столице было 340 тысяч доноров. Только в период Московской битвы они отдали раненым бойцам и офицерам 90 тысяч литров своей крови. Около 200 тысяч медсестер и сандружинниц были подготовлены в Москве и Подмосковье.

Сегодня стало не принято говорить что-то положительное о роли партии. Но было бы несправедливо забыть, что в то тяжелое для столицы время боевым штабом мобилизации всех сил на отпор врагу стала Московская партийная организация. Только за первые пять месяцев войны на фронт ушло более 100 тысяч коммунистов и 260 тысяч комсомольцев. Таковы факты! И когда в 1941–1942 годах мы, еще юноши, на самой передовой вступали в партию, делали мы это не для будущей карьеры. Мы брали пример со своих старших товарищей-коммунистов, а они верили в нас, рекомендуя в партию.

Но не только москвичи, а и вся страна защищала столицу. Урал слал оружие, Сибирь – замечательных воинов-сибиряков. И вот к середине ноября Москва превратилась в настоящую крепость. Защитники столицы сражались с великим мужеством. Все знают о подвиге героев-панфиловцев у разъезда Дубосеково. Крылатые слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва» – облетели всю страну. Виктор Талалихин, Дмитрий Лавриненко стали нашими национальными героями. И в этом ряду особое положение заняла Зоя Космодемьянская.

…Ноябрьское наступление немцев быстро захлебнулось. И хотя к началу декабря соотношение сил на подступах к Москве было по-прежнему не в нашу пользу, 6 декабря 1941 года началось мощное наступление Красной армии. Враг был разбит и отброшен от Москвы на 150–300 километров.

Герой Великой Отечественной войны, организатор обороны Москвы и контрнаступления маршал Георгий Константинович Жуков, которому сегодня было бы 95 лет, пишет в своих мемуарах: «Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: Битва за Москву». И этим все сказано.

Отдадим же, товарищи, должное всем солдатам и офицерам, стоявшим насмерть под Москвой, разгромившим грозного врага в Московской битве. Ведь именно здесь занялась заря нашей Победы в Великой Отечественной войне…»

Накануне Нового года, когда немцев уже отбросили от Москвы, мы стояли на пропускном пункте у деревни Химки – там, где была больница, корпуса которой сохранились до сих пор. В этот день к пропускному пункту подъехала «эмка». Пожилой плотный человек предъявил пропуск на имя Емельяна Ярославского.

Удивленный нашим внешним видом, Ярославский спрашивает:

– Это что за партизаны?

– Товарищ Ярославский, мы бойцы 3-й Московской коммунистической дивизии. Здесь только коммунисты и комсомольцы. Создана она из добровольцев-москвичей, – ответил я.

– Да, я слышал. А что это вы так одеты по-партизански?

– Да ведь одевают только регулярные войска, которые на передовой, а мы охраняем мост на канале Москва – Волга. Наше вооружение – противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью. (Их позже на Западе прозвали «коктейль Молотова».)

– А что вы хотите? – спрашивает Ярославский.

– Хотим воевать по-настоящему! – дружно ответили мы.

Ярославский уехал. Буквально через несколько дней нам привезли полное обмундирование: шинели, шапки-ушанки, телогрейки, ватные брюки, байковое белье, даже шерстяные портянки. Валенки у нас уже были.

Выдали и новенькие винтовки. Сам механизм был сделан добротно, а ложе и приклад обработаны наспех. Винтовки поступили прямо с завода, где их тогда «пекли» дни и ночи – лишь бы стреляли! Но мы были им безмерно рады.

Боевое крещение

В январе 1942 года нас в составе 371-го стрелкового полка 130-й стрелковой дивизии отправили на Северо-Западный фронт, войска которого вели ожесточенные бои и несли огромные потери, освобождая каждый населенный пункт, а вернее, их руины, которые оставляли немцы. Нас везли под Старую Руссу, где 16-я немецкая армия оказалась в прочном котле с единственным довольно узким коридором, соединявшим ее с основными немецкими силами на этом направлении.

Ехали мы окружным путем, обойдя Бологое, еще занятое немцами, в теплушках, через каждые 50 километров останавливались, чтобы заготовить дрова для паровоза и буржуек. И так десять суток. Наконец добрались до станции Кровотынь.

Мороз был страшный. Сперва мы расположились в сарае. Потом пешком перешли на другую сторону Селигера и остановились в сожженной немцами деревне. Фашисты, узнав о нашем приходе, стали обстреливать с воздуха. К счастью, мы не пострадали – отсиживались в подвалах дней пять. Тем временем сюда подтягивалась вся 130-я стрелковая дивизия.

Нашему полку была поставлена задача: захватить две деревни – Павлово и Сидорово. Они находились в 700 метрах от наших позиций за небольшой речкой. Нас разделяло чистое поле, которое отлого спускалось к речке, а дальше – хорошо оборудованные позиции противника. Все было видно как на ладони.

21 февраля в 11 часов утра полк пошел в наступление. Нас поддерживали только две 76-миллиметровые полковые пушки, на каждую из которых приходилось по нескольку снарядов. Был очень яркий солнечный день. Чистейший белый снег. Мы идем в рост в серых шинелях.

Противник встретил нас массированным минометным огнем, обстреливал из пулеметов, а затем, когда сблизились, пошли в ход автоматы. Плотность огня была настолько высокой, что мы уже на подходе несли ощутимые потери.

Во время атаки у нашего пулеметчика заклинило диск. Мы на военной подготовке в училище изучали этот ручной пулемет Дегтярева. Я прилег рядом, снял диск, выбил заклинившийся патрон, поставил диск на место. «Теперь стреляй!» – говорю. Смотрю, а боец уже убит.

До реки добралось меньше половины роты. К концу дня, когда бой был завершен, причем все-таки нашей победой, от нас осталось всего 38 человек из 138 бойцов и офицеров. Потери – 100 человек, из них – 70 убитыми. Вот такой был мой первый боевой опыт.

На моих глазах погибли мои товарищи-москвичи, причем многие были с моего факультета. Мой товарищ Олег Либерфорд был ранен в живот. Он погиб. Его фамилия среди других имен на Доске памяти в МВТУ. Раненых в этом бою вытаскивали санитарки – наши девочки из МВТУ – Алла Полколова, Тася Назарова.

Командира роты у нас сразу убило, политрука тяжело ранило. Командир батальона приказал мне:

– Назначаю тебя политруком роты.

– Товарищ командир, я же только комсомолец.

– Ну и что? Я тебя знаю.

Первые загадки судьбы

Сосредоточившись на реке, подтянув оставшихся в живых, полк начал новый штурм немецких позиций, которые были от нас уже в 100–150 метрах.

Когда мы ползли по снегу от реки, я почувствовал удар в левую щеку. Но было не до того, чтобы разбираться, что это такое. Снег был глубокий, ползти было тяжело. Напряжение достигло предела, и тогда мы поднялись во весь рост и пошли в атаку, дружно и как-то исступленно поддерживая себя криками «Ура!» и, говоря откровенно, отборным русским матом.

Немцы не выдержали, отошли в деревню, где у них были запасные позиции…

Мне не раз приходилось ходить в атаку. И всегда было так. Это лишь фронтовые журналисты писали о том, как бойцы, когда шли в атаку, дружно кричали «За Родину! За Сталина!». Этого я не слышал даже в нашей Московской коммунистической дивизии…

Нашему батальону удалось обойти деревню и изготовиться к новой атаке. День подходил к концу, а соседи наши все не появлялись. И вот тут кто-то говорит мне: «А что у тебя с щекой?» Оказалось, что это был синяк и небольшая ссадина. Я понял, что это был след предназначенной лично мне пули. Как видно, когда из-за косогора появилась моя голова, немец выстрелил, но взял низко. Пуля прошла через толстый слой снега, потеряла свою убойную силу и только набила синяк на моей щеке. Так первый раз я избежал верной смерти.

Соседей мы так и не дождались. Уже ночью командир батальона приказал мне и моему товарищу старшему сержанту Ручкину пойти в штаб полка и доложить о положении батальона.

Выполняя задание комбата, мы вышли на край леса, откуда оставалось метров триста до реки. Впереди чистое поле. Оно постоянно освещалось немецкими ракетами. Было светло как днем. Посередине поля стояло одинокое дерево, а под ним кто-то лежал и слабым голосом просил о помощи, непрерывно повторяя: «Товарищи, помогите». Как-то не верилось, что раненого до сих пор не вынесли с поля боя. Ведь прошло уже часов девять. Вначале подумали: может, это провокация немцев? Но уж очень жалобно несся слабый крик о помощи. А вдруг наш? Решили так: война еще впереди – все равно рано или поздно убьют. Пойдем поможем. И мы с Ручкиным поползли по глубокому снегу.

Оказалось, под деревом лежал немолодой боец, раненный в обе ноги. Двигаться самостоятельно он не мог. Решили тащить его по глубокому снегу ползком, с оружием. Опасались немцев, которые, несомненно, заметили нашу возню под деревом.

Ползти с раненым оказалось невозможно. Тяжело, да и усталость была адская. Тогда мы встали. Боец повис на наших плечах, и мы пошли на виду у немцев. Они не стали добивать нас, хотя и видели, что мы с оружием, а не санитары.

Раненого мы дотащили до реки, положили на волокушу, впряглись в нее, как собаки в упряжку, и потащили дальше.

– Скажите, кто вы? – спросил раненый боец, когда мы доставили его в лазарет. – Я буду молиться, чтобы вас не убили.

Мы назвали свои имена, хотя нам, атеистам, пустыми казались тогда эти слова. Но ведь меня действительно не убили! Может быть, потому, что добрые дела не забываются…

А в штабе полка, куда мы все-таки с Ручкиным добрались, нам сказали, что наши соседи отступили к реке и укрылись под ее берегом, а так как наш батальон ушел километра на два вперед, нам было предложено держаться и ждать дальнейших указаний.

В ночь на 7 марта мне пришлось принять участие в тяжелом ночном бою за деревню Великуши, которая стояла на высоком берегу Ловати. Взять ее было сложно. Ее многочисленные постройки из кирпича представляли хорошо укрепленный объект. Деревню мы взяли, но от основного состава роты в строю осталось человек семь.

Нам прислали пополнение из тыловых подразделений: нестроевиков – обозников, парикмахеров – в общем, слабо обученных солдат. Заняли мы круговую оборону на бывших немецких минометных позициях.

Ночь была довольно светлая. Смотрим, из-под реки на нас шеренгой идут немцы с автоматами наперевес. Шли они с явным намерением выбить нас из деревни. Эта атака произвела тяжелое впечатление на еще не обстрелянных солдат. У них началась паника: командира нет, политрука нет…

– Как это нет? – вскинулся я. – Вот командир – старший сержант Ручкин. Я политрук. – И тут же скомандовал: – Заряжай – огонь! Заряжай – огонь!..

Постреляли мы хорошо. Смотрим, немцы разворачиваются и бегут обратно…

Их было больше, вооружены лучше, опытные солдаты, но только понесли первые потери – развернулись и драпанули. Немцы не хотели рисковать своей жизнью. И это понятно. Немец на советской территории был оккупантом, захватчиком. Мы же защищали свою Родину. У немцев не было стимула рисковать. Матросовых среди них не было. И так было всю войну. Как шустро они бежали после боев на Курской дуге! Бежали до самого Днепра, проскакивая под нашим натиском даже свои хорошо подготовленные позиции!

Такие большие потери, которые мы несли в первый период войны, говорили о том, что мы еще не умели воевать. В результате немцы спокойно перемалывали нас – без существенных потерь для себя. Позднее, с учетом того, что мы по сравнению с немцами были вооружены похуже и неважно обучены, боевые операции стали проводиться только ночью. Дела пошли значительно лучше.

В тяжелом ночном бою за деревню Великуши я выпустил из своей СВТ (самозарядная винтовка Токарева) более 250 патронов. У меня к утру осталось всего две обоймы, то есть десять штук на один магазин СВТ.

День был яркий, теплый. Немцы отступили за Ловать в соседнюю деревню, которая находилась в пятистах метрах от наших позиций. С высокого берега реки их хорошо было видно. Они тоже хорошо знали наше расположение, так как ранее сами занимали эти позиции. Мы изредка постреливали в их сторону, они – в нашу.

Со мной, буквально не отходя ни на шаг, был молодой красноармеец Гриша Арбатский, бывший студент первого курса МАИ. Ему было всего восемнадцать лет, а мне почти двадцать два года. Я в его глазах казался намного старше, да к тому же после ранения политрука исполнял его обязанности.

Я говорю:

– Гриша, пойдем заберем патроны, я видел цинки с патронами в соседнем окопе.

Мы вышли из укрытия и прошли всего-то метров двадцать от него. Только мы наклонились и стали открывать цинковые ящики с патронами, как в то самое место, где мы только что находились, угодил тяжелый снаряд. Восемь человек, которые оставались в укрытии, были буквально разорваны на части. У нас с Гришей – ни одной царапины.

Еще одна загадка судьбы!

Прием в партию

5 марта 1942 года, за три дня до ранения, меня в первый раз принимали кандидатом в члены партии. Рассмотрение моего заявления парткомиссией пришлось как раз на момент атаки противника. Все поднялись по команде «В ружье!», и уже на бегу я слышу: «Есть предложение принять». И голоса в ответ: «Принять!» Так я стал кандидатом в члены партии. Но кандидатскую карточку мне вручить тогда не успели.

8 марта пуля меня все же нашла. Но, как видно, она срикошетила обо что-то и попала мне в левую ногу. Прошла вдоль бедра, оставила в кости желобок, по краям которого до сих пор находятся мелкие осколки кости, пробила тазобедренную кость, обошла сустав и застряла повыше колена.

С перевязочного пункта меня повезли в госпиталь. Еду с каким-то мужичком. Он меня обнял, положил на меня руку. Я ему говорю: «Что ты жмешь меня? Мне и так больно!» Потом и сам потерял сознание. Когда нас привезли, оказалось, что обнимавший меня мужичок давно помер и стал уже коченеть.

В госпитале пулю извлекли и показали мне эдакий деформированный девятиграммовый орешек. Как она гуляла во мне и почему не затронула суставы – для меня и врачей до сих пор остается загадкой. Еще одна загадка судьбы!

В госпитале, размещенном в школе поселка Буй, я пролежал около трех месяцев. Помню, как к нам приходили выпускницы десятого класса этой школы. Устроили концерт, танцы. Я, правда, с костылями не танцевал, но другие – ходячие – танцевали. Картина была такая: у каждого раненого рубашка с завязочками, кальсоны с завязочками и тапочки разные. Девчонки приодетые пришли. И вот эти ребята танцуют. Ни в одном кино я такого не видел!..

После госпиталя в июне 1942 года я вернулся на Северо-Западный фронт в 318-й стрелковый полк 241-й стрелковой дивизии, которой командовал легендарный молодой генерал Черняховский. Я видел этого знаменитого генерала. На пути из госпиталя в часть нас остановили два всадника. Один из них – стройный, высокий – спросил, кто мы и куда идем. Мы объяснили, что пополнение. «Ну что ж, это хорошо!» – сказал он и галопом через поле поскакал в деревню. А поле – метров четыреста. И простреливается немцами. Мы поинтересовались, кто этот отважный человек. Сопровождающий с нескрываемой гордостью ответил:

– Да это наш командир дивизии, генерал Черняховский!..

В заградотряде

Вот сейчас очень много пишут о том, что заградотряды расстреливали отступающих. Все это вымысел. Ничего такого я не видел.

Первоначально, поскольку я еще не был готов к бою на передовой, меня отправили в так называемый батальон выздоравливающих. Но и после батальона выздоравливающих такие, как я, были еще не вполне здоровы. Учитывая, что активных наступательных действий не было, меня направили в заградотряд тоже в качестве зам. политрука. Там было где-то человек сорок. Но как только начались боевые действия – а мы были в трех-четырех километрах от передовой, – нас тут же бросили в бой.

В наши обязанности входило патрулирование лесных дорог. Мы непрерывно ходили по двое и, если нам кто-то попадался, проверяли документы.

Никаких расстрелов в заградотряде я не видел. Командование, офицеры и солдаты уже знали, что война – это не только наступление, но и отход. Поэтому расстреливать за отход и создавать для этого специальные заградотряды не было смысла.

Я помню единственный случай, когда командир батальона на моих глазах расстрелял паникера. Дело было так. После боя мы не успели еще создать настоящей линии обороны, то есть не закопались. В это время появились немецкие танки и пехота. Началась паника. Незадолго до этого нам прислали пополнение из Узбекистана. Плохо подготовленные оказались солдаты, паникеры. В первом же бою, увидев движущиеся на нас танки, все эти новобранцы поднялись и побежали сплошной лавиной в тыл. А немцы тем временем расстреливали их из минометов наповал.

Тогда командир батальона встал во весь рост и скомандовал: «Стоять, назад!!!» Те продолжают бежать. Командир вынимает пистолет и на глазах у всех стреляет в одного из паникеров. Остальные сразу остановились и вернулись на свои места.

Этого командира несколько месяцев таскали на расследование, обвиняя в том, что он превысил свои права! Но его и защищали, потому что в той обстановке остановить обезумевших людей было невозможно и они неминуемо были бы все расстреляны немцами. Мы, уже воевавшие бойцы, были на стороне командира батальона: он выстрелил в одного, чтобы спасти многих.

Ремень отца

В 1942 году на Северо-Западном фронте шли очень тяжелые и упорные бои. Мы там не отступали. Три месяца дивизия стояла насмерть в глухой обороне.

Наша рота была самой крайней на этом фланге – около семидесяти человек почти на километр линии фронта. Рядом сильный, хорошо вооруженный противник. Каждая боевая ячейка наших легких земляных укреплений пристреляна немецкой артиллерией и минометами. За три месяца состав роты сменился трижды. Лишь несколько человек уцелели чудом. А на фронте иногда бывали и чудеса. Иначе не назовешь то, что случилось со мной на рассвете 10 августа 1942 года. В это утро я родился второй раз.

Весь день 9 августа и почти всю ночь шел тяжелый бой. Было много раненых и убитых. Но важнейшую высоту у населенного пункта Полново на берегу озера Селигер, на которой возвышалась, как крепость, старинная русская церковь, мы взяли.

Немцы были взбешены нашей дерзкой операцией, когда значительно меньшими силами мы выбили их с хорошо укрепленных позиций, и контратаковали нас девятнадцать раз, а мы упорно теснили их, сражаясь за каждый метр нашей земли. Потери с обеих сторон были большие.

К утру обе стороны выдохлись. Контратаки немцев становились все слабее и, наконец, прекратились совсем. Поступила команда окопаться поглубже. Чуть брезжил рассвет. Я лежал на левом боку и окапывался саперной лопатой.

Думаю, скорее по звуку, чем в бинокль, немец засек мое положение и полоснул автоматной очередью. Я вдруг почувствовал сильный удар в живот. Потом боль. Пронеслась мысль: ранило!

Ночь была холодная, поэтому я был в шинели. Когда я расстегнул шинель и снял толстый отцовский ремень, увидел, как у меня на животе из ран, пробитых пулей, хлещет кровь. Ну, думаю, все, конец мне пришел. Я знал, что с ранениями в живот на фронте, как правило, не выживают, так как операцию надо было делать не позже чем через два-три часа, иначе перитонит и мучительная смерть.

Уже рассвело. Я решил встать в полный рост и идти в тыл. Немцы были в сорока метрах. «Пусть добивают, чем мучиться», – думал я. Добивать меня они не стали, видимо, видели, что уходит смертельно раненный.

Кое-как я добрался до церкви, в которой расположился перевязочный пункт. Тяжелораненых несли на обработку вне очереди, а так как я пришел своим ходом, пришлось ждать. Я сидел, скрючившись, зажимая, как мог, свою рану. Наконец подоспела и моя очередь. Хирург внимательно осмотрел рану и сказал:

– Ты у меня сегодня девятый с ранением в живот. Восемь человек, – он сложил руки крестом, – наверняка погибнут, а ты будешь жить. Ранение у тебя касательное. Полсантиметра глубже или один сантиметр ниже, и был бы среди них.

Так в это утро я родился второй раз. Спас меня отцовский ремень, да и немцы пощадили, не стали добивать. Пуля по касательной попала в ремень и чуть-чуть изменила направление…

Ремень этот я не сохранил. Да и зачем он был мне тогда нужен с двумя рваными дырами? Это сейчас бы я его очень бережно хранил, а тогда от каждого грамма лишнего веса мы старались избавиться. В рюкзаке должны быть патроны, диски для автомата, котелок и ложка – все. Даже портянки не всегда были запасные.

В медсанбате я пробыл всего дней восемь и оттуда вернулся на передовую в свою роту. После первого ранения я не успел получить сапоги, а из госпиталя нас всех выписывали обутыми кое-как. Так я и остался в обмотках. Когда уже подходил к нашим окопам, у меня вдруг одна обмотка размоталась. Я наклонился, чтобы ее поправить, и в это время осколок снаряда просвистел у меня над головой и врезался в землю. Если бы не наклонился, наверняка был бы «готов». Опять судьба!..

Гибель роты

После тяжелейших боев за господствующую высоту с церковью на самом берегу озера Селигер в районе села Полново наша «рота боевого состава» закопалась в землю всего в нескольких десятках метров от противника и находилась в глухой обороне в течение более четырех месяцев. Было очень тяжело. Раненых почти не было. Только убитые, так как ранения были в голову. Нервы у бойцов не выдерживали. А любая оплошность стоила жизни. Спать приходилось урывками.

Дело в том, что окопы у нас были отрыты в полный рост и хорошо освещались солнцем. Долгое противостояние привело к тому, что немецкие снайперы пристреляли каждую амбразуру и вели огонь прицельно. Мы почти каждый день выносили одного, а то и двух убитых бойцов из окопов, пока не разгадали маневр врага.

Ранение, как правило, было смертельным, потому что амбразуры были на уровне головы. И вот, скажем, идет человек по окопу в полный рост. Немцы видят, что в нашей амбразуре промелькнул солдат. Они знают, что через две секунды он появится в другой амбразуре, и ровно через две секунды стреляли по этой амбразуре…

Потом мы до того привыкли к обстрелу, что не обращали на пули никакого внимания. С наступлением темноты выходили из окопов, выравнивали бруствер и делали другие работы. Вот так привыкаешь к опасности.

За эти месяцы противостояния состав роты в 70 человек сменился трижды. В четвертый раз – 31 декабря 1942 года – рота была уничтожена полностью. Случилось это так.

В ночь на 30 декабря мне снится сон – я его как сейчас помню. Будто я – альпинист (мечта моей молодости), иду по тропинке вдоль крутого склона глубокого ущелья, по дну которого с грохотом несется горный поток. Тропинка подо мной проваливается, и я вот-вот сорвусь в этот поток. Поднимаю голову и вижу ребят из МВТУ. Они подают мне руки и вытаскивают. И до того мне все явственно запомнилось, что на следующее утро я рассказал сон санинструктору – ему было сорок три года, и мы считали его стариком: нам-то по двадцать с небольшим.

– Да, тебе-то повезет, – раздумчиво так говорит он. – А вот как нам-то?

– Что ты говоришь? Что значит, мне повезет, а вам – как? Я же с вами.

– Ну, вот сам увидишь.

Меня тогда удивили его слова, но, разумеется, я не придал им никакого значения.

В полдень 30 декабря меня вызвали в штаб полка, который располагался, как нам тогда казалось, в глубоком тылу, то есть километрах в двух-трех от линии фронта. Ответственный секретарь партбюро полка молоденький подполковник Мишуткин заявил мне: «Мы пишем боевую историю полков, и я хочу, чтобы ты как старослужащий полка помог, поездил со мной по частям. Это займет какое-то время». Приказ есть приказ. Я вернулся в роту, собрал свои нехитрые пожитки и ушел.

А на следующий день, 31 декабря 1942 года, в расположение моей роты прибыл командующий Северо-Западным фронтом генерал П. А. Курочкин. И надо же было так случиться, что в этот день немцы притихли, как будто их в окопах и не было. В это время на отдельных участках фронта немцы действительно меняли свои позиции, желая укрепить оборону. Они ждали нашего генерального наступления, которое на самом деле и последовало в начале февраля 1943 года.

– Перед вами противника нет, а вы тут сидите и чего-то ждете! – заявил Курочкин.

Генералу пытались доказать, что фашисты находятся в окопах, говорили, что утром слышали немецкую речь, звон котелков, но он твердил свое: «Противника там нет!» – и все тут. Никакие доводы не помогли, и Курочкин приказал (и это среди бела дня!) бросить роту на эти немецкие окопы. Бойцы разрезали проволочные заграждения, разминировали проходы, и рота пошла на противника, который располагался на противоположном склоне небольшого оврага. А когда бойцы спустились в овраг, немцы расстреляли их кинжальным огнем. Всех!.. До единого человека!.. На глазах командующего фронтом!..

Остались от роты я и старшина Расщупкин, который утром ушел за продуктами…

…В жизни моей был один, казалось бы, незначительный эпизод, который постоянно возникает в моей памяти вот уже на протяжении тридцати лет. А по Фрейду выходит, что где-то в подсознании накопился серьезный материал, который таким образом напоминает о себе, ищет выхода.

Эпизод этот случился в 1967 году, накануне 50-й годовщины Октября, на обеде у известного хирурга Александра Александровича Вишневского, с которым мы дружили семьями. Среди немногочисленных гостей был генерал армии Павел Алексеевич Курочкин. Как всегда, у Вишневских было уютно, мы чувствовали себя как дома, беседовали непринужденно.

И вот я слышу слова Александра Александровича:

– Три месяца я должен выхаживать генерала в госпитале, чтобы он смог на параде бодро прошагать через Красную площадь.

Говорил добродушно, с юмором, а о ком, я не уловил и, ничтоже сумняшеся, громко заявил:

– Так такому генералу давно пора в отставку.

Все притихли. Я почувствовал что-то неладное, но выручил хозяин. Он залился веселым смехом и, показывая пальцем на Курочкина, заявил:

– Так это вот он – Павел Алексеевич.

В то время генерал был начальником академии им. Фрунзе и должен был возглавлять ее колонну на параде 7 ноября.

Перед Курочкиным я извинился, сказал, что уважаю его как участника войны, что воевал в 1942–1943 годах на Северо-Западном фронте, которым он в то время командовал. Павел Алексеевич стал расспрашивать, на каком участке фронта я находился, в каком был звании, не встречались ли мы с ним в то время и так далее.

Я сказал Павлу Алексеевичу, что знать он меня не мог, так как воевал я в стрелковой роте, был заместителем политрука роты.

– А впрочем, – неожиданно для себя добавил я, – вы должны помнить не меня, а мою роту, которую вы посетили 31 декабря 1942 года.

Генерал изменился в лице, сказал, что такое не забывается, но что, мол, надо понимать и обстановку того времени…

Опять судьба!

После этих событий я еще недели две находился в распоряжении подполковника. Мы с ним были в боевых порядках, попадали под шквальный минометный и автоматный огонь и не получили ни одной царапины.

Однажды командир полка Кармелицкий, который меня хорошо знал, спросил сердито:

– Ты что здесь делаешь?

– Воюю, – ответил я.

– Воюю, воюю… Почти всех вас, моих ветеранов, перебили. Вот что, иди-ка ты немедленно в штаб полка. Помоги там подготовить материалы на награждение наших героев. Ты ведь многих знаешь. Надо вспомнить и тех, кто погиб или попал в госпиталь.

Приказ есть приказ. Я попрощался с подполковником Мишуткиным и отбыл в штаб полка. А на следующее утро какая-то шальная мина разорвалась около подполковника. Ему оторвало обе ноги – одну выше колена, другую ниже, и он лишился одной руки. Я опять остался цел. Судьба!..

…Операция шла к концу. Маршал Жуков организовал разгром 16-й немецкой армии. На фронт прибыла специальная техника – реактивные снаряды «катюши». Были и такие ракеты, которые устанавливались на земле, и рубильником их поднимали в воздух. Иногда снаряды летели вместе с этим ящиком. Немцы говорили: «Иван ящиками бросается».

Ракеты были настолько мощными, что в местах их разрыва образовывались воронки глубиной в пять и диаметром до десяти метров. Грохот от них стоял такой, что мы не слышали разрывов немецких снарядов, падавших рядом. Когда немцы пробивались из этого мешка, они повсюду бросали свою технику – танки, пушки, минометы. С собой брали только автоматы, чтобы отстреливаться. Нам тогда удалось сжать коридор с одиннадцати километров до семи. Но все равно им удалось вырваться, хотя и с очень большими потерями.

На 1-м украинском фронте

После Северо-Западного фронта наша 241-я стрелковая дивизия воевала в составе 1-го Украинского фронта. Мы немного отдохнули, получили пополнение в основном за счет не очень молодых мужчин – бывших политических заключенных и уголовников.

Летом 1943 года нашей дивизии пришлось участвовать в Курской битве, но несколько особым образом. Она должна была включаться в боевые действия там, где немцы могли прорваться. Поэтому мы нисколько не отдыхали – под снарядами ходили вокруг, теряя людей. А уж когда битва закончилась, мы стали преследовать врага и гнали его вплоть до Днепра.

За пятьдесят дней Курской битвы было разбито 30 отборных дивизий врага, в том числе семь танковых. Эти дивизии потеряли больше половины своего состава. Общие потери врага составили около 500 тысяч человек, 1500 танков, 3 тысячи орудий и более 3700 самолетов. Угроза неминуемой катастрофы нависла над фашистской Германией.

После боев на Курской дуге мы направились на форсирование Днепра в районе Киева. Немцы быстро отступали. Днем они отрывались от нас, ночью отдыхали, а мы их догоняли и били. Авиация у них была более активной, поэтому мы передвигались в основном ночами.

На границе Белгородской области и Украины рано утром полк вошел в большое село Добро-Ивановка. Женщины на окраине села встретили нас корзинами яблок, горячо приветствовали, а мы падали от усталости. Остановились в лесистом овраге, который примыкал к центру села. Мой взвод охранял полковое знамя. Вдруг стрельба. Я оставил два отделения там, где разместился штаб, а сам с двумя отделениями бросился туда, где стреляли.

Оказалось, на противоположной окраине деревни ночевали немцы. У них было восемь грузовиков и два танка. Они проспали наш приход. Мы их обнаружили, и завязалась перестрелка. Отбивались немцы упорно. Кое-кто попал к нам в плен, кто-то погиб, остальные ушли, бросив машины. Танки тоже не смогли пробиться, и танкисты сдались.

Нам удалось сбить из обычного стрелкового оружия немецкий разведывательный самолет «раму». Так называли в армии эти небольшие самолеты. Обычно «рамы» летали высоко, были хорошо защищены бронелистами, сбить их было довольно трудно. А этот снизился почти до земли и с бреющего полета обстреливал наши позиции, желая помочь попавшим в беду своим, за что и поплатился. Винтовочная пуля пробила бронестекло и смертельно ранила пилота в голову.

С группировкой противника часам к двенадцати все было покончено. Я со своими ребятами вернулся в расположение штаба полка, где, впрочем, разместился и весь наш полк. Никто из моего взвода не был ранен. Оставшиеся у знамени полка бойцы хорошо обустроились, отрыли окопчики.

Не знаю, что мне взбрело в голову, но я приказал сменить место и переместиться всего-то метров на пятнадцать. Бойцы, а это, как я упомянул, были уже немолодые люди, роптали: «Вечно ему не так». Но я настоял.

Длительный ночной переход и только что закончившийся бой буквально свалили нас с ног, и мы заснули как убитые. Хотя, как видно, было бы разумно сменить расположение всего полка, так как ушедшие немцы хорошо это место знали.

Неожиданно на деревню налетела немецкая авиация. «Юнкерсы» бомбили нас жестоко. Вокруг моего взвода разорвалось три бомбы. Мы оказались в самом центре этого треугольника. Я лежал в укрытии и чувствовал, как что-то бьет меня по спине.

Отбомбились немцы быстро. Все стихло. Застонали раненые. Я пошевелил руками, ногами – все вроде нормально. Поднял голову. Вижу, весь мой взвод засыпан землей. Осколки летели через нас, а нам достались лишь комья земли. Ни одного ранения во взводе! В целом же полк понес большие потери.

Но самое интересное – в то место, где первоначально окопался взвод, было прямое попадание бомбы…

Вот тебе и судьба! И не просто судьба, а какое-то мистическое предчувствие, непонятное и необъяснимое с позиций материализма. А я – материалист.

Но, как видно, наше понимание материальности мира, представление о том, что первично: дух или материя, – еще очень далеко от истины, хотя, может, и не стоит отрицать, что мыслительная субстанция материальна. Эйнштейн «потерял эфир», глубокой тайной природы является гравитация, все настойчивее пробивает себе дорогу идея о материальности души, все больше удивляют необъяснимые пока способности экстрасенсов. И многое другое. В том числе необъяснимо и то, что произошло со мной на войне…

Освобождение Киева

В период с 12 октября по 23 декабря 1943 года войска 1-го Украинского и 2-го Украинского фронтов провели Киевскую операцию. К концу сентября наши войска форсировали Днепр и захватили ряд важных плацдармов, с которых можно было развивать наступление дальше, на Киев.

Наша дивизия встала на Букринском плацдарме. На пятачке в 25 квадратных километров закрепились механизированные части Третьей гвардейской танковой армии маршала Рыбалко и часть сил 40-й и 47-й армий. Перед нами была поставлена задача: расширить плацдарм для обеспечения ввода главной группировки 1-го Украинского фронта в обход Киева с юга и юго-запада.

Немцы бросили против нашей группировки войск два танковых корпуса и до пяти пехотных дивизий, сковав наши действия на этом плацдарме. Мы яростно сражались, поддерживая высокую активность войск, и таким образом взяли на себя основные немецкие силы.

Вначале предполагалось освободить Киев, нанося главный удар с Букринского плацдарма. Затем от этого плана отказались. Решено было перенести удар севернее Киева, с Лютежского плацдарма, поскольку там оборона немцев была слабее. 25 октября под покровом ночи началась перегруппировка некоторых наших частей с Букринского плацдарма на Лютежский. При этом были приняты все меры маскировки, радиообмана и другая дезинформация, чтобы внимание противника оставалось прикованным к нашему участку фронта. Этот маневр советского командования полностью удался.

Противник, продолжая считать, что именно отсюда будет главный удар, даже срочно перебросил к нам дополнительные силы, в том числе танковую дивизию СС «Райх». Именно этого и добивалось наше командование.

3 ноября неожиданно для фашистских войск началось наступление советских войск на Киев, но совсем не там, где ждал враг. Одновременно, чтобы сковать силы противника, перешли в наступление и мы. 6 ноября 1943 года Киев был освобожден, а за ним Фастово и Житомир.

Однако немцы сосредоточили в районе Житомира 15 дивизий и вскоре нанесли по войскам 1-го Украинского фронта мощный удар. Им удалось даже вновь захватить Житомир и продвинуться на 40 километров к Киеву.

Именно тогда нам было приказано спешно подойти к освобожденной столице Украины. В стокилометровом марш-броске вдоль берега Днепра мы дошли почти до самого Киева и здесь, под Бышевом, встретили вражескую оборону. Но перед нами стояли уже не немцы: оборону держали власовцы и бандеровцы.

Помню, после ночного марш-броска изнуренные бойцы свалились и спали как убитые. Через три часа проснулись от первых залпов «катюш», которые оказались прямо за нами. Они стояли на передовой безо всякой охраны и методично и безостановочно били по позициям власовцев. Ну а нам хватило этих трех часов – мы уже встали солдатами, готовыми к бою.

С подходом резервов линия фронта отодвинулась от Киева на 150 километров…

На Украине я впервые столкнулся с власовцами и бандеровцами. Немцы по-разному относились к советским военнопленным: одних убивали, угоняли на работы в Германию, загоняли в концлагеря, из других, предавших Родину, формировали воинские части, сражавшиеся против Красной армии. Помню, на Северо-Западном фронте в одном месте фашисты взяли в плен раненых бойцов и сожгли наших ребят заживо…

На Украине немцы вели себя несколько иначе. Однажды мы зашли в освобожденный нами украинский совхоз. В одном из домов лежали на кроватях здоровые мужики-военнопленные, которым жилось, видимо, очень неплохо. Правда, немцы заставляли их работать, но хорошо кормили. Мы этих ребят с кроватей подняли и отправили в штаб полка.

В другой раз, накануне Рождества, пришли мы в деревню. Вся деревня поет и пляшет. В одной из хат молодой хозяин спрашивает: «А что будет с теми офицерами, которые разбежались по домам?» Ему разъяснили, что этих офицеров не арестуют, если они пойдут бить врага. Речь шла о молодых ребятах, мобилизованных в 1941 году, попавших в окружение и разбежавшихся по своим домам. В деревне было полно таких молодых парней.

Этих парней возвращали в армию. Офицерам восстанавливали звания, если у них были соответствующие документы, и назначали командовать взводами и ротами.

Кстати, когда их восстанавливали, поведение этих «офицеров» часто вызывало негодование фронтовиков. Я вспоминаю, как такой украинский офицер издевался над солдатами, уже провоевавшими полвойны. Физически издевался! Мы с товарищами – к нему:

– Ты что творишь?

А он так по-хамски:

– Не ваше дело. Я их командир.

– Запомни, мы фронтовики. Если еще раз такое посмеешь, поставим тебя к стенке, и будешь «хорош».

Тот струсил:

– Да ладно, я так…

На курсах шифровальщиков

Для меня война на передовой фактически закончилась под Бышевом. В ноябре 1943 года меня вызвал начальник СМЕРШа:

– В твоем деле уже есть несколько записей, что ты отказывался уходить с передовой на офицерскую учебу.

– Да, я отказывался, потому что пришел добровольцем воевать, а не учиться. Если бы я хотел учиться, я бы уехал с Бауманским училищем в тыл.

– Ну вот теперь ты не откажешься, потому что твое новое назначение подписал командующий фронтом Ватутин. Тебя посылают на офицерские курсы шифровальщиков. Специальную проверку ты прошел, командующий подписал приказ, так что собирайся и шагай по назначению – в штаб фронта.

До Киева я добирался пешком. Погода была ужасная – снег с дождем и сильный ветер. Шинели у меня не было – я ее оставил товарищам. На мне плащ-накидка, ватные штаны и телогрейка. С плащ-накидки вода льется прямо в сапоги, потому что она намного выше сапог. Время от времени я присаживаюсь, выливаю из сапог воду, отжимаю портянки – и дальше в путь.

Смотрю, идет наша машина ЗИС-5. Шофер остановился, посадил меня в кабину, и на скорости 30 километров в час только ночью мы приехали в Киев.

Это было 26 ноября 1943 года. Город был разрушен. Электричества не было. Оказавшийся киевлянином шофер по моей просьбе подвез меня к дому № 8 на Тарасовской улице, где до войны жил мой двоюродный брат. Смотрю, дом весь светится огнями. Оказалось, электричество там походное, потому что дом был занят под госпиталь.

И вот я, мокрый до нитки, стою рядом с этим домом и не знаю, куда мне идти.

Подходит ко мне мужичок, чуть пониже меня:

– Ты, наверное, не знаешь, куда тебе деваться? Пойдем ко мне.

– А где ты живешь?

– На улице Соломинка.

Мгновенно вспоминаю: Николай Островский в своей книге «Как закалялась сталь» писал, что в Киеве самые отчаянные бандиты жили на улице Соломинка. Я посмотрел на него изучающее: ну, думаю, с тобой-то я справлюсь, если что, – и пошел за ним. А темень – глаз выколи.

Мужичок привел меня в чистый хороший деревенский дом на окраине города. Нас встретили его жена и дочь. Они усадили меня, как родного, за стол. Очень обрадовались, когда я достал из рюкзака буханку хлеба. Оказалось, что человек этот с «Арсенала», где работал мой двоюродный брат, и он даже знал его, но давно не видел, так как с приходом немцев многие жители покинули город. Мокрый, грязный, после тяжелых боев я попал в мирную, душевную обстановку, в чистую постель. Хорошие люди в беде понимали друг друга и помогали, чем могли!

В ноябре 1943 года я стал слушателем на курсах младших лейтенантов спецсвязи при 8-м отделе штаба 1-го Украинского фронта. На курсах учебу сочетали с практикой: курсантам давали на расшифровку донесения с передовой. Однажды командир 8-го отдела штаба фронта полковник Шахрай приехал к нам на курсы и дал нам шифровки, которые состояли из двузначной цифровой системы. Через короткое время я принес ему расшифрованный текст.

– Кто вам рассказал содержание шифровки?!

– Никто. Я сам расшифровал.

– Какое у вас образование?

– Я ушел с четвертого курса Бауманского училища.

– А, тогда понятно. Ну а как дальше жить собираетесь?

– Я прошу вас после окончания войны сразу отпустить меня доучиваться.

– Обещаю.

Через год – теперь уже в звании младшего лейтенанта – я сам начал преподавать на этих курсах…

Дальше была другая война… Победу я встретил под Дрезденом.

Демобилизация

Действительно, когда закончилась война и я обратился к Шахраю еще раз с этой просьбой, он выполнил свое обещание.

Правда, не сразу. Отпустили после Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1945 года о второй очереди демобилизации (лиц с высшим образованием, женщин, студентов, преподавателей…), который предписывал демобилизовать из армии в первую очередь именно таких работников.

Возвратившись в Москву, я пошел в военкомат, откуда меня направили в Министерство народного образования. Ты по их линии, говорят, вот пусть они и решают, как с тобой быть. Там меня приняла женщина – начальник главка:

– Нам очень нужны учителя. Ты ушел с четвертого курса технического вуза, значит, можешь преподавать в школе математику и физику.

Долго она меня уговаривала пойти в школу, а я ее – чтобы отпустила доучиваться. Наконец она засмеялась:

– Да отпустим мы тебя на учебу. Просто я хотела узнать все подробно: у меня сын в таком же положении, как ты!..

Война не уходит из памяти солдата, побывавшего на передовой. Война с ее болью и тяжелой работой, с ее запахами, звуками и ощущениями остается в тебе на всю оставшуюся жизнь. Она не только снится. Не только болят старые раны. Но стоит закрыть глаза – перед тобой, как в кино, проходят кадры – день за днем.

Ты видишь колышущуюся траву на нейтральной полосе, ощущаешь тепло земли бруствера или холод автомата в ледяную стужу (в атаку в перчатках не ходят!), или ты вдруг слышишь скрежет саперной лопаты, которая вгрызается в землю, чтобы отрыть окоп или могилу погибшему воину. И явственно видишь – как будто это было вчера! – лица твоих товарищей, с которыми шел в атаку, или склоненные в молчании бритые затылки вчерашних мальчишек, бережно опускающих на плащ-палатках своих товарищей – не доживших, не долюбивших…

Фронтовики – это герои, которые прошли через ад войны. Выстояли и победили. Поэтому я очень уважительно отношусь к ветеранам. Особенно когда я вижу на груди ветерана медаль «За отвагу». Это солдатская медаль. Она давалась только тем, кто непосредственно участвовал в боях, на передовой…

Я помню каждый день, проведенный на фронте. И если писать о войне так, как я ее помню, то, наверное, это был бы не один том…

Глава 4. Альма-матер

Русская инженерная школа

…Когда после демобилизации я вернулся в училище, на календаре было 28 февраля 1946 года. Семестр начался 7 февраля. Это был промежуточный семестр, организованный с учетом только что закончившейся войны. Обычно занятия начинались 1 сентября.

Ректором училища был генерал Андреев. Он мне сказал:

– Я могу тебя принять только на шестой семестр.

– На шестой я не пойду, – сказал я.

– Но ведь не вытянешь! – пытался он меня убедить.

Я настаивал на своем. Наконец генерал сдался. Учился я только на пятерки…

В то время в МВТУ подготовкой будущих инженеров занималось блестящее созвездие профессоров и преподавателей. Среди них насчитывалось несколько академиков, 23 лауреата Сталинской премии.

МВТУ отличалось своей особой системой подготовки. Русский инженер славился широтой технического кругозора, смелостью, инициативой. В этой системе отсутствовала специализация, «подобная флюсу», а было глубокое проникновение в сущность инженерного мастерства, глубокие познания в области математики и физики. Выпускник МВТУ был готов к решению самых смелых и широких инженерных проблем. В училище всегда бережно хранили и укрепляли эти традиции.

В 1947 году училище готовило инженеров 24 специальностей на шести факультетах. Трудно назвать такую современную машину или механизм, для проектирования и изготовления которой не готовились бы специалисты в МВТУ. Нет такого современного технологического процесса, применяемого в машиностроении, которым бы не владели инженеры-бауманцы.

Русскую систему инженерного образования признали и стали вводить в технических школах США уже в конце XIX века.

Что было главным в русской системе? Тесная связь глубокого теоретического обучения с практическими занятиями. До МВТУ такая система в мире нигде не применялась.

В МВТУ сложились целые школы:

– русская школа машиностроителей, организованная и руководимая профессорами А. И. Сидоровым и П. К. Худяковым;

– школа русских аэромехаников, созданная и возглавлявшаяся Н. Е. Жуковским; в ней прошли крещение А. Н. Туполев, А. А. Архангельский, А. А. Микулин, В. Я. Климов и другие; на основе кружка Жуковского возник Научный центр ЦАГИ;

– школа теплотехники МВТУ вызвала к существованию Всесоюзный теплотехнический институт, Научный автотракторный институт и целый ряд других.

Некоторые факультеты МВТУ стали самостоятельными вузами, в частности Московский авиационный институт (МАИ) и Московский энергетический институт (МЭИ).

Возникли новые школы: гидромашиностроения (профессор И. И. Куколевский), тепловозостроения (профессор А. Н. Шелест), холодильного машиностроения (профессор В. Е. Цыдзик), автотракторостроения (академик Е. А. Чудаков, профессор А. С. Орлин) и другие.

В МВТУ дальнейшее развитие получила наука о прочности и конструировании деталей машин (профессора М. А. Саверин и Г. А. Николаев), наука о технологии машиностроения, заново была создана наука о сварке металлов (академик В. П. Никитин).

В газетах того времени можно было прочитать, что многие деятели науки и техники, государственные руководители были выпускниками МВТУ, в том числе заместитель председателя Совета министров СССР М. З. Сабуров; министры транспортного машиностроения В. А. Малышев, автомобильной промышленности С. А. Акопов, сельскохозяйственного машиностроения П. Н. Горемыкин; академики – выдающийся конструктор моторов А. А. Микулин, ученый в области аэродинамики и авиации Б. Н. Юрьев, выдающийся конструктор самолетов А. Н. Туполев, конструктор ракетно-космических систем академик С. П. Королев.

Кадры, которые готовило МВТУ, всегда стояли на руководящих позициях в народном хозяйстве. Позднее, когда мне приходилось бывать во многих советских республиках, я везде встречал выпускников МВТУ, которые занимали высокие посты на производстве, партийной и государственной работе. Это по-настоящему элитное учреждение!

МВТУ и сегодня не теряет своих позиций.

Во время войны были попытки оттеснить МВТУ на второй план. Его подчинили Министерству оборонной промышленности, и лицо МВТУ стало несколько другим. Но уже в начале пятидесятых годов МВТУ вновь заняло ведущее место среди вузов страны.

Пять вузов возглавляли тогда высшую школу в Москве – МГУ, МАИ, МЭИ, МВТУ и Тимирязевская академия. Секретарей парткомов этих вузов часто приглашали в ЦК КПСС, чтобы посоветоваться. С нас брали пример другие вузы.

Мы делились своими наработками по программам обучения, помогали в написании учебников, учебных пособий. Высшая школа обязана нам своим развитием после войны.