Kitabı oxu: «Шашлык из феникса»

Предисловие

Мир утонул в гное. Чувства и разум догорели, и пепел их через трубочки помятых купюр снюхивают ноздри заплаканных лицедеев, опустевших внутри, но призванных изрыгать из себя помойные реки синтетических чувств. Которые текут в ваши рты через змееподобные трубы дешевых удовольствий, сковавшие тела людей нерушимой тюрьмой, сжимающие свои кольца удава все крепче с каждым днем.

Сила самоуничтожилась, по миру ходит лишь ее бесконечно огромный фантом, калейдоскоп теней, раздуваемых до размеров планет лишь в одной плоскости. Теперь у силы нет объема, нет цвета, фактуры, красоты, ей не восхищаются, ее лишь боятся. Сила перестала быть искусством, лабиринтом из миллиона путей, где к выходу каждый приходит своим уникальным путем, формируя в себе неподражаемый многогранный бриллиант. Теперь сила это гонка, бесконечная цикличная гонка по замкнутой круговой трассе, где соревнующиеся как дети в песочнице напускают словесные иллюзорные фантомы, стараясь переплюнуть друг друга.

- А мой папа миллиард зарабатывает!

- А мой тогда секстиллион квадриллионов!

Одна плоскость, одно направление, отличаются лишь числа. Встаешь на трассу, заучив готовые наиболее эффективные варианты хода, и как обезумивший наращиваешь мощь по ним. На такой скорости один отступ влево или вправо от узора готовых тактик, один пшик креатива, и твой болид разлетится на горящие пластины, шестеренки, трубы, атомы. Твой фантом сдует порывом ветра и ты потеряешь страх, потеряешь убедительность, а значит потеряешь силу.

Арес танцует кадриль, приобняв костяную талию Хели, они танцуют на костях Аполлона. Танцуют в лучах красного заката, танцуют и смеются. Ты плывешь в тазике, гребя половником как веслом по морю гноя и отходов, плывешь со своими заплаканными стеклянными глазками, плывешь не зная курса, не зная почему и зачем. Волны дерьма швыряют твою лодочку, накрывают тебя с головой, но ты продолжаешь плыть. Черви с тысячами человеческих лиц изгибают свои кольчатые тела по правому борту. Акулы, потерявшие глаза, плывут по океану гноя и радостно хлебают каждую его капельку как будто всю жизнь провели в пустыне и перебирали плавниками, медленно швыряя свое тело все дальше и дальше в пески, а теперь наконец получили океан, ради которого страдали. Акулы, что на незатопленной планете были смешными и отверженными нищими, стали королями. На редких островах мусора пасутся ожиревшие свиньи, бесконечно лакающие гной своими отвратительными языками, они визжат о любви, визжат о красоте, о тепле. Но хотят лишь хлебать дерьмо из океана акул. И раз в час челюсти измазанных в отходах мегалодонов смыкаются, в них пропадает запачканный гноем пятачок.

Там глубоко на дне похоронены любовь, сила, честь, разум, совесть. Похоронены вместе с прогрессом во всех его проявлениях. Теперь на небе новые боги. На земле лишь визг, жизнь теперь дает не вода а гной. И ты один в бесконечном шторме грязевых волн один в запахе, лишающем разума, один среди бесконечного визга, бульканья и клацанья челюстей. Выхода нет. Тело сгорает от зуда, слез не осталось, но сбежать нельзя. Есть лишь тазик-лодка и половник-весло.

Но ночь прошла, в небе вдруг засияла первая утренняя звезда, и над тобой парит человек. Синий нимб обрамляет его белоснежный лик, шесть черных крыльев держат его в воздухе. Он не говорит, но ты слышишь его голос.

Глава 0 «Авре»

Хочу себе большого двухголового какаду, чтобы одна голова у него была моржа, а вторая вышеупомянутого попугая. Призываю министерство Культуры Российской Федерации озаботиться этим вопросом и выделить из бюджета средства на предоставление мне такого вот зверька. Аргументирую первостепенную важность этого расхода: я должен трахнуть Сидни Суинни на Языке Тролля в Норвегии, а потом скинуть ее вниз спартанским пинком, и поймать, пока она летит вниз, верхом на этом самом морже-какаду. Это единственный способ поднять с колен Российскую литературу, мне так сказал призрак Пушкина, пока его бакенбарды обводил по контуру детородным органом Дейви Джонс.

Грусть мастикой льется по сердцу. Обезьяны пытаются натянут отнятые у ангелов нимбы на члены. Обессиленные ведьмы запускают последние ураганы своих мыслей в Канзас, лишь бы их головы раздавило упавшими с неба трейлерами. Журавли ахуели от того что происходит на юге и коллективно решили, что лучше всего капризы Русских зим пережидать в Московских кальянных.

Сижу на балконе в расстегнутом халате и смотрю на сгорающий мир, кушаю финики, плачу. Я убил бога. И не потому что я был достаточно силен, могущественен или ненавидел его за тот мир, что он создал. Напротив, я люблю его больше всех и служу ему вернее, чем любой из бьющихся челами о пол бородатых владельцев яхт в Монако, обвешанных ювелиркой сильнее, чем древние персы. Нет, я понимаю, конечно, что чем ярче бриллиант, тем легче боженьке будет заметить его владельца с небес, понимаю, что трансляторов гласа Господа нужно обвешивать златом, дабы пули посланников Сатаны отскакивали от них дальше чем от самых крепких доспехов, понимаю и люблю наших веселых сказочников, они кажутся мне очень милыми.

Я убил бога, ибо бог сам меня об этом попросил. Хоть один из вас говорил с вашим отцом просто потому что он есть, а не потому что вам требовались силы, удача или его благословение? Хоть один из вас любил бога за то что он есть, а не за то что он бесконечно добр или всемогущ? Хоть один из вас спросил у господа какая у него любимая футбольная команда? Любимый фильм? Нравится ему шаурма в пите или в лаваше? Как идут его дела? Или просто сказал ему, люблю тебя, отец.

Не-а. Вам нужна лишь его мудрость, его защита, его благословение. Вы боитесь его гнева. И он устал. Устал от собственных ошибок, от каши парадоксов, что он создал, что оказалась сильнее своего создателя.

Вы боитесь его гнева. Я не боялся. Теперь он у меня на коленях, мой лучший друг, не дышит больше, наконец-то, он спокоен. Наконец-то мир, что он ненавидел сгорел и утонул в гнили. Его сожгли и затопили его любимые дети.

Сумаилим тут епта. Моя любимое имя - Сумаил, одна из трактовок его значения «Тот, кто внимает», так что сумаильте сейчас по максимуму, братья, ибо я скажу вам, чем стал после смерти ваш бессмертный отец.

За столом сидит мужчина в белом костюме на голое тело, он болезненно худ, его длинные космы поддерживает терновый венок, на тощем будто трупном лице с бесконечно добрыми озерами глаз неаккуратная борода и усы, на его кистях раны, он играет с дамой в шутовском колпаке, венецианской маске и платье, сшитом из карт. Дама кидает кость, мужчина же выкидывает на стол одну из карт закрученного в воздухе колеса колоды.

Их взгляды подзорными трубами устремлены далеко вниз, туда, где мужчина стоит на краю крыши, а внизу шастают полоски машин, утюгами гладящие асфальт. О бархатный стол стучит грань кости, на ней выпадает один, и мужчина прыгает вниз, он теперь кровавый фарш, пульсирующая биомасса с вытекшими на асфальтам брызгами мозгов, но его душа будет терзаема телом, пока свою карту не выложит бог.

И со слезами на глазах творец своей кредиткой азарта из бесконечной колоды платит за глупую шутку минувших дней. За мысль, что пришла ему в блаженной скуке мирозданья: создать себе дочь себя сильней. И вот, жопастая Фортуна сидит вся в пестром платье дам-вольтов, кидает кость: кому сарай бриллиантов, кому в два года рак кишок. И плачет боже, но что делать? Таков закон их вечной партии, где два ткача плетут и режут нити судеб, где ураган бордовых изгибов безумия несет по своим кольцам души грешников из мира под луной. И боженька всегда спасет своих детей, он бесконечно добр, но вот проблема, ход его всегда второй. И для салата из кишок и вытекшего на тротуар мозгового соуса, смерть будет поистине добром.

Зло в мире лишь относительное к случайности добро, господь всегда выбирает лучший вариант. Выбирал. Пока играл.

Скучает девушка, потягивает вино, кидает кости сахарными пальчиками. Ее визави все не приходит. Слышаться шаги, Удача блаженно улыбается. Но входит в комнату не он. Шесть крыльев, синий нимб и бледное лицо. Испуганная дама выхватывает револьвер, но держит его за дуло. Я лишь учтиво кланяюсь, протягиваю к пистолету руку вращаю барабан, прислоняю к виску и давлю на курок- лишь щелчок.

Она сдирает с себя платье, ее кожа бледна как скатерть, на сосках буби-черви- две красные масти, между ног будто водоворот Харибды, влажный всепожирающий, сулящий лишь смерть. Я внутри нее, она плачет. Мой корабль рвет древнее чудовище, играет с ним, не бежит от него, как привыкла его хозяйка. Пистолет у виска, давлю на курок- лишь щелчок. Смотрю в ее заплаканные глаза и улыбаюсь. Она тоненькая, изгибистая как горностай, все в ее теле аккуратно, гармонично, понятно. Ее вуаль хаоса слетела вместе с пестрым громоздким платьем. Она не была сильнее бога, но запугала его, ибо отбрасывала очень большую тень, распушила павлиний хвост дурмана, дурмана собственных мыслей Отца. Он хотел верить в то, что она сильнее, хотел повиноваться, ибо не хотел больше быть на самом верху Олимпийского пьедестала, там в космосе, за облаками, где ближайшая жизнь на тысячи километров вниз. Он хотел быть вторым, потому что первому всегда очень, очень холодно.

Я животно вхожу в нее, оттягиваю прекрасные алые кудри, она смотрит мне в глаза, смотрит на пистолет. Еще щелчок и еще, и еще. Она замерла в трепетном коктейле экстаза и страха, ее расслабило, меня расслабило в нее, давлю на курок, и пистолет рожает дикий шум, пуля отскакивает от моего виска. Ее лучший фокус во всех его вариациях и исходах для меня детская шутка, весь ее хаос и все безумие, сама суть случайности поместится в мой карман. Она в слезах встает на колени и преклоняет голову. Я не повторю ошибок Отца, хоть и в миллионную не также силен, но я не добр, мне смешна любовь, и мне не страшен холод.

Смерть столь могущественного существа как бог в абсолюте невозможна, эхо его некогда существующего облика разлетелось по вселенной и вирусом впиталось в складки мироздания. В подсознании каждого из нас выделена комната, в которой остаток бога ютится в тепле от штормов ужаса, происходящего в созданном им мире. Имя этой комнате интуиция, голос ее есть тихое эхо баса любящего отца.

И как бы ни был омрачен великий мир крестом на шлеме тамплиера, как ни страшила б простой люд крестовиков паучья злобная химера, я истинно завидую всем тем, чье тело не покинул свет, чье тело озаряет вера.