Kitabı oxu: «Шедевры, обожжённые войной»

Name: Шедевры, обожжённые войной
Author: Николай Петровский
ISBN: 978-5-907332-06-5

Şrift:

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

От автора

В этом есть некий парадокс: чем глубже в историю уходит Вторая мировая война, тем острее становятся споры о последствиях этой величайшей трагедии XX века. В числе проблем, вокруг которых не затухают дискуссии – вопрос о судьбе перемещенных историко-художественных ценностей, опаленных порохом войны, подчас в самом прямом смысле этого слова. Поэтому полезно, хотя бы вкратце, напомнить некоторые исторические вехи, связанные с затронутой темой.

В период Второй мировой войны нацистская Германия осуществляла планомерный вывоз историко-художественных ценностей с оккупированных территорий. Этим занимались многочисленные германские организации, штабы и зондеркоманды. Под верховным руководством рейхсфюрера СС Г.Гиммлера находилась созданная в 1933 году и инкорпорированная в СС в 1937 году организация «Аненербе» («Наследие предков»), занимавшаяся расхищением археологических коллекций. В распоряжении министра иностранных дел И. фон Риббентропа находился батальон особого назначения под командованием штурмбанфюрера СС барона фон Кюнсберга, состоявший в основном из архивистов и библиотечных работников. Три (из четырех) роты этого батальона «работали» на оккупированной территории Советского Союза. Также в подчинении внешнеполитического ведомства находился отряд «Кунстшутц», изымавший произведения искусства для дипломатических целей. Команда «Кунсткомиссион» специализировалась по дворцовому искусству. В прифронтовой зоне орудовали «роты пропаганды» Вермахта. Однако самой крупной организацией по выявлению и изъятию культурных ценностей являлся Оперативный штаб «Рейхсляйтер Розенберг», в состав которого входили 350 искусствоведов и научных работников. Для захваченного штабом Розенберга имущества были созданы сборные пункты в Пскове, Риге, Таллинне, Вильнюсе, Кенигсберге, Киеве. О масштабах грабежа можно судить хотя бы по такому факту: в октябре 1944 года Розенберг докладывал начальнику имперской канцелярии Ламмерсу о том, что для вывоза изъятых его штабом художественных ценностей потребовалось 1418 товарных вагонов. Как правило, самые лучшие в художественном отношении культурные ценности предназначались для создаваемого Музея фюрера в Линце.

От рук фашистских оккупантов на территории СССР пострадало 427 музеев (в том числе в России – 173), из них около 40 вообще были стерты с лица земли. Только массовые библиотеки потеряли более 100 миллионов книг. По подсчетам архивистов, пострадали 44 897 фондов, почти 60 процентов архивного достояния Российской Федерации.

Особое место в списке утраченных культурных ценностей занимает Янтарная комната, похищенная гитлеровцами из Екатерининского дворца и бесследно исчезнувшая в последние дни войны. Поиски Янтарной комнаты растянулись на многие десятилетия. Загадка ее исчезновения вошла в список главных тайн отечественной истории.

По некоторым оценкам, общая стоимость утраченных нашей страной только культурных ценностей может превышать отметку в 200 миллиардов долларов (по текущему курсу). Но как оценить или возместить разрушенные оккупантами церковь Спаса на Нередицы близ Новгорода – выдающийся памятник русской средневековой культуры, или Воскресенский собор Новоиерусалимского монастыря – один из шедевров русского зодчества XVII века?

После войны на территории поверженной Германии удалось обнаружить и вернуть в Россию очень немногое. По сути дела пропал, исчез безвозвратно целый пласт национальной культуры, который ничем уже не восполнить.

К сожалению, Россия долгие годы оставалась едва ли не единственной страной, не имевшей даже приблизительных данных о культурных ценностях, похищенных и вывезенных с ее территории в годы Второй мировой войны. Списки, составленные Государственной чрезвычайной комиссией по расследованию и установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК), носили лишь приблизительный характер. Работу, проводившуюся по горячим следам событий, осложняло то, что оккупанты, грабя учреждения культуры, старались уничтожить или вывезти с собой инвентарные книги. К тому же материалы ЧГК предназначались для Нюрнбергского процесса, и надо было спешить. Затем многие десятилетия этой проблемой у нас никто не занимался, поскольку сама тема находилась под негласным запретом. Историкам еще предстоит разобраться, почему проблема наших колоссальных утрат в сфере культурного наследия так долго находилась в забвении.

Работа по конкретному выявлению и подсчету потерь началась лишь в 1990-х годах. На заседании Государственной комиссии по реституции культурных ценностей, состоявшемся в апреле 1996 года, было решено подготовить реестр культурных ценностей России, утраченных в годы войны. Этой сложной и масштабной работой на протяжении многих лет занимались: Министерство культуры Российской Федерации, Федеральное агентство по культуре и кинематографии, Федеральная архивная служба, Межведомственный совет по вопросам культурных ценностей, перемещенных в результате Второй мировой войны (до 1999 года – Госкомиссия по реституции). Очень большая научно-поисковая работа была проведена сотрудниками пострадавших музеев.

В 1999 году вышли в свет первые тома «Сводного каталога культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны» (под общ. ред. П.В.Хорошилова и др.), а всего на сегодня их издано восемнадцать (см. сайт в сети Интернет www.lostart.ru). Они посвящены потерям Третьяковской галереи и Русского музея, Екатерининского и Павловского дворцов, Орловского областного краеведческого музея, Смоленского музея, Воронежского областного художественного музея имени И.Н.Крамского, музея-заповедника «Петергоф», историко-архитектурного и художественного музея «Новый Иерусалим», Гатчинского дворца, Псковского музея-заповедника, Калужского областного художественного музея, Острогожского художественного музея имени И.Н. Крамского, Таганрогского государственного литературного и историкко-архитектурного музея-заповедника, Краснодарского краевого художественного музея им. Ф.А.Коваленко, музеев Твери и Подмосковья. Отдельные тома посвящены утраченным архивным фондам и ценным книжным собраниям. На сегодняшний день в Сводном каталоге учтено 1 177 290 единиц хранения (музейных предметов, редких книг, рукописей и архивных дел). Первоначально предполагалось издать в общей сложности около 30 томов этого уникального научного труда. К сожалению, эта работа не была доведена до конца. В 2011 году Министерство культуры Российской Федерации, ссылаясь на финансовые трудности, прекратило издание Сводного каталога. Неопубликованными остались подготовленные к печати очередные тома об утратах Тверского объединенного музея, утраченных книжных фондах Гатчинского дворца. Остановлены архивные исследования культурных потерь Великого Новгорода, Ставрополя, Курска, Брянска, Волгограда…

Уже давно ни для кого не секрет, что в 1945-46 годах из Германии в Советский Союз было вывезено значительное количество историко-культурных ценностей. Осуществлялось это на вполне законных основаниях, в соответствии с соглашениями между странами-победительницами фашистской Германии. Тогда никто не оспаривал того несомненного факта, что страна, развязавшая мировую бойню, должна хотя бы частично компенсировать тот гигантский ущерб, который был причинен культурному достоянию нашей страны.

Вместе с тем, что склонны забывать некоторые наши недобросовестные оппоненты, с 1955 по 1960 год Советский Союз по собственной инициативе и в одностороннем порядке осуществил целую серию передач ценностей, вывезенных с территории Германии, в ту ее часть, которая с 1949 по 1990 год именовалась Германской Демократической Республикой. В общей сложности ГДР было передано более полутора миллиона музейных предметов, в том числе 1240 полностью отреставрированных экспонатов Дрезденской картинной галереи, среди которых были выдающиеся работы Дюрера, Яна ван Эйка и «Сикстинская Мадонна» Рафаэля, 1610 картин из других галерей, сокровищница саксонских курфюрстов «Зеленые своды», знаменитый Пергамский алтарь, 18 388 памятников античной культуры, 100 000 монет (из которых 4187 золотых), 16 000 листов графики, 250 000 редких книг и манускриптов, а также более 3 миллионов архивных дел. Как видно из приведенных данных, масштабы возврата перемещенных ценностей были весьма внушительны.

Оставшаяся часть перемещенных культурных ценностей (стоит подчеркнуть: менее 10 процентов от общего числа) была помещена в запасники Государственного Эрмитажа, Государственного исторического музея, Государственного музея изобразительных искусств имени А.С.Пушкина и некоторых других музеев. В ту пору эти произведения искусства нигде не экспонировались.

Ситуация кардинальным образом изменилась в начале 90-х годов. С этого времени перемещенные культурные ценности, находящиеся в нашей стране, регулярно экспонируются на выставках. Только за последние годы их было проведено более двадцати. Начиная от таких масштабных как «Пять веков европейского рисунка. Рисунки старых мастеров из бывшего собрания Франца Кенигса» в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С.Пушкина и «Шлиман – Петербург – Троя» в Государственном Эрмитаже до совсем небольших, почти «камерных» экспозиций, как «Частные коллекции и личные трофеи» во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы им. М.И.Рудомино и «Уникальный художественный переплет XVI – начала ХХ века. Книги из коллекции Карла Бехера» в Российской государственной библиотеке. Как правило, все крупные выставки сопровождались подробными научными каталогами. Таким образом, в научно-культурный оборот были возвращены тысячи произведений искусства, остававшиеся многие годы недоступными для зрителей.

Но ведь не только одна Россия хранит у себя перемещенные культурные ценности. Они имеются во Франции, в США, Англии, Голландии, Чехии, Польше и в других странах. И как-то не замечено, чтобы где-либо еще кроме России проводились выставки перемещенных культурных ценностей. Более того, Россия – единственная страна, принявшая специальный закон о реституции и отвечающая по реституционным претензиям на государственном уровне. Следует сказать, что за последние двадцать лет Россия возвратила большой массив архивных документов таким странам как Франция (более 900 тысяч дел), Бельгия (40 архивных фондов), Голландия (30 архивных фондов), Люксембург (103 единицы хранения), Австрия (10 770 дел). Эти архивы были изъяты Германией у поверженных ею стран и народов Европы, а после войны оказались в нашей стране в составе перемещенных культурных ценностей.

Федеральный закон «О культурных ценностях, перемещенных в Союз ССР в результате Второй мировой войны и находящихся на территории Российской Федерации» определяет возможность возвращения бывшим неприятельским государствам историко-художественных коллекций, которые ранее являлись собственностью религиозных организаций или частных благотворительных фондов. Исходя из этого Венгрии была возвращена «Шарошпатакская библиотека» – уникальное собрание старопечатных книг, а Австрии – библиотека князей Эстергази (977 книг XV–XVIII веков).

За этот период в нашу страну удалось вернуть десятки произведений, происходящих из собраний Русского музея, Третьяковской галереи, музеев Новгорода, Старой Руссы, Пскова, Твери, Таганрога, Калуги, пригородных дворцов-музеев Петербурга, а также архивные документы Смоленского обкома ВКП (б). В 2004 году из США в Тихвинский мужской Богородичный Успенский монастырь была возвращена чудотворная Тихвинская икона Божией Матери, находившаяся более полувека вне России. Возвращение этой национальной святыни стало заметным событием в нашей общественно-духовной жизни.

Проблема «трофейного искусства» относится к числу наиболее сложных и болезненных в современных российско-германских отношениях. В 2000 году тогдашний министр культуры ФРГ Михаэль Науман передал в министерство культуры РФ список перемещенных историко-художественных ценностей, возвращение которых немецкая сторона хотела бы осуществить в первоочередном порядке. В этом перечне фигурировали: архив министра иностранных дел Веймарской республики Вальтера Ратенау, книги из Готской библиотеки, фонды Музея древней и ранней истории, Эберсвальдский клад, собрание книг графа Карла Августа фон Харденберга, картины Бернхарда Келера, две Библии Гутенберга, собрание картин Отто Кребса, мемориальные вещи Александра Гумбольдта, фамильное серебро герцога Ангальтского.

Переговоры с немецкой стороной о взаимном возвращении перемещенных культурных ценностей велись без малого четверть века. При этом следует заметить, что российских перемещенных культурных ценностей на территории современной Германии не очень много, и все они находятся исключительно в частных коллекциях. В результате переговорного процесса стало возможным возвращение Германии в 2002–2008 годах средневековых витражей (117 витражных стекол) церкви святой Марии (Мариенкирхе) во Франкфурте-на-Одере, хранившихся в Государственном Эрмитаже и частично в Пушкинском музее. В качестве ответного шага немецкая сторона выделила средства на восстановление разрушенной в годы войны новгородской церкви Успения на Волотовом поле.

В настоящее время из-за обострившейся международной обстановки переговоры с немецкой стороной по проблемам перемещенных культурных ценностей приостановлены. Во всяком случае, пока…

Часть I
Историко-художественные ценности в жерновах войны

Глава 1
Что ценнее – Реймский собор или церковь Спаса на Нередице?

Казалось бы, о событиях военного времени мы знаем почти все. Но и через семь десятилетий после Победы поток времени порой выносит на «берег» документы, о существовании которых даже специалисты успели забыть или не знали вовсе. Именно такой оказалась недавняя находка в Архиве внешней политики Российской Федерации, где были выявлены весьма важные документы 1941 года, хранившиеся в режиме строгой секретности. Они связаны с попытками нейтральной Швеции выступить в роли посредника между СССР и фашистской Германией по некоторым гуманитарным проблемам.

Дело было так. 14 июля 1941 года посланник Швеции в Москве В.Ассарсон вручил заместителю наркома иностранных дел С.А.Лозовскому меморандум, в котором Стокгольм просил сообщить, признает ли Советский Союз обязательной для себя в войне с Германией Гаагскую конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны.

Ответ последовал через три дня. Лозовский вручил г-ну Ассарсону памятную записку, в которой было сказано: «Советское правительство признает для себя обязательной Гаагскую конвенцию от 18 октября 1907 года о законах и обычаях сухопутной войны. Однако советское правительство считает необходимым подчеркнуть, что в войне с напавшей на СССР фашистской Германией Советский Союз имеет дело с таким врагом, который систематически грубо нарушает все международные договоры и конвенции. Это обстоятельство ставит советское правительство перед необходимостью соблюдать указанную выше Гаагскую конвенцию в отношении фашистской Германии лишь постольку, поскольку эта конвенция будет соблюдаться самой Германией».

Меньше чем через месяц, 8 августа 1941 года, Народный комиссариат иностранных дел СССР вновь вернулся к этой теме – направил в посольство Швеции в Москве вербальную ноту (письменное сообщение, делаемое в третьем лице и без подписи, что приравнивает его к устному заявлению). В ней повторно напоминалось, что Москва будет соблюдать в войне с фашистской Германией Гаагскую конвенцию, но только на паритетных условиях. Копии ноты были направлены во многие посольства и миссии, аккредитованные в Москве, включая посольства США, Великобритании, Японии и Китая.

Документов, содержащих сведения о реакции главарей Третьего рейха на названные документы, в фондах не обнаружено. Однако по некоторым косвенным данным установлено, что Берлин даже не принял к рассмотрению аналогичное обращение шведского правительства. Тем самым он отказался от соблюдения Гаагской конвенции и не мог рассчитывать на ее выполнение со стороны СССР.

Напомню, что Гаагская конференция 1907 года, в работе которой приняли участие 44 государства, была созвана по инициативе Николая II. Помимо России, в ней участвовали Великобритания, США, Германия, Франция, Италия, скандинавские страны, Япония, государства Южной и Центральной Америки. Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны сыграла немаловажную роль в международно-правовой регламентации ее ведения и стала первым международным соглашением, запрещающим преднамеренное разрушение памятников культуры и их конфискацию во время военных действий.

Это полезно знать потому, что несоблюдение Гаагской конвенции стало самым расхожим обвинением в адрес реституционной политики России. Особенно наглядно это проявилось в меморандуме, поступившем в 1994 году в наше министерство культуры из посольства ФРГ, в котором изложена германская точка зрения на проблему перемещенных культурных ценностей. Сразу вслед за этим, в 1995 году, руководитель управления прессы и информации МИД ФРГ Хаген Ламсдорф опубликовал в книге «Zu Kunst und Kunstpolitik» статью «Возвращение немецких культурных ценностей – пробный камень германо-российских отношений».

Немецкий дипломат категорически отрицает законность вывоза в СССР в 1945–1946 годах германских культурных ценностей в качестве компенсаторной реституции. И ссылается при этом на статьи 46 и 56 Гаагской конвенции, в которых сказано: «Произведения искусства и науки и посвященные искусству и науке учреждения на оккупированных территориях охраняются от изъятия независимо от того, находятся ли они в частной или государственной собственности».

Однако по-немецки дотошный Ламсдорф почему-то не замечает второго абзаца 56-й статьи: «Всякий преднамеренный захват, истребление или повреждение подобных учреждений, исторических памятников, произведений художественных и научных воспрещается и должны подлежать преследованию». Вот несколько фактов, иллюстрирующих, в каких масштабах осуществлялись подобные действия на территории России. От рук фашистских оккупантов пострадало 173 музея, были обращены в руины тысячи библиотек, архивов, школ. Стерты с лица земли православные храмы и святыни Пскова и Новгорода. Преднамеренно были уничтожены такие выдающиеся историко-культурные памятники как Успенский собор Киево-Печерской лавры (XII в.) и Воскресенский собор Ново-Иерусалимского монастыря. А число утраченных движимых объектов культуры вообще не поддается никакому учету.

Не секрет, что ФРГ не признает российский закон о перемещенных культурных ценностях, считая, что в нем не соблюден приоритет международного права и полностью игнорируется Гаагская конвенция. Согласиться можно лишь с последним: в нашем федеральном законе, как ни странно, действительно нет ни единого упоминания о Гаагской конвенции. Возможно, российские законодатели считают, что ее в определенной степени подменяет Декларация союзных и соединенных государств, подписанная в Лондоне 5 января 1943 года странами антигитлеровской коалиции. В ней фашистская Германия и ее сателлиты предупреждались о незаконности приобретения похищенных культурных ценностей.

Но самое удивительное и конфузное – да извинят меня российские парламентарии! – заключается в том, что этот документ в российском законе почему-то именуется «Декларацией Объединенных Наций от 5 января 1943 года». А ведь ООН была создана лишь в октябре 1945 года! Ляп, дающий неограниченные возможности оппонентам демонстрировать свое чувство юмора по поводу «этих странных русских».

Не исключаю, что желание «забыть» о Гаагской конвенции было продиктовано стремлением не акцентировать внимания на «невыгодном» для России юридическом документе. Но мы успели убедиться, что это заблуждение.

А теперь еще немного истории. Проблема возмещения потерь в сфере отечественной культуры возникла уже в начальный период Великой Отечественной войны. 2 ноября 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была образована Чрезвычайная государственная комиссия по установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК). Одним из направлений ее деятельности являлось определение ущерба, нанесенного культуре. Советская номенклатура в комиссии была представлена Н.М.Шверником (председатель) и главным партидеологом А.А.Ждановым. Остальные места достались видным ученым, художникам, архитекторам, писателям. «Дежурного героя» – в то время он был обязательным – представляла знаменитая летчица Валентина Гризодубова, а церковь, опору в которой с началом войны искал Кремль, – митрополит Киевский и Галицкий Николай.

Для оценки разграбленного и уничтоженного фашистами культурного достояния ЧГК создала собственное экспертное подразделение – Бюро экспертизы, которое возглавил академик И.Э.Грабарь. Он же был главным разработчиком концепции так называемой компенсаторной реституции.

Огромный массив документов Чрезвычайной комиссии, а это главным образом стенограммы заседаний за 1943–1944 годы, хранится в Государственном архиве Российской Федерации. С этими материалами, откровенно говоря, никто еще серьезно не работал. А между тем пожелтевшие страницы с текстами, которые неровным шрифтом набивали усталые машинистки, сохранили непередаваемый дух военного времени. Знакомясь с ними, нельзя не заметить, что у членов комиссии тогда еще не было ясности в том, как разобраться в гигантских масштабах разграбленных и уничтоженных оккупантами богатств, а главное, как, хотя бы примерно, оценить стоимость потерь. Самые большие трудности возникли при разработке методики оценки разрушенных памятников архитектуры.

В качестве примера наиболее часто фигурировала уничтоженная немецкой артиллерией Спасо-Преображенская церковь на Нередице, один из самых замечательных памятников средневековой архитектуры и живописи XII века. Игорь Грабарь говорил, что взамен нее можно было бы «взять да привезти какой-то Реймский собор». Или, с учетом заведомой нереализуемости этой идеи, предлагал искать эквивалент в «Сикстинской мадонне». Стоимость Спасо-Преображенской церкви тогда представлялась ему сопоставимой со стоимостью «1 °Cикстинских мадонн».

Конечно, сегодня эти утверждения выглядят диковато, если не сказать – цинично. Но вспомним, в какое время работала комиссия. По стране, громыхая, катился тяжелой каток гитлеровской военной машины, оставляя за собой руины и дым пожарищ. Илья Эренбург в те дни писал: «Я призываю к ненависти!». Константин Симонов в раскаленных гневом стихах заклинал солдат истреблять фашистов: «Сколько раз ты увидишь его, столько раз и убей!». А Михаил Шолохов сборник своих военных очерков назвал «Наука ненависти». И это было точным отражением настроений, которыми жила страна, подвергшаяся самой жестокой агрессии в мировой истории.

Для разрядки замечу, что среди экспертов порой возникали и курьезные – с сегодняшней точки зрения – споры. Так, оценивая урон, причиненный мемориальным зданиям в Ленинграде, известный питерский архитектор Николай Белихов поставил в один ряд дома, в которых жили Некрасов и Ленин. «Должна быть разница между ними», – строго поправил академик Грабарь. «Где больше и где меньше?» – попросил уточнить Белихов, человек, видимо, смелый. «Конечно, для Ленина больше», – последовал ответ.

Заходила речь и о поразительном мужестве, которое проявляли советские люди, пытаясь защитить художественные сокровища народа. Об одном из таких случаев рассказал Грабарь. Фашисты вывозили из Пятигорска ценности, переправленные туда из Ростовского музея, но, по его словам, «благодаря фанатичной преданности трех музейных работников, которые жили под угрозой расстрела, часть ящиков была спасена и спрятана. Как их отблагодарить? Это настоящие герои, как на фронте. Они спасли Левитана, Репина…».

По инициативе Алексея Толстого был поднят вопрос об издании альбомов с изображением погибших памятников. Были намечены два издания – альбом для заграницы, содержащий 100–150 снимков большого размера «того, что было, и того, что осталось после разрушений», и скромное издание для советского читателя: «небольшие фотографийки, которые дают фактический материал».

В молодые годы Игорь Грабарь подолгу жил в Германии и хорошо знал сокровища немецких музеев. На одном из заседаний экспертного совета, рассматривая проблему возмещения наших потерь в сфере культуры, он говорил: «Мне казалось бы, что мы никоим образом не должны покушаться на такие экспонаты германских музеев, которые являются национальными памятниками самой Германии. Нам… важно получить то, что они успели собрать со всего света».

До взятия Берлина было еще далеко, только-только отгремел Сталинград, а Грабарь был убежден, что из Берлинского музея Пергамон в Советский Союз в порядке компенсации будет вывезен Пергамский алтарь – знаменитый античный рельеф, запечатлевший битву греческих богов и гигантов. «Пергамский алтарь, – говорил он, – мы непременно вывезем, но вот незадача – что они (союзники. – Прим. Н.П.) зачтут за него?»

Академик Грабарь и доктор искусствоведения В.Н.Лазарев 29 сентября 1943 года обратились с письмом к Сталину, в котором указывали, что возмещение за ущерб, причиненный художественным ценностям СССР, должно быть получено в виде экспонатов, собранных в богатейших германских музеях. Подготовленный ими список эквивалентов включал 1745 первоклассных предметов искусства на общую сумму более 70,6 миллиона американских долларов.

Оставив в стороне все другие аспекты, нельзя не поразиться тому, что в 1943 году, когда впереди было еще полвойны, Грабарь и его коллеги по Комиссии нисколько не сомневались, что СССР как стране-победительнице будут в законном порядке переданы «Сикстинская мадонна», резные алтари Нюрнберга, тот же Пергамский алтарь. И ведь все эти и многие другие шедевры в самом деле были вывезены в Москву и Ленинград!

Правда, спустя десять лет 90 процентов перемещенных из Германии в СССР культурных ценностей были возвращены «братской ГДР». Но это тема отдельного разговора…

Никаких ссылок на Гаагскую конвенцию в материалах ЧГК я не нашел. Да стоит ли удивляться? В то время на повестке дня стояли совсем другие вопросы. Надо было организовывать поиски похищенных историко-культурных ценностей и хотя бы частично компенсировать немецкими музейными экспонатами тот колоссальный ущерб, который был причинен культурному достоянию нашей страны.

Оценить его, как мы уже знаем, чрезвычайно трудно. Вопрос о том, что ценнее, – Реймский собор или церковь Спаса на Нередице – попросту лишен смысла. У каждого народа своя шкала национальных ценностей. Но ясно одно: при любой системе подсчета военные потери нашей страны, в том числе в области памятников культуры, ни с чем несравнимы и остаются невосполненными.

Глава 2
Зондеркоманда «Кюнсберг» и другие

Так случилось, что при произнесении слова «реституция» мы смущенно розовеем и сразу же начинаем неловко оправдываться. Вопрос этот достаточно сложный, но занимать все время позу оправдывающейся стороны не слишком продуктивно, да и исторически вряд ли оправдано. Попробуем разобраться.

Нельзя не заметить, что в последние годы заметно активизировались усилия Германии по возвращению культурных ценностей, перемещенных на территорию России после окончания Второй мировой войны. К сожалению, наши западные оппоненты, как правило, стремятся изолировать проблему «русских трофеев» от проблемы «русских потерь». Принятая ими концепция реституции культурных ценностей напоминает улицу с односторонним движением. А по ней далеко не уедешь.

Известно, что еще до нападения на СССР в гитлеровской Германии были созданы специальные организации для изъятия и вывоза культурных ценностей с оккупированных территорий. Из соображений конспирации названия они носили самые неожиданные. Так, одна из наиболее крупных бандитских фирм солидно именовалась исследовательским и просветительским обществом «Наследие предков». Зловещий отблеск на него бросало лишь имя покровителя – рейхсфюрера СС Гиммлера. «Просветительской» деятельностью того же профиля занимались также Оперативный штаб «Рейхсляйтер Розенберг», батальон особого назначения «Кюнсберг», названный так по имени его командира и подчинявшийся непосредственно министру иностранных дел Риббентропу, и отряд ротмистра Зольмса-Лаубаха.

Деятельность этих нацистских организаций оказалась мало исследованной по той причине, что многие архивные документы, связанные с событиями Второй мировой войны, до недавнего времени были засекречены и практически недоступны историкам.

Лишь в последние годы исследователи приступили к обстоятельному изучению деятельности немецких трофейных команд.

Сенсационные факты удалось выявить научному сотруднику Центра исследований Восточной Европы в Бремене Ульрике Хартунг. Опираясь на архивные разыскания, она опубликовала монографию «Разбойные нападения зондеркоманды Кюнсберга на территорию Советского Союза 1941–1943». Автору удалось обнаружить множество ранее никому не известных архивных материалов и фотодокументов о том, как осуществлялся во время Второй мировой войны вывоз в Германию российских культурных ценностей.

Примечательно, что после выхода в свет книги Ульрике Хартунг англичане неожиданно рассекретили часть документов, связанных с этим же подразделением. Оказывается, британской разведке из Центра радиоперехвата в Блетчли-Парк под Лондоном удалось расшифровать радиограммы, которыми обменивались командиры и служащие спецбатальона «Кюнсберг» осенью 1941 года. Используя немецкую шифровальную машину «Энигма», попавшую в руки британской разведки, английские криптоаналитики без проблем читали сообщения нацистских «культурологов» о том, как осуществлялся грабеж советских музеев и библиотек. Но вот что любопытно. В годы войны англичане довольно щедро делились со своими союзниками информацией, добытой в Центре радиоперехвата. Однако сведения о спецбатальоне «Кюнсберг», которому было посвящено около двух тысяч шифросообщений в Блетчли-Парк, они по какой-то причине предпочли утаить.

Уникальные данные содержит и вышедший в издательстве Московского университета сборник документов «Картотека «Z» Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг» (издание подготовлено М.А. Бойцовым и Т.А. Васильевой). Представленные в нем архивные материалы являются учетной картотекой Альфреда Розенберга. Один из главарей Третьего рейха занимался вывозом в Германию культурных ценностей с оккупированных территорий и с немецкой аккуратностью их учитывал. 300 карточек посвящены «объектам культуры», находившимся на территории России, Белоруссии и Украины. Эти документы долгое время хранились в засекреченном Особом архиве в Москве (ныне Российский государственный военный архив).

Оперативный штаб «Рейхсляйтер Розенберг», созданный в июне 1940 года по распоряжению самого Гитлера, был учреждением весьма специфическим: он занимался конфискацией и перевозкой в рейх книг, архивов и рукописных материалов. Рабочие группы «штабистов» находились во всех крупных городах оккупированной советской территории. «Эксперты» Розенберга скрупулезно прочесывали музеи, библиотеки, архивы, научные учреждения, учебные заведения, не пропускали даже школ. Вот, к примеру, что писали они в феврале 1942 года о средней школе № 7 города Херсона: «Занята подразделением вермахта. Школьный инвентарь из комнат собран частично в вестибюле, частично в отдельной комнате и в подвале. Характер, значение, объем, состояние материала: химическая, физическая аппаратура, биологические и анатомические препараты. Наряду с актами и географическими картами имеются также пианино и небольшая библиотека» (карточка 277).

Картотека Розенберга дает дополнительную информацию, в частности, о судьбе знаменитой Янтарной комнаты, картин и скульптур Гатчинского и Павловского дворцов. В документах, относящихся к Пскову, имеется запись от 21 октября 1941 года, свидетельствующая, что немецкими солдатами были разрыты и разграблены могилы великих псковских князей.

Пухлая пачка карточек была составлена на музейные экспонаты Новгородского кремля и другие культурные сокровища древнего русского города. Под многими из них стоит подпись сотрудника группы «Ингерманланд» Георга Фридриха фон Крузенштерна. Уже в наше время архивисты установили шокирующий факт: он являлся дальним родственником знаменитого русского мореплавателя.

Среди трофейных материалов выявлен и документ со сведениями о варварском отношении фашистов к религиозным святыням. В мартовской записи 1942 года говорится, что церковь Михаила Архангела – единственная в Новгороде, в которой в советское время разрешалось проводить богослужения, – была разграблена и разорена солдатами испанской «голубой дивизии», входившей в состав вермахта.

Картотека «Z», с которой наконец-то снят гриф секретности, впервые оказалась доступной всем желающим как в переводе на русский язык, так и в виде факсимиле, что снимает всякие подозрения относительно достоверности публикуемых документов.

С особым рвением специалисты Оперативного штаба охотились за книжными собраниями. Дело в том, что Альфреду Розенбергу, как «главному теоретику по национальному вопросу» и «знатоку России», было поручено сформировать из трофейных книг фонды двух новых библиотек имперского значения – Восточной библиотеки и Библиотеки Высшей Школы НСДП (Национал-социалистическая рабочая партия Германии). Конфискованные книги первоначально свозились в централизованные книгохранилища, расположенные в Прибалтике, а оттуда отправлялись в Берлин.

Позднее из-за сильных бомбардировок союзной авиации гитлеровцы были вынуждены переправить большую часть награбленных книг из Берлина в штольни Восточной Силезии, где они были тщательно спрятаны. Украденным книгам пришлось много путешествовать. Главный книжный депозитарий располагался в местечке Рацибож (Ратибор). А в начале 1945 года, перед самым приходом Красной Армии, наиболее ценные книжные собрания были перевезены в Баварию.

Особенно крупная добыча попала в руки «экспертов» Оперативного штаба в Смоленске. Как известно, существует непреложное правило: при эвакуации в первую очередь подлежат вывозу секретные архивы и культурные ценности. Однако в условиях паники, вызванной стремительным наступлением гитлеровцев летом 1941 года, в Смоленске были брошены на произвол судьбы не только библиотечные фонды и другие сокровища культуры, но даже коммунистическая святыня – областной партархив. Так что не случайно наибольшее количество карточек торжествующие подручные Розенберга заполнили именно в Смоленске.

Рабочую группу «Смоленск» возглавлял «искусствовед в штатском» д-р Отто Нерлинг. Он лично проводил осмотр и экспертизу культурных трофеев. Картотека «Z» содержит 13 карточек, составленных им собственноручно. Недавно в Германии были обнаружены и опубликованы фотографии, на которых с редкой добросовестностью, во всех подробностях запечатлен процесс подготовки к вывозу из Смоленска книжных фондов. Снимки отнюдь не блещут фотографическим мастерством, но как документы они бесценны, потому что замечательно точно передают, с какой бездушной четкостью работала фашистская машина – «культурная» зондеркоманда. Как выяснилось, автором этих фотографий являлся все тот же д-р Нерлинг.

До войны Смоленская областная библиотека насчитывала около 650 тысяч томов, после освобождения города осталось чуть больше ста тысяч.

Невосполнимые потери понес и городской музей. Особенно пострадала ценнейшая коллекция рукописей и документов. Среди них была византийская рукопись на пергаменте, средневековые грамоты, рукописные указы Петра I, псалтырь Онежского монастыря, рукописи Екатерины II, Брюсовский календарь ХVIII века. Все эти раритеты бесследно пропали. Аналогичная участь постигла музеи и библиотеки многих городов, находившихся в зоне гитлеровской оккупации. Жесточайшему разграблению подверглись библиотеки Пскова, Воронежа, Орла, Курска, Ростова-на-Дону, Ставрополя и многих других городов.

Осознать этот факт очень важно, потому что чаще всего, говоря о трагических потерях российской культуры в годы Великой Отечественной войны, мы вспоминаем оскверненную Ясную Поляну, разрушенные фонтаны Петергофа, сожженные дворцы Павловска и другие художественные шедевры. Но ведь есть и культура скромной российской провинции, понесшая поистине невосполнимый урон!

Работавшая в годы войны Чрезвычайная государственная комиссия по установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК) установила, что на временно оккупированной советской территории были уничтожены 43 тысячи библиотек. Потери массовых библиотек составили в общей сложности 100 миллионов томов.

Следует оговориться, что эта цифра весьма приблизительна и скорее всего занижена. Дело в том, что работа ЧГК затруднялась многими обстоятельствами, и прежде всего тем, что при отступлении интервенты, как правило, уничтожали или вывозили с собой инвентарные книги и каталоги. Некоторые исследователи пришли к выводу, что в результате гитлеровской агрессии погибло не менее 200 миллионов томов.

Серьезную конкуренцию Оперативному штабу «Рейхсляйтер Розенберг» в деле разграбления культурных ценностей составлял уже упомянутый мною батальон особого назначения «Кюнсберг». Командир этого элитного подразделения барон Эберхард фон Кюнсберг – личность во многом загадочная. Дошедшие до нас биографические сведения о нем крайне скудны и отрывочны. Родился он в 1909 году в старинной аристократической семье. В Вюрцбурге окончил гимназию. В двадцатилетнем возрасте вступил в нацистскую партию. Какое-то время изучал юриспруденцию в Мюнхенском университете. В середине тридцатых Кюнсберг был переброшен (а может быть, внедрен?) в министерство иностранных дел. Под мидовской крышей он пребывал во многих европейских столицах. Через несколько лет снова посетил эти места, но уже в ином качестве.

В 1939 году по поручению министра иностранных дел Третьего рейха Риббентропа майор Кюнсберг возглавил необычное спецподразделение. Оно было укомплектовано в основном научными сотрудниками – архивистами, музейными работниками и искусствоведами. В оккупированных странах «культурологи» Кюнсберга охотились главным образом за особо ценными архивами. Спецбатальон был отлично экипирован: его материально техническое обеспечение осуществлялось войсками СС. В распоряжении Кюнсберга находились грузовые машины, упаковочные материалы и своя рабочая сила.

В случае захвата гитлеровцами Москвы и Ленинграда подчиненные Кюнсберга должны были незамедлительно – это считалось важнейшей задачей – взять под охрану главные административные здания, а затем приступить к изъятию документов государственного значения. Опыт проведения подобного рода операций у майора был достаточно большой. Его батальон успешно действовал в этом направлении в Польше, Нидерландах, Бельгии, Норвегии, на Балканах и в Греции. Не случайно Абвер квалифицировал это войсковое подразделение как «u.k.» (unabkümmlich – особо необходимое). Однако ни в Москве, ни в Ленинграде проявить свои дарования Кюнсберг так и не смог: овладеть двумя российскими столицами гитлеровцам так и не удалось. Стоит заметить, что барона интересовали не только секретные архивы. Он был явно неравнодушен и к антиквариату. В оккупированном немцами Париже Кюнсберг по поручению Риббентропа активно конфисковывал произведения искусства у французских евреев. Уже тогда ходили слухи, что он весьма преуспел в накоплении личного состояния.

На Восточном фронте роты батальона особого назначения находились во всех крупных армейских соединениях. Но особо отличились вторая и четвертая роты. Именно специалистами этих подразделений изымались старопечатные книги из коллекции пригородных дворцов Ленинграда.

В марте 1942 года в Берлине была организована выставка под сухим техничным названием «Образцы материалов, вывезенных спецкомандой Кюнсберга при министерстве иностранных дел во время военных действий из России». Экспозиция была поделена на четыре раздела, три первые – архивы, четвертый был озаглавлен особенно цинично: «Ценности, спасенные от уничтожения». Был издан также объемистый каталог, рассылавшийся нацистской верхушке. Благодаря этому документу мы узнали, что зондеркоманда Кюнсберга «спасла» в России в общей сложности 304 694 единицы произведений искусства. В отличие от гиммлеровской организации «Наследие предков», которая делала вид, что использует конфискованные материалы в «научных целях», Кюнсберг прибегать к маскировке считал излишним: награбленные им культурные ценности распределялись по различным фашистским конторам. Самым крупным получателем являлся, естественно, МИД, куда было передано 75 тысяч книг и около 70 тысяч географических карт. Наиболее ценные книги, вывезенные из дворцов музеев Ленинградской области, были переданы в министерство оккупированных восточных территорий.

Поступали трофеи и в адрес, как говорят сегодня, «физических лиц». Ульрике Хартунг приводит в своей монографии любопытный документ – благодарственное письмо в адрес Кюнсберга от графа фон Шуленбурга. Бывший посол Германии в Советском Союзе сердечно благодарил «дорогого барона» за присланные ему в подарок сто старопечатных книг на немецком и французском языках. Как выяснилось, эти книги были вывезены Кюнсбергом из Павловского дворца. После завершения берлинской выставки зондеркоманда «Кюнсберг» за верную службу была преобразована в «батальон войск СС специального назначения». Майору Кюнсбергу, соответственно, было присвоено звание штурмбанфюрер СС.

Долгое время об этом воинском подразделении у нас ничего не было известно. Но осенью 1942 года на Северном Кавказе в районе Моздока в плен попал командир четвертой роты батальона особого назначения д-р Норман Ферстер. В своих показаниях эсэсовский «культуролог» подробно рассказал, как в 1941 году его команда, войдя в Царское Село, вывозила имущество Екатерининского дворца. Эта информация 17 ноября того же года была напечатана в «Правде», а затем распространена по каналам ТАСС в Европе. Впоследствии показания Ферстера фигурировали в документах Нюрнбергского процесса. Следует сказать: несмотря на то, что вывоз ценнейшей библиотеки, старинной мебели, картин и других музейных предметов из Большого дворца императрицы Екатерины осуществлял батальон «Кюнсберг», главное сокровище музея – Янтарная комната – досталось другим. Барона опередил прыткий мародер граф Зольмс-Лаубах. Его отряд, тоже промышлявший трофеями, ворвался в Царское Село значительно раньше своих конкурентов.

Через четверть века, уже будучи директором Музея художественных промыслов во Франкфурте-на-Майне, Зольмс-Лаубах с удовольствием раздавал интервью газетчикам, в которых подробно расписывал, каким образом происходил демонтаж и вывоз панелей Янтарной комнаты из Екатерининского дворца.

По словам Ульрике Хартунг, у барона Кюнсберга были весьма натянутые отношения со своим шефом Иоахимом фон Риббентропом. Получив несколько взысканий, он летом 1943 года был отстранен от командования батальоном, который позже был расформирован. По заведенному порядку проштрафившихся обычно переводили в боевую часть и отправляли на фронт. С Кюнсбергом этого не случилось. Дело в том, что существовала негласная директива, запрещавшая посылать держателей государственных тайн в места, где они могли попасть в руки противника. Некоторое время барон был не у дел. Затем ему предложили пост генерального консула в Тиране. Как раз в то время немцы формировали на Балканах из этнических албанцев эсэсовскую горную дивизию «Скандербег» и кавалерийскую «Флориан Гейер». Албания оказалась для Кюнсберга последним местом службы. В конце войны он загадочным образом исчез, и дальнейшая его судьба окутана покровом тайны. Имя Кюнсберга с тех пор будет фигурировать только в документах Нюрнбергского процесса да в работах военных историков, затрагивающих проблему разграбления культурных сокровищ.

Исследование бременского историка Ульрике Хартунг, как и вышедшая в Москве книга «Картотека «Z», указывают на то, что грабеж нацистами культурного достояния России носил не стихийный характер, а осуществлялся по тщательно разработанному плану.

В наши дни предпринимаются попытки как бы уравновесить, а то и просто поставить на одну доску ограбление гитлеровцами российских библиотек и перемещение после войны в Советский Союз немецких книг в качестве некоторого возмещения наших книжных потерь. Однако эти понятия несопоставимы. И не только стилистически.

По некоторым данным, общее количество перемещенных после Второй мировой войны на территорию СССР немецких книг не превышает семи миллионов изданий. Цифра крупная, но существенно меньшая, чем ущерб, причиненный агрессором российским библиотекам.

На Ялтинской конференции 1945 года, а затем и в Потсдаме было утверждено положение о компенсаторной реституции, согласно которому страна агрессор обязана была возместить стране-жертве причиненный ей ущерб собственным достоянием того же рода. Поэтому вывоз из Германии культурных ценностей в качестве компенсации наших потерь происходил на законных основаниях.

Правда, сейчас на Западе не прочь поставить под сомнение само положение о «компенсаторной реституции»: якобы оно не соответствует нормам международного права и вообще является чуть ли не «сталинской выдумкой». Между тем положение о компенсаторной реституции получило признание в международном праве еще задолго до начала Второй мировой войны. Его пункты содержались уже в Версальском договоре 1919 года (статья 247), а затем были включены в Устав ООН (статья 107).

Не следует забывать также, что в 50-60-е годы советское правительство возвратило бывшей ГДР в качестве жеста доброй воли почти девяносто процентов вывезенных после войны из Германии историко-культурных ценностей. В общей сложности было передано около двух миллионов музейных предметов, в том числе знаменитый Пергамский алтарь и шедевры Дрезденской картинной галереи. Тогда же были возвращены книги Саксонской земельной и Берлинской государственной библиотек, а также большая часть книжных фондов библиотеки города Готы.

Но об этом сейчас как-то не очень любят вспоминать.

Глава 3
В поисках утраченных шедевров

На крупнейших западных аукционах в последние годы все чаще стали появляться, словно выныривая из омута времени, картины с инвентарными номерами Русского музея. Это – эхо войны, следы преступления, совершенного гитлеровцами, когда они, захватив Крым, разграбили передвижную выставку петербургского музея, находившуюся во дворце графа Воронцова в Алупке.

Рассекреченные недавно архивные документы Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг» свидетельствуют, что остатки разоренной экспозиции в 1943 году были вывезены в Берлин. Судьба многих произведений этого уникального собрания русской живописи с тех пор остается неизвестной.

Завязка этой драматической истории относится к довоенному времени. В начале 1940 года Русским музеем в Ленинграде была сформирована передвижная экспозиция «Основные этапы развития русской живописи», которая, как это было принято в советские времена, для художественного просвещения народных масс отправилась в путешествие по маршруту Нальчик – Керчь. Коллекция была тщательно подобрана – настоящее собрание шедевров, включавшее работы таких прославленных мастеров русской живописи как О.Кипренский, В.Тропинин, К.Брюллов, А.Иванов, И.Крамской, В.Суриков, И.Репин, А.Венецианов, В.Верещагин, А.Куинджи, И.Левитан, К.Маковский, Б.Кустодиев, В.Серов, К.Коровин и многих других. Весной 1941 года странствующая выставка находилась в Керчи, откуда направилась в Алупку. Здесь ее и застала война. Дошедшие до нас архивные документы говорят о том, что бесценные художественные реликвии Русского музея, несмотря на сумятицу и неразбериху, характерные для начального этапа боевых действий, не были брошены на произвол судьбы. Управление по делам искусств при Совете народных комиссаров РСФСР и руководство Русского музея прилагали немалые усилия, чтобы спасти коллекцию. 6 июля 1941 года директор передвижной выставки В.Бойков, выполняя инструкции, полученные из Москвы и Ленинграда, подписал акт о передаче 183 произведений живописи и графики Алупкинскому дворцу-музею «во временное пользование, до особого распоряжения». Есть сведения, что в конце августа их упаковали в ящики и попытались переправить на восток, но довезли лишь до Ялты и вернули в Алупку.

Обстановка на фронте быстро ухудшалась, и уже к началу сентября 1941 года железнодорожное сообщение с Крымом было прервано. Эвакуировать ценности можно было разве что через Керченский пролив. Но и этот путь был далеко небезопасным, что подтверждает трагическая судьба Симферопольской картинной галереи. Ящики с предметами искусства были доставлены из Симферополя в Керченский порт, где они и находились несколько дней в ожидании отправки на Таманский полуостров. В ночь на 27 октября 1941 года в результате налета фашистской авиации все экспонаты галереи погибли – пропитанные маслом полотна сгорели дотла. В первые же месяцы оккупации Крыма Алупкинский дворец был разграблен офицерами штаба фельдмаршала Манштейна. Об этом, в частности, писал Е.Левит в своей книге «Осталось только на фотографиях». Изданная четверть века назад, эта работа, несмотря на некоторый налет публицистики и патетический слог, не потеряла своей актуальности и в наши дни, поскольку основана на тщательно выверенных архивных документах. Уже после того, как большая часть хранившихся в Алупкинском дворце художественных богатств была разворована, за дело взялись эксперты Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Эта нацистская организация, как известно, занималась вывозом в Германию с оккупированных территорий культурных ценностей.

Много важных подробностей о ее деятельности содержится в немецких трофейных архивах. Большой массив документов «хозяйства» упомянутого рейхсляйтера в настоящее время хранится в Киеве, в Центральном архиве высших органов власти и управления Украины. Мне уже приходилось писать о том, что эти материалы, к сожалению, все еще малодоступны для историков и практически не изучены. Однако в Министерстве культуры Российской Федерации имеется аннотированный перечень «киевской части» розенбергского архива, из которого мы и почерпнем необходимую нам информацию.

Первая запись относится к 20 октября 1942 года. Это – письмо сотрудника зондерштаба «Изобразительное искусство» доктора Роскампа, отправленное из Симферополя в Берлин руководству Оперативного штаба. Роскамп сообщал, что «63 полотна из Русского музея Петербурга, находившихся в Алупке как экспозиция передвижной выставки, подготовлены к отправке в Берлин (часть из них уже перевезена в Симферополь)».

Итак, в октябре 1942 года в Алупкинском дворце находилось всего 63 полотна из состава передвижной выставки Русского музея. А ведь, согласно акту временной передачи от 6 июля 1941 года, как мы уже знаем, коллекция состояла из 183 произведений. Так что 120 произведений остались на совести штабистов Майнштейна.

Пропажа такого количества картин не могла быть незамеченной для высшего руководства Оперативного штаба, ведшего учет награбленного с немецким педантизмом. Поэтому доктор Роскамп в своем письме вынужден был изворачиваться, прикрываясь, в частности, такой неуклюжей и двусмысленной фразой: «Некоторые картины были похищены после взятия города».

Вторая запись датирована 12 марта 1943 года. Руководитель Главной рабочей группы «Украина» крайсамтляйтер Георг Антон сообщал из Киева в Берлин об отправке из Симферополя 46 картин. «Ввиду спешки, – писал Антон, – картины, возможно, придется отправлять в Киев в рулонах».

Таким образом, спустя полгода количество картин уменьшилось еще на четверть – воры старались вовсю, пытаясь опередить друг друга. По немецким источникам можно также проследить маршрут, по которому художественные ценности из Алупкинского дворца вывозились в Германию. Остатки передвижной выставки сотрудники Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг» отправляли из Симферополя в Киев, а оттуда в Берлин.

Следует отметить, что недавно в архивах Розенберга был выявлен развернутый отчет группы «Крым», одной из структур оперативного штаба, в котором немало места уделено художественным ценностям Воронцовского дворца. Сама стилистика этого документа, как и других аналогичных материалов, весьма примечательна.

Потрясает лицемерие «искусствоведов» в фашистских мундирах. В одном из документов, например, отмечается, что, поскольку в будущем «создание Музея изобразительного искусства в Крыму не планируется», обнаруженные полотна для сохранения целесообразно перевезти в Берлин и «присоединить к фонду большевистских картин, которые находятся под охраной Оперативного штаба Розенберга». Текст отчета группы «Крым» тоже буквально нашпигован такими выражениями как «взято под нашу охрану», «удалось спасти». Можно подумать, что войну фашисты начали в основном для того, чтобы «спасти» сокровища русского искусства. Часто встречаются доносы на представителей конкурирующих германских служб, претендующих на то, что именно им поручено «распоряжаться всеми культурными ценностями». Достается и союзникам-румынам, которые похитили деревянное покрытие «купальни хана» в Бахчисарайском дворце, а саму ее «использовали в качестве отхожего места»…

Но вернемся к судьбе многострадальной выставки, точнее, того, что от нее осталось. Уже после войны, в 1948 году, из Берлина в Русский музей возвратились 35 картин. Еще 10 полотен тогда же ошибочно были направлены в Крым. Видимо, музейных работников, занимавшихся разборкой возвращаемых из Германии культурных ценностей, ввела в заблуждение немецкая маркировка на ящиках. Как позже выяснилось, картины находились в ящиках, на которых имелись надписи на немецком языке с указанием на то, что это экспонаты Керченского музея. Через некоторое время ошибка была обнаружена. Однако Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР, в ведении которого тогда находились все учреждения культуры, решил поступить «по-братски». Пять картин были возвращены Русскому музею, а остальные пять, среди которых находилась такая известная работа Архипа Куинджи как «Ночь на Днепре», были переданы возрождавшемуся из небытия Симферопольскому художественному музею.

А злоключения возвращавшихся из плена полотен продолжались. Вскоре после освобождения Крыма было установлено, что в Алупкинском дворце находятся 25 картин Русского музея, которые немцы не успели вывезти в Германию. Однако возвратить эти экспонаты Русскому музею сразу не удалось. Дело в том, что во дворце графа Воронцова тогда размещалась так называемая Государственная дача – место отдыха высшей советской элиты. И шедевры русской живописи на многие годы стали частью интерьеров дворца, призванных услаждать отечественных вельмож. Могли ли они оценить художественный уровень этих полотен? Не спешите с ответом. В 1956 году, когда Алупкинский дворец снова был преобразован в музей, неожиданно обнаружилось, что из 25 картин 14 загадочным образом исчезли. Установить их местонахождение до сих пор не удалось. Известно, что есть такая категория постояльцев, которые, выезжая из гостиничного номера, норовят прихватить с собой в качестве сувениров пепельницы или элементы фирменной сервировки. Не исключено, что таким же «сувениром» для некоторых советских сановников стали полотна из Русского музея. Выходит, оценили…

11 оставшихся произведений вернулись из Крыма на берега Невы лишь в 1986 году. Возможно, измученные столь долгой борьбой руководители Русского музея несколько подустали. Не этим ли объясняется тот факт, что часть утраченных в годы Второй мировой войны произведений была исключена из учетной документации? И напрасно. Потому что уже с середины 90-х годов на антикварном рынке с завидным постоянством стали появляться полотна с инвентарными номерами Русского музея.

В октябре 1996 года Дом Кристи совместно с Союзом еврейских общин Австрии провел в Вене благотворительный аукцион. На распродажу было выставлено свыше 8 тысяч предметов искусства, которые более полувека хранились в средневековом замке Мауэрбах в пригороде Вены. Считалось, что они являлись собственностью австрийских евреев, конфискованной нацистами в годы войны.

Однако в западной прессе в адрес австрийского правительства было высказано немало нареканий, главным образом за то, что невостребованные художественные ценности так долго хранились в глубокой тайне, и не предпринималось никаких усилий для розыска их законных владельцев. Да и сам аукцион был проведен в спешке и без должной искусствоведческой экспертизы. С резкой критикой Мауэрбахского аукциона выступили, в частности, крупные специалисты по проблемам перемещенных культурных ценностей – историк Жозефина Лейстра (Голландия) и журналист Гектор Фелисиано (Франция). В международном бюллетене «Военные трофеи», № 3 за 1996 год, были одновременно опубликованы их статьи под красноречивыми заголовками «Мауэрбахское дело» и «Небесспорная распродажа».

К Мауэрбахским торгам был выпущен солидный каталог, в котором под № 583 значился «Портрет Петра Басина» работы Ореста Кипренского. Устроители аукциона не подозревали, что эта картина была похищена нацистами в Крыму из Алупкинского дворца. При стартовой цене 47 тысяч долларов работа Кипренского ушла с молотка за 170 тысяч. Приобрел ее крупный американский бизнесмен, меценат и коллекционер Рональд Лаудер, сын основательницы известной косметической фирмы «Эсте Лаудер». Когда это выяснилось, Министерство культуры России обратилось к американскому коллекционеру с просьбой обсудить возможность приобретения этого полотна для Русского музея. Узнав о драматической судьбе картины, Рональд Лаудер решил безвозмездно передать ее России. В марте 1998 года, в дни столетнего юбилея Русского музея, шедевр Кипренского был доставлен из Нью-Йорка в Санкт-Петербург. На свое место в музейной экспозиции он вернулся спустя 58 лет.

В Мауэрбахском каталоге со временем было обнаружено еще одно полотно из числа утраченных Русским музеем – «Портрет мальчика-столяра» кисти Алексея Чернышева (1824 – 1863). Хотя Чернышев был художником не первого ряда, эта его работа хранилась в Русском музее и была отобрана для передвижной выставки. Той самой. Замечу также, что перед войной была издана большая серия цветных открыток-репродукций лучших картин Русского музея. В число этих шедевров вошел и «Портрет мальчика-столяра». Картину Чернышева, как выяснилось, приобрел на аукционе некий гражданин Франции, проживающий в настоящее время в США. Аукционная цена была невелика – 1400 долларов. Теперь же, по некоторым сведениям, владелец просит за нее $ 100 000. Как тут не вспомнить бальзаковского Гобсека!

А вот картина Андрея Мартынова (1768–1826) «Вид в окрестностях Рима» неожиданно всплыла на III Российском антикварном салоне, проходившем в Москве, в Центральном доме художника на Крымском валу в октябре 97-го. Как потом было установлено, картина была привезена в Москву из Вены (похоже, все тот же австрийский след). Это полотно приглянулось одному из российских олигархов, большому любителю живописи. Министерство культуры России обратилось к нему с просьбой возвратить раритет законному владельцу. Увы, наш соотечественник оказался не столь благородным, как упоминавшийся выше американец.

Еще один след. В 70-х годах к сотрудникам Русского музея поступила информация, что в Западной Германии в одной из частных галерей находится картина Никанора Чернецова «Развалины церкви в Кутаиси». Тогда же по дипломатическим каналам ее пытались вернуть в Ленинград, но безуспешно. А затем, как это нередко бывает, картина пропала из виду. К сожалению, нет и ее фоторепродукции. Правда, некоторое представление о ней можно получить, заглянув в альбом «Государственный музей искусств Грузинской ССР» (М., Советский художник, 1989), в котором опубликована цветная фоторепродукция одного из вариантов работы Никанора Чернецова.

Но похищенные гитлеровцами картины Русского музея обнаруживались не только в частных руках. «Портрет крестьянина» кисти Крамского очутился после войны в Чехии и многие годы украшал Моравский музей города Брно.

Не вернулась в Петербург и такая известная картина Василия Тропинина как «Девушка с горшком роз». В неразберихе послевоенных лет ее по ошибке передали Музею В.А.Тропинина и московских художников его времени. Но это тот редкий случай, когда Русский музей не настаивает на возврате. Его руководители согласились с тем, чтобы шедевр Тропинина хранился в музее его имени.

В поле зрения экспертов попала еще одна картина из числа утраченных. На «Русских торгах» аукционного дома Сотби, состоявшихся в Лондоне 21 мая 2003 года, среди выставленных лотов под № 16 значился «Портрет Великой княгини Александры Павловны» работы Федора Богневского (вторая половина XVIII – начало XIX века). Многие годы судьба этого полотна оставалась неизвестной. Министерство культуры РФ направило в Лондон документы, неоспоримо доказывающие право собственности России на картину Богневского. Англичане отнеслись к этому с пониманием. Известный меценат и финансист Джекоб Ротшильд выплатил компенсацию владельцу картины, и 15 июля 2003 года портрет дочери Павла I дипломатической почтой был доставлен из Лондона в Москву.

А в 2004 году на российском антикварном рынке неожиданно нашлись еще две картины. Это – «Вид в окрестностях Неаполя» С.Ф.Щедрина и «Дети, выпускающие птичку на волю» неизвестного художника школы А.Г.Венецианова.

Что ж, пора подвести итог. На сегодняшний день из 183 экспонатов, входивших в состав передвижной выставки, в Петербург вернулись только 63. По-прежнему в розыске находятся такие прекрасные работы, как ««Турчанка» К.Брюллова, «Охотник» А.Венецианова, «Старая Ладога» Л.Логорио, «Водопад в Тиволи» Ф.Матвеева, «Буддийский храм в Никко» В.Верещагина, «Старая Москва. Пристань у Спасских водяных ворот Китай-города» А.Васнецова, «Нормандское прибрежье» А.Боголюбова, «Портрет графини Олсуфьевой» М.Макарова, «Старая Русса» Б.Кустодиева, «Девушка в сарафане» В.Серова, две замечательные репинские работы «У костра» и иллюстрация к гоголевской повести «Тарас Бульба», многократно публиковавшийся в дореволюционных изданиях «Портрет жены художника в красном берете» К.Маковского.

Трудная одиссея шедевров национальной живописи длится уже более семидесяти лет и пока далека от завершения.

Глава 4
По следам Тургеневской библиотеки

В 1940 году по распоряжению нацистского идеолога Альфреда Розенберга из Парижа в Германию была вывезена Русская общественная библиотека имени И.С.Тургенева. С тех пор о ее судьбе практически ничего не было известно. Как на Западе, так и у нас считалось, что уникальное собрание погибло в 45-м в окрестностях Берлина. Однако выявленный недавно документ, многие годы пролежавший в «закрытом фонде» Государственного архива РФ, обозначил новый след: книги «Тургеневки» вынырнули после войны в советской зоне оккупации – в Нижней Силезии.

При деятельном участии Ивана Сергеевича Тургенева в 1875 году в Париже возникла первая русская общественная библиотека. Мысль о ее создании первым высказал проживавший в эмиграции известный революционер-народник Герман Лопатин. Поскольку денег у него не было, он обратился за содействием к жившему в то время в Париже Тургеневу.

Позже Лопатин рассказывал: «Помню, мы, русские, решили создать библиотеку в Париже, где бы мы могли собираться читать. Попросили Тургенева устроить в пользу этой библиотеки утро». Знаменитый писатель, который не раз материально помогал соотечественникам, оказавшимся на чужбине, с готовностью откликнулся на эту просьбу.

Первое литературно-музыкальное утро (термин, бытовавший в XIX веке и позднее замененный не вполне тождественным «утренником») в пользу будущей русской читальни было устроено Тургеневым 27 февраля 1875 года. Состоялось оно в доме его близкого друга – выдающейся французской певицы Полины Виардо. Иван Сергеевич тщательно продумал программу этой благотворительной акции и лично разослал пригласительные билеты всем выдающимся землякам, проживавшим в то время в Париже. Среди приглашенных были такие знаменитости как художники Илья Репин, Василий Поленов, Константин Маковский, скульптор Михаил Антокольский, кстати, тогда же пожертвовавший одну из своих статуэток будущей библиотеке, российский посол в Париже князь Орлов, профессор Колледж де Франс, один из организаторов российского масонства Григорий Вырубов. Выступив перед собравшимися, Тургенев с блеском прочел свой рассказ «Стучит», а также рассказ Глеба Успенского «Ходок». Вслед за инициатором встречи свои произведения прочли гостившие в Париже Глеб Успенский и поэт, автор злободневных фельетонов и пародий Николай Курочкин. В музыкальной части приняли участие пианистка А.П.Есипова и скрипач К.Ю.Давыдов. Судя по воспоминаниям Марии Ге, мемуары которой были опубликованы в 1915 году, особенно запоминающимся стало выступление хозяйки гостиной, блистательной Полины Виардо. Обладательница красивого меццо-сопрано исполнила на русском языке несколько популярных романсов. Автор писала: «Виардо… пела (по-русски) романс Чайковского «Нет, только тот, кто знал». Пела она восхитительно. Тургенев стоял в дверях, ведущих из залы в гостиную, прислонясь плечом к раме этих дверей, и слушал романс, пристально глядя на певицу. Я сидела в одном из задних рядов кресел, недалеко от дверей гостиной, и, не знаю почему, слушая этот номер, по временам взглядывала на Тургенева и видела, как по прекрасному лицу его скатилась слеза».

Итак, первые деньги – две тысячи франков – были получены. Недостающую сумму для открытия читальни дал тот же Тургенев, который и позже в трудные минуты с готовностью приходил на помощь библиотеке. Кроме того, писатель подарил ей много книг, главным образом собственных произведений. Используя свои широкие связи, он помог читальне также получить книги и журналы от ряда других литераторов. Так был образован базовый библиотечный фонд. Через два месяца Иван Сергеевич устроил еще одно благотворительное утро, в котором приняли участие Полина Виардо, ее сын виолончелист Поль Виардо, композитор Антон Рубинштейн, писатель Алексей Писемский. Сам хозяин прочел гостям два своих шедевра – «Живые мощи» и «Гамлет Щигровского уезда». Иван Сергеевич считал библиотеку своим детищем и до последних дней жизни оказывал ей духовную и материальную поддержку. Вполне закономерно, что в 1883 году, вскоре после его смерти, общее собрание членов библиотеки единодушно постановило присвоить ей имя великого писателя. Лишившись своего щедрого покровителя, Тургеневская библиотека не раз попадала в трудное положение. Ей грозила опасность быть проданной на открытых торгах за долги домохозяину. Не всегда хватало денег и для выплаты жалованья библиотекарям. По заведенной традиции для изыскания средств организовывались благотворительные мероприятия. И хотя большинство русских эмигрантов не обладало большими средствами, Тургеневская библиотека выжила и продолжала умножать свою книжную коллекцию. Со временем она стала одним из крупнейших русских книгохранилищ за пределами метрополии. В уставе, принятом в 1911 году, целью Тургеневской библиотеки было провозглашено: «Дать возможность проживающим в Париже русским поддерживать духовное общение с родиной и следить за развитием ее общественной жизни». Особо было оговорено, что она ни в коем случае не может «перейти в собственность частного лица или в исключительное пользование отдельного кружка».1920–1930 годы, когда во Францию хлынула новая волна эмигрантов, выброшенных из России Октябрьской революцией, для «Тургеневки» оказались периодом расцвета. Она стала одним из главных культурных центров русского зарубежья, помогая людям переносить тяготы чужбины, сохранять верность историческим корням. В ее стенах читались публичные лекции, проводились выставки, устраивались концерты и новогодние елки.

В 1925 году библиотека отметила свой полувековой юбилей. По этому поводу в Сорбонне, в знаменитом зале Ришелье, состоялось торжественное заседание под председательством крупного французского литературоведа профессора Э.Омана, автора монографии о творчестве Тургенева. В адрес юбиляра поступило много приветственных телеграмм от видных общественных деятелей Франции, традиционно высоко ценивших русскую культуру.

К тому времени книжный фонд библиотеки включал 50 тысяч томов и 10 тысяч журналов. Тогда же был составлен и напечатан в двух томах каталог входивших в собрание беллетристических произведений. К сожалению, на издание последующих томов средств не хватило. А ведь в библиотеке имелись богатые отделы по истории литературы, публицистике, русской и всеобщей истории, отечественному и мировому искусству. Широко была представлена и научная литература – издания по математике, естествознанию и медицине, философии и богословию. Подобрался и весьма ценный отдел «Россики».

Читателями «Тургеневки», неизменно сохранявшей статус независимого и беспартийного культурно-просветительного учреждения, были люди самых разных политических взглядов и социального положения. Ее абоненты жили не только во Франции, но и в других европейских странах – Бельгии, Голландии, Италии, Испании.

В 1937 году в жизни Тургеневской библиотеки произошло важное событие: Парижский муниципалитет предоставил ей старинное здание на улице Бюшери, которое парижане до сих пор именуют «дворцом Кольбера» – генерального контролера французских финансов при Людовике XIV. Одно время в этом замечательном памятнике архитектуры XVII века располагался Парижский университет. Помимо нескольких обширных комнат, библиотека получила в свое распоряжение вместительный зал на двести человек. Книжный фонд «Тургеневки» к тому времени вырос уже до ста тысяч. В следующем году при ней был организован «Русский литературный архив». О значении, которое придавали руководители библиотеки сбережению документов отечественной истории, можно судить по тому, что новый отдел имел автономный статус, и для руководства им был создан специальный временный комитет. Возглавил его Иван Бунин, присуждение которому пятью годами ранее Нобелевской премии стало праздником для всей русской эмиграции. На родине же лауреата это событие было окружено завесой молчания.

В состав комитета вошли люди, составлявшие цвет интеллигенции российского зарубежья: писатели Иван Шмелев, Марк Алданов, Борис Зайцев, Алексей Ремизов, Михаил Осоргин, Борис Николаевский (секретарь комитета), художник и историк искусства Александр Бенуа, редактор журнала «Голос минувшего» Сергей Мельгунов, танцор и хореограф Серж Лифарь, основатель партии кадетов, публицист и историк Павел Милюков, занимавший пост министра иностранных дел в первом составе Временного правительства.

Член комитета, большой знаток книжных раритетов, Михаил Осоргин подготовил обстоятельное исследование книжных богатств «Тургеневки». К числу самых ценных библиографических редкостей он отнес 4 тома «Собрания государственных грамот» (1813–1826), «Софийский временник», изданный П.Строевым (1820), изданное Новиковым первое «Полное собрание всех сочинений А.П.Сумарокова в стихах и прозе» (1781–1782), «Судебник государя царя и великого князя Иоанна Васильевича» (1786), «Словарь достопамятных людей земли русской» Бантыш-Каменского в 5 томах (1836), первое полное издание «Сочинений Карамзина» в 8 томах (1803).

Большую ценность представлял и журнал «Цветник», выпускавшийся А.Е. Измайловым и А.П.Бенитцким (1809), в котором печатался Н.Гнедич, К.Батюшков, И.Крылов, другие известные литераторы, еженедельная газета И.Аксакова «День» (1864). Из редких иностранных книг упоминалось старинное 72-томное издание сочинений Вольтера, первое французское издание знаменитой книги Адама Смита «О природе и причинах богатства» (1778), которую, как мы знаем, внимательно читал Евгений Онегин, «Максимы» Ларошфуко (1722), несколько номеров журнала «Новый мир», издававшегося французским социалистом-утопистом Луи Бланом (1849). Большое собрание книг подарил Тургеневской библиотеке З.И. Гржебин – легенда русского книгоиздательства. Библиотека вбирала в себя и помогла сохранить многие бесценные произведения русской культуры, оказавшиеся за рубежом. Так, она унаследовала книги Русской высшей школы социальных наук в Париже и Русского юридического кружка. А незадолго до начала Второй мировой войны в «Тургеневку» перевезли из Ниццы, где был похоронен Герцен, библиотеку его имени.

Следует особо отметить, что по заведенной традиции практически все крупные писатели русского зарубежья дарили библиотеке свои книги с дарственными посвящениями. Все это дало основания Марку Алданову в одной из своих газетных публикаций заявить: «Тургеневская библиотека – самое старое и самое ценное из всех учреждений русского Парижа».

Со временем, в 20–30-е годы, читальня в Париже стала получать и довольно много подписных изданий из Советской России.

Беда грянула с началом Второй мировой войны. Нацисты, большие «ценители» культурных сокровищ, осенью 1940 года, всего через три месяца после падения Парижа, конфисковали Тургеневскую библиотеку, а затем переправили ее в Германию. Эта акция была осуществлена специальным подразделением Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Русские книги, как выяснилось, Розенбергу требовались прежде всего для создания в Берлине так называемой «Восточной библиотеки».

Проблеме разграбления культурного достояния Франции посвящена книга французского журналиста Гектора Фелисиано «Исчезнувший музей». Это интереснейшее исследование пока еще не переведено на русский язык и доступно лишь узкому кругу специалистов. В своей работе автор отмечает, что нацисты в оккупированной Европе, особенно в начале войны, были сильно озабочены своим реноме и старались выглядеть «культурными» в глазах мировой общественности. Для этих целей в вермахте было создано специальное управление и отряды Кунстшутц (Kunstshutz), чьей задачей, как было заявлено официально, являлась охрана памятников культуры «от военных случайностей». Вооруженные отряды Кунстшутц регулярно патрулировали исторические места оккупированной Франции. В это трудно поверить, особенно нам, россиянам, но с помощью германской армии были осуществлены… реставрационные работы в некоторых городах, пострадавших от военных действий. Солдаты вермахта помогали бельгийским реставраторам снять витражи с кафедрального собора в Брюсселе и поставили предохранительную стену вокруг шедевра Рубенса «Снятие с креста» в Антверпене.

Ясно, что это делалось в пропагандистских целях, сегодня мы бы сказали – в пиаровских. Однако маска «цивилизованных европейцев» была сброшена, когда фашисты нагло ограбили Тургеневскую библиотеку. Русская эмиграция, сохранявшая некоторые иллюзии, была шокирована действиями гитлеровцев.

Это событие подробно описано в очерке Нины Николаевны Берберовой «Конец Тургеневской библиотеки». Эпизод, связанный с ее разграблением, писательница затем включила в свою книгу о русских масонах «Люди и ложи». И сделала это, думается, не случайно. Дело в том, что все без исключения члены правления Тургеневской библиотеки были видными русскими масонами. Назову наиболее известных «вольных каменщиков»: Михаил Осоргин (ложа «Северная Звезда»), Дмитрий Одинец («Астрея» и «Северная Звезда»), Сергей Сватиков и Яков Делевский («Северная Звезда»), Валерий Агафонов («Свободная Россия» и «Северная Звезда»), Владимир Аитов (один из учредителей лож «Астрея» и «Лотос», именовавшийся Досточтимым Мастером, член Верховного совета народов России с 1938 г.). Все они фигурируют в биографическом словаре русских масонов, составленным той же Берберовой. Часть архивов «вольных каменщиков», в частности, протоколы собраний ложи «Лотос», хранилась непосредственно в библиотеке. Тут есть один нюанс: в Компьенском договоре о перемирии с Францией, заключенном в июне 1940 года, французам, потерпевшим военное поражение, напоминалось, что договариваются «только французская и немецкая нации», а на евреев и масонов положения этого документа не распространяются (вот вам и «просвещенные культуртрегеры»!). Примечательная деталь: практически одновременно с конфискацией Тургеневской библиотеки была конфискована и библиотека ложи франкмасонов. Впрочем, в любом случае «Тургеневка» была обречена. Помимо ненависти нацистов к славянам – никак не меньшей, чем к масонам, – свою зловещую роль тут сыграл и бывший российский подданный, живший даже некоторое время в Москве, прибалтийский немец Розенберг. Он мнил себя большим знатоком «Россики» и никак бы не прошел мимо уникального русского книгохранилища.

О дальнейшей судьбе вывезенных в Германию фондов Тургеневской библиотеки многие годы ничего не было известно. Со временем в среде русских эмигрантов утвердилась версия, согласно которой доставленные из Парижа русские книги в конце войны оказались под Берлином в каком-то огромном железнодорожном ангаре, и немцы его взорвали. Первым эту тему в нашей стране затронул Илья Эренбург в книге мемуаров «Люди, годы, жизнь». Затем стали появляться и другие публикации, среди которых хотелось бы выделить статью, напечатанную в 1975 году в книге «Альманах библиофила». Автором этой работы был Борис Шиперович – довольно известный в Москве библиофил, обладатель большой коллекции книг русских поэтов, изданных за рубежом, главным образом в Париже. В своей статье он еще раз повторил общепринятую версию о гибели «Тургеневки» весной 1945 года в пригороде Берлина. Однако при внимательном чтении этой публикации закрадывалось подозрение, будто автор что-то недоговаривает. Да и концовка публикации выглядела несколько скомканной. Обращает внимание, что в качестве иллюстративного материала Шиперович опубликовал в альманахе заявку И.А.Бунина в Тургеневскую библиотеку, не объясняя, откуда она взялась, как это положено в библиографических работах. Впрочем, не исключено, что иначе писать он не мог – в те годы в журналистике был весьма распространен эзопов язык.

Ну а теперь пора обратиться к недавно выявленным архивным документам. В Государственном архиве Российской Федерации хранится объемный – на 120 машинописных страницах – отчет подполковника Алексея Дмитриевича Маневского, руководителя музейно-библиотечной трофейной группы Особого комитета при Государственном комитете обороны (ГКО). Этот документ датирован 1946 годом. Важно иметь в виду, что к этому моменту Нижняя Силезия была уже присоединена к Польше. На 109-й странице отчета говорится: «Бесхозная литература в Польше еще с начала 1945 г. осваивалась трофейными частями в г. Масловицы. Охрану вел IV Украинский фронт. Общее количество книжных коллекций достигло четырех-пяти тысяч ящиков. С июня 1945 года охрана была снята и книги стали расхищаться, особенно на русском языке – брали все, кто хотел. Узнав об этом, Политуправление Северной группы войск по распоряжению генерала Окорокова послало свою бригаду в 15 человек. В течение двух с половиной месяцев была произведена разборка литературы (больше всего «особистов», конечно, тревожило наличие в ящиках «подрывной литературы». – Прим. Н.П.). Были отобраны книги на русском языке, главным образом советские издания, оказавшиеся книгами Тургеневской библиотеки. Таким образом, большая часть Тургеневской библиотеки была перевезена в офицерский клуб Лигниц (ныне польский город Легница. – Прим. Н.П.) и в настоящее время широко обслуживает книгой на русском языке наших командиров. Примерное количество книг из Тургеневской библиотеки в Лигниц – 60 000. Начальник библиотеки майор Шапорович в марте сего года специально был командирован в Москву для передачи в Библиотеку им. Ленина ряда редких изданий и выяснения ряда вопросов, связанных с дальнейшей работой Тургеневской библиотеки. Не исключена возможность, что многие книги Тургеневской библиотеки находились в эшелоне Масловиц, отправленном в Минск» (ГАРФ, фонд А-534, опись 2, дело 10).

Тут необходимо сделать несколько пояснений. Автор отчета называет цифру 60 тысяч томов в то время, как в Тургеневской библиотеке их было не менее ста тысяч. Однако известно, что немцы вывезли из Парижа не всю «Тургеневку»: книги «неугодных» авторов, например Гейне и Сартра, в рейх не взяли. К тому же догадка Маневского о возможной отправке части библиотечного фонда в Минск оказалась справедливой: некоторое количество книг Тургеневской библиотеки находится в настоящее время в фондах Национальной библиотеки Белоруссии.

И, наконец, моя личная догадка: фамилию «библиотечного» майора Шапоровича автор отчета, по-видимому, записал на слух. Не идет ли речь об упоминавшемся выше библиофиле Борисе Шиперовиче? Это могло бы объяснить, откуда взялась в его публикации ссылка на бунинскую заявку в «Тургеневку». В любом случае можно утверждать, что пролежавший под спудом многие десятилетия отчет подполковника Маневского по существу раскрывает тайну исчезнувшей библиотеки. Но сразу же возникают естественные вопросы. Что же произошло с собранием «Тургеневки» в дальнейшем? Было ли оно вывезено в Советский Союз? Если да – то где же оно теперь?

К сожалению, вопросов пока больше, чем ответов. Хотя кое-какие следы прослеживаются. Некоторые данные позволяют сделать вывод, что в настоящее время книги со штемпелями Тургеневской библиотеки хранятся в Российской государственной библиотеке, в Государственной публичной исторической библиотеке, в библиотеке Воронежского университета, а также в Минске, в Национальной библиотеке Белоруссии. Какое количество книг Тургеневской библиотеки находится в крупнейшем книжном хранилище страны, – «Ленинке», – по-прежнему остается тайной за семью печатями. А вот, например, Государственная общественно-политическая библиотека своих приобретений никогда не скрывала. В конце 60-х годов к ним из Польши поступили 118 книг со штемпелями Тургеневской библиотеки. В тот период в Институте марксизма-ленинизма проводилась работа по подготовке издания «Русские книги в библиотеках К.Маркса и В.И.Ленина». Разыскивали главным образом тома с пометами основоположников. По просьбе московских коллег Институт истории ПОРП (Польская объединенная рабочая партия) порылся и обнаружил на территории бывшей советской воинской части издания марксистского профиля из Тургеневской библиотеки. Эту находку поляки тогда же передали в Москву. Спустя три с половиной десятилетия эти книги оказались и у нас невостребованными, и тогда Государственная общественно-политическая библиотека вышла с инициативой возвратить в Париж все 118 томов. Церемония передачи книг состоялась в Москве в апреле 2001 года в здании библиотеки «Русское Зарубежье».

В Национальной библиотеке Белоруссии, как уже отмечалось, также хранятся книги Тургеневской библиотеки, однако это преимущественно издания на французском языке. И все же основной массив русских книг из Парижа выявить пока не удается.

И здесь мне хотелось бы сослаться еще на одну публикацию, которая почему-то осталась практически незамеченной. В 1994 году в 9-м номере журнала «Нева» был опубликован очерк Владимира Сашонко «Книги с улицы Валь-де-Грас». Автор публикации проходил военную службу в начале 50-х годов в польском городе Легница, в котором тогда располагался штаб Северной группы советских войск. По его утверждению, книги Тургеневской библиотеки летом 1951 года были сожжены в кочегарке Дома офицеров по предписанию из Москвы. Факт совершенно дикий, вопиющий! Однако особых причин не доверять свидетельству Сашонко нет. С одной поправкой. Вполне очевидно: если тогда и пылал костер из книг, то уничтожена была не вся библиотека, а какая-то ее часть. Ведь из отчета подполковника Маневского явствует, что уже летом 1945 года библиотека была тщательно разобрана, а наиболее ценные книги вывезены в Советский Союз, в частности в «Ленинку». Вполне вероятно, что позднее, в 50-е, сожгли так называемую «опасную литературу», к которой можно было отнести книги многих писателей-эмигрантов, так и не принявших Советскую Россию. Наши «спецхраны» тогда были забиты под завязку, и высокие чины в Москве могли решить, что самое надежное – уничтожить «идеологическую заразу», а не ввозить ее в страну. Но это только гипотеза. Нельзя не отметить и то, что после войны в букинистических магазинах Польши, Германии и Прибалтики довольно часто «всплывали» книги со штемпелями Тургеневской библиотеки. Значит, где-то они еще бродят.

В апреле 2000 года в Москве прошла международная конференция по проблемам перемещенных культурных ценностей «Жесты доброй воли и законодательство». Выступая на ней, директор Государственной исторической публичной библиотеки Михаил Афанасьев предложил собрать воедино все книги Тургеневской библиотеки, хранящиеся в разных местах, и передать их по месту рождения собрания – в Париж. Хотя, оговорюсь, с этой точкой зрения согласны далеко не все. Так ли уж нужны русские книги сегодняшней французской столице?

Подытоживая все сказанное, следует подчеркнуть, что точку в этой истории ставить рано.

Поиски библиотеки, основанной Иваном Сергеевичем Тургеневым, продолжаются.

Глава 5
Плененный Меркурий

«Летящий Меркурий», похищенный гитлеровцами из Павловского музея-заповедника, приземлился в Австрии, в замке Эггенберг. Долгое время австрийская сторона упорно оспаривала факт принадлежности этой бронзовой статуи Павловску. Однако искусствоведческая экспертиза памятника, отчасти напоминавшая детективный сюжет, позволила расставить все точки над i.

Из всех парковых скульптур Павловска только эта удостоилась специального поэтического посвящения. Создал его один из ближайших друзей Пушкина барон Дельвиг. Стихотворение «Надпись на статую Флорентийского Меркурия» было написано им в 1819 или 20-м году. Вот этот текст:

Перст указывает на даль, на главе развилися крылья,
Дышит свободою грудь; с легкостью дивною он,
В землю ударя крылатой ногой, кидается в воздух…
Миг – и умчится! Таков полный восторга певец.

Эти тяжеловесные, по сегодняшним понятиям, строки приобрели особую ценность благодаря тому, что они навеяли несколько стихотворений Пушкину. Отечественным библиофилам хорошо известно, что последний, 7-й, выпуск альманаха «Северные цветы» за 1832 год во многом стал данью памяти Дельвига, безвременно ушедшего из жизни в возрасте 33 лет. Помещенные в альманахе четыре стихотворения Пушкина, как отмечала Т.Г.Цявловская, «были написаны в любимой Дельвигом форме элегических дистихов». Из них «Царскосельская статуя» наиболее соответствовала духу подобного же стихотворения Дельвига «Надпись на статую Флорентийского Меркурия».

Стихотворение, названное известной пушкинисткой, посвящено бронзовой статуе «Молочница», которую изваял скульптор П.П.Соколов на тему басни Лафонтена «Молочница и кувшин». Эмоциональная память о стихах друга была так глубока, что Пушкин написал под их впечатлением осенью 1836 года еще два четверостишия: «На статую играющего в свайку» и «На статую играющего в бабки». А непосредственным толчком послужило посещение Пушкиным выставки молодых русских скульпторов, проходившей в залах Академии художеств. Кстати, это были последние стихи великого поэта, опубликованные при его жизни.

Естественно, что поэтический гений Пушкина создал шедевры, превосходящие скромные строки лицейского друга. Но подсказал-то их Дельвиг! Однако вернемся к тому, что послужило первопричиной этой поэтической переклички, – к «Летящему Меркурию».

У этой скульптуры примечательная родословная. В конце XVIII века Петербургская академия художеств стала получать заказы на изготовление для резиденции Екатерины II в Царском Селе бронзовых изваяний по гипсовым слепкам со знаменитых образцов античной и европейской скульптуры. Наблюдать за выполнением этих работ было поручено профессору Федору Гордееву, который отнесся к делу столь добросовестно, что сам производил «расчистку» восковых моделей. Под его присмотром работал и ведущий мастер литейного и чеканного дела Эдм Гастеклу.

Изготовленная в Петербурге в 1783 году бронзовая статуя «Летящий Меркурий» являлась копией прославленной работы итальянского скульптора Джамболоньи. Причем образцом послужил гипсовый слепок с самого известного флорентийского экземпляра, хранившегося в галерее Барджелло.

Российский «Летящий Меркурий» первоначально был установлен вместе с другими скульптурами в Царскосельском парке у верхнего павильона Агатовых палат. Однако на этом месте он простоял недолго. Спустя три месяца после смерти Екатерины II император Павел I, пытавшийся изменить многое из наследия матери, приказал переместить памятники искусства из Царского Села в парк и дворец Павловска.

После кончины Павла вдовствующая императрица Мария Федоровна решила произвести тщательный учет царского имущества, находившегося в Павловске. Так появилась первая полная опись скульптур тамошнего парка. В 1801 году в инвентарной книге была сделана запись: «Медный статуй в полный рост Меркурия».

В начале 20-х годов XIX века, когда формирование дворцово-паркового ансамбля Павловска было практически завершено, возле Галереи Гонзаго (северное крыло дворца) было решено создать скульптурную аллею. Ее украсили двадцать бронзовых бюстов, а вместо мраморной вазы в центре был установлен «Летящий Меркурий». Здесь бронзовая фигура благополучно простояла на одной ноге более ста лет, вплоть до 1941 года.

В начале Великой Отечественной войны большая часть парковых скульптур была спрятана. Составленный еще в мирное время план эвакуации историко-художественных ценностей Павловска не предусматривал вывоза в тыл тяжеловесных парковых изваяний. Как правило, их опускали в землю в деревянных ящиках, а ямы закапывались и для маскировки покрывались дерном. Вся эта работа проводилась конспиративно: планы укрытия скульптур были таким же секретом, как маскировка военных объектов.

24 января 1944 года город Павловск был освобожден Красной Армией. И сразу же из земли стали извлекать мраморные и бронзовые скульптуры, сохранившиеся практически без повреждений. Однако в ряде случаев захоронения оказались пустыми – факт, который почему-то долго замалчивался. Когда речь заходила об ущербе, причиненном Павловску фашистами, обычно упоминались лишь картины, редкие книги из Библиотеки Росси, старинная дворцовая мебель и сам дворец, сильно пострадавший от пожара в январе 44-го.

И только в наше время во втором томе Сводного каталога культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны (Москва, 2000 г.), впервые были перечислены пропавшие скульптуры Павловского парка – уже упоминавшиеся 12 бронзовых бюстов и «Летящий Меркурий», а также мраморные статуи «Лето», «Венера Каллипига», «Актеон с ланью» и «Амур, снимающий с крыла бабочку» работы английского скульптора Бенкса.

Сейчас хорошо известно, что гитлеровцы разграбили захоронения, находившиеся возле дворца, а те, что располагались в глубине парка, остались нетронутыми. Это подтверждают и немецкие трофейные архивы. В Москве, в Российском государственном военном архиве хранятся документы Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг», в частности, так называемая «Картотека Z», о которой мне уже доводилось рассказывать. Процитирую одну из карточек этого фонда под номером 501, составленную доктором Шильде в январе 1942 года:

«Здание не пострадало. Лучшие предметы из внутреннего убранства вывезены большевиками. Сохранилось несколько больших картин, (в часовне) много икон, хорошие стулья и кресла, собрание бронзовых и мраморных статуй в античном стиле, которые были закопаны в саду (спасены капитаном Гуттманном)».

«Спаситель» Гуттманн был особо отмечен и в отчете рабочей группы «Ингерманланд», одного из подразделений все того же Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Приведу строки из донесения этих, с позволения сказать, «экспертов», орудовавших в пригороде Ленинграда.

«Павловск.

Летний дворец Павла I занят штабом одной из дивизий. Комендантом дворца является капитан Гуттманн, некоторое время его замещал унтерштурмфюрер СС Бургхард из СД. В этом дворце сохраняется порядок. Предметы мебели даже генералам выдаются по квитанции. Большевики и из Павловского дворца изъяли и вывезли в Петербург многие культурно-художественные ценности. Бронзовые и мраморные статуи выкопаны Гуттманном в саду и помещены в здании дворца. Кроме того, сохранились стулья, кресла, светильники и ковры, а в часовне – многочисленные иконы. Библиотека вывезена группой Кюнсберга для Штаба Розенберга. Коллекция гемм изъята и вывезена СС. Здание дворца не пострадало».

(Государственный архив Украины)

Умилительная картинка, не правда ли? Мебель разграбили генералы, но по квитанциям, а книги и художественные коллекции вывозились искусствоведами из СС. И все это именовалось наведением «порядка»!

После войны спрятанные в земле статуи Старой Сильвии, Больших кругов, Вольерного участка и других частей Павловского парка заняли привычные места на пьедесталах. Только скульптурная дорожка у Галереи Гонзаго так и не обрела первозданного вида. Двенадцать бронзовых бюстов и статую «Летящий Меркурий», если доверять фашистским документам, утащил капитан Гуттманн. Конечно же, утрата этих скульптур существенно обеднила исторически сформировавшийся дворцово-парковый ансамбль.

В 1979 году на имя директора Павловского дворца-музея Л.М. Казанцовой поступило письмо, помогшее выйти на след похищенного Меркурия. Старший научный сотрудник Эрмитажа Сергей Андросов высказал предположение, что похищенная в годы войны статуя находится в Австрии, в замке Эггенберг.

Оказалось, что автор письма обнаружил «Павловского» Меркурия на выставке, посвященной великому Джамболоньи, которая проходила в Вене, в залах Художественно-исторического музея. Летящий античный бог встречал посетителей в фойе музея, но почему-то не значился в каталоге выставки. Надпись на этикетке свидетельствовала, что бронзовая фигура принадлежит Штирийскому земельному музею «Иоаннеум» в Граце. Не довольствуясь этим, дотошный Андросов внимательно осмотрел скульптуру и увидел на ее подножии старинную надпись на русском языке: «При Императорской Академии Художествъ воском изобразовалъ профессоръ Федор Гордеев отлилъ мастеръ Гастеклу доделалъ и чеканилъ мастер Василий Можаевъ в 1783 г.». К этой подписи мы еще вернемся.

Интуиция опытного искусствоведа подсказывала Андросову, что перед ним, вероятно, тот самый пропавший в годы войны Меркурий.

Однако прошло более десяти лет, прежде чем было решено заняться проверкой этой догадки. В 1990 году дирекция Павловского музея-заповедника наконец-то направила запрос в Штирийский земельный музей «Иоаннеум». Ответа не последовало. И лишь после повторного запроса в июне 1992 года в Павловск пришло письмо из австрийского посольства. Советник по вопросам культуры Маргит Вэстфельт, ссылаясь на информацию, полученную от директора Штирийского музея, сообщила, что хранящаяся в Граце статуя «Летящий Меркурий» принадлежала графу Херберштейну, который в 20-х годах XIX столетия приобрел ее в Риме для своего родового замка.

Никаких документальных подтверждений этой версии письмо не содержало, «родство» же фигуры из Граца с «двойником», стоявшим когда-то в России, объяснялось просто: «Из сделанной в 1783 г. в Риме модели было изготовлено несколько отливок, из которых одна была перевезена в Павловск, а другую несколько лет спустя приобрел Жером Херберштейн».

Однако российские эксперты с этой гипотезой не согласились. По их сведениям, спорная статуя была изготовлена не в Риме, а в бронзолитейной мастерской при Петербургской Академии художеств, причем в единственном экземпляре, что подтверждает надпись на пьедестале. Кстати, она не совсем обычна. Как правило, бронзовые отливки, датированные XVIII веком, имеют одну или две подписи, в данном же случае их три: помимо профессора Гордеева, названы два мастера. И тому есть объяснение. В инвентарных книгах Павловского дворца сохранилась запись, что мастер Гастеклу не успевал к сроку закончить отделку отлитой им бронзовой статуи, и тогда по решению совета Академии художеств работа была передана мастеру Можаеву, который и завершил ее к декабрю 1783 года.

И все же австрийская сторона не сдавалась. Так и не найдя архивных свидетельств, Вена в начале 2001 года выдвинула новую версию. На этот раз, «по достоверным сведениям», статуя «Летящий Меркурий» объявлялась собственностью русского императорского государственного советника Алоиса Эдлера фон Пихлера (деятель времен наполеоновских воин), которая находилась в его доме в старой части Граца. В конце Второй мировой войны «дом Пихлера» серьезно пострадал от бомбардировок, а затем был полностью снесен. Отсутствие архивных документов, подтверждавших право собственности на статую жившего двести лет назад в Граце советника, теперь вполне можно было списать на последствия англо-американской бомбардировки.

В общем, дискуссия продолжалась. На состоявшейся в марте 2002 года встрече в Москве экспертов двух стран по проблемам перемещенных культурных ценностей была достигнута договоренность провести совместную искусствоведческую экспертизу спорной статуи. Вскоре по приглашению руководства Штирийского земельного музея «Иоаннеум» в Грац выехали два сотрудника Павловского музея-заповедника – главный хранитель А.Гузанов и старший научный сотрудник Е.Королев.

Неизвестно, чем бы закончилась эта тяжба, если бы не сюрприз, припасенный российской стороной. Дело в том, что в инвентарных описях Павловского дворца за 1920 и 1938 годы были зафиксированы две отметины: отреставрированные повреждения на икре правой согнутой в колене ноги Меркурия, а также патиновые потеки на его груди. Ксерокопии этих документов и были доставлены в Грац.

«Домашняя заготовка» российских экспертов сильно озадачила австрийцев, но деваться было некуда: при визуальном осмотре статуи следы реставрации на крылатой ноге античного божества были заметны даже невооруженным глазом. А это, по сути, подводило черту под многолетней тяжбой о происхождении «Летящего Меркурия».

Австрийцы переживали эту новость ровно полгода, а 22 ноября 2002 года главный хранитель музейных коллекций замка Эггенберг Барбара Кайзер направила по электронной почте в Павловский музей-заповедник письмо, в котором признавала, что хранящаяся в замке бронзовая статуя «Летящий Меркурий» идентична той, что была похищена в годы войны в Павловске.

Статуя «Летящий Меркурий» была возвращена России 7 мая 2005 года, в канун празднования 60-летия Великой Победы.

* * *

Австрийская сторона, в свою очередь, полна решимости добиваться возвращения своих историко-культурных ценностей, перемещенных в годы Второй мировой войны на территорию России. Это касается прежде всего коллекции папирусов, состоящей из 649 фрагментов так называемых «среднеперсидских» документов из собрания Австрийской национальной библиотеки. Эти раритеты в настоящее время находятся на хранении в Государственном Эрмитаже.

В июне 2013 года Россия возвратила Австрии старопечатные книги (977 томов) из библиотеки князей Эстергази. Это библиотечное собрание было вывезено в 1945 году советскими войсками из Айзенштадта.

Глава 6
Музей, убитый на войне

Созданный в Смоленске в начале прошлого века княгиней М.К.Тенишевой историко-этнографический музей «Русская старина» в годы Великой Отечественной войны был нещадно разграблен фашистскими оккупантами. Лишь спустя семь десятилетий, благодаря рассекреченным трофейным архивам, мы имеем возможность узнать некоторые подробности этого преступления.

Княгиня Мария Клавдиевна Тенишева (1858–1928) сыграла исключительно большую роль в развитии русского искусства конца XIX – начала XX века. По свидетельству современников, без ее деятельной и щедрой поддержки многие культурные начинания того времени были бы невозможны. Благотворительная деятельность Тенишевой была чрезвычайно многогранна. Она была инициатором и устроителем многих художественных выставок в России и за границей, субсидировала издание журнала «Мир искусства», передала музею Императора Александра III (ныне Государственный Русский музей) большую коллекцию акварелей русских художников (около 500 листов), тратила деньги на археологические раскопки. Однако главным делом Тенишевой было просветительство. На ее средства было открыто несколько начальных народных школ в Петербурге и Смоленске, ремесленное училище под Брянском, по рекомендации и при участии И.Е.Репина была организована Тенишевская студия живописи и рисунка для молодежи, мечтавшей поступить в Академию художеств. А в 1911 году она передала в дар Смоленску историко-этнографический музей с уникальной коллекцией русских древностей.

В 1893 году Тенишевы приобрели под Смоленском имение Талашкино, которое вскоре усилиями Марии Клавдиевны стало одним из прославленных очагов национальной культуры. В Талашкине были созданы художественные мастерские, руководить которыми был приглашен замечательный художник Сергей Малютин – один из зачинателей так называемого «неорусского стиля». Талашкинские мастерские выпускали по эскизам Малютина разнообразные изделия из дерева и керамики, а именно: столы, кресла, стулья, сани, ларцы, балалайки, декоративные блюда, игрушки и пр. Лучшие изделия экспонировались на выставках в Смоленске, Петербурге, Париже, а также отправлялись в Москву, в магазин «Родник», открытый специально для продажи продукции талашкинских мастерских.

Талашкино, как и подмосковное Абрамцево, стало центром притяжения для талантливых художников и музыкантов. В разное время здесь подолгу жили и творили Репин, Врубель, Левитан, Коровин, Николай Рерих, Нестеров, Головин, Серов, Якунчикова, Дягилев, Стравинский, Александр Бенуа – всех блистательных имен не перечислишь…

Мария Клавдиевна сумела создать в своем доме совершенно особую творческую атмосферу. В Талашкине Врубель создал непревзойденные по красоте росписи балалаек, Стравинский работал над балетом «Весна Священная», Рерих расписал изумительными фресками стены храма «Святого Духа»…

Именно здесь, в Талашкине, Тенишева серьезно занялась собирательством предметов русской старины, этнографии и археологии. Ее поддержал в этом начинании В.И.Сизов, основатель Исторического музея в Москве. Большую помощь в комплектовании коллекции оказал археолог и большой знаток старины и искусства И.Ф.Барщевский. По поручению Тенишевой он исколесил пол-России в поисках редчайших, поистине бесценных предметов народного искусства. Предметы археологии поступали в коллекцию главным образом из проводившихся в то время раскопок знаменитых Гнездовских курганов под Смоленском.

В тенишевском собрании имелись уникальные иконы, первопечатные книги, многочисленные образцы народной резьбы и росписи по дереву, изделия из керамики, рельефные изразцы с росписью XVI, XVII и XVIII веков, крестьянская одежда, предметы хозяйственного обихода.

Собранные княгиней экспонаты первое время хранились у нее в имении. Но коллекция быстро разрасталась, и Мария Клавдиевна решила построить для нее специальное здание в Смоленске. Проект здания музея разработал Сергей Малютин. Строительство, начатое в 1904 году, велось в быстром темпе и завершилось к началу 1905 года.

Историко-этнографический музей «Русская старина» (так он стал называться после перевода в Смоленск) стал одним из богатейших музеев России, в фондах которого насчитывалось около десяти тысяч экспонатов.

Во время событий 1905 года, опасаясь за коллекцию, княгиня увезла ее в Париж. Выставка демонстрировалась в Лувре в течение нескольких месяцев. Был составлен и напечатан на французском языке богато иллюстрированный каталог. По мнению искусствоведов, эта грандиозная экспозиция во многом способствовала появлению в Западной Европе интереса к русскому народному искусству. Много раз Марии Клавдиевне предлагали огромные деньги за ее коллекцию, но она все-таки возвратила ее в Россию. Позже Тенишева вспоминала: «Один крупный американский собиратель из Нью-Йорка делал мне очень заманчивые предложения, от которых пахло миллионами, но я отказала ему наотрез».

Нельзя не упомянуть о большой творческой деятельности княгини в области эмалевого дела. Искусству эмали она посвятила большую часть своей жизни. В 1916 году в Московском археологическом институте Тенишева защитила диссертацию на тему «Эмаль и инкрустация», за которую была удостоена золотой медали и сразу же получила приглашение заведовать кафедрой.

Во время гражданской войны Тенишева эмигрировала во Францию. Лишившись всего нажитого, она последние годы жила в стеснительных условиях в маленьком городке Вокрессон под Парижем. Ей приходилось на заказ изготавливать ювелирные изделия, инкрустированные выемчатой эмалью.

Скончалась Мария Клавдиевна Тенишева 14 апреля 1928 года и похоронена на кладбище городка Ля Сель Сен-Клу близ Парижа.

В Советской России отношение к Тенишевой долгое время было несправедливым. Некоторые историки искусства утверждали, что она завидовала лаврам Третьякова и Мамонтова и просто скопировала Абрамцево. Появлялись и другие несуразности, которые и вспоминать не хочется. Но еще более трагической оказалась судьба ее уникальной историко-этнографической коллекции.

Смоленск был оккупирован фашистами уже в середине июля 1941 года. Поэтому эвакуация музейных ценностей проходила в спешке, в экстремальных условиях. Вывезти в тыл удалось тогда очень немногое. Для эвакуации музейных собраний Смоленска был выделен всего один товарный вагон. Согласно строгой инструкции в него грузили предметы так называемой «первой категории» – изделия из драгметаллов, старинное оружие, особо ценные картины и скульптуры. Тенишевское собрание под этот разряд не попадало.

Прибывшие в августе 41-го в Смоленск сотрудники Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг» тут же приступили к инвентаризации попавшей в их руки богатой добычи. Как свидетельствуют архивные документы, уже в первые месяцы оккупации по распоряжению немецких властей происходит разбазаривание основных музейных коллекций. Так, например, в сентябре-октябре 1941 года из Смоленского музея было выдано десять картин различным немецким организациям. В это же время зафиксированы факты хищения художественных ценностей из здания музея. Дальше происходит вообще нечто невообразимое. Вот что писал в своем донесении доктор Отто Нерлинг, руководитель Главной рабочей группы «Остланд» Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг»: «Пропагандистский отряд W проводил «взятие под охрану» музеев Смоленска в высшей степени своеобразным образом. Отряд W устроил в Смоленске перед Рождеством частичную распродажу предметов из музейных коллекций. Эта распродажа проводилась против воли русской городской управы».

Сколько и каких экспонатов было продано – мы не знаем, да и вряд ли когда установим. Впрочем, в одном из документов говорится, что в декабре 1941 года по распоряжению германского командования из фондов музея было изъято (без указания цели) 200 предметов: «декоративные тарелки, чашки, блюда, 11 будийских статуэток, подсвечники, вазы, кузнечные изделия». Судя по подбору предметов, можно предположить, что в документе были перечислены вещи, предназначенные для рождественской распродажи.

Надо сказать, что нам до сих пор совершенно ничего не известно о так называемом «пропагандистском отряде W» перед которым стушевались даже штабисты Розенберга, носившие эсесовские мундиры и наделенные очень широкими полномочиями.

В это время в Смоленске расхищались не только тенишевские коллекции. Полностью был опустошен один из старейших в стране Смоленский естественно-исторический музей. В сложнейших условиях начала войны из него успели эвакуировать только два чучела. Вся остальная коллекция и учетная документация были разграблены. В одном из архивных документов говорится, что некий доктор Ханке из зальцбургского музея «Haus der Natur» увез к себе в Австрию 18 штук рогов, принадлежавших редким животным и собранных Н.М.Пржевальским.

В январе 1942 года здание Смоленского музея «Русская старина» было передано в распоряжение вермахта и превращено в казарму. Вскоре все находившиеся в залах экспонаты были перенесены на второй этаж и замурованы в двух залах. Часть мебели и бронзовая скульптура М.М.Антокольского «Граф Панин» остались в залах, где размещались немецкие солдаты. Вандалы уничтожили мебель, а работу выдающегося русского скульптура осквернили, превратив ее в мишень – в нее швыряли бутылки.

В начале марта 1943 года, ввиду «неустойчивого положения на фронте», гитлеровцы спешно вывозят смоленские музейные ценности в Вильнюс. Там, в здании Бенедиктинского монастыря оккупанты создали центральный склад, куда свозились награбленные культурные ценности. В кельях этого здания разместили и имущество Смоленского музея. В Вильнюсе экспонаты долгое время находились без охраны и без присмотра музейных работников, поэтому практически все ящики были вскрыты…

В июне 1944 года, перед наступлением Красной Армии, сильно поредевшие тенишевские коллекции были отправлены из Вильнюса в Германию.

Сразу после войны часть экспонатов Смоленского музея была случайно обнаружена майором Советской армии Александром Павловым на территории Польши в Кротошинском уезде в имении немецкого генерала Штеренберга.

К сожалению, до сих пор не обнаружены акты приема ценностей из Польши. Поэтому трудно сказать, сколько тогда экспонатов было возвращено. Лишь спустя многие годы на основе частично сохранившихся книг учета были составлены предварительные списки утраченного. В них было включено 14675 предметов!

Похищено очень редкое рукописное Евангелие 1496–1552 гг., выполненное на пергаменте и бумаге с живописными заставками. Бесследно исчезла уникальная коллекция древних икон, включая икону апостола Павла новгородского письма XIV–XV вв. Пропали 14 знаменитых балалаек, расписанных самой Тенишевой, Малютиным, Коровиными и Головиным, которые имели громкий успех в 1900 году на Всемирной выставке в Париже. Сгинули инкрустированные выемчатой эмалью створки двери-портала «Святой Георгий Победоносец», одного из самых значительных творений княгини Тенишевой. Этот шедевр выставлялся всего один раз в Салоне национального общества в Париже в 1911 году.

В 2005 году вышли в свет два тома каталога утрат Смоленского музея. В последующие годы были изданы еще четыре книги. Конечно, эта работа должна была быть проведена значительно раньше. Такого же мнения придерживаются и составители каталога. Они признают, что сегодня восстановить точную и полную картину разграбления музейного имущества нереально – время упущено. Но остается надежда, что дальнейшее изучение архивных материалов позволит составить более полные списки потерь.

Глава 7
Неизвестный Жуковский

Глядя на 28 стихотворных строк, которые автор вывел своим четким, ровным почерком на изнанке собственного портрета, я долго не мог поверить, что это никогда не публиковавшееся произведение Жуковского. Не доверяя собственной памяти, я зарылся в его книги. Перелопатил картотеки трех самых авторитетных московских библиотек – Ленинки, исторической и иностранной литературы. Оказалось, что так оно и есть: передо мной неизвестный Жуковский.

Казалось бы, по меньшей мере странно называть «неизвестным» одного из столпов литературы XIX века, основателя русского романтизма, которого считал своим учителем сам Пушкин. Но Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) в самом деле современному читателю практически неизвестен. Советские чиновники от литературы, проявляя классовую бдительность, относились к нему настороженно. Во-первых, Жуковский – автор стихов гимна «Боже, царя храни!». Во-вторых, царедворец и воспитатель наследника престола. Да и поэзия его насыщена, как брюзгливо выражались критики, «меланхолическими мечтаниями», что явно не вписывалось в пронизанный чувством исторического оптимизма поэтический ландшафт Страны Советов.

Надо ли удивляться, что полное 12-томное академическое собрание сочинений Жуковского издавалось в XX веке только один раз – в 1902 году? Оно было приурочено к 120-летию со дня рождения поэта. А вот 200-летний его юбилей был отмечен в 1983 году изданием всего лишь скромного однотомника избранных сочинений. Самым же масштабным советским изданием являся вышедший сорок лет назад четырехтомный сборник сочинений «певца Светланы», как называл своего поэтического наставника Пушкин, очень любивший его одноименную балладу.

В постсоветской России отношение к Жуковскому, похоже, стало меняться: запланировано издание его 20-томника. Пока же в свет вышло всего несколько книг. По изложенной выше причине не была должным образом изучена и целая портретная галерея, созданная кистью его современников, среди которых немало выдающихся мастеров этого жанра. Жуковский прожил долгую для своего времени жизнь – 69 лет (справедливости ради замечу, что это на добрый десяток лет больше средней продолжительности жизни современного российского мужчины), и ее основные этапы запечатлены на холсте.

Прижизненная иконография великого поэта насчитывает десятки портретов. К числу самых известных изображений Жуковского относятся портреты работы О.Кипренского, К.Брюллова, П.Соколова, Н.Чернецова, О.Эстеррейха, Т.Гильдебрандта, Ф.Крюгера, Т.Райта.

Замечено, что Жуковский часто любил дарить свои гравированные портреты друзьям с дарственными надписями и посвящениями. Так, в 1820 году он подарил молодому Пушкину – тому не было и 21 года – свой портрет работы Эстеррейха со знаменитой надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя. В тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму «Руслан и Людмила». 1820 Марта 26. Великая пятница».

На этом же портрете Пушкин написал свой экспромт, адресованный Жуковскому:

Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.

Портрет, подаренный Жуковским, был очень дорог Пушкину, он никогда с ним не расставался. Эта гравюра и сейчас висит над рабочим столом в кабинете последней пушкинской квартиры на Мойке. И дарственная надпись Жуковского, и пророческие строки «победителя-ученика» давно стали хрестоматийными.

В книге академика А.Н.Веселовского «В.А.Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения»» есть упоминания еще о двух дарственных надписях, сделанных поэтом на своих гравированных портретах. Один из них Жуковский подарил другу юности Карлу Зейдлицу с надписью: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». Эта строка взята Жуковским из переведенной им же драмы Гальма «Камоэнс». Другой портрет он подарил профессору Дерптского университета Мойеру с краткой, но очень емкой по смыслу надписью: «Для сердца прошедшее вечно». К сожалению, нам не известны ни авторы этих портретов, ни их нынешнее местонахождение.

Стал как-то забываться (я не имею, конечно, в виду профессиональных историков) и такой примечательный факт из жизни Василия Андреевича как освобождение из крепостной неволи великого украинского поэта Тараса Шевченко. В 1838 году Жуковский устроил для царского двора лотерею, выставив в качестве приза стоимостью в тысячу рублей свой портрет кисти Брюллова. Лотерейный билет выпал императрице Александре Федоровне, а недостающие для выкупа полторы тысячи рублей доложили Жуковский и Брюллов. Сама императрица решиться на столь щедрый шаг, видимо, не могла.

Портрет Жуковского работы Брюллова считается одним из самых удачных изображений поэта. Есть все основания полагать, что он нравился и самому Василию Андреевичу. Ведь он даже посвятил ему стихотворение, которое так и назвал «К портрету моему»:

Воспоминания и я – одно и то же
Я образ, я мечта;
Чем старее становлюсь, тем я
Кажусь моложе.

Это стихотворение мало известно широкому читателю, поскольку найти его можно лишь в дореволюционных изданиях.

Говоря о портретах Жуковского, нельзя не сказать и о том, что поэт сам был замечательным художником. Ему принадлежит известный афоризм: «Живопись и поэзия – родные сестры». И справедливость этих слов он подтвердил собственным творчеством. Жуковский писал маслом и акварелью, был отменным рисовальщиком, занимался гравировкой. Еще при жизни поэта были опубликованы отдельными изданиями его офорты с видами Павловска и Гатчины, отличавшиеся четкостью и изяществом. Отправляясь путешествовать за границу, Жуковский всегда брал с собой в дорогу небольшого формата альбомы для зарисовок. Его излюбленные темы – пейзажи с подчеркнуто романтическими элементами: мрачными сводами, развалинами замков, древними надгробиями.

Уже в наше время в Туле вышла в свет книга «Тульский край в рисунках В.А.Жуковского» (автор-составитель Н.Милонов). Зарисовки Мишенского и Белева – а это родные поэту места – реалистически точны и в то же время очень поэтичны. Ценны они и с этнографической точки зрения. К сожалению, до нас дошла только малая часть художественного наследия Жуковского. Рисунки его до сих пор так и не собраны воедино.

Прослужив 25 лет при дворе, действительный тайный советник Василий Андреевич Жуковский в 1841 году ушёл в почетную отставку. Первоначально он собирался уединиться в своем имении и зажить тихой творческой жизнью. Но судьба распорядилась иначе. 58-летний Жуковский женится – отмечу, что это был его первый брак – на 20-летней Елизавете Рейтерн, дочери известного немецкого живописца Герхарда фон Рейтерна. Последние двенадцать лет своей жизни Василий Андреевич провел в Германии, занимаясь главным образом поэтическими переводами.

В 1842–1848 годах Жуковским был создан считающийся классическим перевод «Одиссеи». «Я живу в мире Гомера…» – писал он из Дюссельдорфа в Санкт-Петербург своему ученику, наследнику престола, великому князю Александру Николаевичу (в дальнейшем – Александр II).

Помимо «Одиссеи», живя в Германии, Жуковский перевел две песни «Илиады», персидскую поэму «Рустем и Зораб», индийскую поэму «Наль и Дамаянти», сочинил несколько замечательных сказок для своих малолетних детей.

Самым известным и часто репродуцировавшимся изображением Жуковского этого периода стал портрет, исполненный в 1843 году в Дюссельдорфе немецким художником Теодором Гильдебрандтом. На этом холсте 60-летний поэт изображен в три четверти оборота с орденом святой Анны 1-й степени на правой стороне груди. Замечу, что заслуги Жуковского были отмечены множеством орденов, в том числе иностранных. Однако, позируя Гильдебрандту, Василий Андреевич выбрал один, самый ценный как в прямом, так и переносном смысле этого слова. 1-я степень святой Анны давала поэту право на пожизненное получение жалованья, установленного для него при дворе, а это было по тем временам целым состоянием – 25 тысяч рублей в год. Жуковский продолжал исправно получать эти деньги и после того, как перебрался в Германию.

Однако, как выяснилось, Теодор Гильдебрандт тогда же исполнил еще один портрет Жуковского по заказу прусского короля Фридриха Вильгельма IV, с которым русский поэт был дружен и поддерживал обширную переписку. Это полотно многие годы хранилось в королевском замке Шарлоттенбург. Оба портрета на первый взгляд совершенно идентичны. Но, если вглядеться повнимательней, можно заметить, что на втором полотне на шее у Жуковского изображен еще один орден. По воспоминаниям А.О.Смирновой-Россет, Василий Андреевич Жуковский был награжден в 1842 году Фридрихом Вильгельмом орденом «Pour le merite» («За заслуги»). Именно этот орден и изображен на втором портрете, который находится в настоящее время в Берлинской национальной галерее.

И вот тут-то мы доходим до главного: особую ценность этому холсту придает тот факт, что на его оборотной стороне Жуковский собственноручно начертал большое стихотворение, первые строки которого звучат как посвящение собственному портрету:

Завидую портрету моему.
Но он своей судьбы не постигает;
Холодною, бесчувственною тенью
Он будет там, где жить бы я хотел
Внимающей, любящею душою;
Он будет там, где всякий час, как тайна,
Свершается святейшее земное…

Несколько измененный вариант первых четырех строк этого стихотворения я обнаружил лишь в одиннадцатом томе уже упоминавшегося 12-томного собрания сочинений В.А.Жуковского под редакцией профессора А.С.Архангельского (Санкт-Петербург, издание А.Ф.Маркса. 1902). В разделе «Дополнения (из неизданных и черновых рукописей поэта)» приведены такие строки:

Завидую портрету моему.
Холодною, бесчувственною тенью
Он будет там, где жить бы я желал
Внимающей, любящею душою.

Это четверостишие представлено как самостоятельное стихотворение и без пояснения относительно того, какому именно из портретов поэта оно адресовано. Примечательная деталь. На оборотной стороне холста рукою Жуковского проставлена дата: «13/25 мая 1843». Это тоже колоритная подробность: поэт, живший в Западной Европе, приводит дату по распространенному здесь григорианскому календарю, а в «знаменателе» этой своеобразной дроби указывает старый, юлианский стиль, сохранившийся в России, в которую он стремился своею «любящей душой» (как известно, на распространенное во всем мире григорианское летосчисление наша страна перешла только после Октябрьской революции – 14 февраля 1918 года).

А вот под четверостишием, опубликованным профессором Архангельским, проставлена более ранняя дата: 23 марта 1843 года. Сравнивая два варианта, нельзя не заметить стилистическую правку автора. Отнюдь не случайно поэт заменил на холсте слово «желал» на более утвердительное и четкое «хотел». Полный текст этого загадочного стихотворения еще ждет своего исследователя.

Современники нередко упрекали Жуковского за его чрезмерные мистические настроения. В поздние годы его вера в предопределение, в рок еще больше усилилась. И все же надо признать, что поэт обладал провидческим даром. И тут пришла пора сообщить еще одну, быть может, главную новость. Хотя чисто терминологически трудно назвать новостью событие, имеющее более чем полувековую историю.

Дело в том, что в запасниках Эрмитажа хранятся средневековые витражи, которые поступили туда в 1946 году в порядке реституции из Германии.

111 живописных стекол являются фрагментами трех окон алтаря церкви святой Марии во Франкфурте-на-Одере. Тематически витражи посвящены трем группам сюжетов – Книге Бытия, Евангельскому циклу и преданиям об Антихристе. Последний сюжет считается уникальным в истории средневековой монументальной живописи.

В годы войны Франкфурт-на-Одере был практически стерт с лица земли союзнической авиацией. Очень сильно пострадала тогда и церковь святой Марии. Сейчас она полностью отреставрирована, отсутствуют лишь витражи. По этому поводу немецкие журналисты высказываются весьма саркастично: «Во Франкфурте-на-Одере стоит церковь без окон, а в Эрмитаже хранятся окна без церкви».

Ситуация откровенно гротескная, но юридически отнюдь не простая. Ключ к ее разрешению можно найти в законе РФ «О культурных ценностях, перемещенных в Союз ССР в результате Второй мировой войны и находящихся на территории Российской Федерации» – документе, который вызвал острые споры в обществе. Борис Ельцин долго отказывался подписать его, несмотря на то, что его вето было преодолено Госдумой. Президент, считавший, что проект закона не отвечает международным правовым нормам и может осложнить наши отношения с Западом, сдался лишь после решения Конституционного суда.

Так вот, в этом законе имеется положение, где оговорено, что культурные ценности, которые являлись собственностью религиозных организаций или частных благотворительных учреждений, использовались исключительно в религиозных или благотворительных целях и не служили интересам милитаризма или нацизма, в принципе, на определенных условиях, могут стать объектом ходатайств о возврате их прежним владельцам.

В данном случае речь может идти скорее об обмене культурными ценностями, нежели о возвращении. Немецкая сторона это хорошо понимает и готова предоставить в обмен на «франкфуртские» витражи четыре недавно идентифицированные картины, которые были похищены нацистами в начале войны из здания бывшего советского посольства в Берлине. Эти полотна, исполненные западноевропейскими художниками средней руки, были приобретены в Германии для здания российского посольства императором Николаем I еще в 1839 году.

Сознавая, что предполагаемый обмен получается явно неравноценным, немцы готовы к четырем картинам присовокупить еще и портрет Жуковского работы Гильдебрандта, хранящийся в Берлине. Если этот обмен действительно состоится, тогда чеканные строки поэта, начертанные его же рукою на оборотной стороне холста, станут действительно вещими. Ведь, судя по письмам к своим друзьям, в частности к Зейдлицу и Вяземскому, Жуковский старался в последние годы вернуться на родину, хотел жить и умереть в России. Но его намерению не суждено было осуществиться. Поэт умер в 1852 году в Баден-Бадене, так и не исполнив своей мечты…

Кстати, немецкие исследователи высказывают предположение, что Жуковский намеревался подарить этот портрет своему воспитаннику – цесаревичу, и ему же посвятил стихи, записанные на его изнанке. Что ж, это подтверждает: отправка портрета в Россию восстановит историческую справедливость.

* * *

На основании принятого Госдумой федерального закона витражи церкви святой Марии были возвращены евангилистской общине Франкфурта-на-Одере. В качестве встречного шага немецкое правительство выделило средства на восстановление разрушенного в годы Второй мировой войны уникального памятника древнерусского зодчества – церкви Успения Богородицы на Волотовом поле.

Глава 8
Пропавший эшелон

На этот состав американские солдаты наткнулись в Австрийских Альпах случайно, через неделю после окончания войны, 16 мая 1945 года. Он стоял на полустанке Верфен, приблизительно в 100 километрах южнее Зальцбурга. Находке было присвоено кодовое название, под которым он будет фигурировать в засекреченных американских архивных документах, – «золотой эшелон».

Но название было неточным. В 24 вагонах, составивших железнодорожный состав, хранилось не только золото. В ящиках, которыми был набит поезд, находились также бриллианты, ювелирные украшения, столовое серебро, изделия из фарфора, картины, старинные гобелены, персидские ковры, ценные бумаги и многое другое. Уже впоследствии содержимое поезда условно оценили в 200 миллионов долларов в ценах 1945 года. Все эти сокровища нацисты конфисковали у венгерских евреев.

«Золотой эшелон» – сохраним это название – тогда же отконвоировали в Зальцбург, где ящики с драгоценностями были перевезены на военные склады. Однако проводить инвентаризацию сокровищ никто не спешил. И, надо полагать, это было сделано не случайно.

Согласно Лондонской Декларации союзников по антигитлеровской коалиции от 5 января 1943 года все культурные ценности, похищенные нацистами, после войны надлежало вернуть их законным владельцам. Для реализации положений Декларации вскоре после окончания Второй мировой войны была создана Четырехсторонняя реституционная комиссия, которая работала в Европе в течение нескольких лет. Таким образом, по логике вещей, сокровища «золотого эшелона», казалось бы, должны были непременно вернуться в Венгрию для передачи их владельцам или наследникам. Но этого почему-то не произошло.

Уже 20 декабря 1945 года руководство еврейской общины Венгрии направило официальное письмо в адрес американской военной администрации в Австрии, в котором была выражена просьба возвратить драгоценности в Будапешт. В письме также выражалась готовность направить делегацию общины в Зальцбург для того, чтобы провести соответствующую работу по идентификации похищенных ценностей.

Это предложение было отклонено американцами. Командующий американскими войсками в Австрии, бригадный генерал Марк Кларк, в ведении которого находились драгоценности, попросту решил не возвращать их венгерским евреям.

Как теперь выяснилось, действовал он с ведома официального Вашингтона. Так что окончательное решение принималось на правительственном уровне, в частности, тогдашним государственным секретарем США знаменитым Джорджем Маршаллом, автором «одноименного» плана.

Однако руководство еврейской общины Венгрии продолжало надеяться на положительное решение своего вопроса, иначе оно не обратилось бы к американцам через некоторое время еще с одной просьбой – содействовать розыску драгоценностей, оказавшихся во французской зоне оккупации Германии. Дело в том, что перед тем, как «золотой эшелон» попал в руки американцев, салашистский генерал Арпад Толди, возглавлявший конвой поезда, приказал перегрузить часть ящиков с золотом и бриллиантами на два грузовика. Впоследствии эти машины были перехвачены французскими военнослужащими. Забегая вперед, отмечу, что о судьбе этих сокровищ и по сей день ничего не известно. Два грузовика словно в воду канули, не оставив на поверхности даже разбегающихся кругов.

Вопрос о возвращении драгоценностей несколько позже поднимался и официальными властями Венгрии. Министр финансов Николаус Ньяради специально ездил по этому поводу в Берлин, где вел переговоры с руководством американских оккупационных властей. Тогда Ньяради официально было заявлено, что драгоценности венгерских евреев будут вскоре переданы в распоряжение Международного комитета по делам беженцев при ООН, и что вопрос этот практически уже решен.

К частичной инвентаризации сокровищ «золотого эшелона» американцы приступили с явным опозданием – только в 1947 году. До этого в течение двух лет большое количество «предметов роскоши», то бишь ковры, старинные гобелены, картины, сервизы, столовые приборы и другие весьма ценные вещи, хладнокровно изымало сь для обустройства квартир и служебных помещений высшего командного состава американской армии, расквартированного в Австрии. Разумеется, все эти предметы на склады больше никогда не возвратились.

Интерес к «золотому эшелону», в судьбе которого сохранилось немало «белых пятен», в наши дни вновь обострился. Созданная недавно конгрессом США комиссия, занимающаяся проблемой поиска имущественных ценностей жертв Холокоста, опубликовала в октябре 1999 года доклад, в котором возвращается к этому вопросу. В докладе перечисляются американские генералы, замешанные в хищениях имущества венгерских евреев.

В частности, генерал Коллинз для обустройства своей виллы получил 12 серебряных подсвечников и 11 ковров. В руки генерала Лауде попал старинный китайский сервиз и серебряные столовые приборы, которыми он украсил свой зальцбургский дом. Генерал Хьюм отхватил 9 ковров и антикварную мебель. Генерал Говард хапнул 9 ковров, несколько серебряных столовых приборов, а также 12 серебряных блюд для украшения своей венской квартиры.

Справедливости ради следует заметить, что советские военачальники, в том числе и очень известные, находясь на территории послевоенной Германии, подчас тоже были небезгрешны в отношении того, что на тогдашнем языке именовалось «трофейным имуществом». Однако вернемся к «золотому эшелону».

Архивные документы свидетельствуют, что в американской зоне оккупации были случаи и прямого воровства. Так, в одном из донесений говорится, что в Зальцбурге «неизвестные» похитили со склада две сумки с ювелирными украшениями.

Менее ценные вещи, такие как фотоаппараты, часы, граммофоны, одежда, извлеченные из «золотого эшелона», тогда же реализовывались по дешевке через сеть американских армейских магазинов.

Но все это было сущей мелочью по сравнению с тем, что произошло в дальнейшем. В конце 1947 года практически все драгоценности были перевезены в Соединенные Штаты, где летом следующего года были выставлены на нью-йоркском аукционе Парк-Бернет. О масштабах распродаж говорит тот факт, что только изделий из фарфора было продано 22 тонны. Аукцион вызвал большой ажиотаж. Подробный отчет о нем был опубликован 23 июля 1948 года на страницах «Нью-Йорк таймс» под заголовком «Торги превзошли все ожидания». И это вполне понятно, поскольку выставленные на распродажу предметы искусства были бесхозными, и цены на них устанавливались практически бросовые. В настоящее время комиссия, занимающаяся расследованием этой сомнительной истории, располагает лишь одним каталогом аукционного дома Парк-Бернет, в котором представлены украшения из бриллиантов в количестве 400 лотов.

По-прежнему практически ничего не известно о судьбе примерно 1200 картин венгерской и западноевропейской живописи. На нью-йоркском аукционе они не появлялись. По одной из версий, эти полотна в середине 50-х годов были переданы на попечительство австрийским властям и хранились в средневековом замке Мауэрбах в пригороде Вены. Не исключено, что некоторые из них были проданы на скандально знаменитом «мауэрбахском» аукционе уже в наше время. Но это пока всего лишь версия.

Надо заметить, что ситуация с картинами вообще оказалась наиболее запутанной. В пользу того, что полотна, попавшие в руки американцев, были отнюдь не второразрядными, свидетельствуют воспоминания очевидца тех давних событий, ветерана Второй мировой войны Эвелины Таркер. В 1947 году она служила в трофейной команде, расквартированной в Вене. Во время одной из инспекционных поездок в Зальцбург, когда она побывала на сборном пункте трофейных культурных ценностей, ей запомнилась великолепная картина под названием «Пейзаж с рекой» голландского художника XVII века Саломона ван Рейсдаля, а так же небольшая гравюра, на которой было начертано «Rembrandt 1639».

И еще одна примечательная деталь. В недавно найденном архивном документе от 26 марта 1952 года под заголовком «Венгерские культурные ценности в американском секторе» говорится, что каждая картина, извлеченная из «золотого эшелона», имела сопроводительный документ, в котором указывались фамилия владельца и его домашний адрес. Так что эти художественные произведения ни в коем случае не должны были попадать в категорию предметов неизвестного или неустановленного происхождения.

После долгих лет замалчивания вся эта странноватая история наконец становится достоянием гласности. Хотя надо подчеркнуть, что в прессу до сих пор просочилось не слишком много информации о «золотом эшелоне». Исключением можно считать лишь довольно большой материал на эту тему, распространенный в интернете. Однако, не располагая точным электронным адресом, обнаружить его во всемирной информационной паутине не просто.

Давняя история «исчезнувшего поезда», некоторые фрагменты которой я воспроизвел, казалось бы, никак не связана с нашей страной. Однако неожиданно она приобрела актуальность и для нас. Я понял это, когда пролистал богато иллюстрированный каталог культурных ценностей, пропавших в годы Второй мировой войны из венгерских частных собраний. Изданный в Будапеште, он в начале 1999 года был прислан в Министерство культуры Российской Федерации с сопроводительным письмом посла Венгрии в России д-ра Эрне Кешкень.

В каталоге собраны данные почти на 45 тысяч произведений живописи, декоративно-прикладного искусства: скульптур, гобеленов, ковров, мелкой пластики, антикварной мебели и других культурных ценностей. В основном это собственность венгерских евреев, которая была конфискована в годы Холокоста и не найдена до сих пор.

Обычно каталоги с данными о произведениях искусства, пропавших в годы войны, направляются в крупнейшие аукционные дома и музеи с тем, чтобы найти следы утраченных национальных богатств. Они, как правило, не имеют конкретного адреса, так как рассчитаны на международное сотрудничество и добрую волю в деле сохранения национального культурного достояния. В данном же случае каталог адресован непосредственно России.

Предисловие к нему написал Ласло Мравик, руководитель исследовательской группы по пропавшим венгерским произведениям искусства. Слог его – воспользуемся выражением помягче – весьма энергичен. Цитирую: «Когда мы прямо говорим преступникам, что они ограбили банки, разворовали поместья, украли золото и драгоценности, принадлежащие евреям, им, конечно, неприятно. Но мы и не ждем другой реакции. Мы, однако, хорошо взвесили наши слова и ради исторической правды не заменим их другими. Наша идея такова, что современные государства, институты и даже частные лица являются наследниками преступлений. И, продолжая мысль, скажем, наконец, что главный ответчик за это – Советский Союз в лице его законной правопреемницы – России». Как можно прокомментировать эту тираду? Прежде всего обращает внимание, что гневное заявление г-на Мравика не подкреплено никакими документальными доказательствами. Весь его текст, как и направленная по дипломатическим каналам вербальная нота венгерской стороны, пестрит такими словами как «возможно», «вероятно», «предположительно». То есть доводы предположительны, обвинения категоричны.

Но это еще не все. В интервью газете «Мадьяр хирлап» Ласло Мравик развивает свою мысль по той же схеме: «Количество отнятых у Венгрии и попавших в советские руки художественных предметов, по моей оценке, значительно превышает сто тысяч». Совершенно непонятно, откуда он взял эту гигантскую и совершенно неправдоподобную цифру. Скорее всего, его утверждение – плод какого-то недоразумения. Может быть, он нас с кем-то перепутал?

Если же вернуться в область фактов, то на территории Российской Федерации в настоящее время действительно находится некоторое количество культурных ценностей венгерского происхождения, из чего никто не делает секрета. Но их «чуть» поменьше, чем утверждает Мравик. Во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И.Э.Грабаря находятся на хранении, к примеру, 134 произведения живописи и пластики из венгерских частных собраний. По утверждению венгерской стороны, эти художественные ценности находились в именных депозитных хранилищах и сейфах ряда венгерских банков, и были изъяты советскими трофейными подразделениями вместе с другими валютными и ювелирными ценностями сразу же после освобождения Будапешта от немецких войск. Но здесь требуется уточнение. Указанные предметы попали на территорию Советского Союза вместе с обозом 49-й гвардейской армии 2-го Белорусского фронта. В апреле 1945 года эта армия вела боевые действия несколько севернее Берлина, где и обнаружила спрятанные гитлеровцами ценности.

После окончания войны 49-я армия, пути которой вообще не проходили через территорию Венгрии, была передислоцирована в Горький, где извлеченное из тайника собрание разместили в местном музее. Позднее картины и скульптуры были переправлены из Горького на реставрацию в Москву. В 1995 году некоторые полотна из этого собрания демонстрировались в Музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина на выставке перемещенных художественных произведений.

Вместе с художественными ценностями тогда же в обозе 49-й армии очутились и старопечатные книги из библиотеки Шарошпатакского реформатского колледжа. Вот, собственно, и все. Разве что поделюсь еще одним наблюдением. Знакомясь с венгерским каталогом, я обратил внимание, что под номером 16544 в нем обозначена картина Саломона ван Рейсдаля «Пейзаж с рекой». Та самая, которую видела в Зальцбурге на сборном трофейном пункте Эвелина Таркер. Полотно когда-то принадлежало барону Шандору Харкани. В военные годы он отдал свою коллекцию картин на хранение в Будапештский кредитный банк. В конце 1944 года вся коллекция барона была извлечена нацистами из банка и погружена в «золотой эшелон». Однако, по концепции г-на Мравика, «Пейзаж с рекой» тоже следует искать в России.

Кстати, в будапештском каталоге ни слова не сказано о венгерских культурных ценностях, находившихся в Зальцбурге. Хотя венгерским историкам, конечно же, хорошо известно, что «золотой эшелон» исчез в американском секторе оккупации Австрии. Зато венгерская сторона неоднократно ставила вопрос об изъятии советскими воинами ценностей из сейфов будапештских банков. В этой связи нелишне привести выдержку из письма начальника Штаба союзной Контрольной комиссии генерал майора Левушкина в венгерский МИД от 4 декабря 1945 года: «Банки безосновательно ссылаются на Красную Армию, т. к. известно, что в период боев за Будапешт немецкими фашистами и венгерскими салашистами все ценности были разграблены или же вывезены еще до прихода Красной Армии».

В самом деле, наивно было бы думать, что подручные Эйхмана благоговейно прошли мимо ценностей, хранившихся в бронированных подвалах банков венгерской столицы.

Заодно напомню, что на Восточном фронте воевало около миллиона солдат из Венгрии – союзника фашистской Германии. В материалах Чрезвычайной государственной комиссии по установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников имеются документальные свидетельства участия венгерских оккупационных войск в разграблении Острогожского художественного музея имени И.Н.Крамского, Курской картинной галереи, Курского краеведческого музея и библиотеки Курского пединститута.

Кстати, Острогожский музей до войны располагал ценнейшей коллекцией картин русских художников ХIX века. Помимо полотен самого Крамского, там хранились картины Клодта, Соломаткина, Величковского и других замечательных мастеров. Венгерские солдаты в 1943 году изъяли и вывезли из этого музея в общей сложности 127 картин.

Вопрос о перемещенных культурных ценностях рассматривается на совместной российско-венгерской комиссии по взаимным реституционным претензиям. Они есть, изучать их надо внимательно и трезво, не давая воли эмоциям.

Что же касается предъявленного нам г-ном Мравиком счета на десятки тысяч культурных ценностей, то он направлен явно не по адресу. Исчезнувшие после войны ценности венгерских евреев, наверное, следовало бы поискать в другом месте. Скажем, за океаном.

Глава 9
Спецгруз из Данцига

Работа советских трофейных бригад в Западной Пруссии, Силезии и Померании в нашей историографии никогда не освещалась. Видимо сказался тот факт, что эти земли в соответствии с решениями Ялтинской конференции (4-11 февраля 1945 года) и Берлинской конференции (17 июля – 2 августа 1945 года) после войны отошли к Польше.

В последние годы польская сторона настойчиво поднимает вопрос о возвращении вывезенных в Москву из Силезии и Померании историко-культурных ценностей. Речь в первую очередь идет об экспонатах Гданьского музея, рукописном фонде из библиотеки Еврейской теологической семинарии города Вроцлава (Бреслау), картине Лукаса Кранаха «Мадонна с младенцем» из Глогува (Глогау)…

Но правомерны ли претензии Польши на эти культурные ценности?

В конце марта 1945 года в Данциг (ныне польский город Гданьск) прибыли со спецзаданием представители Комитета по делам искусств при СНК СССР подполковник Л.И. Денисов и майор Л.П.Харко. У них имелись достоверные сведения о том, что в Померании гитлеровцы спрятали в специально оборудованных тайниках большое количество музейных ценностей. И действительно, очень скоро наши поисковики выявили несколько таких тайников в Данциге и в прилегающих к нему пригородах. Некоторые подробности этой успешной операции можно узнать из отчета майора Харко, который хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства (Ф.952.Оп.6. Д.1326.). В своем рапорте Леонид Петрович, кстати, до войны известный археолог, сотрудник Пушкинского музея, сообщал: «Удалось добыть официальные документы эвакуаций и опросить отдельных лиц, располагавших достоверными сведениями». Кто это были «отдельные лица», стало известно лишь спустя шестьдесят лет. Польские историки, занимающиеся проблемами перемещенных культурных ценностей, указывают на директора Данцигского музея профессора Вили Дроста, реставратора Эриха Фольмара и хранителя музея доктора Мариэтт Гелиха. По их мнению, немецкие музейные работники «преднамеренно передали балтийские сокровища русским из нежелания оставлять их полякам».

Список обнаруженных в Данциге культурных ценностей был очень длинным. Там были и средневековые деревянные скульптуры, и более современные произведения: работы Родена, барочные распятия, картины Каналетто, Босха, Ван дер Вельде, Ван Дейка, Андреаса Штеха, Франса Флориса, Ханса Гольбейна, изделия из олова, меди, миниатюры из слоновой кости, позолоченная средневековая церковная утварь, ковры ручной работы, шитье XIV–XV веков из сокровищницы костела Девы Марии, древние рукописные книги, более 1500 гравюр и рисунков старых мастеров. Исключительную ценность представляла нумизматическая коллекция, насчитывавшая более 14 тысяч предметов, в том числе 661 золотую монету, 10438 серебряных монет и медалей. Подробное описание этой коллекции можно найти в семитомном каталоге Барфельда, изданном в Данциге в 1901–1910 годах. Все эти музейные ценности были извлечены из нацистских тайников и перевезены на склад трофейного имущества 3-ей комендатуры города Данцига.

24 сентября 1945 года наиболее ценные художественные произведения в количестве 17 ящиков были вывезены в Москву транспортным самолетом «Дуглас-20» и доставлены в ГМИИ имени А.С.Пушкина. Оставшиеся в Данциге экспонаты были упакованы в 80 ящиков и в марте 1946 года отправлены по тому же адресу железнодорожным транспортом.

Важно отметить, что около 300 музейных экспонатов, главным образом связанных с историей города Данцига и Польши, было решено оставить на месте и передать под охрану польской администрации.

Информация, полученная от немецких музейщиков, помогла обнаружить тайники с культурными ценностями не только в Померании, но и в других регионах. Вот, что сообщал в своем отчете Харко: «Военная комендатура, кроме того, располагает документальными сведениями еще о ряде мест, куда немцы эвакуировали наиболее ценные произведения искусства из Данцига. Пути эти идут в Тюрингию и Саксонию. Известно точное местонахождение эвакуированной знаменитой картины Ганса Мемлинга «Страшный суд», собрания данцигского серебра, серебряных изделий, вывезенных немцами из Риги и др.».

На тот момент, когда была добыта эта информация Тюрингия и Саксония, были уже заняты американскими войсками. Если быть точным, то Тюрингия, где было сосредоточено самое большое количество нацистских тайников с музейными ценностями, и где, собственно, и были спрятаны триптих Мемлинга и серебряные коллекции, находилась в зоне оккупации американских войск с середины апреля по 6 июля 1945 года. За эти два с половиной месяца американцы сумели обнаружить и вывезти из Тюрингских гор огромное количество культурных ценностей и часть золотого запаса Германии.

К счастью, тайник с балтийскими сокровищами оказался нетронутым. Благодаря этому в Ригу были возвращены всемирно известные изделия из серебра, так называемое сокровище «черноголовых», а триптих Ханса Мемлинга «Страшный Суд» был отправлен в Государственный Эрмитаж, как тогда принято было говорить, «на реставрацию». Следует сказать, что шедевр Мемлинга чуть было не попал в Россию еще в начале XVIII века. Дело в том, что в 1716 году в оккупированном русскими войсками Данциге побывал Петр I. Будучи страстным коллекционером голландской живописи, русский царь намекнул городским властям, что ему очень понравился триптих «Страшный Суд». Однако магистрат Данцига проявил твердость, поскольку к тому времени картина уже давно стала местной реликвией. Не в пример Петру I, Наполеон, захватив Данциг, хладнокровно и без всякого угрызения совести, приказал вывезти картину Мемлинга в Париж. В Лувре она находилась восемь лет, и в 1815 году, уже после низложения Наполеона, была возвращена на прежнее место в костел Девы Марии.

А вот в городе на Неве триптих Мемлинга находился чуть больше десяти лет, а затем в 1956 году вместе с другими перемещенными культурными ценностями польского происхождения (и частично немецкого) был передан Польской Народной Республике. Но странное дело, ни одного упоминания о пребывании этого шедевра в стенах Эрмитажа мы не найдем ни в публикациях, посвященных Хансу Мемлингу, ни в справочниках по искусству.

Впрочем, сейчас мало кто знает, что СССР за послевоенный период передал Польше в одностороннем порядке около 100 тысяч принадлежавших ей культурных ценностей, оказавшихся у нас в числе перемещенных из Германии.

Уже 22 августа 1945 года в ноте Наркомата иностранных дел СССР посольству Польской Республики в Москве сообщалось, что в СССР находятся произведения искусства, вывезенные из польского музея в Познани (426 картин, 2995 листов графики, 11354 предмета нумизматики). Была выражена готовность возвратить эти предметы Польше. Акт передачи состоялся в Бресте 20 февраля 1946 года. В следующем году Польше был возвращен большой массив книг и рукописей, попавших в Ленинку в составе перемещенной литературы из Германии. Были возвращены: семейный архив и библиотека Замойских, включавшая 486 рукописных книг и 636 грамот на пергаменте, архив Яна Кароля Кохановского, архивные материалы, относящиеся к роду Сапег, 8000 томов книг на польском, немецком и французском языках, принадлежавших Польской национальной библиотеке и библиотеке Варшавского университета. Спустя десять лет Ленинка возвратила еще одну партию рукописей в количестве 5117 единиц хранения. Однако если внимательно ознакомиться со списком рукописных материалов, переданных тогда Польше, то нельзя не заметить, что добрая половина раритетов принадлежала немецкому культурному наследию. Чем это можно было бы объяснить – оплошностью, некомпетентностью, или это делалось преднамеренно? Во всяком случае, сейчас трудно сказать что-либо определенное по этому поводу.

В июле 1948 года в Дрездене при раскопке завалов были найдены уцелевшие экспонаты все того же Познаньского музея. В составе обнаруженного музейного имущества было 52 картины, 4 статуи, коллекция акварелей и 8 ящиков книг. Как показали расследования, все эти вещи были вывезены из Познани по приказу гауляйтера Крайзера. Вскоре представители Советской военной администрации в Германии передали найденные экспонаты Польской военной миссии в Берлине.

В 1950 году советское правительство передало Польше 87 живописных произведений из Несвижского замка.

В апреле 1952 года Польше были возвращены рукописи Николая Коперника.

А 2 октября 1956 года в Варшаве был подписан Заключительный акт о передаче Польше произведений искусства, принадлежавших ранее польским музеям. К передаче было подготовлено 12518 произведений искусства, в том числе 6408 произведений живописи, скульптуры и графики. Среди возвращенных культурных ценностей значительный процент составляли музейные экспонаты, вывезенные из Данцига. Кстати, тогда Пушкинский музей возвратил 394 рисунка и 1940 гравюр из собрания известного данцигского коллекционера Якоба Кабруна.

Но этим дело не ограничилось. На протяжении последующих десятилетий Советский Союз продолжал небольшими партиями возвращать Польше историко-культурные ценности. Так, например, в 1977 году Национальному музею в Варшаве были переданы две картины Генриха Семирадского «На море» и «Купающаяся итальянка», а также знамена польских повстанцев 1831 года и 1863–1864 годов, а Королевскому замку в Варшаве – две серебряные булавы и четыре сабли XVIII века, фарфоровая ваза середины XIХ века и гобелен «Падение человечества перед потопом» (Фландрия, Брюссель 1548–1553 годов). Передачи культурных ценностей Польше продолжались до 1987 года¹.

Диалог о перемещенных культурных ценностях между Российской Федерацией и Республикой Польша начался в 1994 году, для чего при правительствах обеих стран были назначены специальные уполномоченные. Тогда же было подписано «Соглашение о сотрудничестве в области выявления и возврата культурных ценностей, перемещенных в период Второй мировой войны и в результате ее последствий». Соглашение предусматривало создание смешанной российско-польской рабочей группы экспертов в области движимых культурных ценностей. В течение 1994–1999 годов эксперты провели целый ряд встреч, в ходе которых происходил обмен информацией о предполагаемом нахождении на территории Польши российских культурных ценностей и польских предметов культуры на территории России. Заметным событием в двухсторонних отношениях стал, в частности, осуществленный обмен двумя картинами в октябре 1997 года: в Гатчинский музей была возвращена акварель «Вид Монрепо», обнаруженная в Национальном музее Вроцлава, а в коллекцию Вилянского дворца-музея вернулось полотно Помпео Баттони «Аполлон и две музы», находившееся в музее-заповеднике Павловска. Этот обмен широко освещался в российской и польской прессе. Однако после вступления в силу в 2000 году федерального закона о перемещенных культурных ценностях институт уполномоченных был упразднен.

Следует сказать, что в настоящее время в российских учреждениях культуры находится очень незначительное количество перемещенных культурных ценностей польского происхождения. Отдельные музейные предметы хранятся в Эрмитаже, ГИМе, Пушкинском музее, а также в Российской государственной библиотеке². В тоже время в Российском государственном военном архиве находится огромный массив архивных документов предвоенной Польши. Это – документы министерства военных дел, министерства внутренних дел, Верховного командования Войска Польского, Главного управления союза польских легионеров, Варшавской городской управы, документальные материалы военных округов и военно-учебных заведений, полицейских учреждений, окружных избирательных комиссий по выборам в сейм и сенат, архив «Института Пилсудского по изучению новейшей истории Польши»… Видимо, эти материалы когда-то были востребованы для так называемых «эмгэбэшных разработок». Но теперь все это уже далекое прошлое. По сложившейся международной практике архивы должны храниться там, где они формировались. Так что рано или поздно все эти увесистые папки, выражаясь чиновничьим языком, будут переданы «по принадлежности». Следует напомнить, что Россия уже возвратила архивные документы шести европейским странам: Франции, Великобритании, Голландии, Бельгии, Люксембургу и Австрии. Как это ни странно, польские архивисты не проявляют пока особого интереса к своим историческим документам. Но зато относительно недавно польская сторона обнародовала список культурных ценностей, возвращение которых хотела бы осуществить в первоочередном порядке. В этом перечне фигурируют главным образом музейные предметы, вывезенные после войны из Данцига и хранящиеся сейчас в Пушкинском музее. Это – серебряный сигнальный свисток Данцигского морского цеха (конец XV века), серебряный кубок вислинских шкиперов и серебряная цепь вислинских шкиперов 1603 года, миниатюра голландского художника Ханса Гольбейна, нумизматические коллекции и пр.

Позиция российской стороны в данном вопросе основывается на том, что Данциг перешел под юрисдикцию Польши только после Второй мировой войны. Поэтому в 1945 году эти культурные ценности вполне обосновано вывозились в качестве компенсации как принадлежащие Германии.

В свою очередь Варшава намерена рассматривать проблему своих культурных утрат в годы Второй мировой войны не в границах Польши 1939 года, а в границах 1945 года. А из этого следует, что польская сторона подготавливает некую политико-правовую базу на получение от России тех культурных ценностей, которые принадлежали немецким музеям, ныне находящимся на территории современной Польши.

* * *

Жесткие реституционные требования со стороны Варшавы в адрес Москвы появились в конце нулевых. И, видимо, не без давления со стороны такой крайне реакционной структуры как Институт национальной памяти. Но как бы там ни было, переговоры на экспертном уровне по проблемам перемещенных культурных ценностей между Россией и Польшей по известным причинам в 2014 году были прерваны. Надолго ли?

Глава 10
От «Золота Трои» к сокровищам Меровингов

Выставка троянских древностей из раскопок Генриха Шлимана, проходившая в середине 90-х в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина, вызвала всемирную сенсацию в средствах массовой информации. С тех пор прошло немало времени, и выставки перемещенных историко-художественных коллекций стали обыденным явлением нашей общественно-культурной жизни.

Новая экспозиция «Эпоха Меровингов – Европа без границ» была создана при участии российских и немецких музеев. При этом Германия впервые открыто выставила свои музейные экспонаты в России рядом с перемещенными культурными ценностями.

В течение двух месяцев, с 13 марта по 13 мая 2007 года, в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина на выставке «Эпоха Меровингов – Европа без границ» демонстрировались уникальные сокровища древностей эпохи Великого переселения народов и эпохи Меровингов. Выставка проводилась совместно с Государственным Эрмитажем, Государственным историческим музеем и Берлинским музеем древней и ранней истории.

Из 1300 археологических предметов представленных в экспозиции более половины имели статус перемещенных культурных ценностей. Эти экспонаты до войны принадлежали берлинскому Музею древней и ранней истории, а в 1945 году поступили в Пушкинский музей в порядке компенсации ущерба, понесенного СССР в результате Второй мировой войны. Примечательно, что более 200 музейных экспонатов предоставила немецкая сторона. Так что впервые за шестьдесят с лишним лет некогда разъединенная коллекция предметов раннего Средневековья вновь воссоединилась. Правда, лишь на короткий срок.

К выставке был подготовлен большой, великолепно иллюстрированный каталог, в котором было представлено более двадцати научно-исследовательских статей российских, немецких и польских ученых. Этот том в полной мере можно рассматривать как энциклопедическое издание, где собраны воедино сведения об уникальных археологических находках из захоронений времен Великого переселения народов и эпохи Меровингов. Однако некоторым диссонансом, на мой взгляд, в этом солидном научном издании звучат две вступительные статьи – Бернда Нойманна, статс-министра при федеральном канцлере, уполномоченного Федерального правительства по вопросам культуры и СМИ, и Клауса-Дитера Леманна – президента фонда Прусского культурного наследия.

Так, Бернд Нойманн подверг резкой критике российский закон о перемещенных культурных ценностях за то, что «все культурные ценности, перемещенные после Второй мировой войны из Германии в Россию, объявлены собственностью российского государства». Но ведь это совершенно не соответствует действительности. В наших учреждениях культуры имеется определенное количество перемещенных культурных ценностей, в отношении которых все еще не установлено право собственности Российской Федерации. К этой категории относятся культурные ценности, находившиеся до войны в собственности религиозных и частных благотворительных организаций, в собственности людей, лишенных имущества по причине их расы, вероисповедания или национальности, людей, собственность которых была конфискована из-за их активной борьбы против национал-социализма. В отношении этих культурных ценностей российским законом предусмотрена возможность их возврата прежним владельцам или их наследникам.

Затем Бернд Нойманн сообщает, что в 1945–1949 гг. западные союзники выявили на территории Германии, а затем возвратили Советскому Союзу «500 000 произведений искусства». Эта внушительная цифра требует детальной расшифровки. Согласно архивным документам, обнаруженным в Национальном архиве в Вашингтоне профессором Гарвардского университета Патрицией Гримстед, из американской зоны оккупации Германии Советскому Союзу было возвращено около 300 000 книг, брошюр и газетных подшивок, а также свыше 170 000 единиц архивных дел. Так что при несложном арифметическом подсчете можно определить, что «произведений искусства» Советскому Союзу было возвращено значительно меньше, нежели это утверждает господин Нойманн.

Со своей стороны Клаус-Дитер Леманн сетует на отсутствие в российско-немецких отношениях какого-либо прогресса в деле реституции культурных ценностей. Со стороны может показаться, что господин Леманн в какой-то мере прав. Но так ли это на самом деле? Вот далеко неполная хроника реституционного процесса за последние годы.

В 1993 г. Зональная научная библиотека Ростовского государственного университета вернула Германии 10 тысяч книг.

В марте 1993 г. тогдашний министр культуры Российской Федерации Евгений Сидоров передал немецкой стороне в качестве жеста доброй воли 5 старопечатных книг из собрания Готской библиотеки.

17 апреля 1997 г. президент России Борис Ельцин при встрече с канцлером ФРГ Гельмутом Колем в Баден-Бадене передал 11 дел из архива Вальтера Ратенау.

29 апреля 2000 г. Россия дала разрешение на вывоз в ФРГ 101 рисунка из собрания Бременского Кунстхалле. Эти рисунки были вывезены из замка Карнцов (округ Кириц, земля Бранденбург) в июне 1945 года одним из военнослужащих 38-й Пинской инженерно-саперной бригады 61-й Советской армии в качестве личного трофея. В 1993 году эти рисунки были переданы им в посольство ФРГ в Москве, где и хранились до 2000 года.

В 2001 г. российский бизнесмен и коллекционер Тимур Тимербулатов в качестве жеста доброй воли возвратил Дрезденской галерее 4 картины.

17 апреля 2002 г. российским парламентом был принят федеральный закон, в соответствии с которым ФРГ были переданы 111 витражей из церкви святой Марии (Мариенкирхе), которые с 1946 года хранились в Государственном Эрмитаже.

В 2003 г. Всероссийская государственная библиотека отправила в ФРГ 180 подшивок газет XVIII, XIX и начала XX вв. (60 тысяч экземпляров весом 4 тонны).

Череду этих возвращений в российской прессе уже окрестили «тихой реституцией», что, естественно, очень не понравилось некоторым чиновникам от культуры.

Возвращаясь непосредственно к теме выставки, хотелось бы также обратить внимание на статью немецкого ученого Мариона Бертрама, в которой подробно рассматривается история формирования коллекции древностей Берлинского музея древней и ранней истории начиная с конца XVIII века вплоть до наших дней. Однако в этом достаточно объемном труде непропорционально краткой выглядит глава, посвященная военному периоду, в которой практически ничего не сказано об обстоятельствах перемещения драгоценностей в Советский Союз. Чтобы несколько восполнить этот пробел, обратимся к архивным документам.

Известно, что до войны Берлинский музей древней и ранней истории являлся владельцем уникальной коллекции древностей, которая насчитывала около 180 000 экспонатов. Осенью 1939 года, в связи с началом развязанной нацистской Германией Второй мировой войны и возникшей угрозой бомбардировок Берлина английской авиацией, наиболее ценные музейные предметы были помещены сначала в бронированные сейфы Прусского государственного банка, а позднее, в сентябре 1941 года, – в бункер ПВО, сооруженный к тому времени на территории Зоологического парка. С этого времени экспонаты стали недоступны не только для широкой публики, но и для ученых.

Седьмого марта 1945 года поступил приказ за подписью Гитлера вывезти из Берлина все художественные ценности и укрыть их в соляных шахтах под Магдебургом. Однако директор Берлинского музея древней и ранней истории Вильгельм Унферцагт, на попечении которого находились музейные экспонаты в зенитной башне у Зоологического парка, приказ фюрера проигнорировал. Он посчитал, что будет намного надежнее, если музейные раритеты останутся в железобетонном бункере. Особенно его беспокоила судьба т. н. «золотого ящика», в котором хранились всемирно известные археологические коллекции: «Золото Трои», собрание древностей эпохи Великого переселения народов и эпохи Меровингов, а также «Эберсвальдские сокровища» – самый большой клад золотых вещей бронзового века в Европе. Сам ящик был сделан из толстых дубовых досок. На нем стоял порядковый номер 1 и маркировка Музея древней и ранней истории, состоящая из трех заглавных латинских букв MVF (Museum fur Vor und Fruhgeschichte). Еще в начале войны, ведя подготовку к эвакуации, все экспонаты этого ящика немецкими специалистами были отнесены к первой категории ценностей и квалифицированы как «невосполнимые». Археологические предметы из серебра и бронзы, упакованные в другие ящики, были отнесены ко второй категории и квалифицированы как «исключительно ценные».

Зенитная башня у Зоологического парка была сдана советским войскам 1 мая 1945 года. Будучи опытным музейным работником, Унферцагт хорошо понимал, какая опасность грозит бесценным сокровищам в случае, если они попадут в руки мародеров. Поэтому он сразу же после капитуляции бункера обратился к одному из советских офицеров с просьбой взять под охрану «золотой ящик». Вскоре все музейные экспонаты, находившиеся в зенитной башне, были перевезены на склад трофейного имущества 5-й Ударной армии. И лишь ящик с золотыми кладами отправился в Карлсхорст, где, как известно, располагался штаб Советской Военной Администрации в Германии.

Прибывший в середине мая 1945 года в Берлин в составе комиссии Комитета по делам искусств при СНК СССР профессор В.Н.Лазарев стал настаивать на незамедлительной отправке «золотых коллекций» в Москву.

Тридцатого июня 1945 года с берлинского аэродрома Темпельгоф вылетел спецрейсом в Москву транспортный самолет «Дуглас-20» с музейными экспонатами исключительной ценности. На борту находились 3 ящика с археологическими памятниками, в одном из которых хранились легендарные золотые клады, 3 ящика с картинами французских импрессионистов и шкаф с античными геммами. Сопровождали этот секретный груз представитель Комитета по делам искусств майор Волошин и член военного совета 5-й Ударной армии майор Копась. В тот же день самолет прибыл в Москву. Однако ящики с экспонатами не сразу были доставлены в Пушкинский музей. Бдительные военные таможенники обнаружили в самолете не продекларированное частное трофейное имущество: одежду, обувь, радиоаппаратуру и… скрученную в рулон картину Эдуарда Мане «Портрет молодой женщины в розовом», из-за чего весь груз был задержан и отправлен на таможенный склад аэродрома Внуково.

Через десять дней скандал был улажен. И, видимо, не без вмешательства влиятельных лиц. Если внимательно ознакомиться с актом вскрытия ящиков, составленным 9 июля 1945 года на таможне Внуковского аэродрома, то нельзя не обратить внимание на совершенно неожиданно вклинившуюся в текст фразу: «Вскрытие показало, что во всех ящиках находились только вещи музейного значения». Но это еще не все. В этом же документе говориться, что только четыре ящика были опечатаны и опломбированы. Выходит, что остальные были уже кем-то вскрыты? И почему зафиксировано это было в столь обтекаемой форме?

Впрочем, спустя три дня, 12 июля 1945 года уже на Волхонке был составлен еще один документ – «Акт вскрытия и проверки наличия ящика № 1». Тогда Комиссия по проверке художественных ценностей, поступивших из Берлина, в составе которой находился старший контролер Наркомфина СССР, установила отсутствие восемнадцати золотых предметов. Сверка ценностей проводилась по немецкой описи. Содержимое «золотого ящика» тогда же поместили в так называемый «Особый фонд». Специальная инструкция об «Особом фонде» запрещала доступ к экспонатам всем, кроме хранителей. Таким образом, уникальные памятники долгие годы находились как бы на положении заключенных строгого режима.

Только начиная с середины 90-х сокровища «золотого ящика» стали постепенно извлекаться из спецхранилища. В мае 1996 года в Пушкинском музее, по распоряжению министерства культуры Российской Федерации, была открыта выставка «Сокровища Трои из раскопок Генриха Шлимана». И тогда сразу же правительство Германии по дипломатическим каналам заявило претензию на эту коллекцию. Несколько позже на золото Шлимана официальные претензии предъявила Турция. Основанием послужило место раскопок, находившееся сейчас на ее территории. А затем и Греция подготовила официальные документы с претензией на клад. После этого вопрос о праве собственности на знаменитую коллекцию как-то сам по себе угас. Во всяком случае, сейчас в списке перемещенных культурных ценностей, возвращение которых немецкая сторона хотела бы осуществить в первоочередном порядке, «Золото Трои» не фигурирует.

В 2004 году была предпринята попытка выудить из Пушкинского музея «Эберсвальдский клад», причем руками одного из депутатов Мосгордумы. Народному избраннику пришлось изрядно потрудиться, чтобы подготовить соответствующие письма и обращения в различные инстанции. Он предложил несколько откорректировать федеральный закон о перемещенных культурных ценностях, в частности, изложить в новой редакции статью 22, после чего «Эберсвальдский клад» можно было бы легко изъять из Пушкинского музея и затем передать Германии. Эта инициатива московского депутата, как ни странно, пришлась по душе некоторым его коллегам в Государственной Думе (см. протокол № 19 заседания Совета Государственной Думы от 13 апреля 2004 года). В конечном счете из этой затеи ничего не получилось. Да и не могло ничего получиться. Уж слишком топорно и прямолинейно усердствовал наш «слуга народа». Но это еще не означает, что охота за легендарными сокровищами прекращена.

1.Необходимо отметить, что возвращать Польше историко-культурные ценности Советская Россия начала еще в 20-х годах. Согласно условиям Рижского мирного договора 1921 года Москва передала Варшаве 13 535 рукописей, 1987 инкунабулов, 13 433 гравюры и 62 609 наименований книг. Все эти ценности изымались из Государственной публичной библиотеки. Тогда же были переданы 19 знамен польских повстанцев XIX века и три картины из Государственного Эрмитажа.

2.В трофейном фонде ГИМа находятся три произведения из Познаньского музея: «Портрет польского помещика на фоне замка» Леона Каплинского, «Аавтопортрет Яна Рустема» (конец XVIII- начало XIX вв.) и «Автопортрет Александра Молинари» (1830 г.). В фондах РГБ недавно был обнаружен путевой альбом с рисунками и автографами стихотворений выдающегося польского поэта-романтика Юлиуша Словацкого. До войны этот альбом хранился в одном из музеев Варшавы.

Pulsuz fraqment bitdi.