Kitabı oxu: «Последние Северы»

Новая античная библиотека. Исследования

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Н.А. Савин, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

Введение

Династия Северов была прервана смертью императора Каракаллы в апреле 217 года. Захвативший власть префект претория Макрин не имел к Северам никакого отношения. Однако, новому императору не удалось стать основателем новой династии, хотя он и старался. Макрин не оценил степени симпатий к Северам и Каракалле, в частности, в армии, среди аристократии и в широких кругах простого народа, а также уважения к Северам среди народов, окружавших Империю. Кроме того, сам Макрин не оправдал надежд и явно не справлялся с обязанностями императора. Прошло всего чуть больше года, как среди сирийских войск началось восстание, которое быстро привело к поражению и гибели Макрина, и возвращению к власти тех же самых Северов, только на этот раз в лице представителей женской сирийской линии династии. На престол империи взошёл племянник Каракаллы Антонин Гелиогабал.

Этими событиями заканчивалась наша предыдущая книга о военной истории Римской империи, которую мы теперь продолжаем, поставив себе задачу рассказать об истории правления последних двух представителей династии, или, если быть более справедливым, женской части семейства Северов во главе с Юлией Месой, Юлией Соэмией и Юлией Мамеей. Изначально, это была попытка вернуть власть династии Северов, поддержанная армией, не желавшей долее терпеть узурпацию Макрина, выражавшего интересы гвардии и второго уровня придворных кругов, как бы Макрин ни старался поладить с сенатом и нобилитетом.

Напомним, что к моменту свержения Макрина, огромная римская армия стояла в восточных провинциях империи, удерживаемая там проблемами мира с Парфией, мятежами провинциалов и неустойчивостью власти. Там же находился и императорский двор со всеми службами. Возвращение европейских войск на места их постоянной дислокации и императорского двора в Рим было главной задачей нового правительства. Макрин не успел сделать этого, что, возможно, сыграло роковую роль в его судьбе. Необходимо было, также, восстановить единую вертикаль власти, успокоить мятежи, восстановить экономику империи и снять проблемы с соседями Рима. Теперь эти задачи предстояло решить правительству Юлии Месы.

История вопроса

Времена последних Северов – крайне трудный для изучения период римской истории. Объясняется это как минимальным количеством и низким качеством наших первоисточников, так и противоречивостью характеров обоих последних императоров династии, и сложностью политических обстоятельств, в которых они действовали. Что до первоисточников, то число их можно пересчитать по пальцам одной руки, при этом они не только малоинформативны, но и спорны. Самым объёмный из имеющихся у нас источников – это сборник «Авторы жизнеописаний Августов» – АЖА (Scriptores Historiae Augustae), где две из глав, написанных Элием Лампридием, посвящены Гелиогабалу и Александру Северу. Существует множество вопросов о данном источнике, например, о его датировке (сами авторы относят его ко временам Диоклетиана и Константина), которая могла бы более точно определить мотивы написания работы, или о самом авторстве (как указано в источнике – это сборник сочинений шести людей, но ни один из них более никак не известен). Сборник явно пристрастный политически и явно выражает мнение сенатской аристократии. Многие сюжеты и материалы сборника кажутся неправдоподобными, некоторые явно ошибочны, но некоторые, считавшиеся выдумкой, впоследствии подтвердились или были признаны таковыми. Так что споры о качестве текстов АЖА ведутся до сих пор.

Куда более авторитетным источником считается «Римская история» Диона Кассия, бывшего современником династии Северов. Однако, настоящий полный текст о временах последних Северов до нас не дошёл, а то, что дошло в выдержках византийца Ксифилина, крайне неполно и изобилует лакунами. Да и сам Дион, будучи в хороших отношениях с Александром Севером, явно тенденциозен в изображении своего покровителя, да и с Гелиогабалом осторожен. Куда более, чем с Каракаллой, например. Сенатская позиция Диона тоже не способствует объективности источника.

Третьим из основных источников является «История императорской власти после Марка» Геродиана, современника событий, выходца из Сирии, однако занимавшего лишь мелкие административные должности. Работа не точна по хронологии, автор не знает многих аспектов политики верхов, да и многих деталей, ведь он не был вхож в императорский дворец, но зато работа улавливает разнородность политических настроений, особенно на нижних этажах империи, а автор не зависит от утвердившейся конъюнктуры и может более правдиво показать картину происходившего. Однако, и этот источник весьма краток.

Ещё о последних Северах есть очень лапидарные фрагменты у Зосима, Секста Аврелия Виктора, Евтропия, Орозия и некоторых других авторов. Практически ничего нового они не дают.

Есть материалы эпиграфики, монеты, археологические материалы, элементы архитектуры и искусства, которые сильно помогают в восстановлении объективной картины событий и жизни того времени, но, всё же, не могут заменить нарративные источники.

Вот и всё, что мы имеем. Именно поэтому современная наука довольно редко обращается ко временам последних Северов. Кроме беглого рассказа в рамках трудов, посвящённых общей истории Римской империи, есть лишь несколько специализированных монографий биографического характера. Писали о последних Северах Э. Гиббон, Дж. Буркхардт и Дж. Фрезер. Тогда, по поводу Гелиогабала, на первый план выступил аспект, который доминировал в XIX и начале XX века: идея его специфически восточного деспотизма. Этот аспект был особенно характерен для Альфреда фон Домашевского. В то время часто говорили о культурной победе восточного варварства над традиционным римским достоинством и добродетелью.

В начале XX века оценки Гелиогабала изменились в соответствии с общей тенденцией гиперкритицизма и недоверия к античным источникам. Первой объемной биографией его была «Удивительный император Гелиогабал» (1911) Дж. Стюарта Хэя, серьезное и систематическое исследование, более сочувственное, чем у предыдущих историков, которое, тем не менее, подчеркивало экзотичность Гелиогабала, называя его правление периодом «огромного богатства и чрезмерной расточительности, роскоши и эстетизма, доведенных до предела, и чувственности во всех утонченных восточных привычках».

Писал о Гелиогабале французский писатель, поэт, драматург, театральный деятель и философ Антонен Арто (1934). Его роман «Гелиогабал – коронованный анархист», это повесть о природе тотальной власти. Напомним, что это было время триумфа фашизма и нацизма со всеми их ответвлениями. Арто не скрывает своего восхищения тираном-первертом, тотальная власть которого, по мнению автора, идет нет отличной злой воли, а от самой стихии солнечного света, из которой рожден Гелиогабал, богочеловек, соединяющий в себе мужское и женское начала.

В 1955 году Максимилиан Ламбертц, автор статьи об Гелиогабале в Realencyclopadie der Classic Archaeology, пришел к выводу, что Гелиогабал всегда был управляемым женщинами мальчиком, не мужчиной, а только орудием волевой бабушки.

В 2014 году вышла хорошая книга Клауса Альтмайера о Гелиогабале (Элагабал: Римский священник-император и его время). Этот труд наиболее взвешенно подходит к источникам, но, в целом, Альтмайер ищет постоянных оправданий поступкам и поведению Гелиогабала.

Лучшей на сегодняшний день биографией Гелиогабала, стала, вышедшая в 2022 году книга бывшего оксфордского историка и современного писателя Гарри Сайдботтома «Безумный император», ставшая книгой года по версии The Spectator, BBC History Extra и Financial Times. Сайдботтом прекрасно разобрался во всех аспектах характера и деятельности Гелиогабала и правительства Месы и написал высокопрофессиональную и литературно красивую историю правления этого императора. Ему удалось избавиться от гиперкритицизма в отношении источников и не допустить оправдания гомосексуальных извращений Гелиогабала в угоду современной западной конъюнктуре.

А она к XXI веку, привела к откровенному оправданию и восхвалению Гелиогабала. Так, Мартин Икс в «Образах Элагабала» (2008 г.; переиздано как «Преступления Элагабала» в 2011 и 2012 гг.) сомневается в надежности древних источников и утверждает, что именно неортодоксальная религиозная политика императора оттолкнула правящую элиту Рима до такой степени, что его бабушка сочла целесообразным устранить его и заменить двоюродным братом. Он назвал античные истории, относящиеся к императору, частью долгой традиции «ассасинации характера» в древней историографии и биографии».

Леонардо де Аррисабалага-и-Прадо в книге «Император Элагабал: факт или вымысел?» (2008), также критикует древних историков и предполагает, что ни религия, ни сексуальность не сыграли роли в падении молодого императора. Вместо этого Прадо предполагает, что Гелиогабал проиграл в борьбе за власть внутри императорской семьи, что лояльность преторианской гвардии была выставлена на продажу и что у Юлии Мезы были ресурсы, чтобы перехитрить и перекупить своего внука. В этой версии событий, как только Гелиогабал, его мать и его ближайшее окружение были убиты, началась кампания по убийству их репутации, в результате чего возникла гротескная карикатура, сохранившаяся до наших дней. Но, правда, другие историки, в том числе Икс, критиковали Прадо за чрезмерный скептицизм в отношении первоисточников.

Уорик Болл в своей книге «Рим на Востоке» пишет извиняющий отчет об императоре, утверждая, что описания его религиозных обрядов были преувеличены и их следует отвергать как пропаганду, подобно тому, как отвергаются языческие описания христианских обрядов. Болл описывает ритуальные обряды императора как разумную политическую и религиозную политику, утверждая, что синкретизм восточных и западных божеств заслуживает скорее похвалы, чем насмешек. В конце концов, он изображает Гелиогабала как ребенка, вынужденного стать императором, который, как и ожидалось от верховного жреца культа, продолжал свои ритуалы даже после того, как стал императором. Болл оправдывал казни Гелиогабалом видных римских деятелей, которые критиковали его религиозную деятельность. Наконец, Болл утверждает духовную победу Гелиогабала в том смысле, что его божество будет приветствоваться Римом в форме Sol Invictus 50 лет спустя. Болл утверждает, что Sol Invictus оказал влияние на монотеистические христианские верования Константина, утверждая, что это влияние сохраняется в христианстве и по сей день.

Такая критика источников, которую некоторые исследователи, в том числе и мы, считают преувеличенной, означает, что многие утверждения в нарративных источниках отвергаются как сомнительные или неправдоподобные, а совокупность фактов значительно сокращается. В результате на первый план выходят археологические источники. А ведь, несмотря на свою ценность, они могут дать лишь очень ограниченную картину. Фактически огульное отрицание правдивости античных источников не даёт науке ничего, кроме вреда и искажения истории. Понятно, что к первоисточникам надо подходить критически и осторожно, но, всё же, в основу отношения к ним стоит положить базовое доверие к искреннему желанию автора сохранить и донести читателям правду. В древности письменное слово было весьма трудоёмким, дорогим и уважаемым, чтобы сочинять откровенные небылицы, рискуя прослыть лжецом. Так что мы будем опираться на античные первоисточники достаточно уверенно, предполагая, что в своей основе они правдивы. Конечно, источники необходимо подвергать любой возможной проверке и анализу, привлекая эпиграфику и археологию, на базе чего построить непротиворечивую концепцию эпохи.

В отличие от Гелиогабала, Александр Север многие столетия рассматривался Римской, а затем европейской историографией, как идеальный правитель. Даже в XVIII веке все еще преобладал традиционный образ мудрого, добродетельного, гуманного и любимого народом правителя, нарисованный Historia Augusta, который поддержал Эдвард Гиббон. В последние столетия занимались Александром Севером, в основном, немцы. Якоб Буркхардт находился под сильным влиянием старой традиции и писал в 1853 году, что Александр был «истинным святым Людовиком древности», который сопротивлялся «бесконечному множеству соблазнов деспотизма», и «вступил на путь справедливости и милосердия». Этот «непонятый человек в столетие, которое знало только страх», не смог завоевать уважения, но неизбежно потерпел неудачу.

Однако с XIX-го века возобладала неблагоприятная оценка Александра, подчеркивающая его роковую несамостоятельность и отсутствие решимости. Сокрушительный вердикт вынес Альфред фон Домашевский (1909). Он назвал Александра «плачевнейшим из всех цезарей». Во время его правления «последнее подобие порядка в империи исчезло», следствием ошибочной политики стал «полный крах всего административного строя». Эрнст Корнеманн (1939) считал, что «слабый, так и не достигший зрелости» Александр был несправедливо превращен в «светящуюся фигуру со странным ореолом». Вильгельм Энслин (1939) отметил, что молодой император не смог выполнить свою задачу, поскольку, несмотря на свое имя, он не был ни (Септимием) Севером, ни Александром (Великим). Альфред Хойе (1960) охарактеризовал Александра как «незначительного, но, по крайней мере, безобидного молодого человека, который «так и не превратился в мужчину». Для Германа Бенгтсона (1973) Александр был «слабым, посредственным правителем, который не сделал ничего выдающегося ни в политической, ни в военной области»; для его правительства «было характерно женское начало». Карл Крист (1988) также указывает, что Александр «в принципе никогда не достигал полной независимости». Твердости и напористости ему не хватало, он мог «только лавировать от одного кризиса к другому». Бруно Блекманн (2002), который называет Александра «маменькиным сынком», считает, что приход к власти Мамеи следует объяснять не правлением восточных женщин, а просто тем, что «император так и остался ребёнком». Хотя Александр, возможно, и принимал собственные решения в последние годы своего правления, его отказ предоставить солдатам ожидаемые денежные подарки был выражением нереалистичного отношения и, учитывая временные обстоятельства, был фатальной ошибкой.

Герберт Бенарио относит нестабильность положения Рима и начало кризиса именно несамостоятельности Александра и ключевому влиянию на него женщин, приведшму к неграмотной внешней политике [Benario, Herbert W., Alexander Severus (A.D. 222–235). URL: http://www.roman-emperors.org/alexsev. htm (дата обращения: 17. 06. 2015)].

Польский исследователь А. Кравчук считает Александра противоположностью двоюродного брата Гелиогабала в личных качествах, но тем не менее, тоже не склонен рассматривать императора как независимую политическую фигуру. На протяжении всего правления он пользовался помощью не только матери, но и ближайших помощников – Ульпиана, императорского совета, «специального органа из шестнадцати советников» [Кравчук А. Галерея римских императоров ⁄ А. Кравчук. – М., 2009. с.489].

Александр делал ставку на помощь угасающей аристократии и отдалялся от набирающей силу армейской элиты, что и предрешило судьбу. Этой линии придерживается ученый Кандучи [Canduci. Alexander, Triumph & Tragedy: The Rise and Fall of Rome's Immortal Emperors / Canduci. – 2010. – Pier 9. s.61].

А вот исследователь Сотерн снимаете Александра обвинения. Он высказывает мысль, что правление Александра в целом было весьма благополучно, но возродившаяся Персидская держава и натиск германцев расшатали политическое равновесие, это, в свою очередь, со смертью императора вылилось в полномасштабный кризис. [Southern, Pat. The Roman Empire from Severus to Constantine / P. Southern. – Routledge, 2001. s.61].

Дж. Б. Кэмбелл уделяет внимание вопросу взаимоотношения Александра и армии. Так, принцепс сделал многое, чтобы обеспечить и улучшить права солдат: подтвердил, что воины могли назвать кого угодно в качестве наследников завещании, [Campbell, J.B., The Emperor and the Roman Army 31 BC – AD 235 / J. B. Campbell. – Clarenden, 1984. s.221] могли освобождать своих рабов [s. 224], была обеспечена правовая база неприкосновенности личного имущества солдата, проходящего службу [s. 237].

Весьма удачной оказалась биография Александра Севера, написанная британским учёным Джоном Макхью. Вероятно, она является лучшей и самой полной на сегодняшний день. Оценка автором Александра сбалансирована, лишена субъективности и опирается на серьёзные данные и основания. В труде разобраны буквально все аспекты деятельности Александра и его правительства.

В отечественной историографии, несмотря на достаточно противоречивый материал источников, личность находившегося у власти ни много ни мало 13 лет Александра Севера в историографии до сих пор комплексно не рассматривалась.

С. И. Ковалев выразил мысль о получении принцепсом прекрасного образования, позволившего молодому человеку осмыслить ответственность за занимаемый пост. И, все же, природная мягкость и слабоволие не дали ему выйти из-под влияния властных женщин [Ковалев, С. И. История Рима ⁄ С. И. Ковалев. – Л., 1948.-с. 646].

В. И. Кузищин придерживается точки зрения, что «царственный подросток не мог управлять государством, да и в более зрелом возрасте не испытывал подобного желания» [Кузищин В. И. История древнего Рима ⁄ В. И. Кузищин, И. А. Гвоздева. – М., 2010. – с. 284]. Политическая же деятельность 222–235 гг. неразрывно связывается с личностью матери императора Юлией Мамеей, которая была фактической правительницей и осуществляла стабилизацию внутреннего и внешнего положения империи.

Е. В. Федорова характеризует принцепса как небезыдейную силу, которая смогла не только реставрировать порядки, бывшие до Гелиогабала, но ввести множество разнообразных и полезных законов, примирить все общественные слои. По личным качествам это был добродетельный человек, к тому же – весьма талантливый – и в рисовании, и в спорте, и в музыкальных изысканиях [Федорова Е. В. Императорский Рим в лицах ⁄ Е. В. Федорова. – М., 1979., с. 222]. Лишь скабрезность матери настроила против него легионы, отплатившие сполна всей династии.

Кратким, но достаточно сбалансированным исследованием последнего времени можно считать статью Гусева К.Д. «Правление и личность Александра Севера как проявление «скрытого кризиса III века».

Такова общая база, на основе которой написана наша книга. Надеемся, что она несколько освежит скудный отечественный материал и будет интересна любителям истории.

Часть I
Извращенец на престоле (213–222 гг.)

Глава 1
Начало правления

Восстановление династии Северов происходило в провинции Сирия. Вкратце напомним обстоятельства этого дела. Восстание против императора Макрина, фактического убийцы Антонина Каракаллы, началось в Эмесе, а организатором его стала Юлия Меса, вдова Гая Юлия Авита Алексиана, который был легатом Реции, консулом-суффектом и дуксом при Септимии Севере, а при Каракалле стал проконсулом провинции Азия, сопровождал императора в Месопотамии и стал советником наместника Кипра, где и умер незадолго до описываемых событий в 217 году [Дион Кассий, 80, 3,2].

Юлия Меса имела весьма знатное происхождение. Она была старшей дочерью Гая Юлия Бассиана, первосвященника Храма Солнца в Эмесе. Храм был посвящён сирийскому и арамейскому богу солнца Эль-Габалу (аналог финикийского Баала). Мы знаем, как храм выглядел, по тогдашним монетам. Архитектура храма была полностью греческой. Он был установлен на подиуме, к которому вел лестничный пролет. Вход был обрамлен шестью колоннами, которые поддерживали высокий фронтон. Внутри находился чёрный камень конической формы, олицетворявший бога Эль-Габала. Культ Баала в Эмесе контролировался жрецами-правителями княжества, род которых происходил от арабского шейха Сампсикерама и его сына Ямблиха, (Страбон XVI, II, 10) даже после включения княжества в состав провинции Сирия при Домициане. Так что Бассиан был не только жрецом, но и князем-правителем.

Изображение храма Эль-Габала и чёрного камня на монете

Эмеса в то время во многих отношениях выглядела так, как будто это был типичный греческий город под властью римлян: он перенял достаточно греческой культуры, чтобы считаться полностью эллинизированным. Все надписи, найденные в окрестностях, а их более семисот, написаны на греческом языке, как и надписи на монетах, выпущенных городом. Это не было обязательным условием. В Пальмире, расположенной в 130 км. к востоку, но тесно связанной с Эмесой караванной торговлей, многие надписи были на местном языке. На западе Сидон и Арка чеканили монеты на финикийском языке в том же III веке нашей эры.

Эмеса получила статус римской колонии либо от Септимия Севера, либо от Каракаллы. С 212 года, после принятия Конституции Антонина, все свободные жители города стали римскими гражданами и, таким образом, получили все права. Из гражданской чеканки монет мы знаем, что в Эмесе проводились игры с безупречно греческими названиями: Пифийские и Элейские. То, что известные романисты Ямвлих (вероятно) и Гелиодор (несомненно) были родом из Эмесы, указывает на развитый уровень греческой культуры в этом городе.

Культ Элагабала известен очень плохо, однако ничто из того, что мы о нём знаем, не соответствует тому, что позже продемонстрировал император Гелиогабал. Это был местный культ, давным-давно эллинизированного бога Солнца, странноватый для европейцев, но не более того. Никаких явных отклонений от принятой в империи морали за культом не было замечено. Мы знаем, что когорта эмесенских лучников построила храм Элагабалу, когда разместилась гарнизоном в Интерцизе в Паннонии. В Эль-Кантаре в Египте другое подразделение из Эмесы посвятило храм Солнцу Непокоренному. Гай Юлий Авит Алексиан, дед Гелиогабала по материнской линии, построил алтарь своему «богу предков», когда управлял Рецией. Серия надписей из римского района Трастевере идентифицирует некоего Тиберия Юлия Бальбилла, скорее всего, выходца из Эмесы, как жреца Элагабала. Последняя надпись Бальбилла датируется 215 годом.

И ничего. Никаких нарушений закона, человеческих жертвоприношений, никакого гомосексуального разврата нигде не зафиксировано. Так же, как и никаких попыток миссионерства и экспансии. Вместо этого люди из Эмесы спокойно служат или живут в разных провинциях империи и привозят с собой своего бога. За исключением редких случаев. Так, в правление Адриана некто Луций Теренций Басс, знаменосец когорты III Breucorum, сделал надпись Солу Элагабалу, когда служил в Нижней Германии. Бревки жили и вербовались в Паннонии. Теренций мог быть эмесенцем-одиночкой, служащим в подразделении бревков далеко от дома – что возможно. А мог быть бревком, в силу каких-то жизненных обстоятельств принявшим чужую веру. В общем, он кажется исключением, подтверждающим правило, что эмесенскому богу поклонялись лишь сами эмесенцы. Когда Гелиогабал перенес своего бога в Рим, подавляющее большинство жителей империи за исключением самих эмесенцев и случайных Теренциев, никогда не слышали о черном камне Элагабала. Впрочем, нельзя принижать уровень развития коммуникаций в императорском Риме. Вот второй случай. Надпись, найденная в амфитеатре Тарраконы в Испании, относится ко второй половине 218 года и описывает своего корреспондента как Sacerdos Amplissimus Dei Invicti Solis Elagabali: «Верховный жрец Непобедимого Солнца Элагабала». А ведь Гелиогабал только что стал императором.

К описываемому времени 52 % известных нам сенаторов имели неиталийское происхождение. Менее цивилизованные провинции давали малое количество сенаторских родов. Так, Британия пока не дала ни одного, Мавритании – троих, зато много дали Галлия, Испания, Африка и Восток. Многие из первых сенаторов с Востока, будучи потомками династий упраздненных царств-клиентов, имели давние связи с Римом. К 218 году нашей эры выходцы с востока составляли более половины всех сенаторов провинциального происхождения и около четверти Сената.

В верха римского общества Юлия Меса попала благодаря своей младшей сестре Юлии Домне, которая вышла замуж за основателя новой династии императора Септимия Севера. С тех пор Меса жила в Риме при императорском дворе и там же вышла замуж за сирийца Алексиана, которому родила двух дочерей. Старшая дочь Юлия Соэмия Бассиана вышла замуж за Секста Вария Марцелла. Это был могущественный выходец из всаднического сословия, опять же сириец. Варий происходил из Апамеи и находился на прокураторской службе: около 195/196 года был «прокуратором вод» в Риме, пока Север находился на востоке, потом стал прокуратором Британии после разгрома Альбина в 197 году. Там он остался на два срока (до 202 года). После этого Варий три срока был прокуратором частного имущества императора (rationis privatae) в Риме. В это время он женился на Соэмии и стал отцом будущего императора Гелиогабала (Секста Вария Авита Бассиана). В 208–211 годах Марцелл со всей семьёй принял участие в Британском походе Септимия Севера, так что Меса и маленький Авит/Гелиогабал провели три года в холодном северном Эборакуме. В марте 212 года Каракалла назначил Марцелла на высочайшие должности префекта Рима и префекта претория (212–216 гг.). Впоследствии Марцелл получил сенаторское звание, стал префектом военной казны, легатом легиона III Augusta и президом Нумидии (216–217 гг.). Он явно имел при дворе Северов немалое влияние. Умер он, по-видимому, в 217 году. Саркофаг его был найден археологами в Велитрах, примерно в двадцати милях к юго-востоку от Рима. Альбанские холмы вокруг Велитр были излюбленным курортом для элитных римлян, спасавшихся там от летней городской жары. Марцелл тоже жил там и был похоронен в своем собственном поместье.

Вторая дочь Месы Юлия Авита Мамея вступила в брак с Марком Юлием Гессием Марцианом. Он происходил из финикийского города Арки и тоже занимал различные прокураторские должности. Как мы видим, он тоже был сирийцем или финикийцем, что говорит об устойчивой тенденции правителей Эмесы заключать браки с земляками. Мамея стала матерью будущего императора Александра Севера (Марка Юлия Гессия Бассиана Алексиана).

Сыновья воспитывались матерями при бабушке, то есть, при императорском дворе. К 218 году Бассиан достиг возраста четырнадцати лет (родился в марте 204 года), а Алексиану пошел десятый год (родился 1 октября 208 года). По обычаям семьи, они были посвящены богу Солнца Элагабалу и воспитывались в своей религии. Более того, Бассиан был уже жрецом Элагабала. Сначала это была, видимо, формальность, но, когда Макрин выслал семью в Эмесу, Бассиан реально стал служить в главном храме Элагабала в городе предков. Бассиан был очень красив и изящен, но, как считается, был быстро развращён ритуальными храмовыми оргиями, в том числе, гомосексуальными. Только вот мы, например, в этом сомневаемся. Как мы уже указывали выше, никаких извращений в официальном культе Элагабала до этого не было зафиксировано. Обычный восточный культ. Как, например, обычная сегодня католическая церковь. Там официально категорически запрещён гомосексуализм и любой разврат, но скандалов на эту тему там полно. Да и секты на его базе возникали. То же могло быть и с Бассианом. Нам кажется, что Бассиан сам определил свою судьбу, совершив однажды, как сейчас говорят, каминаут, «почувствовав» себя женщиной. Или это происходило постепенно. И именно Бассиан, будущий Гелиогабал, стал стал основателем той сатанинской секты, которую вывез из Эмесы в Рим вместе с «чёрным камнем» Элагабала. Его секта была принципиально отлична от изначального эмесенского культа. Как к этому отнеслись его мать и бабка, мы не знаем, но эта сторона жизни Бассиана не афишировалась семьёй. Видимо, думали, что перебесится. Между тем, именно эта сторона жизни и стала определяющей в характере будущего императора.

Домна и Меса были очень умными женщинами, начитанными и высоко образованными. Их литературно-философский кружок при императорах Септимии Севере и Каракалле был широко известен. Они покровительствовали тогдашним учёным, литераторам, историкам, юристам. Домна вела значительную часть государственных дел при своём сыне Каракалле, а Меса ей помогала. Она была в курсе всех проблем империи. Учитывая тот факт, что вплоть до 217 года Меса проживала при императорском дворе, можно с уверенностью сделать вывод о наличии большого количества сторонников и клиентов её семьи в армии, чиновничестве и аристократии. После смерти Домны, как мы уже сказали, император Макрин приказал Месе возвратиться на родину в Эмесу, где проживать в отцовском доме. Имущество ей было сохранено. Между тем, за долгие годы жизни при императорском дворе, Меса накопила огромное состояние.

Рядом с Эмесой в Рафанее располагался постоянный лагерь легиона III Gallica. Многие воины этого легиона исповедовали местную религию и часто приходили в храм, где с удовольствием общались с Бассианом. Вряд ли он тогда демонстрировал воинам свои извращения. Часть же воинов легиона были клиентами Юлии Месы и находились под её покровительством. Именно среди воинов этого легиона Меса и запустила слух о том, что её внук Бассиан Гелиогабал в действительности по рождению сын Антонина Каракаллы, ибо Антонин часто посещал ее дочерей, которые были юными и прекрасными, в то время, когда она жила с сестрой во дворце. Воины распространили этот слух, так что он разошелся по всему гарнизону Рафанеи и был с энтузиазмом воспринят воинами и жителями города. 15 мая 218 года гарнизон Рафанеи объявил Бассиана Гелиогабала императором Антонином и отказался подчиняться Макрину как узурпатору и убийце императора Каракаллы. Автором последнего слуха была покойная Домна, от которой его и подхватила Меса. Солдаты охотно приняли эту версию событий 217 года, что и стало основной причиной мятежа. В последовавшей за этим краткой, но ожесточённой гражданской войне, Макрин был разбит и бежал, а его сын и наследник Диадумениан убит.

Новоиспечённый император Антонин (Гелиогабал) с армией вступил в столицу Сирии Антиохию вечером 9 июня 218 года. Он должен был въехать через Восточные ворота, пройти по широкой улице с колоннадами, повернуть направо у Омфала, центра города, и по улице, которая вела вниз к мосту, перекинутому через реку Оронт, попасть в императорский дворец, стоявший на острове. Воины жаждали ограбить богатый город, считая жителей, симпатизирующими Макрину, однако Юлия Меса понимала значение Антиохии, которая на тот момент была единственным реальным центром её власти. Она убедила внука пообещать солдатам по 500 денариев при условии сохранения города в целости. Деньги были выданы, причём часть из них была взыскана с горожан, с радостью пожертвовавших малым, ради сохранения большего. Из Антиохии Антонин (руками матери и бабки) написал в Сенат, приняв императорские титулы, не дожидаясь одобрения Сената, что нарушало традицию, но стало обычной практикой среди императоров со времён Септимия Севера. Официально он стал именоваться «император Цезарь Марк Аврелий Антонин Благочестивый Счастливый Август Гелиогабал». Впредь мы будем называть его Гелиогабалом, хотя, как раз так его римляне не называли, а называли Антонином при жизни и Лже-Антонином после смерти. В соответствии с фиктивным усыновлением Септимия Севера Марком Аврелием, Гелиогабал тоже теперь возводил ряд своих предков вплоть до Нервы и Траяна (см. например: CIL VIII 10347). Направленные в Рим письма провозглашали амнистию для Сената, подтверждали его законы, но осуждали администрацию Макрина и его сына. В первую очередь, Меса, а именно она, видимо, писала это письмо, подчёркивала низкое происхождение Макрина и впервые официально раскрывала его заговор против Антонина Каракаллы, выставляя преступником и узурпатором. Ведь раньше большинство граждан империи и сенат официально считали, что Каракалла пал жертвой мести убийцы-одиночки. Вот фрагмент письма: «Этот человек, которому даже не дозволялось войти в здание сената после объявления о том, что вход туда запрещен для всех, кроме сенаторов, осмелился захватить власть и стать самодержцем прежде, чем сенатором, предательски убив императора, которого был призван охранять» [Дион Кассий. Римская история 79, 1].

Возможное изображение Юлии Месы

В том же письме, «Гелиогабал», то есть, Меса, не скупился на обещания не только воинам, но и сенату и народу (он возвестил о том, что всегда и во всем будет стремиться поступать подобно Марку Аврелию и Августу, последний из которых принял власть также в юном возрасте). Именно это обещание было идеальным для сената, хотя патриции и понимали, что оно вряд ли будет выполнено. Со времён Септимия роль аристократии всё больше переходила к чиновничеству, и тенденция эта была устойчивой.

Кроме письма, Меса отправила сенату памятные записи Макрина и письма последнего к префекту города Марию Максиму с дурными отзывами о сенаторах, надеясь с помощью этих документов вызвать еще большую ненависть сенаторов к Макрину и Марию Максиму и добиться большего расположения к себе.

Между прочим, это письмо Меса поручила отвезти в Рим бывшему центуриону легиона IV Scyphica Клавдию Элию Поллиону, отличившемуся захватом цезаря Диадумениана и срочно получившему за это ранг консуляра. Она явно рассчитывала на этого человека. Как и на префекта легиона II Parthica Публия Валерия Евтихиана Комазона, который стал префектом претория и получил консульские отличия (Ornamenta consularia). Комазон был человеком самого низкого происхождения. В молодости он выступал в Риме в качестве пантомима (Геродиан V. 7. 6; АЖА. Гелиогабал 12. 1), но потом, вероятно, выбрал военную карьеру и начал службу простым солдатом. Возможно, он даже не был римским гражданином, ведь во Фракии, где он служил, не было римских частей. В 193 году за какой-то существенный проступок он был отправлен легатом Фракии на триеры. Однако, тут подоспел переворот Септимия Севера, для которого легат Фракии был врагом. Соответственно, Комазон, как пострадавший от последнего, оказался в числе сторонников Севера. Он сделал блестящую карьеру, получил всаднический титул, и к 218 году был уже префектом легиона II Parthica, а теперь вот стал префектом претория (АЕ 1955,51) и позднее даже консулом 220 года (АЕ 1950, 238) и трижды префектом Рима (Дион. LXXIX, 4,1–2). См. подробнее о его карьере: Kettenhofen Е. Die syrischen Augustae in der historischen Uberlieferung: ein Beitrag zum Problem der Orientalisierung. Bonn, 1979. S. 29 ff.

Дион Кассий характеризует Комазона как лицедея и шута, полностью оправдывавшего своё прозвище «Гуляка». Это явное преувеличение. Комазон был весьма умён и работоспособен, но для Диона он был выскочкой и ни в коем случае не ровней.

Сам же легион II Parthica за предательство Макрина был награжден пышным титулом Antoniniana Pia Fidelis Felix Aeterna.

Поллион стремительно помчался в Рим. Скорее всего, он плыл на быстроходном военном корабле из Антиохии до Брундизия или даже до Остии. В любом случае, он прибыл в Рим уже в середине июня и передал письма в сенат. Возможно, он сам и зачитал их. Именно Поллион должен был проследить за нормальным переходом власти в Риме. Для этого у него были часть преторианцев и часть легиона II Parthica. Гелиогабал (точнее Меса) прислал этим воинам письма с призывом о признании и просьбой поддержать Поллиона. Как отреагировали в Италии на столь ошеломительные известия? Лампридий утверждает, что «все классы были полны энтузиазма». И наоборот, Геродиан говорит, что царило «всеобщее уныние». На самом деле реакция сенаторов была неоднозначной. Без сомнения, большинство, подобно Кассию Диону, держали свои взгляды при себе и со всем соглашались. Большинство сенаторов не любили Макрина, но они ненавидели и Каракаллу. А ведь Гелиогабал был представлен как сын Каракаллы. Кассий Дион говорит, что они были охвачены страхом. У многих были на то веские причины. Реакция народа неизвестна, но судя по всеобщей любви к Каракалле, она должна была быть одобрительной.

Как бы то ни было, сенаторы признали Гелиогабала императором и сыном Каракаллы. В середине июня 218 года Гелиогабала провозгласили консулом. При этом вторым консулом остался, не воспринимаемый сенатом, а значит безопасный, бывший префект претория Марк Оклатиний Адвент, находившийся в Риме, куда его направил ещё Макрин. Таким образом, один консул теперь находился в Антиохии, а другой – в Риме, хотя, реально там «рулил» человек Месы Поллион.

Чтобы заручиться поддержкой широких кругов населения, сенат обожествил покойных Каракаллу, пользовавшегося большой популярностью, и Юлию Домну, а Юлия Меса и Юлия Соэмия получили высший титул «августа», как когда-то Домна. Имя же Макрина было вычеркнуто Сенатом из всех документов и предано проклятию (поэтому императорские артефакты Гелиогабала свидетельствуют, что документально он наследовал власть напрямую от Каракаллы, а никакого Макрина как бы и не было).

Ещё до 13 июля 218 года Сенат назвал 14-летнего подростка Гелиогабала «отцом отечества» (pater patriae). 14 июля он был принят в коллегии всех римских священнослужителей, включая коллегию понтификов, где получил высшую должность «Великого понтифика» (pontifex maximus) [Дион Кассий. Римская история 79, 1, 8]. Таким образом, Гелиогабал стал верховным жрецом Римской империи. Раньше это была довольно дежурная должность, но не теперь. Скоро Рим это почувствует.

В общем, Поллион вполне успешно справился с задачей установления новой власти в Риме, после чего вновь срочно понадобился Месе. Считается, что ещё по пути в Италию Поллиону было поручено разобраться с неприятностями в Вифинии. Мы не знаем природы этих беспорядков. Наместник провинции Цецилий Аристон, вроде бы, был лоялен Гелиогабалу. Об этом можно сделать вывод, исходя из того, что примерно в это же время беглый император Макрин боялся Аристона, поэтому не поехал в столицу провинции Никомедию, а пытался инкогнито переправиться в Европу. Возможно, он ошибался и Аристон вовсе не был сторонником Гелиогабала. Но, как бы то ни было, никакого мятежа в Вифинии сразу после захвата власти Гелиогабалом не было. Поллион просто не успел бы принять участие в его подавлении, поскольку сломя голову мчался в Рим. Значит, восстание произошло чуть позже. Вероятно, это было в августе 218 года. Может быть, беспорядки начались после захвата Макрина, которого вифинцы не хотели выдавать Гелиогабалу. Уж очень странно всё сложилось в Вифинии: арест Макрина и восстание, а потом зимовка там императора с армией. В общем, восстание в Вифинии было поручено подавить именно Поллиону. Кассий Дион говорит, что Поллион быстро покорил Вифинию. Какими силами? Он, конечно, мог собрать какие-то ауксилии в окрестных провинциях, включая саму Вифинию, где дислоцировалась Фракийская когорта, но мы попробуем выдвинуть ещё одно предположение. Дело в том, что сразу после Вифинии, Клавдий Элий Поллион был назначен легатом пропретором провинции Верхняя Германия. Это подтверждает надпись CIL XIII, 6807 из Могонциака. Между тем, нам известно, что в это самое время вексилляция войск Верхней Германии (как, впрочем, и Нижней) начала своё возвращение на родину из Каппадокии. Принято считать, что она выступила в Европу одновременно с императорским двором осенью 218 года. Однако, точно это неизвестно и нигде не указано. Не могло ли быть так, что Германская вексилляция вышла раньше, чтобы подавить восстание в Вифинии? Вполне могло. В этом случае, вексилляция и должна была подавить эти волнения, а возглавил её Поллион, которого сначала поставили препозитом Германской вексилляции, а потом легатом Верхней Германии. Дион утверждает, что Германская вексилляция зимовала в Вифинии. Значит, и Поллион был там. Клавдий Элий Поллион вновь доказал свою преданность и талант. Приходится признать, что этот человек оказался удачным выбором Месы. А ведь Верхняя Германия была важной провинцией с двумя легионами вдоль верхнего Рейна и массой ауксилий. Эти войска уже выдвигали и ставили своих императоров. Поэтому Рим всегда держал на Рейне самых надёжных людей. Кстати, след Поллиона обрывается как раз в Могонциаке. После года головокружительного успеха (центурион – захватчик Диадумениана – сенатор в ранге проконсула – представитель новой власти в сенате и Италии – наместник Вифинии – наместник Верхней Германии) мы больше ничего не слышим о Поллионе. Надпись в Могонциаке не стерта, значит Поллион не пострадал OTdamnatio memoriae. Возможно, после Германии он оказался не у дел и наслаждался спокойной жизнью на пенсии, живя на миллион сестерциев, которые достались ему вместе со статусом сенатора. Но мы ещё пару раз встретимся с Поллионом.

Всё лето 218 года Гелиогабал оставался в Антиохии, очевидно, опасаясь уходить с симпатизирующего ему Востока до более серьёзного укрепления власти. Следует учесть, что тогда ещё жив был Макрин, который находился в бегах. Существовала вероятность того, что ему удастся попасть в Европу и организовать сопротивление сирийскому клану западных войск. Бывший императорский двор Макрина находился в Антиохии и его тоже надо было «вычистить» под нового императора. А ведь ещё надо было расставить своих людей на Востоке. Всем этим Юлия Меса от имени внука и занялась. Двор, наместники, военачальники и чиновничество на Востоке были основательно «почищены». Кое-кто лишился жизни. Были казнены даже некоторые всадники императорского двора, ближайшие соратники Макрина. Среди них Дион называет префекта претория Юлиана Нестора. Скорее всего, был казнён и второй префект претория Ульпий Юлиан. Оба были соучастниками убийства Каракаллы, участниками гражданской войны и на пощаду им не стоило рассчитывать. Были казнены преторианские трибуны Немезиан и Аполлинарис, убийцы Каракаллы. Был казнён также легат Келесирии Гай Фабий Агриппин, участник заговора против Каракаллы.

Вероятно, тогда же был смещён и казнён легат Аравии Пик Цериан (если его имя правильно написано в тексте – скорее Пика Цезиан), возможно, за то, что не объявил вовремя о поддержке Гелиогабала, и его обязанности стал исполнять молодой прокуратор провинции Гай Фурий Сабин Аквила Тимесифей. Здесь мы впервые встречаемся с этим видным государственным деятелем Рима III века. Судя по имени, Тимесифей, возможно, был анатолийцем по происхождению и принадлежал к сословию всадников. Он родился в 190 году и прошёл всадническую карьеру. Начал Аквила префектом когорты I Gallica Civium Romanorum equitata (210–212 гг.), стоявшей в Тарраконской Испании. Следующей должностью Тимесифея стала должность прокуратора провинции Аравия (215–222 гг.). В дополнение к этой должности он также дважды (218 и 222 гг.) исполнял обязанности ее легата. В этом качестве он командовал III Киренаикским легионом. Вот как раз в описываемый нами момент Тимесифей и исполнял обязанности легата в первый раз, то есть, был президом. Нельзя сказать, что Тимесифей был человеком Месы или Гелиогабала. Очень скоро он вернулся к должности прокуратора и дальше при Гелиогабале не продвинулся. Скорее всего, тогда его повысили за неимением лучшего, временно. Уже к концу года легатом Аравии был назначен сенатор Флавий Юлиан. А дальнейшую историю Тимесифея мы рассмотрим ниже.

Префект Египта Юлий Базилиан, уже назначенный Макрином префектом претория, узнав о поражении своего императора, бежал на корабле в Италию, но был предан римским другом, к которому обратился за помощью, схвачен в Брундизии и привезён в Никомедию, где казнён осенью этого года. Новым префектом Египта Меса назначила некоего судью Каллистиана (218–219 гг.). Он доработал руководителем Египта до конца этого года, когда ему на смену был назначен обычный префект Геминий Хрест (219–222 гг.), который, однако, прибыл в Египет только к августу 219 года. Хрест поднялся в 222 году до ранга префекта претория, но что-то пошло не так и он был казнён Ульпианом, сменившим его на посту.

Был смещён и отстранён от командования легат Сирии-Финикии Марий Секунд. Легион III Gallica подчинялся ему и Эмеса тоже находилась в его провинции, но мы не слышим ничего о реакции Мария на восстание. Это был человек Макрина, который относился к нему с большим уважением. Об этом свидетельствует тот факт, что юрисдикция Мария Секунда распространялась даже на некоторые районы Египта. Неясно, были ли Секунду предоставлены административные полномочия в отношении части Египта или особая сфера ответственности, например, военные поставки. Как бы то ни было, это было отклонение от общепринятой процедуры, поскольку ранее Египтом никогда не управлял сенатор. Похоже, что Марий Секунд не поддержал Гелиогабала своевременно, за что и поплатился.

Правительство Месы ещё убрало с поста легата Каппадокии Марка Мунация Суллу Цериалиса. Хотя он был человеком Каракаллы, оставлять его на посту, где он командовал двумя легионами, Меса не рискнула. На его место был поставлен Марк Ульпий Офеллий Теодор (218–221 гг.), о котором известно, что он был императорским секретарём Каракаллы и всадником в 212–213 гг. За свою работу он получил повышение и стал сенатором. Судя по имени, он был из греческой семьи, получившей римское гражданство при Траяне. Вероятно, он был местным и хорошо знакомым Месе. Назначение этого «нового человека» – выходца с Востока, может быть подтверждением того, что правительству Гелиогабала отчаянно не хватало сторонников с высоким статусом и оно было вынуждено полагаться на местных жителей, не имеющих сенаторского происхождения.

Видимо, был сменён неизвестный нам легат-пропретор Сирии-Палестины, место которого занял Гай Юлий Тарий Тициан (218–222 гг.). Этот сенатор стал известен сравнительно недавно по нескольким надписям из Кесарии, Гиппона и Такины. Из них мы узнали, что Тициан, примерно, в 205–206 годах или чуть позже был проконсулом Ликии-Памфилии. Значит, консулом-суффектом он побывал ещё раньше. Тарий был, скорее всего, родом из Фригии, откуда в его время известна знатная женщина Юлия Тария Стратоника, возможно, его сестра. Она с мужем участвовала в организации Секулярных игр 204 года. Интересно, что в одной из надписей (СИР II Nr. 1231), палестинский легион X Fretensis, который подчинялся Тициану, носит почётное наименование Antoniniana, а это означает, что легион поддержал восстание Гелиогабала в мае 218 года, за что и получил отличие. Его легатом тогда был Марк Флавий Квирина С… Что до Тициана, то он является единственным известным наместником провинции, которому поставили аж две статуи. Это произошло как раз в Сирии-Палестине. Похоже, что Меса очень уважала этого человека и была в нём уверена.

Нам ничего не известно насчёт наместников и войск Месопотамии, но там были скорее озабочены возрастанием персидской угрозы, а не политическими перипетиями в империи.

Итак, семеро казнённых, несколько человек сняты с поста. Ничего необычного после насильственной смены режима. Ничего такого, что обязательно вызвало бы широкое негодование среди правящего класса. Все жертвы либо были близки с Макрином, либо перешли на его сторону с достаточной готовностью. Ставки в имперской политике всегда были высоки.

Осенью был также казнён сенатор Силий Мессала. Возможно, здесь подразумевается консул-суффект 193 года Марк Силий Мессала, о котором нам практически ничего не известно. Неизвестно также, где он находился, скорее всего, управлял какой-то провинцией неподалёку от Сирии. Мессала писал письма в сенат, в которых старательно докладывал о событиях в Сирии. Видимо, там было много такого, о чём Меса хотела бы умолчать. Может быть и об истинном поведении Гелиогабала. Это вызвало её недовольство, и она от имени Гелиогабала вызвала сенатора в Сирию под фальшивым предлогом нового назначения. Однако, по приезде он был казнён, а сенат утвердил этот приговор лишь в следующем году. Похоже, что в Риме даже не знали о казни сенатора. Гелиогабал в хамской форме сообщил об этом, и о казни Помпония Басса, только в письме из Наисса в следующем году. Там он назвал их дознавателями его образа жизни и хулителями происходящих во дворце событий. «Я не предоставил вам доказательства их заговора, – писал он, – ибо зачитывать эти свидетельства не имеет смысла, когда преступники уже мертвы» [Дион Кассий. Римская история 80, 5]. Он вовсе не оправдывался перед сенатом, а нагло ставил своё решение о казни сенаторов выше мнения верховного органа. Почему Гелиогабал соединил в одном письме Мессалу и Басса? Не исключено, что Мессалу казнили не сразу, а уже в Мёзии в 219 году вместе с Бассом.

Примерный маршрут Гелиогабала по Малой Азии

По словам Геродиана, Меса очень торопилась в Рим, однако дела задерживали двор Гелиогабала в Антиохии всё лето. Правда, жила императорская семья во вполне комфортных условиях. Императорский дворец в городе был построен во времена Селевкидов и с тех пор часто был временным домом для разных императоров и их семей. В течение II и начала III веков Траян, Луций Вер и Каракалла переносили в город весь свой двор. Это же было и при Макрине. Город сильно пострадал во время землетрясения 115 года и многое в нём пришлось восстанавливать. Император Траян во время землетрясения был вынужден укрываться на стадионе, располагавшемся на острове возле дворца. Будучи резиденцией императоров, город постепенно украшался необходимыми зданиями и инфраструктурой, отражающими имперскую власть. К 218 году он лишь недавно восстановил свой официальный статус мегаполиса, вероятно, благодаря Каракалле, после того как Септимий Север понизил его статус за поддержку Нигера. В пяти милях к югу от Антиохии лежала Дафна, известная своими горячими источниками и водопадами, защищенная от палящего солнца высокими дубами, кипарисами и лаврами. Богатые и состоятельные люди построили в этом районе множество вилл, превратив его в курортную зону. Вряд ли можно сомневаться, что юный Гелиогабал приезжал купаться или даже оставался в этом тихом пригороде, вдали от городской жары в поздние летние месяцы. Гелиогабал чувствовал себя как дома в культурной смеси города, в котором проживало около 500000 человек греческого, римского, сирийского и еврейского происхождения. В конце концов, он был полусирийцем и последние годы жил именно в Сирии, не был особенно романизирован и оставался упорно преданным своей роли главного жреца Элагабала. Тут есть ещё один момент. По мнению Сайдботтома, задержка с выездом в Рим могла, в том числе, объясняться тщательной подготовкой Гелиогабала к перевозу в Италию чёрного камня своего бога, а также массы его служителей, жрецов, жриц, материалов и утвари. Наверняка, так оно и было. Мы только добавим, что Гелиогабал должен был взять с собой именно своих сектантов, а истинных жрецов и служителей оставить. Это должно было вызвать проблемы, которые потребовали времени для решения.

Только осенью, после захвата и гибели Макрина, Гелиогабал со всем двором и европейскими войсками, направился к Босфору. «Армия Вторжения» Каракаллы, которая теперь была армией Гелиогабала, наконец-то, начала отходить из Восточных провинций, после четырёх лет пребывания там. Двор и армия шли по дороге через Киликию. Мы знаем это из того факта, что город Аназарб получил от нового императора титул «первого, самого большого и красивого» города Киликии. Кроме того, город получил право организации особых игр «Антониний». Маршрут Гелиогабала показан на карте. Она, конечно, примерная. Считается, что при проезде Гелиогабала, в каждом городе вводился культ Элагабала. Как и само шествие Гелиогабала, гражданский культ не был организован в одночасье. Необходимо было построить храмы или, по крайней мере, переосвятить, сделать изображения, назначить священников, учредить фестивали и выделить на всё это финансирование. Если мы сопоставим те города в Малой Азии, где позже был установлен культ Элагабала, с тем местом, где император осматривал труп Макрина (Архелаида), и заполним пробелы в атласе Баррингтона, это даст нам правдоподобный маршрут, проходящий через Антиохию – Александрию-на – Иссе – Иераполис/Кастабла – Аназарб – Таре – Фаустинополь – Тиана – Архелаида – Анкира – Юлиополь – Никомедия [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. S. 154].

Прибытие императорской свиты было благоприятным моментом для любого города. Можно было установить контакты и устойчивую линию связи с самим императором, а также с его приближенными. Можно было просить об одолжении. Это могли быть титулы – Колония, Метрополия, Первый, Величайший, Самый Красивый, Смотритель Храма – всё это было полезно в непрекращающейся борьбе за статус между соседними городами, или эти титулы могли принести больше материальных выгод: право быть центром судебных разбирательств (что увеличивало доходы, поскольку приносило городу тяжущихся и других лиц), или расширить городской совет (советники платили взносы), или, что лучше всего, свобода от налогообложения. С другой стороны, появление императора влекло за собой расходы и потенциальные беды. Всех этих придворных, чиновников, слуг и солдат нужно было разместить и снабдить провизией, а наиболее важных из них – развлечь. Расквартированные войска всегда доставляли неприятности: они занимались грабежом и насилием. И, в случае недовольства, вместо наград император мог назначить наказания: потерю статуса и штрафы для города, изгнание или смерть для отдельных лиц. В самом худшем случае он мог бы натравить солдат на граждан и начать резню, как Каракалла в Александрии. Таким образом, прибытие императора всегда было временем крайней напряженности для города [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. 5.155].

К зиме войска и двор Гелиогабала собрались в Никомедии. И вот там юный Гелиогабал, по словам Геродиана, сразу же начал демонстрировать римлянам и грекам свой новый религиозный пыл и привычки. Вполне очевидно, что эмесенские ритуалы на Востоке были давно знакомы и не вызвали бы такого возмущения. Значит, там было нечто иное. В общем, Гелиогабал, вместо занятий государственными делами, начал справлять свой культ Элагабала, чёрный камень которого он взял с собой из Эмесы. Он с упоением плясал в его храме под звуки флейты и тимпанов. Одевался он в пышные восточные наряды из китайского шёлка, увешивая себя драгоценностями. Римскую и греческую одежду он откровенно презирал и явно демонстрировал это окружающим. [Геродиан. История V, 5–6].

Лампридий утверждает, что Гелиогабал уже там, во время зимовки в Никомедии, занимался всяким грязным развратом, отдаваясь мужчинам и ведя себя по-свински [АЖА. Антонин Гелиогабал V, 1]. Мы понимаем, что Лампридий – предвзятый источник и может преувеличивать, однако, его текст вполне укладывается в нашу версию извращения Гелиогабалом культа своего бога. Лампридий ведь потому и возмущается, что в официальном культе Элагабала ничего подобного не было.

Отметим, что Гелиогабал стал, пожалуй, самым скандальным из римских императоров, причём настолько, что раньше всегда безоговорочно служил примером наихудшего из возможных правителей (хуже Калигулы, Нерона и Коммода), а сегодня в историческом сообществе стала явно преобладать тенденция к его обелению и оправданию, сопровождающаяся неистовой критикой античных источников, якобы лживо и предвзято отнесшихся к этому человеку. Однако, похоже, что римляне знали, о чём говорили. По ходу рассказа о правлении Гелиогабала мы попробуем разобраться в его сущности, характере и поведении. Как пишет Гарри Сайдботтом, наряду с сексом, смертью и декадансом, история Гелиогабала является идеальной призмой, через которую можно рассматривать другие вопросы, имевшие центральное значение для императорского Рима. Каковы были пределы политической власти? Насколько далеко правитель должен вмешиваться в жизнь своих подданных? Что на самом деле должен был делать император? Что представляет собой религиозный экстремизм? Когда достойное восхищения благочестие превратилось в суеверие и опасный фанатизм? Как создавалась этническая принадлежность? Ненавидели ли Гелиогабала за то, что он был сирийцем? Были ли римляне расистами? Эти вопросы мы и рассмотрим.

Мы уже писали, что психологический и мировоззренческий перелом в юном Гелиогабале произошёл ещё в Эмесе за те, примерно, 9-10 месяцев, что он там жил и служил в храме Элагабала. Как и что там происходило, гадать бесполезно, но, мальчик сирийского происхождения, воспитанный как римлянин в самом Риме и его провинциях, всё-таки ощутил себя сирийцем и верховным слугой Элагабала, призванным превратить своего бога в высшее божество всей Римской империи. Все оставшиеся годы своей жизни Гелиогабал истово пытался выполнить свою миссию слуги Элагабала, не обращая никакого внимания на отношение к этому населения империи и, особенно, самих римлян.

В общем-то, империя явно нуждалась в какой-то новой религии, которая смогла бы объединить всё разноплемённое население государства. Старая римская вера была политеичной. У римлян были свои боги, но они обычно не возражали и против принятия новых божеств. Для этого надо было «заключить с новым божеством договор», в котором оно принимало на себя обязательство защищать римский народ. Римляне же организовывали культ нового божества. Так происходила ротация богов. Некоторые старые боги поблекли и были забыты. Их место заняли новые, более популярные и активные. Часто пришельцев приравнивали к уже известным божествам.

Так, в 433 году до н. э. Риму был представлен Аполлон. Император Август гордился особыми отношениями с Аполлоном и построил ему храм на Палатине.

В 204 году до н. э., во время войны с Ганнибалом, римский сенат позвал мать богов Кибелу из Азии. Для размещения нового божества на Палатине был построен храм. Ее культовым образом был необработанный камень, упавший с небес. Кибела пришла со свитой женоподобных жрецов, часто самоистязавшихся, которые носили экзотические одежды и поклонялись ей восточной музыкой, дикими криками и экстатическими танцами. Похоже на Элагабала.

За столетие до Гелиогабала поклонение персидскому богу солнца Митре, Deus Sol Invictus Mithras, жрецы которого носили ярко выраженные восточные костюмы, распространилось по всей Римской империи, включая сам Рим.

Эти божества, а также другие, такие как Исида или Юпитер Долихен, являлись предшественниками Элагабала. Но там были принципиальные различия. Аполлон был не восточным, а греческим богом. Персидские ритуалы Митры ограничивались посвященными людьми и не были публичными. Культ Кибелы строго контролировался римским государством. Горожане поклонялись ей традиционными способами, с жертвоприношениями и играми, за которыми наблюдал старший судья. Экзотические элементы – вся эта инопланетная музыка, прыжки и пение в диковинных костюмах, не говоря уже о кастрации, – были оставлены иностранному духовенству, вступать в которое римлянам было запрещено законом [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. S. 230].

Так что же было плохого в том, что император ввел своего бога Элагабала в Рим? Да, как раз то, что это был не Элагабал, а то, что сумасшедший юнец-император посчитал Элагабалом. Поэтому выбор оказался негодным. Настоящего Элагабала римляне бы приняли. Как мы увидим, даже сенаторы честно пытались принять нового бога и отстаивали долгие церемонии в его честь. Вряд ли он стал бы сильно популярен, поскольку был национальным богом небольшой части Сирии, но всё могло пройти безболезненно. Да только это был не тот бог.

Культ, привезённый Гелиогабалом, не пытался принять и примирить все религии, растворив их в Олимпийской, поскольку никого и ни с кем не примирял, а только подчинял с перспективой последующего уничтожения. Моральные принципы римской религии были куда выше, нежели у веры Гелиогабала. Его культ был культом отбросов общества и не выражал ничьих интересов, кроме интересов маргиналов. Принятие такой веры не поднимало, а опускало римское общество, что, несомненно, привело бы его к быстрой гибели. А ведь римляне вовсе не были расистами и охотно перенимали разнообразные религиозные новшества. Всего через 100 лет они вполне себе мирно приняли христианство, имевшее корни в ещё большем захолустье, чем Эмеса и в обществе, к которому римляне относились весьма критически. К тому же, христианство напрочь отвергало все старые религии, как поклонение демонам, что серьёзно возмущало их адептов. Но зато христианство объединяло людей на куда более высоких моральных принципах и мораль его была выше римской. Поэтому население империи приняло христианство, как-то примирившись с запретом старых верований, а веру Гелиогабала не приняло, и попытка провалилась. Сыграла в этом роль и сама личность Гелиогабала, никак не подходившая для объединения народа. В качестве императора, он был не лучше, чем в качестве религиозного реформатора.

Тогда, в Никомедии, Меса прекрасно понимала, что Гелиогабал подрывает свой авторитет подобным поведением, а это было очень опасно. Из того, что мы знаем о Месе, можно представить, что она уже тогда должна была понять неуданность выбора Гелиогабала императором, однако пока она ничего не могла с этим поделать. Заменить Гелиогабала пока было некем, а саму её как правительницу империи никто бы не принял. Приходилось рулить из-за спины внука. Оставалось ждать и пытаться как-то смягчить его поведение. Она пыталась уговорить его вести себя как римлянин и император, однако Гелиогабал был безнадёжен. Он был откровенным фанатиком и поступал ровно наоборот. Назло сенату, чтобы позлить и унизить его, да и вообще римлян, он приказал сделать свой огромный портрет во весь рост, в священническом облачении внутри своего храма с идолом Элагабала, которому он совершал жертвоприношение. Эту картину он отправил в Рим с приказом выставить его в самой середине курии, на самом высоком месте, над головой статуи Победы/Виктории, которой, сходясь в сенат, каждый сенатор воскурял ладан и совершал возлияние вином. Он приказал, чтобы все римские должностные лица при совершении каких-либо общественных жертвоприношений прежде других богов, которых они призывают, священнодействуя, называли нового бога Элагабала.

Существовал ли в действительности такой портрет, неизвестно, Дион Кассий не упоминаете нём. Если портрет действительно повесили над Викторией, то сенаторы были поставлены в двусмысленную позицию – совершение подношений богине Виктории выглядело и как подношения Гелиогабалу с его богом, что явно унижало сенаторов-римлян.

Видимо, ошибки руководства, личные обиды, неверие в прочность новой власти и сектантское поведение Гелиогабала, слухи о котором быстро распространялись, сразу вызвали реакцию. Дион указывает, что уже при передвижении по Малой Азии, Гелиогабал встречал открытое неудовольствие народа. Вряд ли оно могло быть вызвано какими-то политическими причинами, до которых простому народу не было дела. Скорее всего, жители Востока сразу поняли искажение веры, практикуемое Гелиогабалом, и выступали против этого. Восстание в Вифинии было ещё раньше. Он тогда отнёсся к проявлениям протеста достаточно спокойно и никого не казнил, видимо, надеясь, что его новую веру примут. Но терпение отнюдь не было главной добродетелью Гелиогабала и скоро закончилось. Обозлили его мятежи в Сирии и Азии зимой 218–219 года. Характерно, что восстали именно те легионы, которые привели Гелиогабала к власти и на поддержку которых он явно рассчитывал.

Никаких подробностей этих мятежей, к сожалению, не известно. Дион Кассий очень смутно пишет об этом, сводя всё к проискам каких-то незначительных людей. Например, касаемо сирийских легионов, по его словам, некий сын центуриона попытался поднять на мятеж легион III Gallica в Рафанее, а какой-то суконщик хотел склонить к мятежу легион IV Scyphica Antoniniana в Зевгме [Дион Кассий. Римская история 80. 7. 3]. Конечно, это явная попытка скрыть и принизить значение восстаний легионов. Сам же Дион чуть ранее (80. 7. 1) уточняет, что, на самом деле, эти сирийские легионы до конца 218 года успели взбунтоваться дважды. Первый раз во главе мятежа стояли легаты этих легионов. Так, Геллий Максим командовал легионом IV Scyphica Antoniniana, а Вер был легатом легиона III Gallica. Дион разъясняет, что оба легата были выходцами из низов. Один из них попал в сенат из центурионов, а другой был сыном лекаря. Считается, что отцом Геллия Максима был врач императора Каракаллы Луций Геллий Максим. За свои заслуги он получил чин провинциального прокуратора, что сделало его главным финансовым директором своей провинции. Сам он не получил сенаторского звания, а только всадника. А вот его сын уже стал сенатором. Если такие особенности происхождения легатов соответствуют действительности, то это весьма интересно. Как-то так сложилось, что легаты двух восточных легионов были простого происхождения. Несомненно, это были выдвиженцы либо Каракаллы, либо Макрина, скорее первое. Именно Каракалла мог усилить командование восточных легионов своими протеже перед Парфянским походом. Его, происхождение людей, особенно военных, мало волновало. А то, что эти легионы восстали против Макрина, свидетельствует против того, что легатов назначал Макрин. Но это, конечно, лишь предположение.

Существует предположение, что Геллий Максим и Вер после переворота Гелиогабала стали легатами своих провинций. Нам оно кажется безосновательным, поскольку Дион Кассий прямо называет Максима и Вера легатами легионов в контексте их мятежей. И если Вер действительно мог теоретически стать одновременно легатом Сирии-Финикии и остаться легатом единственного тамошнего легиона III Gallica, то в Келесирии стояло два легиона и Максим не мог одновременно стать легатом провинции и остаться легатом одного из легионов. По нашему мнению, легаты легионов остались при своих должностях, что и вызвало их реакцию, и попытки восстания. Быть может, Геллий Максим и Вер были недовольны размерами благодарности Гелиогабала за приведение его к власти? Ведь, например, простой центурион того же легиона IV Scyphica Поллион стал консуляром, а его легат остался при своей должности. Солдат III Gallica Ганнис стал командующим, а Вер также остался легатом.

Никаких подробностей этих волнений нам неизвестно. Мы вообще ничего не знаем о причинах этих мятежей. Дион только отмечает, что зачинщики жаждали власти, поскольку в империи начался беспорядок и беззаконие. Получается, что Дион характеризует правление Гелиогабала как беспорядок и беззаконие. Для знатного патриция приход к власти сирийских всадников мог именно так и выглядеть.

Легаты указанных легионов, якобы, стремились к императорской власти. Лампридий же говорит, что воины были поражены и возмущены поведением Гелиогабала, поэтому раскаялись в том, что привели его к власти и решили сменить его на двоюродного брата – Александра Севера. В последнем можно усомниться, поскольку Александр был ещё очень мал, но главное, он никак не пострадал после подавления мятежа. Значит, его имя нигде не прозвучало. Тут Лампридий явно смешивает тогдашние события с событиями более позднего времени. Но, вот, касаемо «беспорядка и беззакония» в империи и разочарования солдат, тут никаких возражений нет. Оба римских историка правы. Это явно было одной из причин восстания. Скандальное поведение юного императора быстро привело воинов, которые были местными и прекрасно понимали особенности местных религий, к отрезвлению, начались разговоры, потом брожение, командование легионов было того же мнения и, видимо, надеялось на поддержку других частей и подразделений. Надежды эти были не беспочвенны. Например, заволновалась Германская вексилляция. Дион оговаривается о волнениях вексилляции германских легионов во время зимовки в Вифинии (80, 4, 5). Метили ли легаты легионов в императоры, сказать невозможно, но нам это кажется сомнительным. Не тот уровень. Однако, что-то пошло не так и восстание было подавлено, вероятно, даже толком не начавшись. Схватили и казнили легатов, потом трибунов и центурионов, и воины оказались обезглавлены. Кто конкретно подавил восстание III Gallica в Рафанее, неизвестно. Провинция располагала только одним легионом. Возможно, подавляли восстание легионы VI Ferrata и X Fretensis из соседней Сирии-Палестины. Может быть, не случайно тогда они получили почётное наименование Antoniniana. О VI Ferrata certa constans мы говорим предположительно. О легате Вере известно, что он подвергся проклятию памяти (damnatio memoriae) и его имя было стёрто со всех надписей [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. 95 p].

В Келесирии Геллий Максим пытался возмутить свой легион IV Scyphica Antoniniana. Обратим внимание, что легион получил почётное имя, очевидно, за роль, сыгранную в весеннем восстании, но это не помешало ему дважды за одну осень взбунтоваться. Его восстание было быстро подавлено благодаря решительным действиям легата легиона XVI Flavia Firma, который дислоцировался в соседнем лагере Самосата. Геллий Максим был казнен.

Однако, мятежные легионы на этом не успокоились. Согласно Диону Кассию, они попытались восстать ещё раз. Напоминаем, что некий сын центуриона попытался поднять на мятеж легион III Gallica в Рафанее, а какой-то суконщик хотел склонить к мятежу легион IV Scyphica Antoniniana в Зевгме [Дион Кассий. Римская история 80. 7. 3].

Есть предположение, что в Рафанее солдаты протестовали против перевода легиона в другой лагерь, о чём упоминает Геродиан. Нам это не кажется верным. Во-первых, легионы время от времени меняли лагеря, а Финикия не настолько большая провинция, чтобы легион услали куда-нибудь за тридевять земель. Во-вторых, бунтовали два легиона в разных провинциях. Так что причина была в другом и нам кажется, что она была связана именно с сектантскими извращениями местной религии Гелиогабалом. Мало того, легион III Gallica даже был раскассирован! Это, несомненно, стало шоком для всей империи. Ведь такого не было аж с 70 года, имея в виду кассацию из-за мятежа. 148 лет – большой срок, чтобы отвыкнуть даже от самой мысли о таком позоре. Поражает крайняя суровость наказания. Гелиогабал вполне мог обойтись мерами попроще, как поступали многие императоры до него. Ведь мятежи легионов случались не раз. Однако, новый император настоял именно на расформировании легиона, приведшего его к власти. Здесь как раз и чувствуется именно решение самого Гелиогабала, показавшего себя впоследствии неуравновешенным, истеричным, мстительным психопатом. Вряд ли осторожная Меса пошла бы на такую меру. А вот её внук всегда был сторонником крайностей. Именно суровость наказания говорит за то, что Гелиогабал мстил легиону за непринятие его извращённой веры. Это была личная обида.

Итак, легион был с позором расформирован. Легионеры были раскиданы по другим легионам. Воины попали, в основном, в состав легиона III Augusta в Африку, подальше от других легионов и своих семей. Название легиона было стёрто с надписей. Кроме того, император отнял «италийское право» у главного штаба легиона, города Тира Финикийского, и лишил его статуса метрополии. Город также был лишен статуса колонии, в отличие от своего соперника Сидона. Сидон же получил от императора официальный титул «Верный», а также гарантированные регулярные поставки зерна. Это способствовало привлечению в Сидон мигрантов не только из окрестностей, но и из того же Тира, например. Так что Сидон стал процветать за счет своего конкурента. Такое жестокое наказание города Тира также, наверняка объясняется личным вмешательством Гелиогабала, прекрасно знавшего все особенности ситуации в окрестностях родной Эмесы. Знавшего значение Тира для легиона III Gallica. А теперь узнавшего об отношении местного населения к его секте. Повторим, что это был тот самый легион, который всего полгода назад привёл Гелиогабала к власти!

Раскассирование легиона – дело серьёзное. Ill Gallica защищал внутреннюю, самую населённую и богатую часть Сирии, где никто не мог его заменить, а ведь никакой замены и не предусматривалось. У других восточных легионов были свои зоны ответственности, которые они не могли ослаблять. Однако, похоже, что Гелиогабала эти проблемы нисколько не интересовали. Никаких попыток прикрыть опустевшую зону он не предпринимал, возможно, надеясь на Месопотамские войска. Скоро это привело к набегу на Хатру персидского царя Ардашира, а потом и к более тяжёлым последствиям.

Второе восстание легиона IV Scyphica Antoniniana тоже было подавлено. Там ситуация тёмная. Мы знаем, что в некоторых надписях его название было стёрто, значит легион предали проклятию памяти. Но, может, Гелиогабала удалось убедить ограничиться одной кассацией, не злить остальные легионы и не разрушать оборону Сирии? В отличие от III Gallica, легион IV Scyphica Antoniniana не был расформирован. Вполне очевидно, что ослабление восточной группировки Рима аж на два легиона, могло привести к тяжёлым последствиям для безопасности имперских провинций. Вероятно, самому Гелиогабалу было плевать, но Меса всё понимала и сумела отстоять легион. Вместо кассации ему был назначен новый и необычный командир. Он известен по двум надписям, найденным в Риме, обе намеренно изуродованы, сохранилась только часть его имени:…ATVS. Он был имперским секретарем из всадников. Ранее он должен был учить юного императора чтению. Теперь в Зевгму был отправлен не сенатор со статусом пропретора, как положено, а всадник, чтобы обеспечить верность легиона IV Scyphica Antoniniana. Когда дело доходило до кризиса, как это было с Поллионом, режим пренебрегал условностями и обращался к лояльности приближенных ко двору. Характерно, что… ATVS справился и сумел успокоить легион. У этого человека будет впечатляющая карьера при Гелиогабале. Он станет префектом по снабжению зерном, комитом императора, называвшим себя amicis fidissimus (самый верный друг), а затем префектом претория в 220–222 годах [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. 95 р]. Хотя, учитывая повреждения надписей об этом человеке, понятно, чем его карьера закончится.

И, кстати, тогда же новым легатом Келесирии мог стать сенатор Квинт Атрий Клоний (219–222 гг.?). Начало карьеры Клония неизвестно. Надпись CIL 6, 2004 показывает, что он был избран в коллегию жрецов Юпитера 10 апреля 200 года. Он упоминается и в надписи CIL 2, 4111, найденной в Тарраконе и датированной правлением Александра Севера (222–235 гг.). Надпись указывает на то, что он был наместником (Legatus Augusti pro praetore) провинций Фракии, Каппадокии, Сирии Майор (то есть Келесирии) и Ближней Испании. Предположительно, он был легатом Фракии с 211/212 по 213 год, и за это время он заочно побывал консулом-суффектом, о чем свидетельствует надпись на греческом языке. Следующее наместничество, в Каппадокии он, вероятно, осуществлял с 213/214 по 215/216 годы. Таким образом, Атрий был человеком Северов, сделавшим карьеру при них и продолжившим её теперь. Свое наместничество в Келесирии он, вероятно, осуществлял во время правления Гелиогабала (219–222 гг.), в то время как его легатуру в Ближней Испании можно датировать из-за надписи временами правления Севера Александра. В данном случае Атрий оказался удачной кандидатурой и сумел стабилизировать ситуацию в Келесирии.

Однако же, Сирией проблемы той зимы не ограничились. Дион Кассий пишет, что какой-то частный гражданин пытался возмутить Понтийский флот, стоявший в Кизике в то время, когда Гелиогабал зимовал в Никомедии. Об этом человеке не известно ничего, хотя Дион сам признаёт, что лично произвел тщательное расследование этого дела в Пергаме, поскольку был в то время каким-то важным чиновником в Азии, назначенным на эту должность ещё Макрином. Моряки, служившие в Понтийском флоте, тоже были местными, восточного происхождения, и им тоже могли не понравиться извращения Гелиогабалом одного из их культов. Элагабал был одним из множества проявлений Ваала на Востоке империи и люди понимали, что имеют дело с одним и тем же богом.

В самом Пергаме была другая ситуация. Там произошла вспышка общественного недовольства, возможно, в результате решения императора отозвать неокории (храмовое попечительство) у некоторых городов региона. Неокории предоставлялись тем общинам, которые имели провинциальные храмы императорского культа. Эта честь могла быть дарована только императором и часто изображалась на местных монетах как способ рекламы престижа города. За этот желанный статус велась ожесточенная борьба, и ко временам Северов города Пергам, Смирна и Эфес занимали равное положение, обладая тремя неокориями каждый. Соперничество между этими городами обострилось, когда Макрин подтвердил право Эфеса называться первым городом Азии, что вызвало возмущение в других общинах. Дион Кассий, который в 218 году был куратором Пергама и Смирны, писал, что жители Пергама были оскорблены императором, когда тот отменил привилегии, дарованные им Каракаллой (78.20.4, 79.7.4). Макрин попытался решить эти проблемы, назначив нового проконсула, который должен был выступать в качестве его официального представителя в провинции Азия. Он выбрал видного сенатора Гая Юлия Аспера, который дважды был консулом и городским префектом, на должность проконсула Азии. Сила и влияние Аспера подчеркиваются тем фактом, что он был покровителем не менее шести провинций – Британии, двух Мавританских и трех испанских провинций, – что отмечено на нескольких памятных статуях с его виллы в Тускуле. Вообще, мы мало знаем об этой семье. Гай Юлий Аспер был родом из малоазийской Атталии (нынешней Антальи), происходя из Галериевой трибы. Видимо, это был род, выдвинувшийся при Цезаре и с тех пор принадлежавший к знати Ликии. Аспер в молодости участвовал в Маркоманнских войнах, а при Коммоде стал консулом-суффектом, правда год его консулата пока неизвестен. Удивительно, но мы ничего не знаем о его карьере до 204–205 годов, когда Септимий Север назначил его проконсулом Африки. А ведь эта должность была весьма высокой и до неё нобиль должен был пройти большой путь. Вернувшись из Африки, Гай Юлий Аспер заседал в сенате и был одним из самых уважаемых сенаторов. Не случайно именно он в декабре 211 года был назначен префектом Рима и консулом на 212 год, да ещё и вместе с сыном, что только подчёркивает степень уважения к этой семье. Аспер входил также в состав жреческих коллегий фламинов Марса и палатинских салиев. В марте 212 года Каракалла, почему-то не доверявший Асперу, отстранил его и тот отправился в ссылку в Тускул. Он снял опалу с Аспера только к концу своей жизни, видимо, испытывая кадровый голод. Так Аспер и стал кандидатом на должность проконсула Азии. Первоначально он был выбран путем жеребьёвки ещё во время правления Каракаллы, но попросил освободить его от этой должности. Новый император Макрин отклонил просьбу Аспера и настоял на том, чтобы тот отправился в Азию для вступления в должность, но тогда Аспер позволил себе оскорбительные высказывания в его адрес. Узнав об этом, Макрин отменил назначение. Как и в случае с изгнанием сторонников Каракаллы из дунайских провинций, для смещения Аспера был придуман удобный предлог: как пишет Дион (78.22.3–4), Макрин попросил освободить Аспера от должности «из-за его возраста и болезни». Почему Аспер отказался, нам неизвестно, может и правда болел. Как отнеслось правительство Месы к Асперу, нам неизвестно. Быть может и уцелел старый сенатор в своей Атталии.

В связи его уходом, проконсулом Азии тогда был назначен Квинт Аниций Фауст (217–219 гг.), известный полководец Септимия Севера, консул-суффект 198 года и «покоритель Африки», завоевавший племя гарамантов. Это тоже был весьма уважаемый сенатор, который должен был успокоить жителей провинции. Проконсульство Фауста, фактически, должно было закончиться ещё в 218 году, но вероятно, было продлено на один год, потому что его преемнику не было позволено вступить в должность. Дело в том, что, по рассказу Диона Кассия, новый проконсул Марк Ауфидий Фронтон, сын друга императора Марка Аврелия Гая Ауфидия Викторина и ординарный консул 199 года чем-то не угодил народу и императору. Фронтон сначала был назначен проконсулом Африки на 217/218 год. Однако, в связи с тем, что африканцы выступили против него, Фронтон попросил заменить ему провинцию на Азию. Макрин не дал ему эту провинцию, продлив срок проконсулата Фауста. Фронтону он позволил, оставаясь дома, получить 250 тысяч денариев компенсации. Тот от денег отказался, ссылаясь на то, что хочет управлять провинцией. Фронтона можно понять. Деньги у него, как у сенатора, были, а вот двукратный отказ в важнейших провинциях был крайним оскорблением. И вот теперь Фронтон (219–220 гг.) все-таки получил от нового императора Гелиогабала Азию и причитающуюся сумму денег, что подтверждает надпись из Формия. Интересно, почему Фронтона так не хотели жители Африки?

Что же до Аниция Фауста, то он и его семья никак не пострадали. В конце концов, его срок проконсульства уже давно закончился и ему было положено оставить свой пост.

Решены ли были проблемы провинции Азия в результате этих назначений, мы тоже не знаем.

Ещё вспомним о бунте Германской вексилляции, зимовавшей там же в Вифинии. Вот он вряд ли был связан с религиозными опытами императора. Может быть, он как-то связан с казнью полководца и политика, возможного родственника и личного друга Каракаллы Гая Юлия Септимия Кастина. По словам Диона, Кастин погиб из-за того, что был человеком деятельным и известным многим воинам благодаря тем должностям, которые он занимал ранее, а также из-за близости к Антонину Каракалле. Вот почему он был снят еще Макрином с должности легата Трёх Дакии и проживал в Вифинии. Кастин чувствовал опасность, поэтому написал сенату письмо, в котором предусмотрительно хвалил Гелиогабала за то, что тот снял с него опалу и разрешил вернуться в Рим из изгнания, в которое его, как и проконсула Азии Гая Юлия Аспера, отправил Макрин. Однако это письмо не помогло и Кастин был казнён. Упоминание Диона о деятельности и известности Кастина воинам, может свидетельствовать о том, что именно Кастину воины могли предложить императорскую власть, ведь он приходился каким-то родственником Септимию Северу, а раз так, то вполне мог претендовать на престол. В то время Кастину было всего 48 лет. Напомним, что легатом Верхней Германии уже был назначен бывший центурион и нынешний консуляр Клавдий Элий Поллион (219–222 гг.), успешно подавивший мятеж в Вифинии. Мы не знаем, повлияли ли на это назначение волнения в Германской вексилляции или оно произошло раньше. В любом случае, Гелиогабал (а точнее Меса) решил укрепить управление этой важной провинцией своим человеком, каковым и стал Поллион. Он сменил Клавдия Эгнатиана. Не исключено, что тогда же был сменён и легат Нижней Германии Марк Валерий Сенецион, просто мы об этом не знаем.

Напомним, что Гай Юлий Септимий Кастин родился около 172 года и начал свой cursus honorum около 192 года в качестве военного трибуна легиона I Adiutrix p.f. (192–194 гг.). Затем Кастин был военным трибуном легиона V Macedonia (195–197 гг.) в Дакии, легатом которой был брат императора Публий Септимий Гета. Около 198–200 годов Кастин получил квестуру и народный трибунат, стал претором после 201 года, был куратором Соляной дороги, а также занимал несколько других гражданских постов. Наконец, молодой человек получил командование легионом I Minervia p.f. (204–206 гг.) в Бонне. Очень интересно, что как раз к окончанию срока этой милитии, в провинцию прибыл сам император. Не оставляет ощущение сознательной воли Септимия в ходе всей карьеры Кастина.

Гелиогабал

Потом Кастин получил должность дукса вексилляции по борьбе против «бунтовщиков» и «мятежников» в Галлии и Испании. Судя по всему, он справился с задачей, в течении зимы 207–208 годов разгромил наиболее крупные шайки багаудов и заставил попритихнуть остальные, за что вновь был продвинут императором. На этот раз Кастин стал легатом пропретором Нижней Паннонии (208–210 гг.). Он считался другом нового императора Каракаллы, от которого получил консулат в 211 году. Потом Каракалла дал Кастину передохнуть, для чего назначил проконсулом Крита и Киренаики (212–213 гг.). Ну, а когда Каракалла отправился на Восток, важнейшую на тот момент провинцию Три Дакии, он поручил именно Кастину (214–217 гг.). Это был пик карьеры Гая Юлия Септимия Кастина. Узурпатор Макрин вовсе не считал его своим другом и моментально сместил с поста, а Гелиогабал, как мы видим, и вовсе казнил [Дион Кассий. LXXVIII. 13. 2].

Может быть, тогда же, был казнён и один из главных организаторов восстания, и пришествия во власть Гелиогабала, Ганнис (Дион. 79, 6). По словам Диона, его убили в Никомедии и назвали самым бесчестным из людей. А ведь сначала Гелиогабал постоянно обращался к Ганнису за советами. Видимо, уже в Никомедии император решил отделаться от Ганниса. Ганнис, конечно, вел довольно роскошную жизнь и охотно брал взятки, но он никому не причинил никакого зла и большому количеству людей оказал многочисленные благодеяния. Это мнение Диона. Он утверждает, что Ганнис преданно служил Гелиогабалу и пользовался расположением Месы и Соэмии. Первая благоволила ему, потому что он был ею воспитан, а вторая – потому, что была его любовницей. Сначала Гелиогабал даже хотел заключить с ним брачный договор и провозгласить его Цезарем. Опять же, Дион пишет, что Ганнис был казнён потому, что побуждал Гелиогабала жить скромно и благоразумно. Если Дион точен, то это надо понимать так, что Ганнис пытался объяснить Гелиогабалу неправильность его поведения, пусть даже он следовал неким религиозным обрядам. То же самое, что делала и Меса, а возможно, и Соэмия. Только матери и бабке мальчуган-император простил их «нравоучения», а Ганнису нет. Это, кстати, характерно. 14-летний император всего за полгода власти дозрел до убийства своего первого и лучшего союзника, и любовника матери. Причём, личного убийства. Дион пишет, что «именно Авит (Гелиогабал) оказался первым, кто нанес ему смертельный удар, ибо никто из солдат не осмелился начать кровопролитие» [Дион Кассий. Римская история 79, 7].

Из контекста сообщения Диона становится ясно, что Гелиогабал устроил на Ганниса целую засаду. Для этого он привлёк группу гвардейцев, которым поручил напасть на Ганниса, однако они, почему-то, не осмеливались это сделать. Тогда юный император сам нанёс Ганнису первый удар. Жестокость убийства тоже характерна для религиозного фанатика, ведь он знал Ганниса с детства и дружил с ним, да и об отношениях матери тоже знал. Ясно, что после такого, Гелиогабал полностью вышел из-под контроля кого-либо. Хотя отношения Гелиогабала с матерью и бабкой сложились хорошие, а их влияние и поддержка были сильными в начале правления. Они стали первыми женщинами, допущенными в Сенат и получившими титулы сенаторов: Соэмия получила титул Clarissima, а Меса – более нетрадиционное Mater Castrorum et Senatus («Мать лагерей и Сената»). Они влияли на юного императора, а их изображения часто появлялись на монетах и документах того времени – уникальная честь для римской женщины. Это уважительное отношение объясняется тем, что Гелиогабал понимал свою некомпетентность в делах управления, к тому же, ему было просто лень ими заниматься, вот он и переложил это на мать и бабку.

Дион Кассий утверждает, что тогда «в других местах было много других» мятежников. Одним из них мог быть «префект», возглавивший неудавшееся восстание, о котором упоминается в египетском папирусе. Всю вторую половину 218 года Восток трясло. Но в этих восстаниях есть что-то странное. Можно предположить, что вооруженное восстание имело бы больше шансов на успех, если бы его возглавил высокопоставленный военный деятель, командующий войсками где-то вдали от императора. Но все эти восстания происходили на Востоке, недалеко от Никомедии и организовывались людьми вовсе не первого ранга. Такое впечатление, что молодой император не произвёл должного впечатления на римское общество Востока, зато породил презрение и надежды на возможность его лёгкого свержения. Сайдботтом задаёт вопросы: неужели отношение к новому императору уже породило презрение? Может быть, наблюдая за Гелиогабалом, эти люди думали, что из них получился бы лучший император? Действительно ли они верили, что Гелиогабал был плохим правителем? И отвечает: конечно, они были правы [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. S.158].

Мы не слышим ни о каких военных действиях против этих узурпаторов. Все они были быстро схвачены и казнены. О более поздних периодах правления ничего не известно, но власть Гелиогабала выдержала эти восстания.

Приближался новый год и Гелиогабал вновь назначил себя консулом. Неизвестно, чья это была инициатива – его самого или бабки. Для укрепления власти это было необходимо, значит, скорее всего, это была инициатива Месы. Вторым ординарным консулом стал пожилой сенатор КвинтТиней Сакердот. Это был выходец из этрусской сенаторской семьи, его отец и братья были консулами. Ещё в 192 году Сакердот занимал должность консула-суффекта. В 198/199 году он был проконсулом провинции Вифиния и Понт. Позднее Сакердот находился на посту проконсула Азии (в 209/210 или 210/211 году). А ещё, с 70-х годов II века Сакердот входил в состав жреческой коллегии палатинских салиев. Это очень высокий жреческий ранг, говорящий о том, что человек был представителем самой верхушки римского общества. Собственно, прозвище «Сакердот» и переводится как «жрец». Поскольку Сакердот был уже пожилым человеком, его назначение явно обеспечила хорошо его знавшая Юлия Меса.

Весной 219 года Гелиогабал направился в Италию через Фракию, обе Мёзии и обе Паннонии. По дороге к столице Гелиогабал опять показал результат воспитания в духе восточного деспотизма: не ожидая сенатского решения, он принял титул «Пий Счастливый, Проконсул с трибунской властью» («Pius Felix Proconsul tribunicia potestate»).

Очевидно, уже проезжая балканскими провинциями, Гелиогабал (читай Меса) продолжил «чистку» аппарата. Так, из Рима в ставку императора был вызван уже смещённый легат Каппадокии Марк Мунаций Сулла Цериалис. Он проявлял какое-то излишнее любопытство, может быть пытался разузнать обстоятельства рождения Гелиогабала. Вызванный ко двору, Сулла, видимо, чувствовал неладное, поэтому по пути встретился с Германской вексилляцией, возвращавшейся домой, видимо, раньше и отдельно от других вексилляций. Вероятно, Цериалис хотел заручиться поддержкой европейских воинов, однако у него ничего не получилось. Воины были ещё не готовы и считали, что им не нужно вмешиваться в разборки верхов. А может, пример кассации легиона III Gallica остановил воинов. Тем более, что во главе вексилляции в Германию должен был ехать надёжный сторонник Гелиогабала Элий Поллион. Не исключено, что он и арестовал Суллу. Цериалис был вынужден прибыть к императору, где был немедленно казнён.

Ещё был казнён бывший фракийский наместник Клавдий Аттал Патеркулиан. Когда-то он поддержал Нигера против Септимия Севера, за что был исключён Севером из сената, но, почему-то, не казнён. Каракалла же восстановил Аттала в звании сенатора и вернул ему возможность продолжить карьеру. В данный момент он был проконсулом Кипра, полученным по жребию. Так вот, во время проезда по Фракии, новый префект претория Комазон вдруг вспомнил, что именно Аттал когда-то отправил его на триеры. И теперь Комазон потребовал казнить Аттала за эту старую обиду. Просьбу друга юный Гелиогабал уважил. На Кипр были посланы фрументарии, казнившие проконсула. Правда, существует обстоятельство, несколько углубляющее подоплёку этого дела. Оно состоит в том, что в 217 году на Кипр был отправлен дед Гелиогабала и муж Юлии Месы Гай Юлий Авит Алексиан в качестве советника проконсула. Считается, что он умер по дороге и не доехал до Кипра. Не может ли быть так, что Меса считала Аттала причастным к смерти мужа? Отсюда и его казнь. Мы этого не знаем, но совпадение характерное.

Был снят с поста легат Нижней Мёзии Марк Клавдий Агриппа (218–219 гг.). Агриппа начинал свою жизнь рабом, косметологом или парикмахером. При Септимии Севере он каким-то образом стал агентом императорского казначейства. Это был всаднический пост, который не должен был занимать вольноотпущенник. Когда Север узнал о его рабском происхождении, он отправил Агриппу в изгнание. Каракалла вернул его обратно, поместив в императорский секретариат, прежде чем избрать в Сенат со званием пропретора. Перед смертью Каракаллы Агриппа командовал Понтийским флотом. Он предал императора и участвовал в заговоре. Поэтому Макрин повысил Агриппу до статуса проконсула и отправил его управлять Нижней Паннонией. Вскоре Макрин перевел Агриппу в провинцию Три Дакии. Оттуда он был назначен легатом Нижней Мезии. Вполне правдоподобно утверждается, что, находясь в Мёзии, он сохранил контроль над Дакией. Конечно, Агриппа теперь был казнён как участник убийства Каракаллы.

В Наиссе был казнён легат Верхней Мёзии Помпоний Басс. Раньше считалось, что этот сторонник Макрина был казнён только в 221 году. Супругой Басса была Анния Аврелия Фаустина, по всей видимости, правнучка Марка Аврелия. Считалось, что, когда в 221 году Гелиогабал захотел на ней женится, он и казнил Басса, протестовавшего против этого. Помпоний был обвинен в государственной измене, а его супруге было запрещено оплакивать его. Однако, согласно новым исследованиям, гибель Басса произошла в промежуток времени между провозглашением Гелиогабала императором в Сирии в мае 218 года и его прибытием в Рим летом 219 года. В это время Басс был легатом Верхней Мёзии и его казнь может быть объяснена чисто политическими причинами, а не ревностью. Выше мы рассказывали о письме Гелиогабала в Сенат по поводу казни Басса [Bjorn Schope: Der romische Kaiserhof in severischer Zeit (193–235 n. Chr.), Stuttgart 2014, S. 142 f.]. На деле, Басс мог быть казнён как возможный претендент на престол, являясь мужем правнучки императора. В этом же была причина женитьбы Гелиогабала на его вдове. Преемник Басса в провинции неизвестен.

Далее был казнён легат Нижней Паннонии Элий Деций Трикциан. Его карьера началась с простого солдата в Паннонии, а в результате он достиг поста префекта легиона II Parthica. Потом он предал своего благодетеля Антонина Каракаллу и перешёл к Макрину, получив за это сенаторское звание и пост легата Нижней Паннонии, где сменил Агриппу. Многочисленные надписи в провинции носят его имя и свидетельствуют, что он заставлял легионеров ремонтировать военные дороги вдоль границы, а также улучшал дисциплину и укреплял боевой дух. Также вероятно, что его семья происходила из приграничной зоны, поэтому он установил прочные связи с семьями ветеранов, поселившихся в этом районе. Из сообщения Диона выходит, что Трикциан был казнён «из-за легиона II Parthica», которым со строгостью командовал два срока. Что здесь имеется в виду, непонятно. То ли воины требовали казни своего бывшего префекта, то ли наоборот, Гелиогабал опасался их симпатии к Трикциану. В любом случае, это был лишь повод. В реальности же, очевидно, что его ликвидировали как участника убийства Каракаллы. Во всех сохранившихся надписях Нижней Паннонии его имя было удалено. По словам Диона, он пострадал от «damnatio memoriae».

Итак, мы видим казни достаточно большого количества крупных сенаторов, наместников провинций. Но здесь всё просто. Дунайские наместники командевали большими армиями, лучшими в империи, являясь при этом прямыми либо потенциальными врагами новой власти. Оставлять их живыми было рискованно. Наказание за убийство императора (Каракаллы) вообще было обязательным. К тому же, Агриппа и Трикциан были простолюдинами, и их печальная судьба вряд ли обеспокоила Римскую аристократию.

Освободившиеся провинции дали новому режиму возможность проявить свое покровительство и направить сигнал традиционной сенаторской элите. Так, новым легатом Нижней Паннонии стал Понтий Прокул Понтиан (219–222 гг.) из древнего самнитского плебейского рода, во времена империи переселившегося в Македонию. Возможно, именно он (или его сын) будет консулом-ординарием 238 года. Это была уважаемая сенаторская семья, имевшая в своей родословной по крайней мере одного консула и, следовательно, принадлежавшая к знати.

Человек, которому была доверена Нижняя Мезия, Тиберий Флавий Новий Руф (219–220 гг.), был италийцем из самого сердца истеблишмента. Он был консулом, как и его отец и дед до него. После возвышения Комазона, Тимесифея и, на тот момент находившегося на пике популярности, Поллиона, режим Гелиогабала теперь демонстрировал Сенату нормальное функционирование cursus honorum: мужчины выходцы из старинных благородных семей пользовались почетом и продолжали продвигаться по службе. Интересно, что этот посыл, похоже, сработал. По крайней мере, мы не слышим ни о каких восстаниях в западной половине империи до конца правления Гелиогабала. Восток имел совершенно другую историю.

Правда, легатом Трёх Дакий был назначен всадник Ульпий Виктор. Но, как мы уже видели, например, в Аравии, такое временно допускалось, пока не будет подыскана сенаторская кандидатура.

Был сменён и легат Реции. Имён, как бывшего, так и нового легатов мы не знаем, но знаем когномен нового легата – Дионисий (219–221 гг.) (CIL III 5874). Судя по греческому когномену, это был выходец с Востока.

Часть верных людей Каракаллы не только не были репрессированы, но и продолжили свои карьеры. Например, легатом Иллирика был поставлен друг Каракаллы Гай Октавий Аппий Светрий Сабин (219–220 гг.). Он родился около 175 года, вероятно, в городе Истонии в Лигурии. По крайней мере, его номен Светрий имеет лигурийское происхождение и весьма редко встречается в надписях. Предполагают, что отцом его был сенатор Гай Октавий Светрий Прокул, а матерью – Аппия Ветурия Аврелия Кёкива Сабинилла.

Начало карьеры Светрия Сабина, видимо, совпало с началом правления императора Септимия Севера. Его первой должностью была должность децемвира по судебным разбирательствам, которую он занимал между 193 и 194 годами, а затем стал севиром молодёжной кавалерии. О первых милитиях Светрия в надписях, ему посвящённых, почему-то, ничего не говорится и мы не знаем, чем он занимался в годы Гражданских войн. Около 200 года Сабин вошёл в состав сената, очевидно, по протекции императора. Около 201 года Гай был назначен квестором как кандидат от императора. Около 203 года он стал народным трибуном. Наконец, в 206 году Сабин получил пост претора.

После этого он отправляется легатом провинции Африка в область города Гиппон (207–208 гг.). По возвращении из провинции, примерно в 209 году, Сабин занимал должность куратора Латинской дороги. Его следующим назначением был пост судьи в Эмилии и Лигурии, на котором он находился в 210 году. В какой-то промежуток времени Сабин был куратором умбрийского города Окрикул, помогая ему выйти из кризиса.

Когда Каракалла стал императором, он немедленно назначил Светрия на пост легата легиона XXII Primigenia p.f., дислоцировавшегося в Верхней Германии (211–213 гг.), чем в очередной раз продемонстрировал привилегированность этого легиона как кузницы кадров [CIL X, 05178].

При подготовке к Германской войне, Каракалла поручил Светрию возглавить вексилляцию дунайских легионов V Macedonica и XI Claudia p.f. Надпись из Рима CIL 06, 41193 называет Светрия Сабина «комитом императора и дуксом вексилляции». То есть, в 213 году 38-летний Светрий был комитом императора и дуксом вексилляции в походе против германских племен. Затем он находился на посту легата-пропретора Реции в течение непродолжительного периода (с октября по декабрь).

Почему так мало? Потому что близкий друг императора Каракаллы, Гай Октавий Аппий Светрий Сабин был назначен ординарным консулом вместе с Луцием Валерием Мессалой Аполлинарием на 214 год. Тот факт, что его первое консульство был ординарным, а не суффектным, укрепляет во мнении, что Сабин был в милости у императора. После консульства Светрий последовательно находился на постах судьи неизвестной провинции и префекта снабжения Рима. В 215–216 годах Сабин был корректором «electus ad corrigendum statum Italiae». Его главной задачей было справиться с упадком законности и порядка в Италии в течение этого времени, с ростом бандитизма, поразившего сельскую местность. Возможно, в его обязанности входила фиксация налогообложения в италийских общинах.

В 216–217 годах Гай занимал должность легата Нижней Паннонии, но после убийства Каракаллы он был заменен по приказу нового императора Макрина. На некоторое время он, кажется, впал в немилость, но в конце концов был возвращен на службу. Как мы видим, в 219 году Светрий Сабин был назначен легатом Иллирии, каковым был до 220 года. Затем в наших знаниях виден большой пробел, но, кажется, что Светрий Сабин опять потерял влияние при Александре Севере, а вот при Максимине Фракийце вновь поднялся. Между 236 и 238 годами он занимал должность проконсула провинции Африка. По всей видимости, Сабин сыграл значительную роль в восхождении на трон Гордиана III. В 240 году он находился на посту ординарного консула во второй раз вместе с Рагонием Венустом.

Кроме того, Сабин входил в состав жреческих коллегий авгуров и понтификов. Он, вероятно, жил в доме на Авентине. Женился Светрий только на 50-м году жизни (в 224 году) на Кальпурнии Фидиане Цейе Эмилиане. Дочерью супругов была Аппия Светрия Сабина, вышедшая замуж за Авла Цецину.

Вновь вернулся на службу при Гелиогабале и будущий император Максимин Фракиец. Напомним, что этот варвар-гигант поступил в equites singulares или в схоларии при Септимии Севере, при Каракалле получил римское гражданство, а при Макрине ушёл в отставку из гвардии. Похоже, что отставка Максимина была вынужденной. Теперь ненавистный ему Макрин был убит и Максимин сразу засобирался ко двору нового императора. Когда Гелиогабал проезжал по Фракии или Верхней Мёзии, Максимин лично отправился к нему и попросился на службу, выразив надежду, что новый император будет относиться к нему также, как его дед Север. В ответ подонок на троне императора, каковым, уже, несомненно, стал Гелиогабал, шутя самым непристойным образом, спросил его: «Говорят, Максимин, что в былое время ты одолевал и шестнадцать, и двадцать, и тридцать воинов. А можешь ли ты тридцать раз закончить с женщиной?» [Юлий Капитолин. Двое Максиминов IV, 7]. Поняв, с кем имеет дело, Максимин решил откланяться, однако друзья Гелиогабала (скорее всего сама Меса) удержали его, не желая терять уважаемого в гвардии человека. Конфликт с Максимином, несомненно, вызвал бы негативное отношение к Гелиогабалу в среде гвардейцев и в армии. Максимин остался и получил звание преторианского трибуна, но при ничтожном Гелиогабале не мог иметь никакого значения. Он только носил почетное звание трибуна, но никогда не подходил к его руке, никогда не приветствовал его. В течение всех трех лет правления извращенца Максимин разъезжал в разные стороны; то он был занят своими полями, то отдыхом, то лечил притворные болезни.

Вообще же, Гелиогабал доехал, кажется, до самого Карнунта в Верхней Паннонии. По крайней мере, в Карнунте найдены постаменты двух статуй Гелиогабала. Сооружены они были, видимо, в честь приезда императора. Обе были намеренно повреждены, но это позже, в 222 году.

Городом, через который императорский кортеж определенно проехал, была Аквилея – восточные ворота в Италию. Император путешествовал с шиком, и его свита была многочисленной. Мы знаем всего нескольких человек, которые сопровождали Гелиогабала. Там была его семья: Меса, Соэмия, его тетка Мамея и его двоюродный брат Алексиан. Присутствовал префект претория Комазон. К тому времени, когда они достигли Мёзии, согласно надписи, у Комазона был коллега – Юлий Флавиан. Другим спутником и самым верным другом (comiti amico fidissimo) в путешествии был бывший имперский секретарь, вернувший в строй IV Скифский легион, и чьё имя сохранилось только в виде окончания…ATVS. Должен был там быть и эмесенец Аврелий Евбул. Был еще один самый нужный спутник, самый важный из всех для императора. В тени зонтиков, на своей колеснице катился Непобедимый Бог Солнца Элагабал. И, хотя ни один из наших источников не упоминает об этом, мы можем быть уверены, что новые жрецы Элагабала (а точнее Гелиогабала), сопровождали черный камень. У Лампридия и у Зосимы, гораздо более позднего греческого историка, Гелиогабал был окружен всевозможными магами. Вот это они и были.

Глава 2
Римский Содом

Как бы то ни было, со всеми этими делами до Рима императорский двор добрался только во второй половине года. Историк четвертого века Евтропий утверждал (VIII, 22), что молодой император пробыл в Риме два года и восемь месяцев, таким образом, датируя его прибытие июлем 219 года. Дата, по-видимому, подтверждается монетами из Александрии, выпущенными до 29 августа того же года, на которых отмечается женитьба Гелиогабала на Юлии Павле (его первой жене). Equites singulares, императорские конные гвардейцы, вывесили надпись, в которой благодарили бога за благополучное возвращение Гелиогабала в Рим 29 октября. (Идеологически императоры всегда возвращались в Рим, даже если их нога никогда раньше не ступала в город.) Конногвардейцы должны были правильно определить дату – они были с императором. Правда, мы не знаем, возможно, Гелиогабал после свадьбы отъезжал из Города в какое-нибудь поместье или проехался по Италии.

Город уже пять лет не видел императора, а сам Гелиогабал уже 13 месяцев как находился у власти. Такое уже бывало, конечно. Например, Траян не появлялся в Риме более восемнадцати месяцев после провозглашения императором. Так что, у сената и народа Рима было достаточно возможностей подготовиться. Они ждали нового императора за воротами, возможно, на специально отведенном месте. Прибытие императора было грандиозным событием: «Зажигались алтари, возжигались благовония, возливались возлияния, приносились жертвы», и произносились речи, много речей. Внутри «весь город был украшен гирляндами цветов, лавровыми ветвями и богато раскрашенными материалами; он был освещен факелами и курящимися благовониями; горожане, одетые в белые одежды и с сияющими лицами, издавали множество криков доброго предзнаменования; солдаты гарнизона тоже выделялись своими доспехами, наконец, и сенаторы вышли торжественной процессией.

Гелиогабал въехал в столицу с торжественной церемонией adventus и после этого больше никогда не покидал Рим или его окрестности. И действовал он в своём репертуаре. Вошёл в Город в любимой восточной одежде и вёл себя именно как жрец Элагабала. Собственно, он и оставался в первую очередь жрецом Элагабала всё время своего правления, и лишь во вторую – императором. Для начала он, конечно, произвёл обычную раздачу народу по случаю наследования императорской власти, потом щедро и пышно устроил разнообразные зрелища. Этим-то римляне были довольны. Более поздний источник, Идаций, ценность которого неясна, утверждает, что Гелиогабал сжег в Риме записи о долге перед императорской казной. Говорят, их было так много, что костры горели тридцать дней. Если бы это было правдой, это было бы очень кстати: плебс, похоже, всегда был по уши в долгах. Но вот потом Гелиогабал начал перестройку на Палатине огромного храма Юпитера, построенного Домицианом, который Гелиогабал решил посвятить Элагабалу. Туда он поместил привезённый с собой чёрный камень из Эмесы, который считал вместилищем духа своего бога. Он намеревался провозгласить Элагабала верховным богом Рима. Кроме того, он говорил, что сюда надо перенести религиозные обряды иудеев и самаритян, а равно и христианские богослужения для того, чтобы жречество Элагабала держало в своих руках тайны всех культов. В этом была одна из изюминок его сектантского культа. Настоящий Элагабал, в лице его жречества, на такое никогда не претендовал.

Эта перестройка храма заняла около года, а пока Гелиогабал озаботился своим браком. Он решил жениться на знатной римлянке. Меса и Соэмия, признавая его слабые притязания на трон, выбрали невесту из одной из самых аристократических семей Рима. Это была Юлия Корнелия Павла, возможно, дочь уважаемого юриста Северана Юлия Павла, хотя об этом можно только догадываться. Её провозгласили Августой. Это было в августе 219 года, соответствующие монеты с её именем начали чеканиться в Александрии именно тогда. Напомним, что Гелиогабалу было тогда 15 лет. Куда он, а точнее, Меса и Соэмия, так спешили с женитьбой? Основная цель женитьбы состояла в укреплении связей сирийского семейства Гелиогабала с римской аристократией. Официально Гелиогабал заявлял, что стремится поскорее стать отцом.

Празднество было пышным. По случаю свадьбы не только сенаторы и всадники, но и жены сенаторов получили дары, а для народа было приготовлено угощение стоимостью сто пятьдесят денариев на человека, для воинов же – на сотню дороже; были также проведены гладиаторские бои… на потеху толпе было затравлено множество диких зверей, в том числе один слон и пятьдесят один тигр – небывалое количество подобных животных, убитых за один раз [Дион Кассий. Римская история 80, 9].

Интересно, где проходила травля животных, ведь Колизей тогда не функционировал, он сгорел в 217 году? Может, на Марсовом поле?

Только ничего хорошего из этого брака не вышло. Гелиогабал был явно бесплоден и абсолютно неспособен к семейной жизни и конструктивной политике. Он ни с кем из римской аристократии не хотел устанавливать никаких связей. И бабка с матерью ничего не могли с ним поделать, хотя Гелиогабал оказывал им всяческое внешнее уважение. Согласно Элию Лампридию (IV, 1), он даже на самое первое заседание сената велел вызвать Соэмию. Прибыв в курию, она была приглашена к местам консулов и присутствовала при редактировании, т. е. была свидетельницей составления сенатского постановления: Гелиогабал был единственным из императоров, при котором женщина вступила в сенат со званием «Светлейший», словно мужчина.

Более того! На Квиринальском холме Гелиогабал создал сенакул, то есть женский сенат; прежде там происходили собрания матрон, но только в торжественные дни и в тех случаях, когда какая-нибудь матрона наделялась знаками отличия супруги консула – прежние императоры предоставляли это право своим родственницам, особенно тем, чьи мужья не занимали высоких должностей, – для того, чтобы эти родственницы не оставались на положении незнатных женщин. Теперь под председательством Соэмии там составлялись смехотворные сенатские постановления, касающиеся законов о матронах: в каком одеянии должна ходить та или иная, кто кому – уступить дорогу, кто к кому подходить для поцелуя, какая должна ездить в парадной повозке, какая – на коне, какая – на вьючной лошади, какая – на осле, какая – в крытой повозке, запряженной мулами, какая – на волах, какая должна передвигаться в сидячих носилках – и в кожаных ли или в костяных, выложенных слоновой костью или серебром, какая имеет право носить на обуви золото или драгоценные камни [Лампридий. Антонин Гелиогабал IV, 4]. Понятно, что эта пародия на законодательную власть долго не просуществовала.

Меса не сидела в сенакуле, а находилась при императоре в его совете. Она руководила всеми государственными делами империи и вообще была сильно занята. Во второй половине 219 года она занималась окончательной расстановкой кадров. И репрессии не прекращались. Сразу по прибытии Гелиогабала в Рим, была казнена ещё парочка сенаторов. Внук консула 188 года и префекта Рима Сея Фусциана (друга и соученика Марка Аврелия) Сей Кар, был вызван во дворец и обвинён лично юным императором в заговоре с воинами легиона II Parthica на предмет захвата власти. Тут же он был казнён. Вторым был Валериан Пет. Он отлил из золота несколько собственных изображений в качестве украшения для любовницы, на основании чего был обвинен в намерении отправиться в Каппадокию, граничившую с его собственной родиной (он был галатом), с целью устроить мятеж, используя для этого золотые украшения со своим собственным изображением. Пета тоже казнили. Чья была инициатива в казни этих сенаторов и какова истинная причина, нам не известно. Дион лишь указывает, что Сей Кар был богат, влиятелен и умён. Впрочем, когда дело доходило до сенаторов, Кассий Дион с удовольствием записывал тех, кого казнил Гелиогабал, а не тех, кто выжил. Упоминание о последнем поставило бы в неловкое положение отдельных лиц и их семьи: также и самого историка, который был вполне причастен к режиму.

Меса или Гелиогабал поменяли префекта Рима. К моменту приезда нового императора, Городом управлял уважаемый сенатор и историк Луций Марий Максим. Возможно, он входил в состав известного «кружка» императрицы Юлии Домны, поэтому мог считаться другом Месы. Он был назначен императором Макрином префектом Рима летом 217 года и оставался им до лета 219. В общем, к Марию Максиму у правительства Гелиогабала претензий не было, кроме назначения его Макрином. Марий Максим не был репрессирован, просто отстранён. Сам он остался в сенате, его младший брат консуляр Луций Марий Перпетуус около 217–218 гг. находился на высоком посту проконсула Африки вместо не допущенного туда Фронтона, сын его Луций Марий Максим продолжил свою карьеру, был консулом 232 года, а дочь даже вышла замуж за Квинта Эгнация Прокула, консула-суффекта этого 219 года.

Прокул происходил из этрусского рода Эгнациев. Предположительно, его отцом был философ Авл Эгнаций Присциллиан. История Прокула практически неизвестна, но, конечно, он входил в самые верхи римского общества. Возможно, после должности консула-суффекта, он находился на посту легата, ответственного за исправление положения дел в Ахайе. Сын Прокула и дочери Мария Максима носил имя Квинт Эгнаций Прокул и позднее тоже достиг должности консула-суффекта.

Мария Максима и его брата как людей Макрина отправили на пенсию. Сменил Мария Максима на посту префекта Рима не кто иной, как Публий Валерий Комазон Евтихиан. И то, что он был всадником, никого не смутило. Его включили в состав сената и дали титул консуляра. И всё.

Кажется, на этом, репрессии и перетасовки были завершены. Большая часть сената сохранила свои жизни, имущество и посты. Правда, чуть не пострадал знаменитый юрист Ульпиан.

Гней Домиций Анний Ульпиан происходил из финикийского города Тир. Он родился в 60-х годах II века, а в 80-х получил правовое образование у Папиниана. В свою очередь и он занимался преподаванием права. Одним из его учеников был известный впоследствии юрист Геренний Модестин. Свою службу Ульпиан начал, скорее всего, с поста советника (assessor) претора по вопросам права. Затем Ульпиан состоял асессором при префекте претория, которым с 205 по 211 годы был его знаменитый учитель Папиниан. Похоже, что и после смерти Папиниана Ульпиан сохранил свой пост. Свои основные труды Ульпиан создал при Каракалле и его ближайших преемниках Макрине и Гелиогабале. За одно десятилетие (211–221 гг.) им было написано около 30 трактатов общим объемом почти в 250 книг. Ни один другой римский юрист ни до, ни после него не смог достигнуть столь высокой интенсивности литературного творчества. Сочинения Ульпиана пользовались большим авторитетом как у современных ему, так и у более поздних римских юристов. Однако император Гелиогабал уволил его с этой должности, собираясь вообще изгнать из страны. Причины этого нам тоже неизвестны. Разве что, его тирское происхождение. Но изгнание так и не состоялось, поскольку Юлия Мамея (тётка Гелиогабала и мать Александра Севера), поручившись за него, успела найти ему другое место, вследствие чего Ульпиан занял должность magister scrinium (начальника императорской канцелярии).

Никак не пострадал будущий император Марк Антоний Гордиан Семпрониан (Гордиан I) (159–238 гг.). Гордиан Старший занимал многие должности сенаторского ранга и в шестьдесят четыре года сам стал консулом. Он также был наместником нескольких провинций, включая Нижнюю Британию, Как известно, при Гелиогабале и Александре Севере выходцы из восточных провинций пользовались особым влиянием, а Гордиан был родом, предположительно, из Галатии. Он был другом Месы и Гелиогабал с детства знал Гордиана, всегда входившего в ближний круг друзей Северов. В это время у него закончился срок наместничества в Нижней Британии, он вернулся в Рим и получил от новых властей пост проконсула Ахайи (219–222 гг.).

Его сын и тоже будущий император Марк Антоний Гордиан Семпрониан Роман Африкан (Гордиан II), родился в 191 или 192 году. Такая датировка основана на сообщении Юлия Капитолина, согласно которому на момент смерти Гордиану II было сорок шесть лет [Юлий Капитолин. Трое Гордианов. XV. 2.]. Гордиан II должен был пройти свой вигинтивират в 211/212 году при Каракалле. Потом у него было время как на две, так и на три милитии, но мы ничего об этом не знаем. У Капитолина сохранилась короткая запись о карьере Гордиана II, однако однозначно судить о правдивости приводимых там сведений нельзя. В эпоху правления Гелиогабала он занимал должность квестора, «якобы вследствие того, что этому погрязшему в излишествах императору расхвалили разгульность молодого человека, которая, однако, не была связана ни с излишествами, ни с бесславием». В случае прохождения Гордианом II двух милитий, квестором он мог стать около 219/220 года, а в случае трёх – только в 222-м. Какие отношения у него сложились с Гелиогабалом, мы не знаем, но можем подозревать, что неплохие. Оба были сибаритами и любителями секса.

Точно так же спокойно жил и другой будущий император – Марк Клодий Пупиен Максим (164–238 гг.). Между 222 и 225 годом Марк Клодий находился на посту проконсула Азии. Это значит, что он уже побывал консулом-суффектом и, может быть, при Гелиогабале. Подробно о жизни этого человека рассказано в главах об истории Александра Севера.

Коллега Пупиена по императорству Децим Целий Кальвин Бальбин (178–238 гг.) тоже пережил Гелиогабала. К сожалению, его карьера нам до сих пор неизвестна.

Ещё один будущий император Гай Мессий Квинт Траян Деций (201–251 гг.), первый из, так называемых, паннонских императоров, происходивший из провинциальной знати Нижней Паннонии, в 220/221 году начал свой cursus honorum. Нам плохо известна его история, но мы знаем, что Деций родился в местечке Будалия недалеко от Сирмиума [Аврелий Виктор. Извлечения. XXIX. 1.]. Точная дата его рождения неизвестна, но из сообщений Полемия Сильвия и Аврелия Виктора, согласно которым на момент смерти Децию было пятьдесят лет, можно сделать вывод, что он родился в 201 году.

О родителях Деция ничего не известно; но исходя из того, что он стал сенатором и консулом, можно предположить, что он был сыном кого-то из местной аристократической семьи. О том, что отец Деция был италийского происхождения, можно судить по преноменам императора: Деций и Мессий – древние осканские имена. По всей видимости, семья Деция имела родственные связи в Италии и располагала крупными земельными владениями.

Деций сделал блестящую карьеру. Если он начал свой cursus honorum в 220/221 году, то прошёл вигинтивират и всего одну милитию, и в 225 году уже занял должность квестора, войдя в состав сената. Понятно, что для Гелиогабала он был неинтересным провинциальным юношей, хотя, вероятно, встречался с ним в Сирмиуме в 219 году, когда проезжал по провинции и вызывал в этот город окрестную знать. Толчок к быстрой карьере Деций получил уже при Александре Севере и дала его, возможно, та же Меса.

И знаменитый историк сенатор Дион Кассий Коккеян сохранил положение. Он определённо был членом «кружка» Юлии Домны и пользовался расположением Месы. После расследования бунта в Азии, он заболел и какое-то время отдыхал на родине в Никее. Однако Гелиогабал дал ему пост проконсула Африки (219–220/221 гг.), куда он и поспешил, сменив Луция Мария Перпетууса.

На следующий год (220 г.) Гелиогабал вновь назначил себя консулом – уже в третий раз. Вторым консулом-ординарием стал Публий Валерий Комазон Евтихиан. Для этого он оставил пост префекта Рима, котоый был передан некоему Леону, нам, практически, неизвестному. Как мы видим, новая власть старалась не выпускать консулат из узкого круга своих людей, впрочем, Комазон, кажется, нравился римлянам.

Вероятно, тогда же у Месы дошли руки до западных провинций. В августе 220 года легат Трёх Галлий Тиберий Клавдий Паулин отправился наместником в Нижнюю Британию (220–222 гг.), а на его место был направлен всадник Марк Эдиний Юлиан (220–222 гг.), который позже станет префектом Египта (222–223 гг.), а затем и префектом претория (223–238 гг.). Опять мы видим удачный выбор Месой человека из второго круга. Эдиний Юлиан продержался на самом верху власти, как минимум, при трёх совершенно разных по характеру имераторах.

В 220 году в Риме ещё продолжали работать законные магистратуры и процедуры. В конце концов, государство должно было продолжать функционировать. Ведь правительство Месы не трогало основы системы, а сам Гелиогабал пока до них не добрался. При этом нам трудно разделить назначения Месы и её правительства, и назначения лично Гелиогабала.

Высоко вознёсся уже известный нам Публий Валерий Комазон Евтихиан, происходивший из семьи профессиональных танцоров или актеров и в молодости публично плясавший в римском театре. Мы помним, что при Гелиогабале он стал префектом II Парфянского легиона. Уже в 218 году он был назначен префектом претория, а в 219-м стал сенатором с титулом консуляра и сменил Мария Максима на посту префекта Рима. В 220 г. Комазон стал ординарным консулом, но был заменен на посту префекта Рима неким Леоном. Второй раз он стал префектом Рима уже в 221 году, но опять был заменен, на этот раз Фульвием, которого сам и сменил на этом же посту уже в правление Александра Севера, став в третий раз городским префектом [Дион Кассий. Римская история, LXXIX, 14, 1–2].

Кассий Дион выделяет карьеру Комазона, как пример волюнтаризма правительства Месы (Гелиогабала), но никаких доказательств несоответствия Комазона должностям консула и префекта Рима, не приводит. Для него Комазон просто выскочка. А нам кажется, что Комазон вполне справлялся со своими обязанностями, потому и удержался наверху надолго и при разных правительствах.

То же и с центурионом Поллионом, с всадниками Тимесифеем и Эдинием Юлианом, и многими другими. Но сохраняла свои позиции и аристократия. Например, одним из консулов-суффектов 220 года стал историк Дион Кассий Коккеян, вернувшийся из Африки. После своего консульства Дион стал наместником Далмации (220–222 гг.), сменив там Светрия Сабина.

Проконсулом Азии в 220/221 году стал Марк Нуммий Умбрий Прим Сенецион Альбин. Он происходил из южноиталийского города Беневент. В своё время он был усыновлён одним из представителей рода Умбриев Примов из Компсы: возможно, консулом-суффектом 186 года Марком Умбрием Примом. Сенецион был патроном Компсы, вероятно, из-за ведения в этой местности строительных работ. Его родным отцом, предположительно, мог быть некто Нуммий Альбин, приходившийся сводным братом императору Дидию Юлиану и казнённый во времена правления Септимия Севера.

Марк начал карьеру с поста монетного триумвира. Потом он возглавлял турму римских всадников и был куратором Карфагена. Последняя должность означала государственного кризисного управляющего города, попавшего в тяжёлое экономическое положение. После 199 года Альбин занимал должность квестора, выступая в качестве кандидата императоров Септимия Севера и Каракаллы. Затем он был легатом в провинции Азия. Около 202 года Сенецион вновь находился на посту легата: на этот раз – в Африке под началом проконсула Марка Умбрия Прима, своего предполагаемого приёмного отца. В 203 году Африку посетил император и Сенецион снова попался на глаза Септимию. Возможно, это способствовало тому, что в 204 году Альбин уже исполнял обязанности претора по представлению императора.

В 206 году Альбин занимал должность ординарного консула совместно с Нумизием Петронием Эмилианом. Затем он был чиновником, который руководил судебными делами вместо императора. Между 209 и 212 годом Нуммий являлся легатом-пропретором провинции Ближняя Испания, а между 212 и 217 – легатом-пропретором Далмации. Теперь он стал проконсулом Азии.

Ещё со 191 года Альбин входил в состав жреческой коллегии палатинских салиев, а со 199 года вошел и в коллегию понтификов.

В браке с неизвестной женщиной Альбин имел сына, Марка Нуммия, также занимавшего консульскую должность в 227 году.

Префект Рима Фульвий (221–222 гг.), возможно, был членом знатного рода Антонинов, или рода Фульвиев Эмилианов, а может быть его следует отождествлять с предполагаемым консулом-суффектом 210 года Гаем Фульвием Максимом. Или может быть, это был Фульвий Диогениан, который во время восстания в 218 году кричал в сенате, что все надеются на смерть Макрина. Тогда это был явный сторонник Гелиогабала.

Консулами 221 года были Гай Веттий Грат Сабиниан и Марк Флавий Вителлий Селевк. На этот раз впервые правительство Месы позволило себе выпустить консульскую власть из узкого круга «своих».

Представитель рода Веттиев, Грат Сабиниан был, вероятно, сыном или внуком знаменитого полководца времён Марка Аврелия и консула-суффекта 175 года Гая Веттия Сабиниана Юлия Хоспета. Всё зависит от года его рождения, которого мы не знаем. Если он родился около 180 года, как, вроде бы, положено по сроку консульства, то он был сыном Хоспета, а если около 190 года, то, внуком. Его cursus honorum известен лишь частично. Так о вигинтивирате мы ничего не знаем. Знаем, что Грат был севиром третьей турмы римских всадников (PIR V 331). Из милитий Веттия известен только трибунат в легионе VII Claudia p.f. в Верхней Мёзии (CIL. 8.823) После этого Грат стал квестором по рекомендации императора, имени которого мы не знаем. Скоре всего, это были Каракалла или Макрин. Уже Меса, видимо, дала Грату должность претора (219 год), ответственного за вопросы, относящихся к опеке. После этого Сабиниан был куратором Фламиниевой дороги и ответственным за снабжение Рима продовольствием (alimentorum), вероятно, в 220 году. Затем он был избран консулом в 221 году. Таким образом, при Гелиогабале карьера Грата сделала стремительный рывок. Однако, есть предположение, что Грат умер вскоре после своего консульства. Его сыном был консул 242 года Гай Веттий Грат Аттик Сабиниан и, возможно, консул 250 года Веттий Грат.

Со вторым консулом, Марком Флавием Вителлием Селевком, сложнее. О его происхождении нет никаких сведений. Судя по имени, возможно, он был выходцем из Сирии. Из его карьеры известен только консулат 221 года. Возможна, но крайне маловероятна, идентификация этого сенатора с узурпатором эпохи правления Александра Севера Селевком. В Риме было обнаружено основание статуи, предположительно посвященной Селевком императору Коммоду.

Обнаруженная в Витербо надпись содержит упоминание некоей Вителлин Селевкианы, которая, скорее всего, была родственницей, возможно, дочерью Селевка.

И это всё, определённо, люди Месы. По крайней мере, перечисленные нами, начали своё восхождение либо за много лет до рождения Гелиогабала, либо тогда, когда лично Гелиогабал был юным подростком, которому бабка и мать организовали власть и сам он ничего пока не решал. Люди самого Гелиогабала тогда вращались в его окружении, связанном с культом Элагабала и оргиастическими обрядами, в том числе гомосексуальными. Важные государственные посты они начали занимать не раньше, чем через год, а то и позже. В то время Гелиогабал начал вмешиваться уже и в государственную политику, включая кадры, чем раньше занималась исключительно его бабка. Естественно, маньяк-император действовал в своём стиле. Его выдвиженцами были люди совершенно другого сорта и качества.

Наши древние источники резко критикуют и издеваются над кадровым выбором Гелиогабала. По словам Геродиана, на высшие государственные посты он начал расставлять актеров со сцены и из общественных театров. Согласно Диону, возницам, комическим и мимическим актерам он доверил важнейшие из императорских поручений. Например, возница Протоген стал его ближайшим помощником. Это сообщение подтверждает христианский писатель Тертуллиан. Вольноотпущенник и возничий Кордий (или Гордий), стал командиром вигилов (praefectus vigilum). Цирюльник Клавдий стал префектом продовольственного снабжения (praefectus annonae). Эмесянин Аврелий Евбул стал прокуратором высшего управления государственными делами (procurator summarum rationum). Он ведал счетами императорской казны и не было ничего, что он бы не отобрал в казну. Погонщик мулов, скороход, слесарь и повар ведали сбором двадцатой части наследства в казну, в довершение всего возница Гиерокл считался кандидатом в Цезари. Кроме того, Гелиогабал продавал должности и звания сенаторов, трибунов в войсках, легатов, прокураторов и места в дворцовых ведомствах [см. Дион по Ксифилину, LXXIX, 15–16; 21; АЖА, Гелиогабал, VI, 1–5; X, 2–5; XI, 1; XII, 1–2; XV, 1–2].

По словам Диона, рабам своим или вольноотпущенникам в меру их известности в постыдных делах он доверил проконсульскую власть над провинциями.

При Антонинах в Риме появилась должность procurator ad census, выполнявшего функции контроля над нравами. Её значение особенно было увеличено Севером, чтобы ликвидировать всадническую оппозицию и теперь, по словам наших источников, Гелиогабал назначил руководить воспитанием юношества, следить за благонравием и проверять всех вступающих в сенат или в сословие всадников ещё одного актёра. Кто это был, мы опять не знаем и проверить никак не можем.

Все эти сведения сегодня считаются явным преувеличением. Действительно, ни одного доказанного примера многих из указанных назначений не существует. Предполагается, что, если бы такие назначения были сделаны на самом деле, Дион Кассий, этот приверженец традиций и респектабельности, не счел бы карьеру Комазона «одним из величайших нарушений традиций». Однако, безусловно, нестандартные назначения имели место. У нас нет полного текста Диона, и мы не знаем, что у него было написано. Не знаем и мотиваций его оценок. Так что нет никаких причин отвергать конкретные примеры, приводимые нашими первоисточниками.

Поэтому мы не согласны с теми из современных ученых, которые рисуют совсем иную картину назначений Гелиогабала, чем в древних источниках: картину преемственности и традиционализма. Нам кажется, что за преемственность и традиционализм отвечала Юлия Меса, а Гелиогабал ни в одном, известном нам случае, не показал себя толковым руководителем. Наверняка, всё было не так плохо, как рисуют наши авторы, которые, наверняка, многое преувеличили или не приняли и оболгали, но все попытки как-то объяснить и оправдать дурацкие или похабные поступки и решения Гелиогабала, кажутся нам неубедительными. Он был, в принципе, таким, каким его и описывают свидетели и историки.

Здесь уже можно подвести итоги кадровой политики правительства Месы при Гелиогабале. Несмотря на то, что наша статистика весьма неполна, её можно обработать и оценить. Так вот, результаты не показывают особого притока новых людей. Из двенадцати наместников провинций Гелиогабала, социальное происхождение которых известно, восьмеро принадлежали к старым сенаторским семьям. И на самом деле это было даже увеличение по сравнению с предыдущими принципатами династии Северов Не было и большого притока выходцев с Востока. Можно определить географическое происхождение семнадцати наместников. Восемь из них оказались с Востока, семь из Италии и двое из других стран Запада. Это на долю меньше, чем 57 % выходцев с Востока, присутствовавших в сенате в целом во времена Септимия Севера и Каракаллы. Четыре известных консула без Гелиогабала и его двоюродного брата, дают схожие результаты: двое с Востока, двое с Запада и только один (Комазон) не имеет сенаторского происхождения. Итак, доля сенаторов по происхождению составляет 3:1 в пользу сенаторских семей, а это лучше, чем 2,33:1 при Каракалле [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. 5.192].

Все это служит доказательством «традиционализма» кадровой политики правительства Месы. Но это именно правительство Месы, а как бы действовал Гелиогабал самостоятельно, мы можем только догадываться. Явно, по-другому.

Скорее всего, мы увидели бы на всех важнейших постах тех же собутыльников и любовников Гелиогабала. Интересно другое. Почему Гелиогабал не настаивал на личном назначении верхушки государственных постов, а принял ведущую роль в этом Месы? Похоже, что он, всё-таки понимал свою некомпетентность и вытекающую из неё опасность краха. Кроме того, ему, кажется, это было не очень интересно. Поэтому император-извращенец спокойно доверил эту область управления бабке и занялся тем, что ему нравилось. Иногда он пытался влезть со своими идеями в область высшего государственного управления и тут же сталкавался с жёстким противодействием Месы. Вот, например, он хотел назначить Цезарями бывших рабов Евтихиана и Гиерокла. Он не сделал этого явно из-за противодействия Месы. Ну, и ладно. Для него власть исходила не от высокого поста или статуса, а от близости с императором. Слуга, который отвечал за императорский ночной горшок, обладал гораздо большим влиянием в Палатине, чем патриций, дважды консул, правивший Азией. Таким образом и произошёл тот раздел власти и влияния при Гелиогабале, который позволил этому режиму функционировать около 4 лет.

Это то немногое, что мы знаем о правлении Гелиогабала, но то, что мы знаем, даёт вполне определённую картину. Безотносительно поведения самого Гелиогабала, власти, вооружённые силы и население империи воспринимали новый принципат как восстановление династии Северов после узурпации Макрина. Это ощущение дало правительству Юлии Месы карт-бланш и время на организацию власти по своему усмотрению. Меса этим и занялась, убирая тех, кого считала опасным, и назначая своих людей на важные посты. Несомненно, политика правительства Месы вполне устраивала римское общество в тех условиях. Отношения с армией, стоявшей на границах, видимо, ограничивались минимумом, но сирийкам повезло – империя жила в условиях полнейшего мира, если не считать мелких набегов германцев на Рейне. В провинциях тоже было тихо, за исключением восточных, где лучше понимали суть религиозных реформ Гелиогабала и сразу определялись – поддержать их или нет. Например, семь восточных городов, чеканивших свою монету, отнеслись к Гелиогалалу положительно. Это были Александрия Египетская, Неаполь в Самарии, Элия Капитолина (Иерусалим) в Иудее, Лаодикея в Сирии, Иераполис и Аназарб в Киликии, и Юлиополь в Вифинии. Они изображали чёрный камень Элагабала на своих монетах. На монете города Сарды в провинции Азия запечатлен праздник под названием Элагабалия. Фестиваль был связан с введением культа этого бога. Надписи добавляют к этому списку еще два города. В Атталии в Памфилии городской совет и народ посвятили надпись Элагабалу. На другом конце империи – наш единственный пример с латиноязычного Запада – в Альтаве в Мавритании в 221 году, те, кто «владел землей» (possessores), построили храм Элагабалу на деньги, собранные за счет пожертвований. Возможно, храм Элагабала был и в Фаустинополе в Киликии.

Таким образом, культ Элагабала существовал всего в одиннадцати городах империи, насчитывавшей более тысячи греческих полисов, а также много городов на Западе. Вряд ли мы чего-то не знаем в этом плане, следы бы остались непременно. Да и мотивы принятия новой веры указанными городами понятны. Это были либо городки, через которые проезжал поезд императора, либо хотевшие улучшить свой статус и находившиеся в конфронтации с соседями. Несмотря на все «разговоры», исходящие от императора, популярность его бога по всей империи была необычайно низкой. И испортил всю политику сам Гелиогабал, усилиями которого римляне быстро теряли доверие к «возрождённой династии».

Он отказался от греко-римской культуры и образа жизни, противопоставив себя имперскому обществу. Его жизненный выбор, бессознательный, конечно, ибо вряд ли Гелиогабал в пятнадцатилетием возрасте мог и хотел составлять себе философские концепции, составляли религия, секс и развлечения. Ну, ещё была общественная жизнь, хотя последний элемент был вынужденным. Дело в том, что не всех аспектов роли императора можно было полностью избежать. Например, Гелиогабал не всегда мог избежать роли судьи, хотя и там, по словам Диона Кассия, жеманничал. Всю работу за него вели секретари. На этот счёт в Кодексе Юстиниана сохранилась пара юридических документов из числа, так называемых, «ответов на петицию».

Первый, опубликованный 19 февраля 222 года от имени Гелиогабала и его двоюродного брата Алексиана, в тот момент усыновленного Цезаря, или наследника, был адресован солдату по имени Аврелий Марон. Его стоит процитировать полностью.

«Если ваш отец продал свой дом, принужденный силой, это не будет считаться действительным потому что это было сделано недобросовестно; ибо продажа, основанная на недобросовестности, недействительна. Поэтому наместник провинции, когда к нему обратятся от вашего имени, должен использовать свои полномочия, тем более что вы заявляете, что готовы вернуть покупателю то, что было уплачено в качестве цены».

Документ вполне разумный и взвешенный. Другой, изданный шестнадцатью днями ранее – о юридической процедуре, поручительстве и расходах – еще суше. Но являются ли эти документы настоящими словами Гелиогабала, показывающими совершенно неожиданную сторону своего персонажа: серьезного и исполнительного молодого человека с юридическим складом ума? Вероятно, нет. Похоже, что это Антипатр, секретарь Септимия Севера, заслужил похвалу за то, что составлял императорские письма в нужном величественном тоне [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. S. 186].

Точно так же не мог Гелиогабал полностью отказаться от личного решения проблем провинциалов. В этом смысле характерным является эпизод с эммауской делегацией. Когда деревня Эммаус в Палестине была разрушена землетрясением, делегация, возглавляемая христианским ученым Юлием Африканом, была отправлена к императорскому двору. Гелиогабал, по-видимому, выделил деньги и позволил восстановить Эммаус как город Никополь. Вероятно, в честь этого события, в Эммаусе был воздвигнут камень с памятной надписью в благодарность за щедрость императора. Два более поздних христианских писателя – Евсевий и Иероним – датируют посольство 221 годом.

Это интрига: христианин обращается к первосвященнику Элагабала в Риме. Современная наука попыталась подтвердить историчность этой встречи двумя способами. Во-первых, утверждается, что надпись из Эммауса называет бога Элагабалом. Но на поврежденном камне сохранились только буквы «ЛАГА». Между G и А есть пробел, что говорит о том, что они принадлежат к разным словам. Так что, это не доказательство. Второй момент, действительно, интересен, но только как косвенное подтверждение. Это текст «Хронографии», написанной Юлием Африканом. Ныне сохранившаяся лишь во фрагментах, это была монументальная хроника почти шеститысячелетней истории от сотворения мира до 221 года нашей эры. Возможно, «Хронография» была преподнесена в подарок императору по случаю посольства и, возможно, даже была посвящена ему. Интересен год окончания «Хронографии». Этот год – 5723 для христиан; 974 с момента основания города для римлян – не содержал ничего такого, что могло бы послужить кульминационным финалом книги. Им могло быть только то самое посольство, которое возглавлял Секст Юлий Африкан.

За исключением одного момента у Лампридия, ничто не указывает на то, что Гелиогабал проявлял какой-либо интерес, не говоря уже о симпатии к христианству – незаконному культу, который Тацит описал как «смертельное суеверие». И вот, реальная история вполне благосклонного и дружеского общения Гелиогабала с одним из христианских апологетов. Конечно, бывает всякое. У Гелиогабала могло был хорошее настроение, он мог порадоваться встрече с земляками (относительными, конечно). Но как Африкан не увидел печати смертных грехов на Гелиогабале? Ведь он был умным человеком. Неужели политический конформизм был свойственен и «отцам церкви»? Гадать бесполезно, но «как это часто бывает, как раз в тот момент, когда мы думаем, что приблизились к Гелиогабалу, узнали о нем что-то определенное, император снова ускользает, мучительно недосягаемый» [Harry Sidebottom: The Mad Emperor. Heliogabalus and the Decadence of Rome. Oneworld, London 2022. S. 188].

И ведь общение Юлия Африкана с императорской семьёй успешно продолжалось. Два других более поздних автора – Георгий Синкелл и анонимный хронист Пасхалий – датируют посольство из Эммауса временем Александра Севера. Это, видимо, произошло потому, что при Александре Африкан вернулся и даже поселился в Риме. Юлий Африкан посвятил Александру еще один труд, «Узоры» объёмом в 24 книги, и был назначен им заведовать императорской библиотекой в Пантеоне. Дело, видимо, в том, что мать Александра, Мамея, проявляла интерес к христианству.

Ещё Гелиогабал, раз уж он развернул обширное строительство своих религиозных объектов, был вынужден не поскупиться и на другие постройки. В Риме при нём начался ремонт Колизея, сгоревшего от попадания молнии при Макрине, был построен новый амфитеатр Castrense в садах Надежды, была достроена башня на Сульпициевой улице, которую начал возводить Каракалла, к термам Каракаллы были пристроены портики, законченные, правда, уже Александром Севером. Он же вымостил лакедемонским (изумрудного цвета) и порфировым мрамором дворы в Палатинском дворце и назвал их «антониновскими». Эти каменные полы и дворы существовали до времён Лампридия, когда мрамор вырыли и раскололи.

Теперь о жизненном выборе Гелиогабала. Сначала о религии. В 220 году была закончена перестройка храма Юпитера в храм Элагабала и там Гелиогабал уже развернулся вовсю. Устоявшаяся за века, достаточно аскетичная и сдержанная практика римских религиозных церемоний и обрядов, в мгновение ока была, буквально, взорвана. Вокруг нового храма было установлено большое количество алтарей. Там Гелиогабал начал свои священнодействия. Выходя каждое утро в костюме жреца с нанесённым макияжем, он закалывал и возлагал на алтари гекатомбы быков и огромное число мелкого скота, нагромождая различные благовония и изливая перед алтарями много амфор очень старого превосходного вина, так что храм истекал потоками вина, смешанного с кровью. Вокруг алтарей он плясал под звуки различных музыкальных инструментов; вместе с ним плясали женщины, его соплеменницы, пробегая вокруг алтарей, неся в руках кимвалы и тимпаны; а весь сенат и сословие всадников стояли кругом наподобие театра. Внутренности принесённых в жертву животных и благовония в золотых сосудах несли над головой не слуги или какие-нибудь простые люди, а префекты лагерей и чиновники, ведавшие важнейшими государственными делами; они были одеты в хитоны с пурпурной полосой посередине, спускавшиеся до пят и имевшие рукава по финикийскому обычаю (каласирис); на них были сандалии, сделанные из льна, как у пророков в тех местах. Он считал, что оказывает величайшую почесть тем, кому он позволяет принимать участие в священнодействии [Геродиан. История V, 6].

Возможно, взиравшие каждое утро на эти ритуалы сенаторы, всадники и принимавшие в них участие префекты и прокураторы рассчитывали, что молодой император скоро перебесится и всё вернётся на круги своя, стоит немного потерпеть, проявить уважение, однако, это было не так.

Археологические работы позволили определить местоположение этого храма на Винья Барберини, слева от главной аллеи, ведущей от Форума и арки Тита.

Сегодня тысячам проезжающих мимо туристов почти нечего увидеть. На части этого места стоит более поздняя церковь Святого Себастьяна. В древности, однако это был внушительный комплекс. Монументальная лестница вела к трем входам через окружающие портики. Внутри храм стоял на высоком подиуме, к которому вели ещё более монументальные ступени, окруженный алтарями и, вероятно, садами по бокам.

Ещё один очень большой и роскошный храм Гелиогабал соорудил в восточном предместье Рима. О нём ничего неизвестно. У Лампридия (Гелиогабал XIII, 5) сказано, что Гелиогабал удалялся в «сады древней Надежды». Действительно, существовал древний храм Надежды, названный так в честь победы консула Гая Горация над этрусками в 477 г. до н. э. (Дионисий Галикарнасский IX, 24; Тит Ливий II, 51, 2). По имени этого храма была названа местность в районе Пренестинских ворот. Вероятно, что именно там находилось предместье, где был построен храм.

Реконструкция храма Элагабала на Палатине

Туда Гелиогабал ежегодно в разгар лета стал привозить истукан Элагабала (таким образом, это должно было случиться всего два раза). Поставив истукан на колесницу, разукрашенную золотом и драгоценными камнями, он вывозил его из города в предместье. Колесницу везла шестерка белых коней, огромных и без единого пятна, украшенных в изобилии золотом и разноцветными бляхами; вожжи никто не держал, и на колесницу не всходил человек, вожжи были наброшены на истукан, как будто возничим был он сам. Гелиогабал бежал перед колесницей, отступая перед ней, глядя на своего бога и держа узду коней; он совершал весь путь, пятясь назад и глядя вперед на бога. Чтобы он не споткнулся и не поскользнулся, не видя, где ступает, насыпали много золотого песка, а телохранители с обеих сторон удерживали коней, заботясь о его безопасности во время такого бега. Народ же бежал с обеих сторон, неся разнообразные факелы, бросая венки и цветы; впереди несли статуи всех богов и все ценные приношения, все императорские знаки и ценные сокровища. Также впереди ехали equites si ngu la res и шли преторианцы. Это слегка напоминало процессию триумфа, может поэтому воспринималось народом положительно. Возле храма были воздвигнуты очень большие и высокие башни и взойдя на них, Гелиогабал, по словам Лампридия и Геродиана, бросал толпам, позволяя всем расхватывать, золотые и серебряные кубки, разнообразные одежды, ткани и всяких домашних животных, кроме свиней, – от этих последних он, по обычаю финикийцев, воздерживался. При этом многие, якобы, погибали, растаптываемые другими и натыкаясь на копья воинов, так что его праздник многим приносил горе.

Сайдботтом считает, что Гелиогабал разбрасывал всего лишь жетоны. Настоящие подарки должны были быть востребованы по этим жетонам позже. Британский историк ярко иронизирует над впечатлениями, складывавшимися у читателей Геродиана и Лампридия: зрители, разрывающиеся между жадностью и страхом, съеживаются, когда тяжелые кубки, рулоны тканей и всякие животные, сбрасываемые лично субтильным императором, падают вниз. Однако, сбрасывать подарки могли воины или слуги и сбрасывать только то, что было лёгким и безопасным. Скот могли выводить. В общем, точно мы не знаем, как там всё происходило. А насчёт погибших, вспомним Ходынку. Так что, тут тоже, ничего выдающегося.

Для своего бога Гелиогабал хотел поставить в Риме огромную колонну, внутри которой можно было бы подниматься наверх по лестнице, и на вершине ее водрузить статую бога Элагабала, но не смог найти такого огромного камня во всей Фиваиде, откуда он думал вывезти его [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIV]. Видимо, здесь имеется в виду обелиск, который Гелиогабал приказал найти и привезти из Египта.

Дион Кассий, который, правда, лично не присутствовал тогда в Риме, добавляет (80,11), что Гелиогабал вместе со своей матерью и бабкой пел Элагабалу гимны, что он тайно приносил этому божеству жертвы, закалывая мальчиков и применяя колдовство (для этой цели по всей Италии выбирались знатные и красивые мальчики, у которых были живы отец и мать). Эти жертвы приносили всякого рода маги, а он подбодрял их и благодарил богов, и в то же время он рассматривал внутренности детей и мучил жертвенных животных согласно обрядам своего культа. Последнее утверждает Лампридий (VIII, 2). В самом храме Элагабала он заживо замуровал льва, обезьяну и змею, добавив к ним человеческие гениталии. Совершал он также другие сатанинские обряды и всегда надевал на себя несметное множество амулетов.

Насчёт кровавых жертв сказать ничего определённого нельзя, скорее всего это выдумка или слухи, которые некритично воспринял Дион. Особенно, учитывая личное (но тайное) участие в них Месы и Соэмии. Очень вряд ли, чтобы романизированная Меса так подставилась. Уж она-то никакой религиозной фанатичкой не была. Кстати, ни одной фамилии знатных мальчикой, принесённых в жертву, не приводится. Скорее всего, Дион привёл лишь общее мнение о человеческих жертвоприношениях в финикийской религии. Они, действительно, когда-то имели место, но времена давно изменились. Однако у римлян Гелиогабал воспринимался теперь именно как финикиец или даже иудей, ведь он был обрезан и не ел свинины. А римляне к иудеям относились крайне негативно.

Куда более правдоподобна другая история. Согласно Сервию (Схолии к Энеиде VII, 188) во внутреннем святилище храма Весты хранились 7 святынь, среди которых были Палладий (статуя Паллады из Трои) и священные щиты (согласно преданию, во время царствования Нумы Помпилия с неба упал щит с выемками по бокам; от сохранения его зависело существование Рима, поэтому царь приказал сделать 11 копий щита, чтобы вернее сохранить настоящий; традиционно они хранились в курии салиев на Палатине).

Так вот, Гелиогабал перетащил в храм Элагабала священный огонь Весты, который он вообще сначала хотел погасить, да кто-то умный, видимо, отсоветовал. Потом дошла очередь и до Палладия. Вместе со своими жрецами и любовниками, он ворвался в святая святых Весты, куда имели доступ только девы весталки и понтифики. Сам Гелиогабал был понтификом, но не его жрецы и любовники. Он попытался унести «священное внутреннее хранилище». Что это такое? Поскольку статуя Паллады была невелика, она хранилась в специальном глиняном сосуде (Лампридий. Гелиогабал, VI, 7 9). Вот он и назывался священным внутренним хранилищем. Схватив глиняный сосуд, который он считал подлинным (старшая весталка умышленно указала ему на него, как на подлинный), и, не найдя в нем ничего, бросил его на землю, разбив на куски. Лампридий уточняет, что было сделано много похожих один на другой сосудов для того, чтобы никто не мог когда-либо унести настоящий. Все же он унес какую-то статую, которую он принял за Палладий, и, связав ее золотыми цепями, поставил ее в храме своего бога. Таким образом сумасшедший подросток искал «жену» Элагабалу. Палладий же искренне почитался римлянами, по поверью, обеспечивая безопасность Риму. По преданию, статуэтка была привезена в Италию из Трои Энеем и с тех пор находилась в храме Весты, скрытая в сосуде и невидимая обычным людям. Её даже не сдвигали с тех пор, как она прибыла из Илиона, исключая тот случай, когда храм сгорел при пожаре. И вот Гелиогабал посмел сдвинуть статуэтку и принес в свой храм как бы для брака с Элагабалом. Однако вскоре он, видимо, узнал, что Палладий фальшивый. Тогда он, сказав, что его бог недоволен Афиной как богиней войны, носящей полное вооружение, послал за статуей Урании, которую чрезвычайно почитали карфагеняне и обитатели Ливии. Говорили, что ее поставила финикиянка Дидона, когда она, разрезав воловью шкуру, основала древний город Карфаген. Ливийцы называли ее Уранией, или Танит, финикийцы же именовали Астартой, желая отождествить ее с луной. Утверждая, что брак солнца и луны является вполне подходящим, Гелиогабал послал за статуей и за всем храмовым золотом в Карфаген и приказал, чтобы там собрали вдобавок огромную сумму денег на приданное богине. Сопротивляться воле императора и верховного понтифика никто не посмел. Привезенную статую он выдал замуж за чёрный камень Элагабала, приказав всем людям в Риме и Италии предаться всенародно и частным образом всевозможному веселью и пиршеству, так как боги вступали в брак. Занимался этим, по-видимому, Дион Кассий как проконсул Африки, который и описал это дело. Он отметил, что собранные гражданами деньги были возвращены после смерти Гелиогабала. Сам же Гелиогабал заявлял, что не получил от Урании ничего, кроме двух золотых львов, которых он переплавил.

Перетащил он в свой храм и священные щиты из курии салиев на Палатине. Однако юному маньяку этого было мало. Он принял посвящение в таинства Матери богов (Кибелы) и совершил тавроболии, чтобы отнять ее лепное изображение и другие святыни, которые хранились внутри святилища. Тавроболиями назывались жертвоприношения быка в честь Кибелы. Обряд был мерзкий, но, что характерно, привёз его в Рим сам философ и миротворец Антонин Пий. Суть обряда заключалась в том, что выкапывалась большая яма, которую сверху накрывали помостом с просверленными в нём отверстиями. На помост выводили быка, которого убивали, закалывая или перерезая горло. В яме под помостом находился жрец в парадных шёлковых одеждах. На него стекала жертвенная кровь быка, которая «очищала и возрождала душу, служа залогом вечной жизни». Роль именно этого жреца и сыграл Гелиогабал. По словам Лампридия, во время обряда он тряс головой среди кастрированных изуверов-жрецов, подвязывал свои половые органы и делал все, что обычно делают галлы (жрецы Кибелы). После этого, Гелиогабал получил право на святыни Кибелы. Он перенес их во внутреннее хранилище своего бога. Он также хотел доставить в Рим священные камни Кибелы из их собственного храма в Пессинунте, а изображение Кибелы или Астарты Лаодикейской из ее святая святых, куда его, по преданию, поставил микенский царь Орест, сын Агамемнона.

И это было ещё не всё. Гелиогабал учредил в Риме культ сирийской богини Саламбо – возлюбленной Адониса (Таммуза). Жалобными криками и воем он сам изображал плачущую по погибшему Адонису Саламбо.

Лампридий рассказывает о привлечении Гелиогабалом животных к своим обрядам. Так, однажды он гнал по Ватикану четыре четверки слонов, разрушив при этом стоявшие на пути гробницы; кроме того, он запрягал по четыре верблюда в колесницу, когда устраивал в цирке зрелище для избранных. Он запрягал в колесницу четырех огромных собак и так разъезжал по дворцу. На виду у всех он выезжал также на четырех запряженных огромных оленях. Запрягал он в свою колесницу и львов, называя себя Великой Матерью (Кибелой); запрягал и тигров, принимая имя Либера (Диониса), – в этих случаях он надевал такую одежду, в которой изображаются боги, которым он подражал. При этом бывало, что он запрягал в повозку самых красивых женщин – по четыре, по две, по три и более – и разъезжал таким образом; обычно он и сам бывал обнажен и везли его обнаженные женщины [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIX]. Этот рассказ иллюстрируется сохранившейся античной камеей, на которой изображен Гелиогабал, погоняющий бичом обнаженных женщин.

Камея с Гелиогабалом и женской упряжкой

Даже такой хороший специалист антиковед, как Гарри Сайдботтом, не верит Лампридию и совершенно зря. Ведь, например, в отношении женщин, слова Лампридия доказаны изображением этой процессии на камее. А сам Сайдботтом подтверждает реальность оленьей упряжки такой же привычкой одного из готских королей. С Кибелой и Дионисом всё понятно и без уточнений. Думается, что слоны, верблюды и собаки тоже относились к каким-то культам и ничего

Лампридий не придумал. И также для каких-то ритуальных целей Гелиогабал держал в Риме маленьких египетских змей, которых египтяне называют агато-демонами. Рассказывали, что как-то он – с помощью жрецов племени марсов – собрал змей и еще до рассвета, когда народ обычно собирается на многочисленные игры, внезапно выпустил их, так что много народу пострадало от укусов и во время бегства.

При этом, Гелиогабал всех других богов называл служителями своего бога: одних он называл его спальниками, других – рабами, третьих – обслуживающими те или иные его нужды. Таким образом, его секта не была никаким монотеизмом.

Монета Гелиогабала примерно 220 года выпуска в образе жреца с бородой и «рогом» на лбу

В общем, совершенно ясно, что Гелиогабал упрямо и последовательно вёл дело к смене олимпийской религии и римского пантеона богов своим диким, извращённым (в прямом смысле) культом Элагабала, сильно смахивающим на современные западные ЛГБТ и сатанинские эксперименты. Это была лично его религия, которую он же и создавал. Повторим, что ничего общего с истинным культом Элагабала в этом не было, а была попытка превратить личную секту в мировую религию, а Римскую империю – в извращённую теократию. Удайся ему это, даже в одном городе Риме, и относительная религиозная гармония в империи пала бы, мораль рухнула, начались бы религиозные войны и общественный хаос. Империя погибла бы ещё в III веке, подобно Вавилону. То, что римляне позволили такому выродку более двух лет издеваться над их верой и обычаями, говорит о кризисе веры в то время, однако же и скорое свержение Гелиогабала говорит в пользу римского общества, в том числе армии и гвардии. Римское общество присмотрелось к экспериментам Гелиогабала, попробовало их, оценило и решило ликвидировать.

Конечно, жизнь Гелиогабала не ограничивалась религией. Вторым элементом его жизненного выбора были развлечения. Они включали самые безобидные из его занятий. Несмотря на свой высокий религиозный сан, он не чуждался массовых спортивных развлечений, считавшихся низкими. Так, он обожал соревнования колесниц и всегда смотрел их, в отличие от «синего» Каракаллы, предпочитая партию «зелёных». Именно в Большом Цирке он познакомиля со своим любовником Гиероклом, упавшим напротив императорского ложа. Но, кроме того, он имел обыкновение, облачившись в зеленые одежды, править колесницей для собственного удовольствия возле своего дворца, судьями на проводимых там состязаниях были видные люди из его окружения, всадники и императорские отпущенники, сами префекты, его бабка, мать, жены и, кроме того, некоторые сенаторы, включая Леона, префекта Города. Все они смотрели, как он разъезжал на колеснице и выпрашивал золото, словно обыкновенный возница, приветствуя устроителей состязаний и приверженцев его цирковой партии.

Ещё он любил спортивную борьбу и особенно симпатизировал атлету Аврелию Хеликсу, побеждавшему одновременно в борьбе и панкратионе. Этот атлет известен по надписи в Остии и аж трём литературным произведениям того времени. Между тем, элейцы на Олимпиаде 221 года, не допустили Хеликса до участия в соревнованиях. Конечно, это был вызов императору-извращенцу, показывающий, насколько далеко тогда зашло неуважение к нему в Греции.

Между прочим, когда мы используем характеристику «извращенец» по отношению к императору Гелиогабалу, мы не вносим ничего нового или своего. Так называли Гелиогабала уже в его время. Британский историк Джон Макхью упоминает, найденную в Египте астрологическую карту, в которой отмечен «Антонин [Элагабал] извращенец» [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. p. 138].

По утверждению Лампридия, однажды Гелиогабал дал в цирке зрелище морского сражения в каналах, наполненных вином. Перед пиром он часто заставлял гладиаторов и кулачных бойцов сражаться на его глазах. Бывало, он устраивал свою столовую на самом высоком месте амфитеатра и, когда он завтракал, для него выпускали на арену преступников, которые охотились там на диких зверей. Геродиан объясняет это желанием Гелиогабала понравиться народу, для которого устраивались все эти зрелища и пиры. И тут он попал в точку, плебсу это понравилось, как понравилось и участие императора в колесничных бегах, и увлечение атлетикой. Стоит только заметить, что в значительной доле тут совпали интересы плебса и императора, поэтому никаких усилий ему прикладывать не пришлось.

Сам Гелиогабал увлекался музыкой и танцами. Он пел, танцевал, читал под звуки флейты, играл на трубе, упражнялся на пандуре, умел играть на органе. Вероятно, это были самые безобидные его развлечения.

Ещё он увлекался жребиями или «Шансами», которые, по мнению Лампридия, кажется, ранее были неизвестны в Риме. Лампридий ошибается. Любой хорошо информированный современник на момент написания книги (около 300 г. н. э.) – скажем, читатель Светония – знал бы, что эта практика была введена еще в первом веке.

На пирах жребии были у него написаны на ложках таким образом, что одному выпадало десять верблюдов, а другому – десять мух; одному – десять фунтов золота, а другому – десять фунтов свинца; одному – десять страусов, а другому – десять куриных яиц. На играх в жребиях были и десять медведей, и десять сонь, и десять стеблей латука, и десять фунтов золота. В театре в числе выигрышей были и дохлые собаки, и фунт говядины, и тут же сто золотых, и тысяча серебряных, и сто медных фоллисов и тому подобное. Между прочим, такие игры понравились римлянам. Народ принял их с такой охотой, что потом поздравляли друг друга с таким императором. Игры эти остались популярны и после смерти Гелиогабала [Элий Лампридий. Гелиогабал XXII].

В этом фрагменте мы опять видим сознательный или непреднамеренный обман. Дело в том, что перед нами, кажется, зашифрованные названия монет. Один из номиналов таких монет был введен только в правление Диоклетиана (284–305 годы н. э.). Это как в русском лото, где число 90 называется «дедом», 80 – «бабкой», 77 – «топориками» и так далее. Так что тут мы не видим в пристрастии Гелиогабала ничего предосудительного. И римский нарол не видел.

Другой игрой было то, что своим сотрапезникам Гелиогабал задавал – в виде тем – придумывать новые приправы к кушаньям; чье изобретение нравилось ему, тому он давал наибольшую награду: он дарил шелковую одежду, которая была тогда редкостью и потому высоко ценилась, а тому, чье изобретение было ему не по вкусу, он приказывал все время есть это кушанье самому, пока он не придумает чего-либо лучшего [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIX]. И опять ничего особенного. Сейчас тоже существуют подобные телепрограммы. В отличие от многих современных авторов, мы не пытаемся выгородить и оправдать Гелиогабала, зачем искать недостатки там, где их нет.

Гелиогабал отличался любовью к пышной роскоши и вычурности. Это тоже вряд ли можно счесть смертным грехом. Не более, чем плохим вкусом и особенностями гомосексуальной психики. Он носил тунику – всю в золоте, носил и пурпурную, носил и персидскую – всю в драгоценных камнях, причем говорил, что он отягчен бременем наслаждения. Он носил на обуви драгоценные камни, притом разные. Он любил надевать диадему, украшенную драгоценными камнями, для того, чтобы от этого становиться красивее и больше походить на женщину [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIII].

О Гелиогабале говорили, что он первый из римлян стал носить одежду из чистого шелка – полушелковые в то время уже употреблялись. Но мы знаем, что ещё до Гелиогабала шелковой одеждой пользовался Калигула (Светоний. Калигула 52). Вообще же, ношение шелковых одежд считалось признаком изнеженности. При Тиберии «было принято постановление, воспрещавшее… унижать мужское достоинство шелковыми одеждами (vestis serica)» (Тацит. Анналы. 2. 33.1). «Хорошие императоры» отказывались от ношения шелковых одежд (Александр 40. 1; Аврелиан. 45. 4; Тацит 10. 4). В Кодексе Феодосия есть закон, принятый в 384 году, запрещающий частным лицам дарить шелковые одежды (С. Theod. 15.9. 1).

После обеда он часто появлялся перед всеми в далматике- просторной длинной тунике из белого далматского шелка с широкими рукавами до запястий и с пурпурными полосами спереди. Ношение этой одежды тоже считалось римлянами признаком изнеженности.

Он первым из частных людей в Риме, а потом и как император – стал покрывать ложа золотыми покрывалами. У него были ложа, сделанные из массивного серебра. Сам он спал на постели, покрытой заячьим мехом или пухом куропаток.

В то, что Гелиогабал никогда не носил стиранное белье и называл нищими тех, кто пользовался стираным, поверить можно, но вот в то, что он никогда не надевал два раза одну и ту же обувь, не надевал по два раза даже кольца, а драгоценные одежды часто рвал – это, конечно, чистые анекдоты. По утверждению Лампридия, Гелиогабал даже испражнялся в золотые сосуды, а мочился в мурриновые и ониксовые. Видимо, это тоже оговор, хотя и укладывающийся в характер императора-извращенца.

Он всегда сидел либо среди цветов, либо среди дорогих благовоний. Он устилал цветами столовые и ложа, и портики, и гулял по ним. Гелиогабал явно не любил плохих запахов, поэтому его слуги окропляли плащи зрителей на состязаниях эссенцией дикого винограда. Он купался в водоемах только в том случае, если туда были влиты ценные душистые мази или эссенция шафрана. [Элий Лампридий. Гелиогабал XIX, XXIV].

По этому поводу даже был сочинен анекдот, рассказывающий о том, как в своих столовых с раздвижными потолками Гелиогабал однажды засыпал своих прихлебателей таким количеством фиалок и цветов, что некоторые, не будучи в силах выбраться наверх, задохнувшись, испустили дух.

Он завёл привычку устраивать пиры с сервировкой различных цветов – сегодня, например, зеленого, на другой день- бледно-зеленого, на третий – голубого и так далее, в течение лета каждый день меняя цвет. Передвигался он исключительно на украшенных драгоценными камнями и выложенных золотом повозках. Кортежи его тоже отличались пышностью. Согласно Лампридию, в бытность свою еще частным человеком он всегда брал с собой во время путешествий не меньше шестидесяти повозок, причем бабка его Бария кричала, что он растеряет все свое состояние. Став императором, он, говорят, возил за собой даже шестьсот повозок, утверждая, что персидский царь совершает путешествие с десятью тысячами верблюдов, а Нерон отправлялся в путь, имея с собой пятьсот парадных колесниц.

Гелиогабал первым из императоров завел серебряные самоварящие сосуды (authepsa) и серебряные котлы с резными украшениями; иногда, порнографическими.

Похоже, что Гелиогабал был кулинаром-любителем. Наши источники подают это как очередное извращение, поскольку для римского императора это было неподобающим занятием, однако, для нас в этом нет ничего необычного. Разве что, и в этом деле Гелиогабала часто заносило.

Чтобы не скучать, Гелиогабал разнообразил свои застолья. Бытовала у него такая форма обедов: один день он ел кушанья только из фазанов и все блюда приказывал делать только из фазаньего мяса, точно так же в другой день – из цыплят, в третий – то из одной рыбы, и так далее [Элий Лампридий. Гелиогабал XXXII].

Пока мы видим перед собой вполне обычного человека с причудами и недостатками, но креативного и увлекающегося. Если бы Гелиогабал ограничился только этим!

Однако, это было не так. То, что мы описали, было лишь небольшой частью его характера и образа жизни. Дальше пойдёт погорячее.

Собственно, смысл жизни для Гелиогабала состоял в придумывании каких-нибудь новых наслаждений, большинство которых были вычурными и пошлыми или откровенно развратными. Всё это сочеталось с паясничанием.

Например, Гелиогабал был безумно расточителен. Стоимость его обедов была ошеломляющей; никогда не меньше 100 000 сестерциев. Лампридий рассказывает, что собак он кормил гусиными печенками. Он сыпал в ясли своим коням грозди апамейского винограда; попугаями и фазанами он кормил львов и других животных. Однажды у него в продолжение десяти дней подавали горох с золотыми шариками, чечевицу с кошачьими глазами, бобы с янтарем, рис с белым жемчугом. Кроме того, жемчугом, вместо перца, он посыпал рыб и трюфеля. Фрукты он соединял с цветами и драгоценными камнями. Это смешение съедобного с несъедобным, но дорогим, как бы предлагало гостям возможность не только поесть, но и одариться, если не подавишься. Что-то из рассказанного, конечно, анекдоты, но, определённо, не всё.

«Он устраивал бассейны для плавания с морской водой, притом далеко от моря, опорожнял их в то время, когда некоторые его друзья плавали в них, и снова наполнял водой с рыбами. В одно мгновение он наполнял водоемы вином, приправленными розами и цветами роз, и мылся со своими приближенными, устраивая в то же время горячие ванны из нарда (эфирного масла). В светильники у него вместо масла наливали бальзам. В своем дворце, в саду он устроил летом снежную гору, привезя снег издалека. Он посыпал золотым и серебряным порошком портик, жалея, что не может употребить таким же образом и янтарь. [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIV].

Между прочим, эта привычка Гелиогабала с золотым песком прижилась и ко временам Домината стала обычной в императорских верхах.

«Он дарил своим сотрапезникам все серебро, бывшее на пиру, и весь набор бокалов, и делал это очень часто». Насколько часто, мы не знаем, но случаи такие, наверняка, были.

«В качестве застольных подарков он дарил гостям евнухов, дарил четверки коней, лошадей с попонами, мулов, закрытые носилки, дорожные повозки; давал он и по тысяче золотых, и по сотне фунтов серебра. Своим друзьям он каждый день что-нибудь дарил и редко оставлял кого-либо без подарка;

исключение составляли честные люди, которых он считал пропащими». Красивую последнюю фразу оставим на совести Лампридия [Элий Лампридий. Гелиогабал XXI; XXVIII].

Гелиогабала обвиняли в том, что он выбрасывал в окно столько же блюд, сколько их подавалось его друзьям. И что он подмешивал в водоемы и ванны вино, приправленное розами и полынью, и приглашал пить простой народ; и сам он вместе с народом пил. А простых крестьян в местностях, далеких от моря, он угощал молоками мурен и морских окуней [Элий Лампридий. Гелиогабал XXXI]. Тут всё довольно просто. Перед нами апофореты [банкетные подарки] как проявления солидарности с низшими сословиями. Если такое и имело место, то в единичных случаях по поводу важных праздников.

Он был экстравагантен. Обычными дневными делами он занимался по ночам, а ночными – днем, считая и это условием роскошной жизни; таким образом, он просыпался и начинал принимать приветствия поздно вечером, а ложился спать утром. В театре он смеялся так, что среди публики было слышно его одного. Надо полагать, ошарашенные зрители просто замолкали, услышав дикий хохот императора, но он этого не замечал. Ещё он приказывал рисовать себя то в виде торговца деликатесами, то в виде продавца благовоний, то – трактирщика, то-лавочника, то-садовника, и у себя во дворце всегда выполнял такие обязанности. Если это правда, то это было всего лишь формой ролевой игры.

Сирийские жрецы предсказали ему, что он умрет насильственной смертью. Гелиогабал отнёсся к этому несерьёзно и шутовски. Паясничая, он заранее приготовил шёлковые веревки красного цвета, чтобы- в случае необходимости – окончить жизнь, удавившись в петле. Заготовил он и золотые мечи, чтобы ими заколоть себя, если какая-либо сила принудит его к этому. В кошачьих глазах, гиацинтах и изумрудах он заготовил себе яды, чтобы отравиться, если ему будет угрожать какая-нибудь серьезная опасность. Лампридий рассказывает очевидную сказку о том, что ещё Гелиогабал построил очень высокую башню и вымостил внизу, под балконом, землю, золотыми, украшенными драгоценными камнями плитами, чтобы броситься вниз; он говорил, что и смерть его должна быть драгоценной и роскошно обставленной: пусть говорят, что никто не погиб так, как он. Сказка – сказкой, но о характере Гелиогабала она говорит [Элий Лампридий. Гелиогабал XXXIII].

Иногда Гелиогабал совершал весьма странные и явно психопатические поступки. Так, однажды, когда в частной беседе зашла речь о том, сколько может быть в Риме людей, страдающих грыжей, он велел всех их переписать и привести к себе в бани и мылся с ними, – а среди них были люди и простые, и весьма уважаемые. [Элий Лампридий. Гелиогабал XXV].

В другой раз он пошутил над рабами, обещая награду тем, кто принесёт ему тысячу фунтов паутины и, говорят, собрал десять тысяч фунтов; при этом он говорил, что уже по этому одному можно заключить, как велик Рим [там же XXVI].

Очень похожи на анекдоты следующие случаи, приведённые Лампридием. Однажды он приказал доставить к себе десять тысяч мышей, тысячу хорьков и тысячу крыс [там же XXVII]. Зачем, непонятно. Было у него и такое обыкновение: приглашать к себе на обед восемь лысых, восемь одноглазых, восемь подагриков, восемь глухих, восемь черных, восемь длинных, также восемь толстяков, которые не могли уместиться на одной сигме, – чтобы вызвать смех у всех присутствующих [там же XXIX]. В другой раз он приказал взвесить пойманного кита и подал друзьям столько рыбы, сколько весил кит [там же XXXII]. С китом особенно «убедительно».

Даже если все эти странные случаи являются выдумкой, интересно, что их выдумали именно про Гелиогабала и ни про кого другого. Значит, тот кто их слушал или читал, мог поверить в такое поведение императора-извращенца.

Общаться с Гелиогабалом было трудно, а иногда и опасно. Он даже со своими друзьями, а это были, в основном, маргиналы, обращался как садист с домашними животными. Например, многим друзьям попроще он постилал вместо полукруглых лож надутые мехи и во время завтрака внезапно выпускал из них воздух, так что не раз завтракавшие вдруг оказывались под столами. Или приказывал ставить перед ними подобия кушаний, сделанные – то из воска, то из слоновой кости, иногда – глиняные, кое-когда – из мрамора или булыжника, но такие, из каких состоял его обед; при перемене блюд они только пили и мыли руки, словно они в самом деле поели. Иногда своих гостей он угощал обедами из стекла, а иногда посылал им на стол столько украшенных вышивками скатертей с изображениями всех подававшихся на стол видов съестного, сколько бы у него ни было перемен блюд. Иногда перед ними ставились картины с изображениями еды. Бывало, он посылал своим прихлебателям в качестве содержания, вместо продовольствия, сосуды, наполненные лягушками, скорпионами, змеями и тому подобными гадами, а также мухами, которых он называл прирученными пчёлами. Ещё были у Гелиогабала любимые прирученные львы и леопарды. Их, обученных укротителями, он неожиданно приказывал уложить за второй и третий стол, чтобы позабавиться страхом гостей, так как никто не знал, что звери – ручные. Часто он запирал своих пьяных друзей и ночью внезапно впускал к ним этих львов, леопардов, медведей, так что, пробудившись на рассвете или, что было еще страшнее, ночью, они находили в той же комнате хищников. Говорили, что кто-то и умер от испуга. Естественно, эту историю некоторые современные учёные описывают так, что это был вовсе не дурацкий розыгрыш, а неправильно понятый аспект ритуалов культа Элагабала. Ну-ну!

Часто он запирал своих друзей в спальных покоях вместе с эфиопскими старухами и держал их там до рассвета, говоря, что им предоставлены писаные красавицы. [Элий Лампридий. Гелиогабал XXIV, XXXII].

Во всех этих шуточках виден злой инфантилизм Гелиогабала. Но бывали шуточки и покруче. Так, он привязывал своих прихлебателей к водяному колесу и путем вращения то погружал их в воду, то вновь поднимал, называя их своими иксионоподобными друзьями. Шуточка злая, но, возможно, не случайная. Ведь мифологического царя лапифов Иксиона Зевс приковал к колесу и пустил по миру за распутные желания, а все друзья Гелиогабала были распутниками.

Сенат к тому времени был совсем ручным и «одобрял» всё, что придумывал Гелиогабал. А он, по отношению к сенаторам, проявлял иногда такое презрение, что называл их одетыми в тогу рабами; римский народ он называл годным только для обработки земли, а всадническое сословие ни во что не ставил. Городского префекта он часто после обеда звал на попойку, приглашая на нее и префектов претория. Если они отказывались пить, то начальники дворцовых ведомств принуждали их. Он непрерывно мучил сенаторов гнусными разговорами о сексуальных извращениях и радовался, когда видел их смущение. Некоторые сенаторы, всё же, ради карьеры, делали вид, что им интересны занятия императора и даже занимались блудом вместе с ним. Интересно, не имеется ли здесь в виду будущий Гордиан II?

Правда, в одном случае, Гелиогабал встретил скрытое вязкое сопротивление сената. Он хотел начать войну против маркоманнов, однако они в то время были союзниками Рима. У сената хватило воли воспрепятствовать этой войне. Кто-то из сенаторов сказал Гелиогабалу, что Марк Аврелий при помощи халдеев и магов, заклинаниями и посвящениями добился того, что маркоманны навсегда стали преданными друзьями римского народа. Причём оракул предсказал, что закончит войну с маркоманнами Антонин. Гелиогабал стал выяснять, что это за посвящения, однако от него это скрыли. Сенаторы и священники понимали, что Гелиогабал хочет уничтожить указанные посвящения, чтобы начать войну. Он считал себя Антонином и мечтал победоносно завершить войну с маркоманнами. Как уж сенаторам удалось отвертеться, мы не знаем, но войны не случилось. Скорее всего, Гелиогабал просто охладел к этой идее [Элий Лампридий. Гелиогабал IX].

Ну, а семейная жизнь у Гелиогабала не складывалась. Ребёнка никак не получалось. В сентябре 220 года он развёлся с Корнелией, заявив, что нашёл какой-то изъян в её теле, приказав ей жить частным человеком и лишив почестей. После нее, притворившись влюбленным, чтобы показать себя мужчиной, он женился на весталке Юлии Аквилии Севере, допустив тем самым грубое нарушение закона, ибо лишил невинности деву, посвященную богине Весте. Обосновал он свой незаконный брак следующим: «Я сделал это для того, чтобы от меня как верховного жреца и от нее как верховной жрицы родились богоподобные дети». Так вспоминал Дион Кассий, а Геродиан чуть аккуратнее сообщает, что Гелиогабал написал послание сенату, в котором оправдывал свой нечестивый поступок, сказав, что испытал человеческую страсть; он будто бы был охвачен любовью к деве, а брак жреца и жрицы является пристойным и благочестивым. Мнение самой Аквилии Северы обо всём этом деле до нас не дошло. Вряд ли Меса и Соэмия были инициаторами этого незаконного брака, здесь явно видна извращённая воля самого Гелиогабала.

Институт весталок считался жизненно важным для хороших отношений между римлянами и их богами, а значит, и для безопасности Рима. Как коллегия из шести жриц, они ухаживали за священным очагом Рима и охраняли другие древние и секретные предметы культа в своем святилище недалеко от Форума. Они были посвящены богине Весте и должны были оставаться девственницами в течение тридцати лет. Наказанием за нарушение этого обета была казнь через захоронение заживо. Соблазнитель должен был подвергнуться бичеванию на Форуме, брошен в тюрьму, а затем также казнён.

Можно, конечно, «поддержать» самооправдание Гелиогабала и заявить, что женитьба на весталке была для него способом некоего «объединения» религий, и, может быть, он сам так и думал, но факт остаётся фактом – Гелиогабал грубо и бесцеремонно нарушил древнейшие римские законы и моральные принципы, наплевав на мнение самих римлян, и совершив тем самым ещё один широкий шаг к гибели. И это был ещё один удар по Римской цивилизации. Оказалось, что так можно! И боги ничего не сделали в ответ.

Однако с Аквилией Северой он тоже долго не прожил. Сложились два обстоятельства, разрушившие второй брак Гелиогабала. Во-первых, ребёнка опять не было, а во-вторых, армия, всё-таки, заволновалась. Поврежденный и почерневший папирус, найденный в налоговом архиве мелкого чиновника в Египте, указывает на то, что солдаты были недовольны. Это письмо Гелиогабала, вероятно, первоначально адресованное Сенату, но затем разосланное по провинциям для публичного оглашения. В письме, блестяще реконструированном папирологами, император объясняет на латыни причины развода. Строки с четвертой по восьмую можно перевести так: «Она, которая хотела подарить вам моего сына в качестве принцепса, и сама снискать расположение благодаря своему благородному характеру, и благодаря которой, поскольку мне подобает умолчать об остальном, мои самые доблестные и верные солдаты, включая преторианцев… (нашли?) меня (не способным отказать ни в чем из того, о чем они просили?) не должна оставаться в моей спальне» [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. p. 118.].

В следующей фрагментарной строке, по-видимому, упоминается бог Элагабал. Итак, император утверждает, что он развелся с Аквилией по требованию войск, потому что она не смогла произвести на свет наследника.

Вполне возможно, далее он объявил, что бог Элагабал одобрил это решение и велел ему жениться на ком-нибудь другом. Поэтому он нашел себе новую жену. Летом 221 года он вдруг воспылал страстью к вдове казнённого им Помпония Басса Аннии Аврелии Фаустине. Семья Фаустины происходила из пафлагонского города Помпейополис. Она состояла в родстве с династией Антонинов через своего деда, консула 173 года, Гнея Клавдия Севера, который был женат на старшей дочери императора Марка Аврелия Аннии Аврелии Галерии Фаустине. Предположительно, отцом новой невесты императора мог быть консул 200 года Тиберий Клавдий Север Прокул. Явно именно этим и объясняется интерес к ней Гелиогабала. Ведь у неё уже было двое малолетних детей – дочь Помпония Уммидия, родившаяся в 219 году, и сын Помпоний Басс, родившийся в 220 году уже после смерти отца. Тем не менее, Гелиогабал женился на ней (в августе), но прожил всего пару месяцев и опять развёлся. Сохранилась только одна ее александрийская монета, датируемая пятым годом, то есть, сентябрем 221 года нашей эры. [John S McHugh. Emperor Alexander Severus: Rome's Age of Insurrection, AD 222 to 235 Pen and Sword History 2017. p. 118.].

Мы видим, что Гелиогабал прожил с каждой из двух своих первых жён примерно по году. Получается, он ждал ребёнка, а когда становилось понятно, что его не будет, разводился и брал новую. Но вот с третьей женой он прожил всего два-три месяца. Почему? Да потому, что её уже нельзя было обвинить в бесплодии, так как у Фаустины уже было двое детей. Гелиогабалу стало ясно, что именно он бесплоден. Обезумевший подросток зимой 221/222 годов женился, на всякий случай, ещё дважды, естественно неудачно. После этого он вновь вернулся к Аквилии Севере, к которой, видимо, всё-таки, испытывал какие-то чувства. (Дион Кассий. Римская история LXXIX, 9,4). Он был вынужден оставить идею родить ребёнка и глумливо заявил, что не хочет иметь детей, так как среди них кто-нибудь может оказаться честным человеком. Золотые слова, если он, конечно, их произносил.

Между тем, экономика империи при Гелиогабале начала страдать. Об этом говорит состояние финансов. После Септимия и Каракаллы в казне осталось большое количество денег. Однако, уже Макрин растратил значительную их часть. В правление Гелиогабала постепенная девальвация римских ауреуса и денария продолжилась (доля серебра в денарии упала с 58 % до 46,5 %), чему дополнительно способствовала расточительность Гелиогабала, усилившая и без того тяжёлый финансовый кризис, но при этом антониниан укрепился в цене ещё более, чем при Каракалле. Его тогда ещё не успели испортить. Напротив, Гелиогабал даже прекратил чеканку антониниана, что только увеличило его цену. Зато Гелиогабал придумал монеты в два, три, четыре ауреуса, а также в десять и более, вплоть до фунтовых и сотенных. Кто мог использовать такие дорогие монеты? Их потом отменил Александр. Расточительность же Гелиогабала была просто потрясающей. Мы упоминали, что его обеды никогда не стоили меньше ста тысяч сестерциев, то есть тридцати фунтов серебра; иногда стоимость обеда, если подсчитать все, что было израсходовано, доходила до трех миллионов сестерциев. Своими обедами он превзошел обеды Вителлия и Апиция. При этом, проходя по продовольственному рынку, он лицемерно плакал о нищете народа. Сам он, кстати, имел большие средства, которые многие богачи оставляли ему по завещанию в память его отца (в смысле Каракаллы).

Каждая из 4 или 5 свадеб Гелиогабала очень дорого обходилась римской казне. Только на первую было потрачено 132 миллиона сестерциев. В каждом случае свадебные подарки собирались «от всех его подданных».

Общество ожидало, что император будет раздавать деньги римскому плебсу (около 200 000 человек, зарегистрированных на пособие по безработице) по знаменательным случаям, таким как его восшествие на престол, дни рождения или победы. Они были известны как конгиарии, но рекламировались на монетах как Либералитас. Первый конгиарий Гелиогабала был составлен в 218 году при его восшествии на престол и был распространен, когда он еще находился на Востоке. Второй был в следующем году, чтобы отпраздновать либо его приезд в город, либо его первую женитьбу, а возможно, и то, и другое вместе. Еще два пожертвования отмечали второе и третье консульство: в 220 и 221 годах. Четыре пожертвования за четыре года: самые частые раздачи от любого императора. Призванные завоевать расположение плебса, они послужили поводом для критики элитой безрассудной расточительности молодого императора.

Но и провинции, а также города сами дарили императору большие средства по поводу его праздников, каковых за 4 года можно насчитать больше 11. Это истощало возможности провинций и муниципий, а долги имперское правительство взыскивало беспощадно.

Благодаря уму и бережливости Септимия Севера и Бассиана Каракаллы в Риме имелся запас хлеба на семь лет; Гелиогабал приказал раздать годичный запас хлеба, принадлежащий римскому народу, блудницам, сводникам и продажным мужчинам, жившим в стенах города, пообещав другую такую же выдачу тем, которые жили за городом. В реальности, он истратил даже все хлебные запасы Рима, отчего в 222/223 годах в Городе начался голод и народные волнения.

Вероятно, с конца 220 года психика Гелиогабала начала стремительно разрушаться. Разрушала её, в первую очередь, крайне развратная жизнь, которую Гелиогабал вёл с очень малых лет. Пять принудительных браков смотрятся ерундой на фоне других его художеств. Безудержный секс стал третьим моментом жизненного выбора Гелиогабала.