Kitabı oxu: «Афганский дневник»
«И увидел я новое небо и новую землю» (Апокалипсис).
1979 год выдался для меня непростым. Весной я прибыл к новому месту службы – в 201-ю мотострелковую дивизию, дислоцированную в Таджикистане, в 122-й полк, который был расположен в городе Курган-Тюбе. Не успел толком освоиться, как в середине лета меня отправили на целину – замполитом автомобильного батальона. Уборка урожая затянулась до глубокой осени. Работа была изматывающей, дни – однообразными, и лишь мысль о предстоящем отпуске поддерживала силы. К Новому году я собирался выбраться на малую родину. Там меня ждали родители. Во второй половине декабря мы с женой и маленькой дочерью берём билеты и едем сначала в Тбилиси, где нас встречает сослуживец – офицер-двухгодичник Леван Мчелидзе, а затем – на мою малую родину.
.… Деревья в снегу, кусты, крыши домов, даже на электрических проводах снег. Мы идем по городу, в котором я родился. Мое сердце приятно щемит. Так бывает всегда, когда подъезжаю к родительскому дому. Здесь все знакомо и близко. Вот и дом. Второй этаж. Звоню. Слышатся шаги. Дверь открывается. На пороге стоит отец, за ним – мать. Бросается в глаза: отец какой-то странный. В глазах грусть и тревога. Как будто в доме покойник.
– Что случилось?
– Так, ничего. – Отводит взгляд.
Сели за стол. Я достал бурдюк с вином, которым меня снабдил Леван. Батя отказался от вина и предложил водку. Выпили по рюмке.
– Ты разве ничего не знаешь? – спрашивает.
– Нет, а что?
– По телевизору объявили о вводе войск в Афганистан.
– Он подает мне сложенный вдвое лист. Телеграмма. В ней всего два слова: «Срочно прибыть». И подпись: «Комдив полковник В. Степанов».
– Что будешь делать?
– Лететь.
В аэропорт мы едем вдвоём. На пиджаке у отца – два ордена: Отечественной войны и Славы III степени. Он надевал их только по большим праздникам. Мы молчим. Каждый думает о своём…
В моей голове настойчиво крутятся слова, когда-то услышанные в какой-то песне:
«Танцы бойцовых рыбок, танцы без оправданий.
Танцы былых ошибок, танцы ушедших дней.
Танцы бойцовых рыбок, танцы воспоминаний.
Танцы на выживание – рыбок, а не людей».
Через четыре часа я был в Душанбе. Узнаю: дивизия передислоцирована ближе к границе с Афганистаном, в район Термеза. Еду туда. Мой полк размещен на полигоне. Тут развернуты палатки, идет обустройство быта. Встречаюсь с майором Белым, своим замполитом. Рассказывает: «Подняли по тревоге. Гусеничную технику грузили на платформы в Гиссаре. Колесная пошла своим ходом. Идет доукомплектование полка «партизанами». Контингент непростой. Этих мужиков «на ура» не возьмешь. Их нужно ставить в строй, как быков, вкусивших вольницы». «Понимаю, – отвечаю я. – На целине только этим и занимался. Опыт есть». (Автомобильный батальон был укомплектован в основном «партизанами». – авт.)
ПУТЬ БЕЗ ЦЕЛИ
… Переливчато тарахтит бензоагрегат. Лампочка то вспыхивает, то мигает слабым огоньком. Потрескивают дрова в буржуйке, в палатке тепло. На улице не то дождик, не то снег. Листаю бумаги. Моя должность переименована. Теперь я не пропагандист полка, а агитатор. Ежедневно провожу информирование личного состава о событиях, происходящих у нас в стране и за рубежом. Особое внимание – ситуации, которая складывается в Афганистане и вокруг него. Из штаба Туркестанского военного округа пришла специальная литература, справочный материал. С жадностью вчитываюсь. Узнаю, что Афганистан – большая страна. По территории такая же, как Бельгия, Дания и Нидерланды вместе взятые. В Афганистане проживает более 20 народностей. Больше всего пуштунов. Их почти 9 миллионов. Есть таджики, узбеки, хазарейцы и туркмены. Они в основном живут на севере страны.
Светает. Солнца еще не видно. Оно спряталось за низкими облаками. Полк построен. Командир полка уводит комбатов и ротных на совещание, на котором будут обсуждаться вопросы боевого слаживания. Я остаюсь один на один со своей аудиторией. Моя задача – провести политическое информирование личного состава. Буду рассказывать, что по просьбе афганского правительства Советский Союз оказывает нашему соседу, дружескому братскому народу, интернациональную помощь. Если мы этого не сделаем, то в Афганистан войдут американцы. И в нашем подбрюшье появятся американские ракеты средней дальности. Мы можем это допустить? Стоящий напротив меня Иманали Гафуров, мой целинный «партизан», громко говорит: «Нет, не позволим!» В знак солидарности с ним одобрительно загудели остальные: «Поможем! Янков не пустим!» – раздаётся в строю. У многих из стоящих здесь солдат в Афганистане есть родственники, и им не терпится с ними повидаться. Настроение у всех радушное, почти праздничное.
Ввод войск в Афганистан осуществляется по двум наземным и одному воздушному маршрутам. Почти ежедневно, к сожалению, приходят сведения о погибших наших военнослужащих.
К середине января основные силы 40-й армии вошли на территорию Афганистана – всего около пятидесяти пяти тысяч человек. А вот судьба моей 201-й дивизии ещё решалась в высоких кабинетах Москвы. Ходили разговоры, что имеющихся сил достаточно и дивизию вводить не будут. Однако вскоре стало ясно: для осуществления правительственного переворота сил хватило, а для защиты революции – нет. Надежды на то, что борьбу с оппозицией возьмёт на себя афганская армия, не оправдались.
В начале февраля начальник политотдела дивизии подполковник Лозовский собрал политработников и объявил, что принято решение о вводе дивизии в Афганистан. Когда совещание закончилось, он попросил меня остаться. После целины у него ко мне было теплое, почти отеческое отношение.
– К нам едет какой-то капитан на должность редактора дивизионной газеты. Я не хочу варяга. Предлагаю вам возглавить редакцию, – сказал он.
– А капитана куда? – уточнил я.
– Ему найдут место в другой дивизии.
Его предложение застало меня врасплох.
– Даю на раздумье пятнадцать минут, – добавил он и ушел.
Я вижу своего замполита, майора Белого, и сразу делюсь с ним новостью.
– Зачем тебе это? – интересуется он. А потом по секрету, хитро улыбаясь: – За речку я не пойду. Вопрос, можно сказать, решен. Так что мое место скоро освободится.
Мне понравился его намек. Спешу к Лозовскому, чтобы поблагодарить за доверие и вежливо отказаться от новой должности. Да какой там отказаться… Опоздал! Как тогда, в училище, услышал: «Поздно, поезд ушел…»
– Я уже передал вашу фамилию в штаб округа, – говорит Лозовский и протягивает штатное расписание редакции. Все клеточки в нем заполнены, кроме одной: нет машинистки-корректора. – Ее сами ищите.
Мне обидно. Хочется кричать, кусаться и лаять. Почему мне так не везет? Почему судьба снова так бесцеремонно вмешалась в мою жизнь?..
– Не стоит горевать, – успокаивает майор Белый. – Может, и к лучшему. Нам не дано знать: где найдешь, где потеряешь!..
Он просит помочь:
– К «партизану» из Курган-Тюбе ехали родственники. В пути столкнулись лоб в лоб с военным грузовиком. «Жигули» всмятку. Погибли: мать, отец, брат и жена. Тела нужно отвезти домой… Вот такой «дембельский» аккорд на прощание, – добавляет Белый. Ну не скотина ли?..
Возле медсанбатовской палатки стоит санитарный уазик. Рядом грузовик. Догадываюсь: труповозка. И вдруг вижу заросшего, с щетиной солдата. Лицо кажется знакомым. Вспоминаю: кажется, его зовут Тимур. Конечно, это он подвозил меня в Душанбе на своем убитом рыдване. Он меня тоже узнал.
Вот так мы встретились. Я обнял его и попытался хоть немного утешить.
К небольшому кишлаку неподалеку от Курган-Тюбе подъехали после обеда. По мусульманскому обычаю хоронить нужно до захода солнца. На улице полно людей, ловлю их косые, недобрые взгляды. Санитарный инструктор, пожилой прапорщик, явно нервничает и предлагает как можно быстрее уехать, «от греха подальше». Но Тимур понимает, в чем дело, что-то говорит с земляками – и обстановка меняется. На нас теперь смотрят с почтением и уважением.
После окончания печальной миссии еду к себе домой. Только вошел в квартиру – звонок в дверь. На пороге молодая девушка. Говорит, что живет в соседнем доме и просит: «Возьмите меня с собой. Я знаю таджикский, узбекский и туркменский. Курсы медсестер окончила».
В жилу радость – ведь мне как раз нужна машинистка-корректор.
– Сможешь?
– Смогу. Я же – русская! (потом понял, что национальность, к сожалению, не гарантирует знание языка).
Утром едем в Термез. Редакцию и типографию (БПК-65 на базе ЗИЛ-131) нахожу во дворе термезского гарнизонного Дома офицеров. Там же и личный состав редакции и типографии. Первым на глаза попадается прапорщик. Представляется: Григорий Сапега – начальник типографии. Светловолосый, короткостриженый, кряжистый щекастый белорус.
– Кем был до этого?
– Служил на складе, где на хранении стояла типография. Могу писать. Был нештатным военкором. Заметки печатались во многих окружных газетах.
Подходит старший лейтенант. Лысеющий жгучий брюнет. Знакомимся: старший лейтенант Гончаренко. Ответственный секретарь газеты. Окончил Свердловское высшее военно-политическое танко-артиллерийское училище. Успел послужить замполитом роты. Честно признается: о новой должности мало что знает.
Есть еще лейтенант Краузе. Тоже из замполитов. Среднего роста, чернявый, с пытливыми карими глазами и черными ухоженными усами. Видно, что усам он уделяет много внимания. Во время беседы его карие глаза то и дело смотрят на кончик острого носа, словно хотят убедиться, на месте ли усы? Спрашиваю: сможет ли он написать заметку? «Не только заметку, но и стихи пишу», – заносчиво говорит. И смотрит на меня так, словно я обидел его своим бестактным вопросом.
Мой опыт подсказывает: с этим будет посложнее – поэт, любит выражаться покудрявее, легкоранимый, обидчив и с завышенной самооценкой. Что ж, будем подстраиваться друг под друга. Опыт у меня уже есть.
Пообщавшись с офицерами, понял: как и я, дилетанты, далекие от журналистики, за исключением прапорщика военкора-самоучки, который умеет строчить заметки и отсылает их веером в военные издания в надежде, что где-нибудь все равно «выстрелит», напечатают.
Термез, захолустный город, вмиг превратился в прифронтовой, на время став перевалочной базой для тех, кто ехал служить в Афганистан. Военных можно было встретить на каждом шагу. Основной достопримечательностью в городе был гарнизонный Дом офицеров с просторным танцевальным залом. Вечерами там было много женщин, молодых и во цвете лет, и военных, которые отличались друг от друга не только внешне, но и количеством и размером звезд на погонах. А еще в буфете Дома офицеров можно было вкусно поесть.
Вечером иду на ужин. Прохожу мимо танцевального зала. Молодые офицеры-десантники, став в круг и положив руки друг другу на плечи, молча танцуют что-то свое. Лица сосредоточенны и строги. Так древние охотники танцевали возле костра. От десантников исходит мощная энергетика. Такой мужской сплоченности я никогда раньше не видел, и мое предубеждение, что десантники ничем не лучше других военных, просто у них больше понтов, словно испаряется.
… Много лет спустя, вспоминая те дни, задним умом корю себя за то, что ленился вести дневник. Хотя дневник завел. Вот первая запись. «Термез. 13 февраля 1980 года. Завтра едем «за речку». Эта запись сохранилась в моем блокноте. Но ошибся с датой. Поспешил. 14 февраля «за речку» ушел штаб дивизии, политотдел и отдельный разведывательный батальон. Редакция осталась. Имущество не помещалось в одной машине. Нужен прицеп. День потратил на поиски прицепа. Нашли на одном из предприятий города. Директор готов «подарить» его нам, но просит за него канистру спирта. Уговорили за полканистры. Согласился. Мы довольны. Прицеп новый, крытый тентом. И спирт не весь ушел. Он нужен для протирки селеновых пластин. Так записано в технико-эксплуатационном формуляре типографии.
Смеркается. Проверяю готовность к маршу. У меня на руках список фамилий тех, кто завтра сможет пересечь границу. Он заверен печатью и подписью Лозовского. В списке нет только Ольги, машинистки-корректора. У нее нет паспорта, собираясь впопыхах, забыла его, и я не смог внести ее в список. Надеюсь на авось, может, пронесет. Не на прогулку же едем, успокаиваю себя. Вдруг подходит гренадерского вида незнакомый офицер. В руках держит большой баул и чемодан, который мы зовем «оккупационным». Представляется:
– Старший лейтенант Малышев… Вы завтра в Кундуз?.. Возьмите меня с собой.
– Откуда столько добра?
– Из Германии. Домой в Ленинград не поехал. Сразу сюда. И все равно опоздал. Штаб ушел… В чемодане форма. В сумке – меховая шуба жене. Отвезу летом, во время отпуска. Или с оказией передам.
У офицера голубые глаза, доброе лицо с ямочкой на подбородке. Мне нравится его искренность, простота. Мы долго с ним беседуем. Он рассказывает про службу в Германии. С его слов я понял, почему многие офицеры стремились там служить. Привлекал их не только бытовой комфорт, высокий уровень жизни – пивные гаштеты и свиная ножка, но и боевая подготовка, которой там уделялось повышенное внимание.
Уже ночь. Пора ложится спать, завтра ранний подъем. Но в машине холодно. Не работает бензоэлектрическая печка. Пришлось провозиться с ней полночи. Прапорщик Сапега с водителем Машковым разобрали ее, почистили и поставили на место. Включили – заработала. Температура поднялась, и можно было снять шинели.
ДОРОГА ЗА РЕЧКОЙ
Рано утром, позавтракав на скорую руку, двинулись к переправе. Возле понтонного моста много военной техники. Пограничный контроль. Как быть с зайцем, который сидит в машине? Вижу: колонна машин, в них – солдаты. Командир артиллерийского дивизиона подполковник Ершов – мой знакомый. Подхожу и прошу выручить – взять к себе девушку. К моему удивлению, он быстро соглашается, только просит потом не забыть ее забрать. Набрасываем на Ольгу шинель, надеваем каску. В таком облачении она ничем не выделялась среди солдат-артиллеристов, сидевших в кузове. Подошел офицер-пограничник со списком в руках, мельком заглянул в кузов и, не считая, пошел вдоль колонны. Вскоре беглый осмотр закончился, поднялся шлагбаум, и колонна двинулась. Пока я шел к себе, подтянулась рота химической защиты. Пришлось становиться ей в хвост. Артиллеристов не было видно. Они проехали понтонный мост и уже были «за речкой».
Наконец и наш черед. Впритык подъезжаем к шлагбауму. Капитан, едва взглянув на список, который я ему протянул, дает «добро» на проезд. Знал бы, что все так просто, Ольгу не пересаживал. А теперь, где ее искать?..
Громыхая на стыках, быстро проскакиваем железный мост. Въезжаем на чужой берег. Порт Хайратон: речные краны, портовые сооружения, дома – все позади. Жадно всматриваюсь в местность. Какая скучная на цвета природа! Песочные, серые тона преобладают. Они во всем – заборы, дома, пески, поля. И только вдали силуэты гор. Цветовая гамма от охристо-серого до бурого. Выглядят загадочно и молчаливо. На обочине два старых советских танка. Солдаты в форме мышиного цвета с загорелыми лицами. У одного в руке закопченный чайник. Приветливо машет рукой. По встречной полосе дороги идет ослик, навьюченный двумя тюками и увесистой связкой хвороста. Рядом с ним старик. Высокий тюрбан на голове, в длинном пиджаке, в коротких по щиколотку штанах и резиновых калошах. Вдоль дороги несколько глиняных построек с плоскими крышами. То ли дома, то ли сараи. Редко встречаются низкорослые деревья, больше похожие на кусты. Потом становится и вовсе пустынно. Слева и справа безжизненные пески.
Впереди кишлак. На обочине стоит группка людей. В руках они держат красное полотнище. На нем по-русски: «Здравствуйте! Добро пожаловать!» Улыбаются приветливо. Машков опускает стекло и высовывает руку, чтобы ответить. «Следи за дорогой!» – требую строго. Машина тяжелая, с прицепом, а я пока не знаю, какой он водитель.
Проехали с десяток километров, вдруг вижу впереди на обочине колонну машин с пушками. Артиллеристы. Радуюсь – молодцы: догадались остановиться. Подъезжаем. Становимся в хвосте. В средине колонны стоят офицеры, среди которых подполковник Ершов. Подхожу. Ершов не скрывает радости, широкая улыбка, он облегченно вздыхает, когда Ольга сбрасывает с себя шинель и возвращает каску, а солдаты, напротив, расстаются с нашей «десантницей» с сожалением.
Вместе с Ольгой возвращаемся к своей машине, идем вдоль колонны. Вдруг из последней машины на обочину прыгает солдат, чуть не сбив меня, и сломя голову несется в поле. Отбежав метров двадцать, он, задрав шинель, садится на корточки. Местность открытая – ни кустов, ни деревьев. Спрятаться негде. Солдаты подшучивают, острят, сыплют советами, чтобы был осторожен, а то ненароком вон из-за той горочки подстрелят. Кто-то бросает толстую книжку. Узнаю по обложке: солдатский учебник для политических занятий. Слышится хохот: «Отстанешь – будет что читать…»
Колонна начинает движение. Солдату явно не до смеха. Сделав свое дело, торопливо рвет листы из учебника и в последний момент успевает вернуться на свое место в машине. Его лицо освещает улыбка. Он счастлив.
– Дело житейское, – говорит Машков сочувствуя.
– Бывает, – соглашаюсь с ним, – вот только книгу испоганил.
Машков смеется:
– Использовал по назначению: подтерся звериным лицом империализма. Там, где о пиндосах пишут.
– Кто такие пиндосы?
– Мой замполит так америкосов зовет.
Машков давит на газ, чтобы не отстать от колонны.
– Значит, говоришь, пиндосы… А почему из разведбата ушел?
– Да подрались мы. Не так ответил взводному. Он меня гнобить стал. Придираться. Я не выдержал – врезал. Хорошо, что Афган, а мог и в дисбат загреметь.
Монотонно гудит двигатель. Встречных машин почти нет. А если и попадаются – свои. Но чем дальше на юг, тем чаще на дороге появляются афганские «бардухайки», раскрашенные во все цвета радуги. Машков уже знает: афганцы разрисовывают машины, чтобы отпугивать злых духов, и считает это средневековой дикостью. Ему кажется, что краска только подчёркивает убожество – облупленный металл, кривые борта, привязанные верёвками двери. Но афганцы, сидящие за рулём, выглядят спокойно, почти торжественно, словно уверены: духи действительно боятся зелёных полос и красных цветов.
Машков отворачивается, щурится от солнца. Дорога тянется бесконечной лентой. По обочинам – выжженная земля, редкие кусты, чёрные силуэты гор вдали. Иногда попадаются дети: босые, худые, с большими глазами. Они смотрят молча, не машут руками, как раньше, – просто провожают взглядом колонну.
В Айбаке колонна упёрлась в автомобильную пробку. Мы остановились. Я вышел из машины, чтобы размять затёкшие ноги. Неподалёку толпа мужчин, сомкнувшись в плотный круг, неистовствовала: свист, крики, визг. Я подошёл ближе. На самодельной арене дрались два петуха. Они подпрыгивали, сталкивались, били друг друга клювами и шпорами, отскакивали – и снова бросались в драку, словно не могли остановиться. В этой яростной, бессмысленной схватке было что-то завораживающее и тревожное одновременно. Досмотреть бой я не успел: колонна тронулась, и нужно было торопиться.
От этой мимолётной встречи с афганцами осталось странное ощущение. Они смотрели на нас – вооружённых до зубов – как на туристов, путешествующих по их стране, случайных и временных. Не с ненавистью, не со страхом, а с отстранённым любопытством. Я поймал себя на мысли: что ждёт нас впереди? Лёгкая прогулка?..
Через девять лет, в такой же день, я проделаю этот путь в обратную сторону. Будут цветы. Будут улыбки. Будут слёзы тех, кто выйдет нас провожать. Но до этого дня ещё так далеко, что он кажется почти нереальным – как чужая жизнь, о которой пока невозможно даже подумать.
Едем медленно. Дорога забита военной техникой и бардухайками. Смеркается. Указатель – впереди населенный пункт Пули-Хумри. Подъезжаем. На развилке совместный пост – наши и афганские военные. Среди них капитан Попов. Он из моего уже бывшего 122-го полка.
– Прямо – дорога на Кабул. Через перевал Саланг, – уточняет он, показывая рукой. – Тебе в Кундуз – налево. Там уже штаб, политотдел. Но ночью двигаться нельзя. Приказ. Съезжайте на обочину, утром пойдёте с колонной.
– Как обстановка? Стреляют?..
Он пожимает плечами – жест привычный, выученный.
– Пока тихо. Но расслабляться не стоит. Не все афганские военные приняли новое правительство. На днях артиллерийский дивизион поднял мятеж. Подавили. Кто остался жив – разбежались. Теперь бродят где-то поблизости.
Он на секунду замолкает, смотрит в сторону гор, будто прислушивается.
– А что у них на уме, – добавляет уже тише, – один Аллах знает.
Эти слова повисают в воздухе. Мы киваем, хотя и так всё понятно. Ночь здесь – не время для дорог. Ночь здесь принадлежит тем, кто знает тропы.
Едем вперёд. Вскоре показывается колонна техники, которую ночь застала в пути. Съезжаем на обочину и встраиваемся за крайней машиной – ПАРМ, подвижной ремонтной мастерской. Глушим двигатель. Наступает внезапная тишина, в которой ещё долго звенит гул дороги.
Я выхожу из машины. Пахнет кочевой жизнью: дымится походная полевая кухня. Повар в белой куртке поверх шинели раздаёт кашу в солдатские бачки. Пар поднимается в холодном воздухе, смешиваясь с запахом дыма и солярки.
Осматриваюсь. По дороге проходят местные жители. Смотрят на нас с любопытством. На улыбку отвечают улыбкой – просто, без опаски. Подходит старушка, на вид лет восьмидесяти. С ней двое подростков. На афганку она не похожа: ни шаровар, ни чадры. В облике – что-то до боли знакомое. И когда она поздоровалась, я понял: не ошибся – русская.
Разговорились. Ещё в тридцатые годы она вышла замуж за афганского лётчика, учившегося у нас, в Союзе. Приехала к нему на родину. А вскоре – авиационная катастрофа. Муж погиб. Она осталась одна, с двумя маленькими дочерями. Девочки выросли, обе стали учительницами. Эти мальчишки – её внуки.
Она говорила спокойно, без надрыва, и по уже не по-русски смуглым щекам тихо текли слёзы. Я подозвал Машкова и попросил принести несколько банок сгущёнки. Хотелось сделать для неё хоть что-нибудь – пусть даже такую мелочь.
Прощаясь, она всё не уходила и просила беречь себя. Она прожила тяжёлую жизнь – это читалось во взгляде, в глубокой, усталой печали. Мне было больно смотреть на неё, щемило на душе. Может быть, потому что и на чужбине она оставалась русской женщиной – так похожей на мою бабушку, на тех, кто жил там, в теперь уже далёкой России.
Пока я беседовал со старушкой, прапорщик Сапега времени зря не терял. На костре он разогрел тушёнку, заварил чай – ужин был готов. Я ел тушёнку с чёрным хлебом и ловил себя на мысли, что ничего вкуснее сейчас быть не может.
Потом, взяв бутылку водки – Сапега запасся ещё в Термезе двумя ящиками и хранил их в прицепе, – я отправился искать подполковника Ершова, чтобы поблагодарить его за Ольгу.
Артиллеристов нашёл в начале колонны. Ершов стоял в кругу своих офицеров. Увидев меня с бутылкой, улыбнулся – вот, мол, как надо в поход ходить. Для порядка, набивая себе цену, посетовал, что я его заставил поволноваться: уже, дескать, собирался отправить даму назад пешком.
Бутылку разлили. Ершов поднял стакан, обвёл всех долгим взглядом и, с иронией, сказал:
– Поздравляю, товарищи офицеры, с началом «столетней войны».
Пили молча. Закусывали откуда-то появившимися малосольными огурцами. Никто не смеялся, не комментировал – слова прозвучали слишком точно, чтобы превращать их в шутку.
Потом я не раз вспоминал первые дни в Афганистане и этот первый тост Ершова. Сравнивал начальные впечатления с тем, что произошло позже. Тогда ещё невозможно было представить всю сложность афганской «кухни». Бульон только начинал закипать – как в солдатском котле, которому нужно время, чтобы сорвало крышку и всё содержимое выплеснулось наружу.
Стемнело быстро. На небе выступили звёзды. Первая ночь на обочине.
Я подошёл к своей машине. Все уже устроились в прицепе, не спали только старший лейтенант Малышев и прапорщик Сапега – ждали меня. Я предложил лечь в кунге. Бросили матрасы прямо на пол, не раздеваясь, улеглись. Уснул я мгновенно – словно провалился в бездну.
Сквозь сон вдруг прорвался шум: лязг танковых гусениц, голоса, крики. Я не сразу понял, что происходит. Пол подо мной пришёл в движение, и я вместе с матрасом полетел к двери. Вскочил и выпрыгнул из машины на землю.
Всё ещё темно. Над головой – яркие звёзды. Резко пахнет соляркой. Наш прицеп стоит поперёк дороги. Те, кто в нём спал, столпились рядом, перебивая друг друга, рассказывают, что случилось. Из обрывков фраз складывается картина: шла афганская танковая колонна. Последний танк в темноте налетел на прицеп, едва не перевернул его, пробил себе бак – по дороге тянется чёрный след солярки – и ушёл дальше.
Впрочем, силуэты уходящих танков я вижу и сам: они растворяются в ночи, словно ничего и не произошло.
Вот уж действительно – не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.
Прицеп оттащили к обочине – фаркоп был сломан – и снова легли спать. А утром обнаружили, что в ночной суматохе кто-то под шумок утащил канистру со спиртом. Больше всех сокрушался Сапега. В тот момент он напоминал кошевого атамана, у которого увели бочонок с золотом.
После завтрака колонна ушла. Остались мы да машина ПАРМ с техническим экипажем. С их помощью быстро починили кольца крепления и фаркоп. После обеда подошёл капитан Попов с лейтенантом-десантником – Семёном Вырвихвостом, фамилию которого трудно забыть. Попов предложил идти в Кундуз в составе колонны «наливников» из 56-й десантно-штурмовой бригады.
– Они здесь уже месяц, – сказал он. – Освоились. С ними будет безопаснее.
Предложение пришлось кстати. Я переговорил с лейтенантом, и мы договорились так: он идёт впереди колонны на БТРе, я – в хвосте.
Вскоре подошли «КамАЗы». Одиннадцать машин и бэтээр сопровождения. Трогаемся. Мы замыкаем колонну.
В кабине тепло и почти уютно: работает печка, да и солнце пригревает сквозь лобовое стекло. Впереди – Баглан. Мы въезжаем в город. Мирная жизнь. Фруктовые ряды базаров под камышовыми крышами, женщины в чёрных балахонах, чумазые, одетые не по сезону дети. Вдоль дороги, на корточках, с безразличным видом сидят мужчины и, словно коровы, жуют траву – насвай. Куда-то спешат лошади и ослы, запряжённые в повозки, велосипедисты норовят проскочить прямо перед машиной.
ЧТО ЭТО БЫЛО?
Выезжаем из города. Вдоль дороги – деревья, густой кустарник, дома встречаются всё реже. Я чувствую, как меня начинает клонить в сон. Зачем-то надеваю каску. Советую Машкову держать дистанцию – мы идём с прицепом. И начинаю дремать.
Сквозь дрему вижу лесную просёлочную дорогу. На ветках деревьев – сплошная белая паутина. Я пытаюсь пробиться сквозь неё…
И вдруг – визг тормозов.
Меня швыряет вперёд, головой бьюсь в лобовое стекло. Боли нет: каска спасает, но стекло мгновенно покрывается мелкой сеткой трещин. Перед нами – бочка «наливника», за которым мы ехали.
Но где Машков?
Его нет в кабине. Водительская дверь распахнута. Слышна пальба. И тут появляется Машков. Он молча тянет автомат из-за спинки сиденья – застрял. Дёргает, наконец вырывает и, бросив:
– Засада. По нам стреляют, – бежит к обочине.
Я вижу, как он распластывается в кювете, бегу к нему, ложусь рядом. Осматриваюсь. Слева от меня, за Машковым, лежат десантники. Они стреляют в сторону дома – метрах в двухстах от нас.
В этот момент мне кажется, что я состою из двух частей. Одна – здесь, в пыли, с гулом выстрелов в ушах. Другая – наблюдает за происходящим как бы со стороны, холодно и отстранённо.
Рядом – выстрел из гранатомёта. Я сжимаюсь, напрягаюсь. Граната попадает в крышу дома. Рыжий сержант, удивительно похожий на моего однокурсника Фёдорова, берёт у товарища гранатомёт и снова целится. Теперь граната ударяет в забор – в воздух летят тяжёлые глиняные ошмётки.
На обочину съезжает БТР и бьёт длинными очередями из КПТВ. Грохот поднимает птиц. Я вижу, как грач мечется от дерева к дереву, потом резко ныряет вниз, летит над самой землёй и, тревожно каркнув, уходит вверх – за верхушки.
Молодец, ушёл, – почему-то радуюсь я.
И тут же спрашиваю себя: что происходит?.. Где противник?
Я задаю этот вопрос рыжему десантнику. Он лишь пожимает плечами.
Но тогда почему мы стреляем?..
Подбегает лейтенант Краузе. Ложится рядом со мной и тоже зачем-то стреляет из пистолета – коротко, вслепую. Машков зовёт Стасенко, который вместе со всеми сидит в кунге:
– Патроны кончились, цинк брось!
Из окна вылетает деревянный ящик. Пока Машков и десантники вскрывают цинки и набивают магазины, я пытаюсь оценить обстановку, вглядываясь в местность. Но ничего подозрительного не вижу – ни движения, ни вспышек, ни силуэтов.
И вдруг из-за спины раздаются выстрелы.
Пули ложатся между мной и Краузе. Я мгновенно переворачиваюсь на спину и вижу в окне кунга гуляющий ствол автомата и чью-то руку в чёрной перчатке. Кричу не своим голосом.
Рука с автоматом тут же исчезает. Умолкает пулемёт БТРа. И наступает тишина.
«Вот так крикнул», – проносится у меня в голове.
Сердце колотится. Ладони вспотели. Лежу на спине, смотрю в небо – туда, где только что спаслась маленькая птичка. Небо отстранённое, безучастное, словно оно совсем не замечает, что творится внизу.
«И что я здесь делаю, – как будто шепчет кто-то. – Что делают Машков, рыжий десантник и лейтенант Краузе со своим пистолетиком?» В эти минуты хочется крикнуть: «Войне – нет! Миру – да!»
Но что это? Откуда такой жуткий запах? Противный, рвотный, ни с чем не спутаешь. Ну и вонь! Первая мысль, внезапно пришедшая в голову, – «медвежья болезнь»! Сердце снова забилось быстрее. Какой позор… неужели это со мной?
