Kitabı oxu: «Отечественные мореплаватели-исследователи морей и океанов»

Şrift:

Предисловие

Книга моя об отечественных мореплавателях – исследователях океанов и морей – охватывает время от первых военных и торговых плаваний древних славян и до исследований, произведенных советскими людьми, вплоть до начала Великой Отечественной войны Советского Союза.

Историки русского военно-морского искусства приводят сведения о многих морских походах древних славян и «руссов». В своей книге я упоминаю лишь о нескольких первых таких походах, считая, что самый факт плавания – безразлично, с какими целями оно ни совершалось, – всегда свидетельствует о некотором знакомстве с океанографией данного района.

Я ограничил свою работу 1941 г. не потому, что во время Великой Отечественной войны исследовательские работы на морях не производились. Наоборот, эти работы, особенно в некоторых районах океана, производились весьма напряженно. После победоносного окончания Отечественной войны научно-исследовательские работы на всех отечественных морях и в некоторых других районах Мирового океана развились с невиданным до того размахом. Однако не все эти работы сейчас уже закончены и не все результаты уже законченных работ обобщены и опубликованы.

В предлагаемой книге плавания разных времен и разных исследователей освещены не одинаково подробно. Это вызвано, во-первых, необходимостью ограничить размеры книги, во-вторых, теоретической или практической значимостью того или иного плавания и исследования и, наконец, наличием и подробностью материалов, с которыми мне удалось ознакомиться. Вот почему предлагаемую работу нельзя назвать историей исследования отечественными мореплавателями Мирового океана – это лишь очерки такой истории.

* * *

При написании работы на историческую тему, охватывающую значительный промежуток времени, весьма желательно так или иначе периодизировать события. К сожалению, важные события в истории человечества, определяющие на многие годы дальнейшее направление его деятельности, далеко не всегда совпадают с удобными для подсчетов и обобщений календарными сроками.

Однако в истории отечественного мореплавания намечаются с известным приближением некоторые даты, которые можно принять как основные вехи, разделяющие историю освоения отечественными исследователями Мирового океана и его морей на более или менее четко выраженные периоды. Надо оговориться, что принятая в работе периодизация весьма условна, что между намеченными периодами, как правило, нет четких границ, что периоды как бы находят один на другой.

Первая глава книги охватывает плавания и исследования отечественных мореплавателей, начиная приблизительно с VI в. и кончая XVI в. (включительно), т. е. более десяти столетий. Эта глава, конечно, могла бы быть разделена на несколько глав по периодам русской истории, например: а) плавания в период складывания на Руси феодальных отношений (VI–XI вв.), б) плавания в период феодальной раздробленности (XII–XIII вв.), в) плавания в период борьбы русского народа с чужеземными захватчиками (XIII–XV вв.), г) плавания в период образования централизованного Русского государства (XVI в.). Однако сведений о плаваниях древних славян и русских, совершенных до XVII в., весьма немного. Техника мореплавания за это время у русских менялась сравнительно мало. Поэтому соединение всех плаваний за перечисленные периоды в одной главе представляется вполне допустимым. Следует лишь помнить, что древние славяне появились на берегах Балтийского и Черного морей с незапамятных времен. Однако в XIII в. русские были оттеснены от Каспийского, Черного и Азовского морей. В X–XV вв. русскими были освоены моря Белое, Баренцово и по крайней мере юго-западная часть Карского моря, а также совершен ряд крупных географических открытий (острова Колгуев, Вайгач, Новая Земля, Шпицберген и другие). В XVI в. русские окончательно закрепились на северных берегах Каспийского моря.

Следующий период русской истории – образование феодально-абсолютистской монархии, борьба русского народа за выходы к морям и великие русские географические открытия – приблизительно совпадает с XVII веком. Важным событием, определившим развитие русского мореплавания в XVII в., явилось присоединение к Русскому государству после походов Ермака (1581–1584) Сибири. В 1601 г. был основан город Мангазея, ставший в первые десятилетия XVII в. центром пушной торговли Западной Сибири.

В XVII в. русские совершают плавания вдоль берегов Сибири и утверждаются на берегах Охотского моря. Мореплавание в этом веке развивалось почти исключительно на наших северных морях, притом большей частью по частной инициативе. Можно считать, что именно в XVII в. наше северное мореплавание достигло своего расцвета, а затем постепенно начало сокращаться. Это произошло, во-первых, из-за оскудения зверобойных промыслов, во-вторых, из-за наступившего в XVIII в. на наших северных морях ухудшения ледовых условий. Описанию плаваний и исследований, произведенных русскими в XVII в., посвящена вторая глава.

Следующий период русской истории – образование и укрепление Российской империи, во время которого были совершены великие русские географические открытия в северной части Тихого океана – приблизительно совпадает с XVIII веком. Начинается этот период реформами Петра Первого. В 1696 г. было положено начало созданию русского военного флота. В 1701 г. в Москве была открыта Навигацкая школа. В самом начале XVIII в. русские закрепились на берегах Берингова моря, а затем появились на берегах Северной Америки. В XVIII в. русские вышли на берега Балтийского, Азовского и Черного морей. В это время исследования морей производились уже главным образом на государственные средства. Военные моряки положили на карту берега почти всей Северной и Северо-восточной Азии. Описанию плаваний и исследований в XVIII в. посвящена третья глава.

Следующий период русской истории – развитие капитализма – охватывает (приблизительно) весь XIX в. и первые годы XX в. и оканчивается Великой Октябрьской социалистической революцией. В начале этого периода учреждается Российско-американская компания (1799) и выходит в море первая кругосветная экспедиция на парусных судах (1803). В этот период значительно улучшаются конструкция судов и техника мореплавания, приборы и методы определения географических координат как на суше, так и на море.

XIX в., кроме того, знаменуется крупной технической революцией – введением на морских судах паровых двигателей и переходом от деревянных к железным судам. В 1817 г. на Ижорских заводах был построен первый в России военный пароход «Скорый», а в 1838 г. первый железный пароход «Инкерман» (в Англии первый железный корабль построен только в 1843 г.). Сначала число кораблей с паровым двигателем было невелико, но уже в 1857 г. в России было прекращено строительство военных парусных судов.

Мореплавание в капиталистический период русской истории описывается в трех главах книги.

Глава четвертая посвящена описанию кругосветных и полукругосветных плаваний русских парусных судов (1803–1866) во время их пребывания в зарубежных водах.

Глава пятая посвящена описанию плаваний и исследований в отечественных водах (1800–1870).

Глава шестая посвящена плаваниям и исследованиям, совершенным за время с 60-х годов XIX в. до Великой Октябрьской социалистической революции.

Четвертая и пятая главы отделяются от шестой следующими событиями: 1) продажей русских владений на северо-западе Америки и Алеутских островов Соединенным Штатам Америки (1867), прекращением кругосветных плаваний русских военных парусных судов (1866), открытием Суэцкого канала (1869) и исключением необходимости при переходе из Атлантического в Индийский и Тихий океаны огибать мыс Доброй Надежды. Кроме того, в самой России в 60-х годах XIX в. произошли значительные политические и экономические перемены – отмена крепостного права и т. д.

Глава шестая, как уже говорилось, посвящена описанию плаваний и исследований за время с 60-х годов XIX в. до Великой Октябрьской социалистической революции. Это время знаменуется: 1) использованием для решения географических и гидрографических задач главным образом паровых судов; 2) сосредоточением внимания исследователей моря не столько на новых географических открытиях, сколько на всестороннем изучении отдельных морских водоемов; 3) развитием не только экспедиционных, но и стационарных исследований; 4) началом развития одновременно с «навигационной океанологией», обслуживающей главным образом мореплавание, «промысловой океанологии», имеющей целью обслуживание рыбных, зверобойных и иных промыслов в море.

Наконец, плавания и исследования в течение социалистического периода отечественной истории за время с 1917 по 1941 год описываются в главе седьмой. Это время знаменуется: 1) новой системой подготовки специалистов-исследователей моря; 2) проведением плановых и всесторонних исследований и их практической устремленностью; 3) стремлением преобразования самой природы морских водоемов.

При таком распределении материала спорным, быть может, является принятое в книге разделение описаний плаваний и исследований, произведенных за время от начала до 60-х годов XIX в., между четвертой и пятой главами. В четвертой главе описываются кругосветные и полукругосветные плавания русских парусных судов, но при этом только их плавания и исследования в зарубежных водах. В пятой главе описываются плавания и исследования, проведенные в отечественных водах, в том числе и кораблями кругосветных и полукругосветных плаваний. При таком распределении материала одно и то же плавание иногда описывается в разных главах, чем безусловно создаются некоторые неудобства при пользовании книгой; однако это искупается сохранением хронологического порядка исследований в отечественных морях. К этому надо прибавить, что принятое в книге несколько искусственное подразделение касается в сущности плаваний лишь следующих судов: «Надежда», «Нева», «Диана», «Рюрик», «Открытие», «Благонамеренный», «Моллер», «Сенявин».

* * *

Изучение и освоение наших отечественных морей было очень трудным. Надо помнить, что берега нашей Родины омываются водами четырнадцати морей, резко отличающихся одно от другого и по особенностям климата, и по особенностям океанологического режима. Общим их признаком является то, что все они в большей или меньшей своей части и на больший, или меньший срок замерзают, а в таких морях, как Карское, Лаптевых, Восточно-Сибирское и Чукотское, льды встречаются в течение круглого года. Льды же создают трудности как для плавания, так и для исследования. Поэтому нельзя сравнивать возможности морских исследований, скажем Черного моря у южных берегов Крыма, с возможностями исследований в северо-восточной части Карского моря. В Карском море, например, не только исследование, но и просто плавание на парусном судне от одного пункта к другому надо считать настоящим морским подвигом.

Возможности изучения одного и того же района в одно и то же время года парусными и паровыми судами также несравнимы. Так, например, нельзя сравнивать плавания парусногребных судов первой половины XVII в. и современные плавания у тех же берегов на пароходах и ледоколах, вооруженных радиотелеграфом, гирокомпасами и эхолотами, плавания, обслуживаемые воздушной и судовой разведками льдов и сведениями, получаемыми от густой сети гидрометеорологических станций. И в то же время не надо забывать, что главные географические открытия в наших арктических морях были совершены именно на парусногребных судах.

Говоря о географических открытиях, надо отметить, что до сих пор нет установившегося мнения о том, что именно надо называть таким открытием.

Ф. П. Литке, не давая точного определения, писал, что «…большая часть географических открытий сделана была случайно. Сбитый с пути своего норманнский морской разбойник доставил сведение об Исландии. Колумб, искавший ближайшего морского пути в Восточную Индию, открыл Новый Свет; последователи его, искавшие того же, открыли мириады островов, рассеянных по пространству Великого океана»1.

В описании своего кругосветного плавания на «Сенявине» в 1826–1829 гг. Литке о географических открытиях добавил следующее: «…на рассвете увидели перед собой высокую землю. Мы едва верили глазам своим; столь несбыточным казалось нам такое интересное открытие в этом месте; сильнейшее доказательство тому (если бы такое могло еще быть нужно), что открытие неизвестных земель – дело простого случая и что те, кто спорят о чести первого открытия, спорят о пустяках. Но от случайного открытия должно отличать отыскание, на расчетах и соображениях основанное; в этом смысле Колумб отыскал, а не открыл Америку; Кук отыскал острова Маркиза Мендозы (Маркизские острова.—Н. 3.), Новые Гебриды и множество других, но важнейшее из открытий его – острова Сандвича (Гавайские.—Н. З.)»2.

И. П. Магидович, отмечая неясность понятия «географическое открытие», определяет его следующим образом:

«Под географическим открытием надо понимать первое посещение представителями какого-либо цивилизованного народа любой части суши или водной поверхности:

а) континента или континентальной области, района, отдельной местности, низменности и плоскогорья, горного хребта и отдельной горы, перевала и вершины, полуострова, перешейка, мыса, архипелага и отдельного большого или маленького острова;

б) любого „морского театра“ или „акватории“ – океана и его части, моря, залива, бухты, пролива;

в) любых внутренних вод – озера, главной реки и каждого ее притока от верховья до устья».3

С морской точки зрения в определение географического открытия, предложенное Магидовичем, надо внести некоторые исправления.

Так, географическим открытием надо называть не только первое посещение, но и первое положение на карту на основании собственных наблюдений географических объектов, которые до того на карте показаны не были, а также и первое описание их. Так, Беллинсгаузен и Лазарев положили на карту часть берега Антарктиды, остров Петра I и Землю Александра I и совершили этим величайшее географическое открытие XIX в., хотя они эти земли не посетили, а только видели.

Иногда географические открытия не требуют даже непосредственного «видения» открываемого географического объекта. Так, одной из замечательных геоморфологических черт земного шара являются глубоководные океанические желоба (с глубинами свыше 7000 м). Никто об этих желобах до их открытия не подозревал и никто их не «видел»: они были обнаружены лотом. Такое обнаружение является, конечно, крупным географическим открытием.

Открытия, как это справедливо указывал Литке, надо отличать от отысканий, которые можно подразделить следующим образом:

1. Отыскание географического объекта, основанное на некоторых расчетах и соображениях. Так в 1930 г. был отыскан остров Визе, географическое положение которого было предвычислено В. Ю. Визе еще в 1924 году.

2. Отыскание географических объектов, уже открытых, но нанесенных на карту неверно. Так Джемсом Куком были отысканы Маркизские острова, уже открытые и посещенные испанским мореплавателем Менданьей в 1595 году.

3. Отыскание географических объектов по рассказам местных жителей. Так Литке отыскал и положил на карту некоторые из Каролинских островов, а казак Иван Голыгин по рассказам местных жителей отыскал и в конце концов посетил остров Карагинский (у восточного побережья Камчатки).

Особой формой географического открытия является уточнение положения, формы, размеров и пр. уже открытого географического объекта. Так в 1895 г. Нансен после неудачной попытки достичь полюса по льду, на пути на юг к Земле Франца-Иосифа открыл острова Ева и Лив (северо-восточная группа островов Земли Франца-Иосифа). В 1932 г., проходя на судне «Н. Книпович» весьма близко к этим островам, мы убедились, что острова Ева и Лив соединены низменным перешейком и потому представляют лишь один остров. Известны и другие случаи, когда первооткрыватели считали, что они открыли лишь один остров, а на самом деле оказывалось несколько островов, и наоборот.

Надо особо подчеркнуть, что обычно географическими открытиями на суше называют первые описания геоморфологических и гидрографических объектов, а на море лишь описания формы и размера водных объектов: морей, заливов, проливов, а также отдельных участков суши, выступающих над уровнем моря, – островов, надводных мелей, перешейков, мысов и т. п.

Нас, изучающих Мировой океан, такое толкование не удовлетворяет и потому мы вынуждены вводить дополнительное понятие – «океанографическое открытие». Под этим выражением мы понимаем первое описание любого географического объекта или явления, так или иначе влияющего на режим океана и его морей. Поэтому обнаружение подводной мели или наибольшей глубины какого-нибудь подразделения Мирового океана, обнаружение зараженности глубинных вод сероводородом, холодного или обедненного кислородом слоя, промыслового района – все эти достижения являются полноценными океанографическими открытиями.

С. О. Макаров во время своих плаваний в разных океанах не сделал в сущности ни одного географического открытия в узком смысле этого слова: он не открыл ни одного острова или полуострова, ни одного залива или пролива, но он, как увидим дальше, сделал множество океанографических открытий.

* * *

Написание встречающихся в книге географических названий дано по Указателю географических названий тома I Морского Атласа (1952). Из того же указателя взяты широты и долготы. Однако некоторые встречающиеся в книге географические пункты в Морском Атласе не показаны. Чтобы пополнить этот пробел, пришлось брать названия из наиболее современных морских лоций, а широты и долготы снимать с современных морских карт.

Все даты событий и плаваний до Великой Октябрьской социалистической революции даны по старому стилю (независимо от того, какого стиля придерживался во время своих работ сам исследователь). Все даты после Октябрьской революции даны по новому стилю.

В работе над книгой мне много помогли студенты-океанологи Географического факультета Московского университета О. И. Мамаев, К. Д. Сабинин и Б. С. Залогин. Большую помощь своими советами и указаниями оказали А. Д. Добровольский, С. Д. Лаппо, Л. Ф. Рудовиц, Н. С. Фрумкин и Г. В. Яников. Особую признательность я должен выразить И. П. Магидовичу и Е. Е. Шведе за их ценные замечания и указания.

Очень большую помощь оказала мне составленная И. П. Магидовичем справка «Известные русские мореплаватели», напечатанная в сборнике «Русские мореплаватели», Военное издательство, 1953, стр. 473–577.

Глава I. Плавания русских до XVII века


1. Плавания до XI века

Русские издавна славились как искусные мореплаватели и уже в VI в. византийские историки с похвалой отзывались о судах и о мореходном искусстве предков русских – древних славян.

В 765 г. византийский император Константин V, собрав около 2000 судов для похода на болгар, сам «сел на русские суда», что отчасти свидетельствует о хороших мореходных качествах, о больших размерах этих судов и о доверии императора к искусству русских мореходов.

К концу VIII – началу IX в. из непрочных племенных славянских союзов создается обширное Русское государство с центром в Киеве. С этого времени византийские и арабские писатели все чаще и чаще упоминают о морских набегах русских на южное побережье Черного моря и на Византию. Арабский писатель Масуди (X в.) свидетельствует, что на Черном море никто, кроме руссов, не плавал. Название этого моря Русским продержалось до XV–XVI веков.

О значительности морских походов молодого Русского государства можно судить по следующим примерам. В 860 г. русские на 200 судах предприняли поход на Византию. В 913 г. 50 тысяч руссов на 500 судах, выйдя из Днепра, обогнули Крым, через Боспор Киммерийский (Керченский пролив) прошли в Дон, перетащили свои суда на Волгу и спустились по ней в Каспийское море.

Известно, что в летописях отмечались главным образом события, наиболее поражавшие современников – войны, нашествия, смены правителей, поветрия – и сравнительно мало внимания уделялось мирным сношениям между народами. Между тем самое состояние войны очень часто свидетельствует о предшествовавших мирных сношениях между народами, В частности, на Черном море такие сношения определялись морской торговлей между восточными и южными славянами и Византией.

Основным путем для торговли русских с другими государствами был водный путь из Балтийского моря в Черное – «из варяг в греки», проходивший через Новгород и Киев. Особенности этого пути – плавание по рекам, включавшее преодоление порогов, перетаскивание судов волоками по междуречьям и плавание вдоль морских берегов – определяли и типы судов древних славян.

Суда эти были мелкосидящими, легкими, допускавшими плавание по рекам и вдоль морских берегов при сравнительно хорошей погоде. Суда эти были гребными – паруса использовались только при слабых попутных ветрах. Нос и корма были одинаковой заостренной формы, что, обусловливало их большую маневренность, столь необходимую при боевых столкновениях. Наибольшие из таких морских «лодей» вмещали от 40 до 100 человек с грузом оружия и продовольствия.

«Сводя все указания, – писал известный историк русского флота Веселаго, – должно остановиться на заключении, что суда, на которых совершались морские плавания первых русских князей (а позднее запорожцев и донских казаков.—Н. 3.), имели однодеревные днища, с приставными к ним набивными досками. Суда эти обыкновенно ходили на веслах, а при попутном ветре пользовались парусом. Сохранившееся многие столетия употребление подобных судов объясняется простотою их постройки, крепостью, поместительностью и другими качествами, удовлетворительными для морских плаваний, а наконец также и легкостью переноски по сухому пути, причем судно могло разбираться на части»4.

Почти одновременно с походами по Черному морю речные и морские суда славян появились и на Каспийском море. Постепенно славяне освоили еще один великий торговый водный путь, почти параллельный пути «из варяг в греки». Этот водный путь шел из Каспийского моря вверх по Волге и с одной стороны через Окско-Волжское междуречье доходил до Балтийского моря, с другой стороны, пролегая по Каме и далее по Северной Двине, доходил до Белого моря.

Кроме речных путей, вытянутых приблизительно в меридиональном направлении, существовало еще несколько торговых путей, вытянутых приблизительно по параллелям. Таков был, например, путь из устья Днепра вокруг Крыма в Азовское море. Этот путь шел дальше вверх по Дону, по волоку на Волгу и затем в Каспийское море. Восточные купцы поднимались из Каспийского моря вверх по Волге; русские купцы в свою очередь по Дону и Волге проникали в Каспийское море и достигали южных его берегов. Как и на Черном море, мирные торговые сношения часто прерывались набегами и войнами, преследовавшими главным образом закрепление тех или иных торговых выгод.

Все это время (X–XII вв.) характерно стремлением молодого Киевского государства закрепиться на побережьях Черного, Азовского и Каспийского морей. В Приазовье, на западной оконечности Таманского полуострова, в X–XI вв. даже создалось владение черниговских князей – Тмутаракань. В XII в. Керчь называлась Руссией и входила в состав Тмутараканьского княжества.

На камне, хранящемся в Эрмитаже, высечена надпись, свидетельствующая о том, что в 1068 г. князь Глеб измерил по льду расстояние (14 000 сажен) «от Тмутараканя до Корчева» – нынешней Керчи.

На северном конце торгового пути «из варяг в греки», на реке Волхов у озера Ильмень стоял один из самых древних русских городов Новгород. Благодаря своему выгодному положению на стыке водных путей Новгород постепенно стал важным центром торговли со Скандинавией, Данией и северными германскими городами. Мало того: новгородские купцы со своими товарами выходили из Балтийского моря в Северное, через Гибралтар проникали в Средиземное море и доходили до Италии и Византии. До XI в. главная часть заморской торговли Руси проходила через Киев. С XI в. роль Новгорода повысилась, и в дальнейшем заморская торговля перешла почти исключительно в руки новгородских купцов.


Древнерусские торговые пути (по Магидовичу, часть названий опущена).


В XI–XII вв. на Балтийском море центром заморской торговли новгородцев стал город Висбю на острове Готланд, в котором находились гостиные дворы северогерманских купцов. Такие же гостиные дворы готских (шведских) купцов были в Старой Ладоге и в самом Новгороде. В свою очередь у новгородцев в Висбю был свой гостиный двор, жилые дома и даже церковь.

К XI в. древнее русское мореходство достигло своего расцвета, что признавали и иностранцы. Так, английский историк Фредерик Джен в своей работе, опубликованной в 1899 г., писал:

«Существует распространенное мнение, что русский флот создан сравнительно недавно Петром Великим, однако в действительности он по праву может считаться более древним, чем британский флот. За сто лет до того, как Альфред (Альфред „Великий“, 849–900 гг.—Н. 3.) построил первые английские военные корабли, русские участвовали в ожесточенных морских сражениях и тысячу лет тому назад именно русские были наиболее передовыми моряками своего времени»5.

* * *

В XI–XIII вв. Русь испытала великие беды. После смерти Ярослава Мудрого (1054) на Руси установилась удельная система. Могущественное Киевское государство, с которым принуждены были считаться соседние державы, в том числе и Византия, распалось на мелкие слабосильные удельные княжества, ведшие междоусобные войны. Эти войны разорили и ослабили Русь и способствовали вторжению иноземцев. В 1202 г. на южных берегах Балтийского моря появились немецкие «псы-рыцари». В 1240 г. татары захватили Киев – началось татарское иго, продолжавшееся до 1480 года. На это время Русь потеряла свое влияние на Черном, Азовском и Каспийском морях.

На Балтийском море к концу татарского ига, которым воспользовались шведы и немецкие рыцари для нападения на новгородские земли, во власти Новгорода остался лишь небольшой участок берега у самой вершины Финского залива (у устьев Невы и Наровы). Но этот участок был очень важен, так как он служил для Руси «морским окном» в Европу. Глубоководная Нева соединяет его с Ладожским озером и множеством впадающих в это озеро рек, связывающих Финский залив с коренными новгородскими «волостями», а также с приволжскими и прикамскими землями. Кроме того, Новгород продолжал распространять свое влияние на Белом, Баренцовом и Карском морях.

2. Выход новгородцев к берегам Белого и Баренцова морей

Начало продвижения русских на север и на северо-восток – к берегам Белого и Баренцова морей – надо относить к IX–X векам.

Три главных побуждения влекли русских на суровый Север. Первое – это стремление уйти от боярского гнета и междоусобных войн. Второе – это стремление уйти от религиозных преследований. Третье – это надежда выбиться из нищеты на богатых рыбных и звериных промыслах Белого и Баренцова морей.

Насильственная, по принуждению властей, перемена религии всегда и везде вызывала сопротивление, иногда выражавшееся в восстаниях, иногда в своеобразном уходе в подполье, а иногда и в переселении с насиженных мест в новые районы.

Так, академик Лепехин писал:

«Во время Владимирова крещения уповательно многие, а наипаче из новгородцев, не хотя принять христианские веры, оставляя жилища, переселились на сии места, которые по отдаленности своей и по местному поло жению от поисков Владимировых безопасными им показались, и им по причине торговли уже известны были…»6

В конце IX и начале X в. поток русских на север и на северо-восток усилился подобно тому, как начатое в XV в. и особенно усилившееся в XVII в. преследование раскольников вызвало новое усиленное продвижение русских также на север и северо-восток.

Рыбные и зверобойные промыслы на Белом и Баренцовом морях привлекали к себе не только промышленников, но и купцов, выменивавших у промышленников их добычу, и вызывали развитие мореплавания и судостроения, тем более что берега рек, впадающих в Белое море, были богаты строевым лесом.

Письменных сведений о начале заселения русскими берегов Белого и Баренцова морей сохранилось очень мало. Одна из самых древних записей о славянах на нашем севере имеется у арабского писателя Абу-Хамеда, который в первой половине X в. сообщал «о юграх, обитавших на севере Урала – будто они покупают от славян по дорогой цене железные клинки…»7

Абу-Хамед мог услышать об этом от персидских и арабских купцов, торговавших с русским Севером.

Эта торговля была прервана татарским нашествием, а после открытия голландцами морских путей в Индию и вовсе прекратилась.

Но если торговые сношения между Севером и Югом были прекращены татарским нашествием, то сношения между Западом (Новгородом) и Востоком (Северо-западной Сибирью) продолжали развиваться. Так, в Софийской первой летописи рассказывается о том, что уже в 1032 г. новгородец Улеб ходил к «Железным Воротам».

Известный знаток нашего Севера Василий Васильевич Крестинин писал:

«Неизвестное перед сим сие имя (Железные Ворота.—Н. 3.) в географии северных наших стран производит ныне новый вопрос, в рассуждении сказуемого в Новогородском летописце похода новгородцев за Железные ворота, бывшего в лето 1032; к сим ли или к Вайгачским воротам надлежит приписывать реченный поход новгородцев?»8

Из приведенной выдержки следует, что Крестинин считал возможным проникновение новгородцев в Карское море в первой половине XI века.

В 1079 г. на северном Урале погиб новгородский князь Глеб Святославович. В летописи Нестора под 1096 г. говорится о том, что новгородцы около 1092 г. по приказу Гюряты Роговича ходили за данью в Печору и в Югру.

О местностях около Холмогор в письменных источниках упоминается в 1137 году. Монастырь Михаила Архангела в устье Северной Двины был основан между 1110 и ИЗО годами. В первой половине XII в. среди новгородских владений упоминается Терский берег Горла Белого моря.

Неизвестно, когда именно была основана на Мурмане Кола, но впервые в норвежской летописи она упоминается в 1210 г., а в русской – в 1264 году.

Любопытно, что уже с 1200 г. норвежцы вынуждены были содержать постоянную морскую стражу для защиты от набегов русских, а в 1307 г. на крайнем северо-востоке Норвегии даже построили крепость Вардехуз– (наши поморы называли ее Варгаевым.)

Уже подчеркивалось, что летописи преимущественно отмечали события, наиболее затрагивающие интересы современников. Но такие события, как основание города, монастыря, учреждение морской стражи, дальние походы новгородцев на Урал, должны же иметь свою предисторию, иногда длительную, но обычно не отмечаемую письменными источниками. Поэтому для уточнения времени появления русских на берегах Белого и Баренцова морей приходится прибегать и к косвенным умозаключениям.

Во-первых, надо считаться с тем, что при своем продвижении на северо-восток от древних центров своих поселений – Новгорода и Ладоги – новгородцы вплоть до «Камени» (Урала) почти не встречали сопротивления, так как на их пути не было сколько-нибудь организованных государственных объединений. Во-вторых, на этом пути они встречали множество рек и озер, значительно облегчавших их продвижение.

Реки и озера в те времена, особенно в географических условиях русского Севера, были в сущности единственными путями сообщения – летом на плотах и лодках, зимой – на санях и лыжах по ровному льду. Реки и озера обеспечивали поселенцев рыбой, прибрежные леса – материалом для постройки лодок, жилищ и топливом. Охота на озерах и в лесах давала пищу и меха.

От озера Ильмень легко было по Волхову добраться до Ладожского озера, потом по Свири до Онежского озера, а затем по Водле до Водлозера. Дальше из бассейнов рек Балтийского моря нетрудно было по небольшим по протяжению волокам перебраться на реки, впадающие в Белое море (а навыки продвижения по рекам и волокам славяне приобрели еще при освоении пути «из варяг в греки»). Таким образом, новгородцы постепенно вышли к Кеми и Онеге, затем к Северной Двине и Печоре.

Надо отметить, что весьма удобным для начального освоения моря является так называемый Поморский берег (западный берег Онежского залива). Этот берег весьма изрезан и образует множество губ и бухт, которые хорошо защищены от ветров и зыби тянущимися вдоль Поморского берега Онежскими шхерами9.

Естественно предположить, что часть новгородцев, продвигавшихся на восток, дойдя до Онеги, отделялась, и по Онеге спускалась к Белому морю. Здесь поток новгородцев опять раздваивался. Часть поднималась по берегам Белого моря на север до Кандалакши, и затем по рекам и волокам достигала Колы (гидрограф Н. Морозов, отмечая, что между Кандалакшей и Колой имеется лишь один волок длиной около одного километра, считал, что в Колу русские проникли из Кандалакши)10.

Другая часть, свернув по выходе из Онежской губы на восток, доходила морским путем до устья Северной Двины, возможно, даже раньше, чем те новгородцы, которые пересекали при своем движении на восток Онегу и по Северной Двине спускались к ее устью.

К сожалению, нет прямых данных, подтверждающих такие предположения.

Косвенным подтверждением таких предположений является большое сходство событий во время продвижения на восток новгородцев в X–XII вв. и событий во время продвижения землепроходцев и мореходов в Сибири в XVI и XVII веках.

Как увидим в дальнейшем, русские, продвигаясь по Сибири на восток, одновременно спускались по рекам к Северному Ледовитому океану и затем морем переходили из устья одной реки в устье другой. Побуждения, заставлявшие выбирать такие пути, были одинаковы и у новгородцев, и у сибирских землепроходцев – это поиски промысловых угодий, поиски новых племен, с которыми можно было бы вести меновую торговлю и которых можно было бы облагать податью.

Нельзя думать, что новгородцы, совершавшие в XI в. походы на Печору и Югру, весь длинный путь от Новгорода до Урала совершали по неизвестным необжитым районам. Таким образом, если согласно летописям новгородцы уже к концу XI в. освоили военные и торговые пути в Зауралье, то надо считать, что на берегах Белого моря они появились не позже конца X века.

3. Начало русской морской культуры на севере

На Белом и Баренцовом морях русские встретились с условиями мореплавания, совершенно отличными от привычных им условий на Черном, Азовском, Каспийском и Балтийском морях. Здесь они впервые почувствовали великое «дыхание океана» – приливы и отливы. Здесь они впервые ознакомились с условиями плавания среди морских льдов.

Для русских, населявших берега Балтийского, Черного и Каспийского морей, эти моря были главным образом путями торговли и войны, продолжениями речных путей. Плавания по морю начинались после того, как впадающие в него реки и приустьевые участки освобождались от льдов, и прекращались с наступлением заморозков.

Для поморов – русских поселенцев на берегах Белого и Баренцова морей – море было не только путем сообщения, – оно было главнейшим средством существования. Природные условия берегов Белого и, в особенности, Баренцова морей ограничивали земледелие. «Неродимые» это были «землицы». Море давало поморам рыбу и морского зверя, т. е. пищу и одежду. Кроме того, они обменивали свою добычу на хлеб и на другие необходимые им припасы.

На других морях наши предки ловили рыбу у берегов, плавали вдоль берегов и уходили в открытое море не больше, чем на несколько суток. Поморам, при значительно более суровых климатических условиях, приходилось уходить в море на промыслы на недели, месяцы и даже годы.

Борьба за существование сделала поморов настоящими мореплавателями. Им не у кого было учиться. Они сами должны были изучать законы приливо-отливных явлений, время их смены, приливные колебания уровня моря, скорости и направления приливных течений. Они сами должны были изучать законы образования, существования и таяния морских льдов, их движения под влиянием ветров и приливов. Мало того, поморы сами должны были выработать свои особые приемы кораблестроения, особые типы судов, приспособленных для ледового плавания.

Поморы использовали легкие плоскодонные суда своих предков, удобные для преодолевания волоков. Но они научились вытаскивать их на берег, успешно используя приливные колебания уровня моря, они научились вытаскивать свои суда и на льды. Они научились приделывать к своим сравнительно небольшим судам полозья, облегчавшие перевозку их по снегу и побольшим ледяным полям, В снаряжение поморских судов входили специальные вороты, которые в случае нужды закреплялись на берегу или на ледяных полях. С их помощью суда вытаскивались на берег или на льды.

Несправедливо мнение, что практиковавшееся у поморов скреплениебортовых досок вицей, т. е. сшивание их гибкими прутьями можжевельника или ели, а не гвоздями и болтами, свидетельствовало о низкой кораблестроительной технике поморов. Дело обстояло иначе. Железные гвозди и болты ржавели, при постоянных толчках судов о льды они расшатывались и на судах появлялась течь. Корпуса сшитых судов были более упругими. Кроме того, вица в воде разбухала и плотно закупоривала отверстия. Поэтому, хотя «шитики» строить гораздо труднее, чем «гвоздянки» (суда, скрепленные гвоздями), шитики строились даже в XIX веке. Этими соображениями объясняется такая же техника судостроения у южных средневековых мореплавателей – например, арабов, хорошо знакомых с употреблением железа.

Некоторые считали признаком отсталости поморов в парусном деле также и то, что они не пользовались сложным парусным вооружением, в частности уже появившимися в то время на западе риф-сезнями, позволяющими, собирая паруса в складки, уменьшать их площадь в штормовую погоду. Дело в том, что поморам во время плаваний приходилось часто испытывать обледенение парусов. Естественно, что при таких условиях парусное вооружение поморских судов должно было быть по возможности простым. Брать рифы с помощью риф-сезней тогда, когда парус обледенел, совершенно невозможно. Поэтому у поморов основными в сущности были штормовые паруса. При маловетрии поморы увеличивали парусность своих судов, прикрепляя к основным парусам особые парусные полки.

В связи с обледенением парусов надо напомнить также об использовании поморами ровдужных (замшевых, выделываемых из шкур оленя) парусов, которые не столь быстро обледеневают.

Поморам постоянно приходилось возиться с жиром добытых ими моржей и тюленей, и они сделали важное открытие: успокоение морских волн выливаемым на поверхность моря маслом. Вот что по этому поводу писал Николай Яковлевич Озерецковский:

«Средство сие состоит в ворванном сале, которое во время заплескивания судна льют в море, или пускают подле боков судна мешки, наполненные оным. Средство сие издревле нашим поморянам известно, и за многие годы прежде было у них в употреблении, нежели европейские ведомости о сем средстве, как некоем важном открытии, были наполнены»11.

Но самым важным изобретением поморов в области судостроения надо считать придание особой формы корпусу некоторых из их судов, предназначенных для плавания во льдах.

Во-первых, ширина таких судов от киля кверху постепенно и «округло» увеличивалась. Благодаря этому при сжатии льдов такие суда выжимались кверху. Как мы знаем, именно такая форма была впоследствии придана корпусу судна «Фрам» знаменитой экспедиции Нансена. Обводы корпусов современных ледоколов также напоминают нам обводы судов древних поморов.

Во-вторых, нос и корма таких судов были одинаковой формы, а ширина больше одной трети длины корпуса, что облегчало маневрирование во льдах.

В-третьих, форштевни и ахтерштевни таких судов были срезаны под углом примерно 30°, что облегчало вытаскивание судов на берег или на льды. Впоследствии, в 1864 г., такая же форма форштевня была придана русским купцом Бритневым его судну «Пайлот» – прообразу современных ледоколов – для облегчения взлезания на льды и продавливания льда тяжестью парохода.

В-четвертых, ко дну таких судов, как уже говорилось, прикреплялись полозья. Полозья облегчали вытаскивание судов на берег и на льды и перетаскивание их через волоки и ледяные перемычки. Кроме того, полозья, выделываемые сплошными, так же как и киль, уменьшали качку и боковой снос судна при плавании под парусами. Таким образом, суда поморов совмещали в себе преимущества и плоскодонных, и килевых судов.

Описанная форма корпуса была характерна для промысловых карбасов и особенно для «раньшин» («роньших лодей»), т. е. судов, выходивших раньше других на весенние промыслы тюленя на льдах Белого моря.

* * *

Племена, селившиеся на морских берегах и спускавшиеся к морю по рекам, издавна, в зависимости от географических условий, выработали различные типы судов для мореплавания как вблизи, так и вдали от берегов.

Очень длинные плавания вдоль берегов совершали китайские джонки и средиземноморские галеры. Первые – главным образом под парусами, вторые – на веслах.

Джонки – это своеобразные плавучие дома, плоскодонные с малой осадкой, с парусами из цыновок – до сих пор совершают удивительные плавания по китайским и Австрало-Азиатским морям и по Индийскому океану, вплоть до Аденского и Персидского заливов. Все же настоящими морскими судами джонки назвать нельзя – они зародились на реках и перешли на море, почти не изменив своей конструкции. Еще в меньшей степени можно назвать морскими судами средиземноморские галеры; они могли совершать переходы только при очень спокойном море.

В Индийском океане очень хорошие килевые морские суда строились арабами. Их доу свободно пересекали северную часть океана. Несколько обстоятельств способствовало развитию мореплавания у арабов: первое – обилие на Малабарском берегу мало поддающегося гниению тикового дерева – лучшего материала для постройки деревянных судов; второе – магнитный компас, заимствованный арабами у китайцев раньше, чем другими народами, и третье, самое главное, муссоны, отличающиеся в северной части Индийского океана особенной правильностью. Мореплаватели, отправляющиеся куда-нибудь, например, с попутным юго-западным муссоном, были уверены, что они всегда смогут вернуться с попутным северо-восточным муссоном.

У европейских народов первыми судами, способными совершать сравнительно небольшие переходы по открытому морю, были корабли викингов (норманнов). Это были суда килевые с острыми очертаниями носа и кормы, гребные с парусами. На них норманны совершали плавания вокруг всей Европы, заселили Фарерские острова (725), Исландию (871), юго-западное побережье Гренландии (986) и, спускаясь на юг, достигли, по крайней мере, Лабрадора и Ньюфаундленда.

У других европейцев килевые, чисто парусные суда, способные выходить в открытый океан, появились лишь в XIV веке. Это были нефы и каравеллы, которые и сделали возможными замечательные плавания эпохи великих географических открытий.

Но самыми древними мореплавателями в открытом океане, несомненно, являются малайцы и полинезийцы. На своих нетонущих и неопрокидывающихся судах (с одним или двумя балансирами по бокам) полинезийцы совершали изумительные плавания в районах Мирового океана от Мадагаскара до острова Пасхи по долготе и от Новой Зеландии до Гавайских островов по широте.

В совершенно других климатических условиях, при отсутствии строительного леса, народности, населявшие берега Берингова моря – чукчи, эскимосы, алеуты, изобрели свои суда, на которых также совершали длинные морские путешествия.

Обычно кили и шпангоуты этих судов выделывались из выкидного леса, а на них натягивались кожи морских животных. Иногда же каяки и байдары, как назывались такие суда, выделывались только из костей и кож морского зверя.

Заслуга наших поморов в том и заключается, что они ввели в практику новый тип судна. Их суда были приспособлены для плавания среди льдов, и в этом они для своего времени достигли совершенства.

4. Значение тюленьих и моржовых промыслов в развитии северного мореплавания

Сначала поморы плавали по Белому морю, промышляя рыбу только в летнее время и только у берегов. Но тюлений промысел, производившийся в весеннее время на льдах и среди льдов, заставлял поморов уходить все далее и на более продолжительное время в открытое море. Не меньшее значение для развития полярного мореплавания имел промысел моржа. Моржовые бивни в те времена считались драгоценностью. В дальнейшем создалась даже целая отрасль кустарной промышленности нашего Севера – резьба по кости. Из кожи моржа плелись веревки и тросы, высоко ценившиеся за свою прочность, а на севере и за свою малую обмерзаемость.

Промысел моржа производится либо в открытом море на льдах, либо на излюбленных моржами лежбищах на прибрежной полосе. Открытие промышленниками на берегу нового моржового лежбища сразу давало им богатую добычу. На лежбищах они находили не только скопления моржей, но и бивни моржей, погибших или естественной смертью, или в схватках с другими моржами из-за самок. Известно же, что чем дольше пролежит на открытом воздухе бивень моржа, тем выше такой «заморный» бивень ценится. Заморный бивень светложелтого цвета и весь испещрен причудливыми прожилками. Его ценность в том, что изделия из него не изменяют с течением времени своей формы.

По-видимому, первые богатые лежбища моржа на Белом море были открыты на островах Морженец (Онежский залив) и Моржовец (Мезенский залив), откуда, возможно, происходят и названия этих островов.

Поиски новых лежбищ моржей заставляли поморов особо тщательно обследовать берега. Как увидим, эти поиски увлекали мореходов к плаваниям все дальше и дальше вдоль всего побережья Ледовитого океана. Любопытно, что Семен Дежнев, первый из русских прошедший проливом Беринга, об этом своем великом географическом открытии говорит очень скупо. Главной своей заслугой он считает открытие им знаменитого моржового лежбища на Анадырской корге – так называемой Русской Кошке.

Во время промыслов тюленя и моржа поморы приобрели навыки ледового плавания и постепенно начали выходить к кромке морских льдов в Баренцовом море. На этой кромке они продолжали промыслы и в летнее время. Одновременно поморы научились заходить во льды для пережидания штормовой погоды и противных ветров.

В Баренцовом море кромка льдов в течение лета постепенно отступает на восток и на север. Следуя за кромкой, отступающей на восток, поморы открыли богатые моржовые лежбища на острове Колгуев, а затем через проливы Карские Ворота и Югорский Шар проникли в Карское море. Следуя за кромкой, отступающей на север, поморы открыли Новую Землю. Наконец, следуя в поисках зверя вдоль кромки льдов от Новой Земли на запад, поморы подошли к островам Медвежьему и Надежде и к восточным берегам Шпицбергена.

Представление о том, как открывались некоторые острова Северного Ледовитого океана, дает приводимый в донесении штурмана Ивана Никифоровича Иванова рассказ Ивана Протопопова о его плавании на карбасе в Печорском море летом 1824 года. «Карбас его, – пишет Иванов, – зимовал на Медынском завороте. По вскрытии льда отправился он на промысел с шестью человеками работников; но не успел еще миновать острова Зеленца, как его окружило непроходимым льдом и южным ветром понесло в море. Карбас свой он тотчас окарбасил (вытащил на льдину и утвердил подпорками) и ожидал покойно своей участи. Их пронесло мимо островов Долгого и Матвеева в расстоянии не более двух верст, но они никак не могли пробраться к берегу. Вскоре сделался ветер от SW, которым понесло их на вид острова Вайгача, от которого отливом опять утащило их в море. Через 10 дней, в продолжение которых стояли тихие ветры, не действовавшие на льды, увидели они берега Новой Земли, к которым также не могли пристать. Наконец, еще через 7 дней поднялся северо-восточный ветер, которым льды рассеяло, и они под всеми парусами пошли на S и на четвертый день прибыли к западной оконечности острова Варандея. В продолжение странствования своего измеряли они часто глубину; самая большая была 90 сажен. Однажды нашли только 6 футов, и по этому догадывались, что их переносило через Гуляевские кошки»12.

В плавании Протопопова мы встречаем все черты плаваний поморов: и вытаскивание судов на лед для выжидания благоприятных условий, и измерение глубин для ориентировки в мелководных районах.

Предположение о том, что поморы открыли острова Медвежий, Надежду и Шпицберген, следуя от Новой Земли вдоль кромки льдов на запад, не является надуманным или основанным на прочитанных книгах. Мне лично на экспедиционных судах «Персей» и «Н. Книпович» приходилось неоднократно плавать вдоль кромки баренцовоморских льдов, видеть на льдах морского зверя, наблюдать, как бродят вдоль кромки промысловые суда. Более того, на тех же судах мы сами неоднократно заходили в кромку льдов для пережидания непогоды.

Трудно предположить, что суда поморов, промышлявших рыбу у берегов Мурмана, могли быть занесены к острову Медвежьему или к Шпицбергену случайно. Южные или юго-восточные штормы, которые могли бы занести их так далеко на север, слишком редки у мурманского побережья. А между тем расстояние даже по прямой от мыса Нордкапа (называвшегося поморами Мурманским Носом) до острова Медвежьего около 420 км, а до южной оконечности Шпицбергена около 670 километров.

Все же случайные заносы поморов на далекие северные земли известны. Так, по рассказу Ф. П. Литке, помор-кормщик Павков, около 1797 г. плывший от Мурманского берега к Шпицбергену, был восточными ветрами отнесен далеко на запад. После длительного плавания он вошел во льды и увидел за ними землю (Гренландию). Пробравшись сквозь льды, Павков углубился в узкий пролив более чем на 30 километров. На берегах он видел следы людей, по-видимому эскимосов, и капканы. Вернувшись к морю, Павков пробрался через льды и достиг Шпицбергена13. Из этого рассказа следует, что он побывал у Восточной Гренландии на 25 лет раньше знаменитого английского китобоя Скорсби-младшего (1822).

5. Развитие русских промыслов на Новой Земле и Шпицбергене

Поморы, так или иначе попавшие на Новую Землю и Шпицберген, по возвращении к родным берегам рассказывали об этих землях, изобильных непуганым морским зверем, птицами и дикими оленями.

И вот по следам первооткрывателей поплыли десятки и сотни смельчаков, проложивших более короткие пути на Матицу, или Матку (Новую Землю), на остров Медведь (Медвежий), на Пятигор (Надежда) и на Грумант (Шпицберген). Остров Эдж назывался тогда Малым Беруном, пролив Хинлопен – Вайгачем.

Сначала поморы отправлялись на свои промысловые угодья весной и летом, как только это допускал летний отход кромки льдов на север. Но вскоре они убедились, что на Шпицбергене и Новой Земле наиболее выгодны ранневесенние промыслы, особенно песцов и белых медведей, мех которых как раз в зимнее время достигает своей наибольшей ценности. Кроме того, именно весной у тюленей и моржей происходит деторождение и спаривание, и их скопления достигают тогда наибольших размеров. Поэтому поморы начали плавать на эти земли с расчетом на зимовку. Для этой цели они брали на свои суда разборные дома или строили промысловые избы из плавника, в изобилии находимого на берегах Новой Земли и Шпицбергена.

Насколько обычны были зимовки поморов на Шпицбергене, свидетельствует то, что до сих пор входной южный мыс Ис-фьорда на западном берегу Шпицбергена называется мысом Старостина – в честь помора, 32 раза здесь зимовавшего. В роду поморов Старостиных, из года в год посещавших Грумант, сохранилось предание, что их предки бывали на этом архипелаге еще до основания Соловецкого монастыря, т. е. до 1435 г., за 150 с лишним лет до открытия Шпицбергена голландцами.

Уже отмечалось, что по некоторым сведениям поморы появились на крайнем Севере Европы в X–XI вв., в то время как норвежцы появились в Финмаркене (Лапландия) лишь в XIII веке14.

О распространении русских по юго-западным берегам Баренцова моря можно судить и по положению нашей границы с Норвегией. А. Сиденснер подчеркивает, что этот вопрос «в течение многих столетий оставался неопределенным, и аборигены севера – лопари – были двое– и троеданниками. Русские собирали дань почти до Тромсё, а в то же время норвежские и шведские сборщики податей доходили до Трех островов (Горло Белого моря. – Я. 3.)». Далее А. Сиденснер упоминает, что «в XI веке границей между древней Русью и Норвегией, по договору Ярослава Мудрого с норвежским королем Олафом, считался залив Лютенфиорд около Тромсё. После смерти Ярослава и Олафа между Русью и Скандинавией возникли продолжительные войны»15.

По Ореховскому договору 1323 г., заключенному новгородским князем Юрием Даниловичем со шведами, граница между Швецией и новгородскими владениями выходила к Баренцову морю у Варангер-фьорда.

До 1826 г. граница между Россией и Швецией, объединенной в то время с Норвегией, проходила у мыса Верес – на юго-запад от города Вадсё. По договору 1826 г. эта граница был отодвинута к востоку и прошла по реке Ворьеме, на половине расстояния между мысом Верес и Рыбачьим полуостровом16.

6. Происхождение названия Грумант

Весьма вероятно, что поморы, входившие в торговые сношения с норманнами, узнали от них о существовании к западу от Скандинавии обширной страны гор и ледников – Гренландии. Неудивительно поэтому, что когда русские во время своих плаваний от Новой Земли вдоль кромки льдов на запад увидели горы и ледники Шпицбергена, они сочли, что подошли к Гренландии и потому и назвали открытую ими землю Грундландом, или, иначе, Грумантом. Несомненно, что скандинавы от русских в свою очередь узнали об открытии русскими Груманта. Об этом с полной очевидностью свидетельствует письмо датского короля Фредерика II, написанное 11 марта 1576 года. В этом письме, между прочим, говорилось:

«Известно нам стало… что прошлым летом несколько тронхеймских бюргеров вступили в Вардё в сношение с одним русским кормщиком Павлом Нишецом… ежегодно около Варфоломеева дня плавающим в Гренландию, который уведомил их, что, если за его труды ему дадут некоторое вознаграждение, он, пожалуй, сообщит им данные об этой земле и проведет туда их сам»17.

Это письмо написано за двадцать лет до так называемого открытия Шпицбергена голландцами в 1596 году.

Любопытно вспомнить некоторые обстоятельства, связанные с открытием голландцами Шпицбергена.

Голландский купец Мушерон, начиная с 1584 г., лично и через своих агентов в Московии, собирал сведения о плаваниях русских в Северном Ледовитом океане18. По его предложению голландские купцы в 1594, 1595 и 1596 гг. посылали экспедиции с целью пройти Северным морским путем в Китай и Индию. Все эти экспедиции связаны с именем Виллема Баренца. Плавания эти были неуспешны: льды, встреченные в Карском море, были не проходимы для парусных судов этих экспедиций. Однако во время своего плавания у берегов Новой Земли и у полуострова Канин голландцы несколько раз встречались с русскими промышленниками и от них получили много полезных сведений. Вероятно, в том числе были сведения и об острове Медвежьем и Шпицбергене. Иначе очень трудно объяснить, почему голландцы во время экспедиции 1596 г., пройдя Скандинавию, не повернули, как это они делали в 1594 и 1595 гг., на восток в Баренцово море, а прошли прямо к острову Медвежьему, а затем к Шпицбергену, словом пошли так, как будто они уже наперед знали географическое положение этих островов.

Надо отметить, что Баренц и Яков Гемскерк (командир корабля, на котором штурманом был Баренц), по-видимому, не знали о рассказах поморов, и потому протестовали против курса на север, взятого начальником экспедиции Яном Рейпом.

Вот как описывает Г. Де-Фер, участник плавания 1596 г., переговоры между кораблями Рейпа и Гемскерка о выборе курса от Нордкапа.

«… Сказали ему (штурману корабля Рейпа.—Н. 3.), что надо держать больше на восток, так как мы чрезмерно уклоняемся на запад. Но штурман их корабля ответил, что не желает заходить в пролив Вайгач»… и далее: «Что бы, однако, мы им ни говорили и ни советывали, они не желали держать другого курса, как NNO, так как, по их словам, если мы направимся на восток, то попадем в Вайгач. Много слов и даже очень резких было сказано нами»19.

9 июня 1596 г. голландцы открыли остров Медвежий, названный так потому, что они убили на нем медведя.

Во время посещения острова штурман Рейпа и Биллем Баренц опять поспорили о курсе. Де-Фер пишет: «Тут наш штурман, Биллем Баренц, спросил его (штурмана корабля Рейпа.—Н. 3.), не слишком ли отнесло нас на запад, но тот упорно не хотел в этом сознаться. По этому поводу они долго спорили»20.

Из приведенных выдержек можно заключить, что Рейп хранил узнанный от русских секрет до момента «открытия».

19 июня голландцы увидели землю, прошли вдоль ее западного берега приблизительно до 80° с. ш., побывали на берегу и затем повернули на юг. Увиденную землю голландцы посчитали за Гренландию. Де-Фер прямо записал: «… эта страна, которую мы считаем Гренландией»21.

Выше указывалось, что наши древние поморы Шпицберген называли Грундландом, или Грумантом.

Предположение о том, что голландцы в 1596 г. уже знали, что, следуя от Скандинавии на север, они в сравнительно недальнем расстоянии найдут землю, богатую промыслами, подтверждается еще следующими соображениями.

Известно, что почти все путешествия, как сухопутные, так и морские (кроме паломничества) до конца XVIII в. совершались с военными, торговыми и политическими целями, а не для географических открытий как таковых.

Достаточно напомнить, что эпоха великих географических открытий, ознаменовавшаяся плаваниями Васко да Гамы, Колумба, Магеллана, связана с поисками драгоценных пряностей и золота. Эпоха великих русских открытий на севере Европы и Азии была создана поисками тюленя и моржа, в Сибири – поисками соболя, моржа и руд, а в северной части Тихого океана – поисками морского бобра и котика.

Голландцы во время плаваний в шпицбергенских и новоземельских водах увидели множество китов, и это повлекло за собой дальнейшие посещения иностранцами Шпицбергена и Новой Земли.

Трудно предположить, чтобы экспедиция голландцев в 1596 г., организованная на средства частных лиц, искала бы открытий ради самих открытий.

К сожалению, нельзя точно установить, когда именно первые поморы появились на берегах Шпицбергена и прилегающих островах. Каких-либо письменных доказательств пока не найдено. Однако в XVII–XVIII столетиях иностранные путешественники находили остатки пребывания русских – кресты, гурии, избы – на многих островах Шпицбергена. Благодаря особенностям полярного климата деревянные изделия долго не разрушались.

Другим доказательством давности русских промыслов на Шпицбергене служит обширный груманланский эпос, созданный большей частью самими груманланами, как называли русских промышленников, ходивших на Шпицберген. Песни этого эпоса распевали груманланы, коротая длинные дни и ночи вынужденного безделья во время долгой арктической зимы, их распевали матери, жены и сестры, поджидая груманланов на Большую Землю.

«В XVI и XVII столетиях, – пишет Норденшельд, – на берегах Белого моря жило немало отважных мореходцев… имена этих мореходцев и устные предания об их поездках давно забыты…»22

Справедливые слова Норденшельда надо относить не только к XVI и XVII вв., но и к более ранним столетиям.

Надо помнить, что иностранные плавания в наши северные моря совершались или за счет правительств, или за счет объединений богатых купцов. И в случае неудачи и, особенно, в случае удачи эти плавания становились широко известными. Плавания наших поморов совершались главным образом для добычи средств к существованию. Никому не было никакого дела, сколько и в каком году погибло поморских судов и какие географические открытия были сделаны вернувшимися поморами.

7. Опознавательные знаки, карты и лоции древних поморов

По мере увеличения числа судов, выходящих в море на промыслы, и по мере расширения районов плавания стала развиваться еще одна отрасль морской культуры поморов – обеспечение безопасности кораблевождения. Для этой цели на приметных с моря местах, особенно у входов в бухты и проливы, поморы ставили гурии, т. е. груды камней, и кресты, сооружаемые из местного плавника.

Кресты поморов заслуживают особого внимания. Они ставились или как надгробные памятники над могилами умерших во время промыслов поморов, или же как опознавательные знаки для мореплавателей. Известно, что остров Крестовый (у северного побережья Новой Земли) был так назван участниками экспедиции Баренца потому, что на нем они увидели много крестов. Известно также, что поморы указывали голландцам, что низменный, малоприметный с моря Канин Нос можно опознавать по поставленным на нем пяти крестам.

Кресты как опознавательные знаки имели одну замечательную особенность: их поперечина всегда и везде устанавливалась в направлении меридиана23. Таким образом, мореплаватели, увидя на берегу крест, не только опознавали берег, но одновременно могли судить и о направлениях.

Компас был известен поморам очень давно. Некоторые считают, что первый компас был привезен из Китая в Европу Марко Поло в XIII веке. Известно также, что арабы не позже XIII в. уже пользовались магнитным компасом при плаваниях в Индийском океане. Можно наметить два пути, по которым магнитный компас мог попасть в Поморье: первый – по западным торговым путям от западных европейцев; второй – по восточным торговым путям из Индийского океана через Персидский залив, Каспийское море и дальше на север. Этот путь в обратном направлении, как мы знаем, был совершен в середине XV в. Афанасием Никитиным.

В связи с развитием мореплавания у поморов появились морские карты и свои морские лоции («росписания мореходства»), т. е. описания приметных с моря мест и якорных стоянок, и наставления для плавания от одного пункта побережья к другому при разных состояниях погоды, льдов и приливов. Эти карты и лоции были рукописными (начало книгопечатания в Москве относится к 1564 г.). Постепенно пополняясь, лоции тщательно сохранялись в поморских родах, и передавались как драгоценность по наследству от отца к сыну.

Много таких карт и лоций, относящихся к XVII и XVIII вв., стало впоследствии известно. О более ранних картах и лоциях поморов можно лишь догадываться. Действительно, уже первые иностранцы, появившиеся в Баренцовом и Карском морях, свидетельствовали о громадных географических познаниях наших поморов. Так, голландцы, подошедшие в 1595 г. к Югорскому Шару, узнали от русских, что поморские суда ежегодно с товарами проходят через Югорский Шар мимо Оби в Енисей24.

Вот что пишет о морских картах своего времени Василий Васильевич Крестинин:

«В прочем разные неграмотные, но любопытные кормщики не пренебрегают иметь у себя собственные карты морей, печатные иностранные, рукописные российские. К последним принадлежат известные карты Белого моря и морских берегов Кольской и Мезенской округи»25.

Тот же Крестинин в своем сочинении о Новой Земле26, ничего не говоря о картах, приводит очень подробные описания Новой Земли по записанным им рассказам кормщиков: Ивана Шухобова, четыре раза зимовавшего на Новой Земле, мезенца Федота Ипполитова Рахманина, который шесть раз зимовал на Шпицбергене, пять лет плавал по Енисею, двадцать шесть раз зимовал на Новой Земле и два раза плавал на летние промыслы у Новой Земли, и кормщика Алексея Иванова Откупщикова, по прозвищу Пыха, который хотя ни разу не зимовал на Новой Земле, но в продолжение 60 лет ежегодно промышлял у берегов ее Северного острова и неоднократно плавал туда из Мезени в течение одной и той же навигации.

Рассказы Шухобова, Рахманина и Откупщикова, из которых только Рахманин умел читать и писать, записанные Крестининым, отличаются необычайной полнотой. Так, в описании Новой Земли, составленном по их рассказам, имеются следующие подзаголовки: Местоположение, пространство и разделение Новой Земли. Губы, проливы, реки и озера. Горы и мысы. Поверхность. Воздушные перемены. Расстояния. Животные земные, водяные и воздушные. Упражнения (промыслы.—Н. З.) жителей. Ископаемости. Малые острова, прилежащие к Новой Земле. Острова в проливе Вайгача. Острова северной части Новой Земли. Китоловство голландцев у берегов Новой Земли. Выгоды мезенцев от Новой Земли.

Представление о том, с какой точностью неграмотный помор Откупщиков рассказывал Крестинину о Северном острове Новой Земли, дает следующая выдержка:

«Протяжение берегов северной половины Новой Земли».

«Западное море, обтекающее северную часть Новой Земли, наполняется льдинами, заносимыми из Карского моря; иногда же во все лето никаких почти льдов на сем море не видно; но сие случается редко. Все мезенцы, плавающие по сему Ледовитому морю, размеривают свой путь положением на сутки 300 верст доброго поноса; средний же и тихий суточный понос уравнивают против первого поноса. По сему правилу щитается морского пути от Маточкина Шара до Митюшева носа, в глубник (норд-вест) шесть часов; от Митюшева носа на север, до Черного носа, сутки; от Черного носа до Горбовых островов на точку от полунощника к северу27 (норд-остен-норден) сутки умеренного поноса…»28 Суточный добрый «понос» (переход) исправного судна считался до 300 верст, средний – до 250 верст, тихий – до 130 или 150 верст.

Из приведенного выше перечня и этой выдержки видно, что часть сочинения Крестинина, относящаяся к Новой Земле, является первой печатной лоцией Новой Земли, о которой многие историки совершенно несправедливо забыли. Возможно, что в это время существовали и рукописные карты, и письменные лоции Новой Земли.

Конечно, далеко не все поморы так хорошо знали районы своих промыслов, как Шухобов, Рахманин и Откупщиков. Это были водители поморских судов – кормщики. А кормщики должны были обладать исключительной зрительной памятью, способностью ориентироваться, знанием условий погоды, моря и льдов и другими морскими качествами.

Кормщику достаточно было один раз увидеть какое-либо приметное с моря место или услышать его описание от другого кормщика, чтобы раз навсегда его запомнить и в случае нужды опознать. В те времена, когда грамотных среди поморов было очень мало, да и писать-то часто было не на чем, кормщики являлись своеобразными хранителями всякого рода навигационных сведений. Эти сведения они пересказывали своим ученикам так, как в свое время пересказывались былины. Память кормщиков, развивавшаяся в одном направлении, удивляла многих. Вот что записал другой известный исследователь нашего Севера, Михаил Францевич Рейнеке:

«Нельзя, однако, не удивляться необыкновенной памяти и соображению этих людей; мне случалось видеть поморцев, не знающих читать, которые при первом взгляде на морскую карту тотчас показывали на ней каждое становище, в котором случалось им побывать. Наизусть помнят они румб и расстояние между приметными местами. Многие имеют рукописные лоции и карты, самими ими или опытнейшими кормщиками составленные из памяти… Бывшие у меня кормщики, крестьянин Онежского уезда Новожилов и Кольский мещанин Епанчин, оба не знали грамоты, но безошибочно могли показать на карте каждый мысок по всему Лапландскому берегу и в Белом море. Первый из них не старее 37 лет, три раза кормщиком зимовал на Шпицбергене. Он весьма удовлетворительно рассказывал о своих плаваниях и, узнав о намерении англичан пройти по льду к северу от Шпицбергена (экспедиция лейтенанта Парри на судне „Гекла“ 1827 г., во время которой предполагалось на санях и оленях достичь Северного полюса. – Н. 3.), предсказал неудачу этого покушения, выражаясь так: „они будут итти по льду, как белка в колесе“. Епанчин, будучи мальчиком лет 15, в 1810 году, попал с русского купеческого корабля на английский военный фрегат. На нем служил он 10 лет; был в обеих Индиях, в Америке и в Китае. В рассказах своих называл он места весьма правильно и мог указать каждый островок в архипелаге Западной Индии»29.

Приведенные примеры свидетельствуют о высокой морской культуре наших поморов, о их глубоких знаниях режима арктических льдов, накопленных в результате опыта многих поколений.

8. Плавания Ивана Новгородца

В 1952 г. К. С. Бадигин, собиравший материалы о древнем северном мореплавании, узнал о существовании замечательного письменного памятника: «Си книгы оуставець акиана моря русьского и воде и ветром. Хожение Иванново Олельковича сына ноугородца».

К сожалению, документ этот был передан Бадигину писателем-помором Б. В. Шергиным лишь в копии, и притом только в выдержках. Некоторые выдержки тщательно, с сохранением написания каждой отдельной буквы, были скопированы Б. В. Шергиным на бумажную кальку, другие тщательно переписаны, третьи пересказаны. Шергин копировал этот документ в 1915–1917 гг. в Анзерском скиту Соловецкого монастыря для известного знатока нашего Севера И. М. Сибирцева. Конечно, крайне важно было бы найти дополнительные документы о плаваниях Ивана Новгородца, что позволило бы говорить о них с большей уверенностью. Но все же небезинтересно рассказать о находке Шергина и на этих страницах.

Книга Ивана Новгородца была подарена Соловецкому монастырю его дочкой Овдоксией, о чем имеется, по свидетельству Шергина, запись во вкладных книгах Соловецкого монастыря за 1460–1470 годы. Написана книга в первой половине XV столетия и состоит из четырех частей. В первой части содержатся исторические сведения и наставления по мореходству. Во второй части рассказывается, как причаститься без священника. Третья часть рассказывает, как без священника совершить погребение. Наконец, в четвертой части описываются две встречи Ивана Новгородца с одним из основателей Соловецкого монастыря Савватием, при смерти которого в 1435 г. он присутствовал.

Б. В. Шергин передал Бадигину выдержки только из первой части. Из этой части видно, что Иван Новгородец был очень образованным человеком: он говорил по-немецки и по-готски (по-шведски). В своей книге он приводит латинскую поговорку: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», но пишет ее греческими буквами.

Из книги видно, что Иван Новгородец принадлежал к знатной новгородской фамилии Амосовых и можно даже установить его родословную по именам его предков и по событиям, им упоминаемым.

Иван Новгородец много плавал с торговыми целями от Новой Земли, Печоры, Югорского Шара до Готланда на Балтийском море, по путям, по которым ходили его дед Труфан Федорович и прапрадед Амос Коровинич.

Упоминая о своем прапрадеде, плававшем, судя по документу, в конце XIII в., Иван Новгородец отмечает, что у него был обычай ставить на приметных местах, на мысах и заворотах, знаки и кресты для облегчения плавания поморам. Он даже перечисляет некоторые места, на которых такие знаки были поставлены, а именно: в Обской губе, в Карских Воротах, на Вайгаче, на Варандее, на Русском завороте.

Сам Иван Новгородец также ставил новые приметы и подновлял старые. Кроме того, он измерял отдельные беломорские губы и изучал приливы и ветры.

Из этих записей следует, что уже в XIII в. поморы освоили морской путь от Оби до Балтийского моря, обставляли берега Белого, Баренцова и Карского морей навигационными знаками и составляли морские карты и морские лоции. Иван Новгородец в своей книге приводит много наставлений для входа в беломорские бухты и особенно много наставлений для плавания во льдах Горла Белого моря, возможного только при условии тщательного учета влияний ветров и приливо-отливных явлений на расположение льдов.

Между прочим, Иван Новгородец в своей книге рассказывает, что его уговаривали бросить плавания (так как в плаваниях богатства и славы он не приобретет) и вернуться в Новгород, где, по знатности своего рода, он мог бы занять высокое положение. На это Иван отвечал, что постоянные распри и борьба партий в Новгороде его погубят, а в море «льдине встречу сойдутся, а лодью выжмут неврежону». Эти слова Ивана Новгородца подтверждают, что корпуса судов поморов были такой формы, что сжатия льдов их не раздавливали, а выжимали кверху.

Далее в своей книге Иван Новгородец касается отчасти и взаимоотношений между скандинавами и поморами. В частности, он рассказывает следующий характерный случай из своего личного опыта.

Шел он на двух лодьях с малой дружиной, но с богатым грузом товаров от Печоры в Берке(?)30 и узнал, что у Мурманского берега его подстерегают четыре скандинавских корабля. Чтобы избежать встречи с более сильным противником, Иван Новгородец повернул свои лодьи на север, вошел в кромку льдов и, плывя дальше между льдов, обогнул Мурман. Также поступил он и на обратном пути. Описывая этот случай, Иван Новгородец делает любопытное замечание: «А теснитесь в наш, в лодейный след их кораблецем не можно. Борзы на живой воде, ледовита же пути не любят».

Это замечание показывает, что во время своих промыслов у кромки льдов поморы настолько освоили ледовое плавание, что не боялись входить во льды не только для пережидания непогоды, но и для уклонения от встречи с более сильным неприятелем.

Далее Иван Новгородец, описывая случай с неким Бориславом, обвиняет его в том, что Борислав «огрубил кормщика, потоптав устав морскый». Эти слова показывают, что уже в те времена существовал, может быть неписаный, морской устав, охранявший права кормщика.

Сношения поморов со скандинавами в это время не были особенно дружественными. Многие из скандинавов были морскими пиратами. Они нападали на промысловые русские суда, отнимали добычу, грабили береговые поселения. В ответ на это русские отвечали морскими набегами.

В своей книге Иван Новгородец упоминает о набеге скандинавов на устье Северной Двины в 1419 г., во время которого были сожжены Михайло-Архангельский и Николо-Карельский монастыри.

Таким образом, книга Ивана Новгородца проливает свет на многие исторические события. Но главная ее ценность состоит в том, что она подтверждает высокое мореходное искусство древних поморов и их мастерство в ледовом плавании. Она свидетельствует, что морской путь от Печоры и из Карского моря в Балтийское был обычен. Это подтверждается и тем, что дочь Ивана Новгородца пожертвовала Соловецкому монастырю принадлежавшие ее отцу две становые избы в Кармакулах и одну избу в устье реки Кары на Карском море.

В 1494 г. послы Ивана III к датскому королю, Дмитрий Зайцев и Дмитрий Грек, возвратились в Москву не через Балтийское море, путь по которому был опаснее из-за происходивших в это время столкновений со Швецией, а морским путем вокруг Скандинавии, через Белое море, мимо Соловецкого монастыря.

В 1496 г. посол московского князя в Данию Григорий Истома отправился туда на четырех судах из Архангельска через Белое море и дальше вдоль берегов Скандинавии до Тронхейма. Конечно, такие путешествия послов могли быть предприняты только потому, что эти пути были уже хорошо освоены древними поморами. Эти пути были торговыми. Основными товарами их заморской торговли были: жир – тюлений и моржовый; шкуры – тюленя, моржа, оленя; пушнина – белка, соболь, куница, горностай, песец, а также моржовые бивни.

В 1740 г. у реки Пинеги близ города Кевроля (150 км от Архангельска) был найден клад готских серебряных монет, что также подтверждает древность сношений обитателей берегов Белого моря с балтийскими странами31.

9. Поиски иностранцами северных морских путей в Китай и Индию

Торговля с Китаем и Индией была очень выгодной. Однако сухопутные торговые пути из Европы в эти страны были частично закрыты после покорения монголами Киевского государства и окончательно закрыты после завоевания турками Константинополя в 1453 году. В связи с этим в конце XV в. начались поиски морских путей в Индию и Китай. Эти поиски создали замечательную эпоху в истории человечества – эпоху великих географических открытий.

Португальские моряки и торговцы постепенно продвигались все южнее и южнее вдоль западного побережья Африки. В 1487 г. Варфоломей Диас обогнул мыс Доброй Надежды и этим плаванием открыл возможность южного морского пути в Индию вокруг Африки. Этот путь впервые был совершен Васко да Гамой в 1498 году. В 1492 г. Христофор Колумб отправился искать пути в Индию, плывя на запад, и открыл Америку.

В 1519–1522 гг. было совершено первое кругосветное плавание. Магеллан обогнул Южную Америку, пересек Тихий океан и этим открыл западный морской путь из Европы в Азию.

Успехи португальцев и испанцев, завладевших мировыми морскими путями в Индию, огибая южные оконечности Африки и Южной Америки, и папская булла 1493 г., закреплявшая за этими народами открытые ими земли, заставили англичан и французов начать попытки достигнуть Китая и Индии, огибая с севера Северную Америку.

В это время на Руси происходили политические события, имевшие огромное значение. Великий князь московский Иван III, а затем его сын Василий III завершали объединение русских земель. В 1480 г. монголо-татарское иго было окончательно свергнуто. Постепенно к Москве были присоединены Новгород, Тверь, Псков, Рязань. В правление Василия III прекратилась удельная система. Московская Русь стала могущественным государством. Московские послы появились во многих европейских странах. Их рассказы о почти неведомой до того западным европейцам Руси, привлекали всеобщее внимание.

Одним из таких послов был Дмитрий Герасимов, весьма образованный для своего времени дипломат. В 1525 г. итальянец Павел Иовий (Паоло Джовио из города Комо), со слов Герасимова, написал по-латыни и в том же году напечатал в Риме небольшую книжку о Московском государстве. Из этой книжки западные европейцы узнали, что Северная Двина впадает в столь обширное море, что, придерживаясь правого берега, можно морским путем попасть в Китай, «если в промежутке не встретится какой-нибудь земли»32.

Книга Иовия, переведенная на многие языки, произвела на западных европейцев, мечтавших о морских путях в Индию и Китай, сильное впечатление. И вот англичане и голландцы стали снаряжать одну за другой экспедиции для прохода Северным морским путем, т. е. огибая с севера Европу и Азию, в Китай и Индию, или хотя бы в Сибирь, о которой ходили легенды как о стране мехов, моржовой и мамонтовой кости.

Таковы экспедиции англичан Уиллоуби и Ченслора (1553), Барроу (1556), Пета и Джекмена (1580), голландцев Баренца, Ная (1594–1597) и других. Но участники этих экспедиций не имели никакого навыка, а их корабли не были приспособлены для плавания во льдах. Это были парусные суда, пригодные для плавания лишь в свободном ото льдов море.

Среди льдов же иногда приходится плавать по узким разводьям и полыньям. В случае опасности надо вытаскивать суда на берег или на лед. Для всего этого были приспособлены суда поморов, пользовавшихся не только парусами, но и веслами. Кроме того, как это засвидетельствовал англичанин Барроу, встречавшийся с русскими у берегов Мурмана и Новой Земли, «русские были смелыми и хорошими мореходами, и суда их шли быстрее английских»33. Понятно, что все попытки иностранцев проникнуть в Карское море оканчивались неудачно. И это не могло быть иначе.

Единственным удачным результатом этих экспедиций надо считать плавание одного из кораблей экспедиции Уиллоуби под начальством Ричарда Ченслора (1553), дошедшего до устья Северной Двины и этим положившего начало англо-русской морской торговле. Никаких новых открытий, никаких новых географических знаний, никакого опыта в полярных плаваниях, по крайней мере для русских мореходов, эти экспедиции не прибавили. Единственным их результатом было появление на исконных русских землях иностранных названий.

Литке справедливо писал: «Замечательно, что ни одному из мореплавателей XVI и XVII веков, имевшим особенную страсть давать свои имена землям и местам, уже прежде открытым и названным (что они доказали на материке и на островах, принадлежащих к Новой Земле), не пришла мысль переименовать по-своему и эту последнюю»34.

Баренцово море, однако, испытало переименование. Так, одна из первых карт Белого моря, изданная в первом десятилетии XVIII в., называлась «Размерная карта, начинающаяся от ускаго проходу между Русского и Белого моря, и проч. Повелением Царского Пресветлого Величества грыдоровал на меди Андриян Шхонбек»35. Из этого заглавия ясно, что даже в официальных кругах Баренцово море в то время многие называли Русским. Называлось это море иногда Мурманским, иногда Московским и часто Студеным. И, конечно, нет большей географической несправедливости, как называть исконное русское море Баренцовым36 только потому, что Баренц в конце XVI в. несколько раз пересек это море и умер на Новой Земле.

10. Обзор плаваний до XVII века

До X в. русское мореплавание – торговое и военное – развивалось почти исключительно на Балтийском и Черном морях. Здесь русским приходилось бороться за право морских промыслов и морской торговли с сильными организованными государствами.

Не позднее IX в. был освоен знаменитый водный путь «из варяг в греки», соединяющий Балтийское и Черное моря и ставший важным транзитным путем для товаров прибалтийских и средиземноморских стран.

С X в. новгородцы выходят на побережье Белого моря. Это распространение русских проходило, по-видимому, без вооруженных столкновений. По мере развития промыслов на Белом и Баренцовом морях и в их бассейнах побережья этих морей стали привлекать внимание скандинавов, нападавших и грабивших поселения новгородцев. Однако эти набеги были все же сравнительно редкими и не могли остановить развивающееся русское северное мореплавание.

К середине XIII в. русское мореплавание на морях Балтийском, Черном и Каспийском достигло своего расцвета. Русские торговые корабли, выходя из Балтийского моря, огибали Западную Европу и через Гибралтар входили в Средиземное море. Им навстречу через Босфор, Мраморное море, Дарданеллы в Средиземное море проходили русские торговые суда из Черного моря. По Волге русские суда спускались в Каспийское море и доходили до южных его пределов.

Монголо-татарское иго (1240–1480) отрезало русских от Черного и Каспийского морей. Отразилось монголо-татарское иго и на плаваниях русских по Балтийскому морю, так как в это время сопротивление новгородцев иностранным захватчикам сильно ослабело. Все же, по-видимому, уже в XIV в. русскими был освоен морской путь из Белого моря в Балтийское.

Пути заселения русского Севера (по Магидовичу, несколько изменены обозначения, добавлен путь от Новой Земли к Шпицбергену).


На Белом, Баренцовом и Карском морях плавания поморов продолжали развиваться и во время монголо-татарского ига. Увлекаемые промыслами тюленя и моржа, поморы совершали все более дальние плавания и попутно открывали новые острова и земли.

Это было время великих географических открытий поморов в западной части восточного сектора Арктики. Были открыты острова Колгуев, Вайгач, Новая Земля, Шпицберген и другие.

Это было время, когда постепенно складывалась русская морская культура на нашем Крайнем Севере. Следы этой большой культуры сказываются до сих пор в необычайном богатстве морских слов и всякого рода морских пословиц и прибауток. Для каждой самой маленькой детали поморских судов, для каждого мало-мальски примечательного места морского побережья, для каждого явления морского прилива, для каждой формы и движения морского льда у поморов были свои особые, ни у кого не заимствованные названия.

Для подтверждения можно привести множество примеров, но об этом достаточно свидетельствует прилагаемая сравнительная таблица направлений: 1) обычных в русском языке, 2) заимствованных при Петре Первом от иностранцев и до сих пор принятых на морских судах и, наконец, 3) названия направлений, до сих пор бытующих среди поморов.

Другим подтверждением древности морской культуры поморов и одновременно доказательством давнего освоения русскими Шпицбергена является груманланский эпос.

О высокой морской культуре поморов XVI в. свидетельствовали и иностранцы. Выше уже приводилось мнение английского мореплавателя Ст. Барроу, плававшего в 1556 г. к Новой Земле и Вайгачу, о том, что «русские были смелыми и хорошими мореходами и суда их шли быстрее английских». Во время стоянки на якоре в Кольском заливе Барроу записал: «Мы ежедневно видели, как вниз по заливу спускалось много русских лодей, экипаж которых состоял по меньшей мере из 24 человек, доходя на больших до 30». Лодьи эти шли на север и на Печору для промысла моржа и семги. Когда Барроу на своем судне «Серчтсрифт» покидал Кольский залив, одновременно с ним выходили в море и русские лодьи. При этом Барроу отметил: «плывя по ветру, все лодьи опережали нас. Впрочем, согласно своему обещанию Гавриил (кормщик одного из русских судов.—Н. 3.) и его друг часто приспускали свои паруса и поджидали нас». В Мезени Барроу встретил двадцать лодей. Много русских лодей встречал он и у Новой Земли и у Вайгача.

Тот же Барроу свидетельствует, что русский по имени Лошак рассказывал ему о Новой Земле и о морском пути в Обь. Англичан поражали не только знания русских навигационной обстановки, но и их умение «мудро предвидеть погоду».37


Названия направлений38


Продолжение

Примечания:

1. У мезенцев вместо «шалоника» употребляется «паужник» и вместо «побережника» – «глубник».

2. «Шалоник», вероятно, перешел от новгородцев с озера Ильмень, в которое река Шелонь впадает с юго-запада.

3. «Паужник» произошел от того, что при положении солнца на этом направлении промышленники «паужинают», или «вечеряют».

4. «Побережник» – направление Мурманского берега, около которого «поморцы более плавают».

5. «Глубник» ведет от Мезени в море на глубину.


О частых встречах с русскими судами в Баренцовом и Белом морях и о морской культуре русских промышленников свидетельствовали и другие иностранные мореплаватели XVI века.

Уже подчеркивалось, что одним из главных побуждений, увлекавших русских мореходов к Новой Земле, на Шпицберген и в Карское море по Северному морскому пути, были промыслы морского зверя. Моржи и пушнина влекли их все далее на север и на восток.

Но было бы совершенно несправедливо думать, что только стремление к наживе увлекало поморов на Крайний Север. Многие из них, наследуя навыки своих предков на Белом и Баренцовом морях, одновременно с промыслами увлекались чисто географическими открытиями. Открывая новые острова, новые бухты, мореходы задавались вопросом: а что лежит дальше за этим островом, за этим мысом? В дальнейшем мы встретимся со многими исторически доказанными плаваниями русских на свой риск и страх, преследовавшими, попутно с промыслами, разрешение ряда географических вопросов.


Глава II. XVII век


1. Первые плавания русских вдоль северных берегов Сибири

В России в конце XVI и начале XVII в. совершались новые великие исторические события. В 1581–1584 гг. дружина Ермака Тимофеевича подготовила присоединение к Русскому государству Западной Сибири, а уже в 1639 г. отряд Ивана Юрьевича Москвитина вышел у устья реки Ульи к Охотскому морю и основал здесь ясашное зимовье.

Так же быстро спустились русские по рекам к Северному Ледовитому океану и начали осваивать его берега.

В 1601 г. на реке Таз, в Обско-Енисейском междуречье, был основан город Мангазея. В этот город частью по волокам через полуостров Ямал, частью в обход Ямала морем, ежегодно из Поморья приходили суда с товарами, обмениваемыми на пушнину и моржовые бивни, привозимые местным населением.

О том, как совершались плавания из Белого моря в Мангазею, свидетельствует записанный рассказ промышленника из Пинеги Льва Иванова Шубина, по прозвищу Плехана.

В 1601 г. Шубин в отряде из четырех кочей, на которых находилось всего сорок человек, вышел из Холмогор. Проникнуть в том же году в Карское море не удалось и пришлось перезимовать в Пустозерске. В 1602 г. кочи прошли через Югорский Шар в Карское море и вошли в реку Мутную полуострова Ямал. Следуя дальше частью по рекам, частью по волокам, отряд прошел в Обскую губу и по реке Таз достиг Мангазеи39.

Шубин совершал такие же походы и в дальнейшем, вплоть до правительственного запрещения плаваний в Мангазею.


Пути из Печоры в Мангазею в XVII веке.


Недавние археологические раскопки показали, что Мангазея была очень крупным торговым и промышленным центром. Здесь обнаружены остатки четырех церквей, сотни домов, груды окалины (здесь выплавляли чугун из местных руд), следы гончарной промышленности. Поморы принимали в мангазейской торговле самое деятельное участие. Так, в 1610 г. Мангазею посетило 16 кочей, на которых было 150 человек. Из Мангазеи в иные годы вывозилось до 100 тысяч соболиных шкурок. Промыслы и обменные операции в Западной Сибири в это время стали безопаснее и выгоднее промыслов на Шпицбергене и на Новой Земле.

В том же 1610 г. торговый человек – двинянин Кондратий Курочкин – спустился по Енисею к морю и дошел вдоль берега до устья реки Пясины. Это плавание Курочкина ценно тем, что он первым сообщил, что у Енисея нет дельты и мелководного бара и что «большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно»40.

Недавние находки установили, что около 1618 г. неведомые русские мореходы обогнули морем мыс Челюскина. По крайней мере на островах Фаддея и в заливе Симса были обнаружены остатки судна и избы. В избе нашли медные котлы, оловянные тарелки, серьги, перстни, кресты, шахматы, а также около 3400 русских серебряных монет времен царей Василия III и Михаила Федоровича. Среди этих находок наибольшее внимание привлекают солнечные часы и компас, свидетельствующие о высокой морской культуре наших древних поморов41. В 1908 г. Никифор Бегичев на острове Большой Бегичев обнаружил развалины избы, а около них пять топоров, наподобие алебард, и шахматные фигурки из мамонтовой кости. В 1913 г. ледокольные пароходы «Таймыр» и «Вайгач» на острове Преображения нашли четырехконечный чугунный крест, к сожалению, без всяких надписей и изображений.

Еще раньше, в 1811 г., Яков Санников обнаружил на западном берегу острова Котельного остатки судна «несибирского строения». Вблизи этих остатков были найдены деревянный дом, предметы быта и корабельного снаряжения. Тут же находился могильный крест с надписью, которая, к сожалению, не была списана. «По состоянию остатков можно было заключить, что экспедиция эта попала сюда лет 200 тому назад»42.

Все эти находки свидетельствуют об очень давнем освоении русскими морских путей к устьям великих сибирских рек.

Однако обширная торговля в Мангазее начала беспокоить московское правительство. Много пушнины утекало, беспошлинно за границу. Кроме того, возникали опасения, что Мангазея привлечет внимание иностранцев к еще не освоенным пространствам недавно присоединенной Сибири. И вот в 1616 и 1619 гг. последовали строжайшие царские указы, запрещавшие всякие плавания по Карскому морю. Эти указы были мудрыми с точки зрения охраны интересов крепнувшего Русского государства, однако они нанесли большой удар поморам. Опыт, энергия, предприимчивость поморов нашли выход в продвижении русских по Сибири на восток и на север.

В 1633 г. казаки Иван Робров и Илья Перфильев, спустившись вниз по Лене к Северному Ледовитому океану, прошли морем до устья реки Яны. За последующие 15 лет были совершены плавания между устьями всех сибирских рек, начиная от Хатанги на западе и до Колымы на востоке. Около 1636 г. И. Робров прошел от Яны в Индигирку. В 1636–1639 гг. отряд казаков под начальством Елисея Юрьева, по прозвищу Буза, плавал из Лены на запад до реки Оленёк и на восток к рекам Яна и Чендон. В 1642 г. казак Дмитрий Михайлович Ярило (Зырян) и Иван Родионович Ерастов прошли из Индигирки на реку Алазею. В 1646 г. мезенский промышленник Исай Игнатьев плавал из устья Колымы, по-видимому, до Чаунской губы, и, вероятно, при этом открыл остров Айон.

Этот блестящий период освоения северных берегов Сибири был завершен подвигом Семена Ивановича Дежнева и Федота Алексеевича Попова, обогнувших в 1648 г. морем Чукотский полуостров, и вышедших, таким образом, через Берингов пролив из Северного Ледовитого океана в Тихий.

2. Предистория пролива Беринга

Подвиг Дежнева, разрешившего вековую географическую загадку о проливе между Азией и Америкой, стоит наряду с величайшими морскими подвигами. Эта загадка имеет свою любопытную, до конца так и не разгаданную, предисторию.

Представление о том, что Европа, Азия и Африка омываются единым океаном, существовало еще у греческих и римских географов, как это видно из карт, изображающих мир по Страбону (60 г. до н. э. – 20 г. н. э.) и по Помпонию Меле (середина I в. н. э.)43.

Знаменитый арабский историк Исмаил Абу-ль-Фида (1273–1331) в своей «Географии» писал:

«Затем он (океан) берет направление на восток, пока не поровняется с пределами земли восточной открытой, а там страна Китай. Затем он поворачивает у восточной части Китая в сторону севера. Затем он тянется на север у восточной части Китая, пока не минует Китая и не поровняется с „преградой“ Яджуджа и Маджуджа. Затем он поворачивает, окружает земли, неведомые по своим обстоятельствам, и протягивается на запад, оказываясь к северу от земли, равняется со страной Руссов, минует ее, поворачивает на запад и на юг (юго-запад), окружая землю, и оказывается уже в западной части…»44

В своем письме к С. Н. Маркову академик Крачковский писал: «…трудно сказать, откуда идет сообщение самого Абу-ль-Фиды, но приоритет, конечно, не принадлежит ему. По всей вероятности, он заимствовал это у знаменитого Аль-Идриси, на которого часто ссылается, но без сличения, и это утверждать рискованно. Возможно, что источником является и более ранний автор…»45

Аль-Идриси (1100–1165), знаменитый арабский географ, большую часть своей жизни провел в Палермо (Сицилия). Здесь он часто встречался со скандинавскими и славянскими купцами и от них получал разного рода сведения о Севере.

Если предположение академика Крачковского верно, то это значит, что арабские географы знали о существовании прохода из Северного Ледовитого в Тихий океан еще в XII веке.

Кроме сведений, получаемых от славянских и скандинавских купцов, поступали известия и от арабских купцов и путешественников. Так, в 40-х годах XIV в. Ибн-Баттута (1304–1377) побывал в Болгаре Великом (близ устья Камы) и оставил прекрасное описание меновой торговли на Северном Урале и в Югорском Шаре. Находки древних иранских и арабских (куфических) монет около Чердыни также свидетельствуют о древних торговых сношениях южных стран с нашим Севером.

Любопытно, что в 1944 г. О. И. Орехов на Камчатке на берегу озера Ушки, сообщающегося с рекой Камчаткой приблизительно в 200 км от ее устья, в осыпи одного из мысов нашел четыре небольшие медные монеты.

Одна из них оказалась монетой греческой азово-черноморской колонии Пантикапей (около Керчи) и относится к III в. до н. э. Другая чеканена около 17 г. н. э. в той же колонии Пантикапей, ставшей к этому времени столицей Боспорского царства. Третья монета – хорезмская. Дата ее чеканки не установлена. Четвертая монета еще не определена46.

Богатую и сложную культуру древних поселений на берегах Северного Ледовитого океана доказывают археологические раскопки. Они были начаты впервые Г. А. Сарычевым в 1787 г. в устье Колымы. Их продолжил С. И. Руденко на Камчатке в 1945 г. и А. П. Окладников у мыса Большого Баранова тоже у устья Колымы в 1946 году. Другим доказательством этой высокой культуры являются развалины крепостей на Медвежьих островах, обнаруженные промышленником Вилегиным, около 1720 года. Подобные же находки встречались и на других арктических островах.

Такие же неожиданные находки были сделаны и в американском секторе Арктики. Так, еще в 1924 г. полярный исследователь Кнуд Расмуссен на мысе Хоп (Чукотское море) открыл древнее поселение, по его мнению состоявшее из 122 домов с населением около 2000 человек.

Тщательные археологические исследования на мысе Хоп были продолжены в 1940 г. профессором Рейни и в 1941 г. датским антропологом X. Ларсеном. Оказалось, что древнее поселение состояло более чем из 800 домов, в которых могло жить до 4000 человек. Надо напомнить, что существующие в настоящее время арктические поселения насчитывают обычно несколько десятков, самое большее несколько сотен человек47.

Во всяком случае слухи о существовании пролива между Азией и Америкой были распространены среди географов и особенно среди русских. Так, уже говорилось, что еще в 1525 г. русский посол в Риме Дмитрий Герасимов рассказывал о возможности добраться до Китая Северным морским путем. Таким образом, Герасимов первый из европейцев подтвердил мнения арабских географов о существовании морского пути вокруг Азии.

Первым, поместившим пролив Беринга на своей карте мира (1538), был Меркатор (1512–1594). На итальянских картах 60-х годов XVI в. этот пролив показан под названием Аниан. Несомненно, что Меркатор знал о рассказе Герасимова хотя бы из книги Павла Иовия.

Таким образом, существование Берингова пролива предполагалось некоторыми географами задолго до плавания Дежнева. Вполне вероятно, что и сам Дежнев во время своего пребывания в Нижне-Колымске слышал от местных жителей и от чукчей о возможном пути морем из Колымы в Анадырь. Но Дежнев первым из европейцев прошел этим путем из Северного Ледовитого в Тихий океан, первый сообщил о своем плавании и первый правильно описал Берингов пролив. В этом великая заслуга Дежнева.

Сведения об открытии Дежнева стали широко известными как у нас, так и за границей. Однако подлинные «скаски» Дежнева хранились в Якутском архиве и поэтому постепенно о его подвиге стали забывать. Так, в 1728 г., как увидим дальше, Первая Камчатская экспедиция прошла через Берингов пролив со специальной целью выяснения вопроса о том, соединяется ли Азия с Америкой. И только в 1736 г. участник Второй Камчатской экспедиции, русский академик Миллер в архиве Якутской воеводской канцелярии обнаружил подлинные отписки (донесения) Дежнева. В 1758 г. Петербургская Академия наук опубликовала первое сообщение о его подвиге, но только в 1898 г., по инициативе Юлия Михайловича Шокальского, на картах мира появился мыс Дежнева.

3. Подвиг Семена Дежнева и Федота Попова
(1648)

Семен Иванов Дежнев, уроженец Великого Устюга, прибыл в Ленский острог в 1638 году. В отряде Михаила Стадухина он в 1642 г. спустился по реке Индигирке в Северный Ледовитый океан и морем прошел в устье реки Алазеи, а в 1644 г. – уже по сухому пути – в устье Колымы. Здесь он вместе с другими казаками принимал участие в постройке Нижнеколымского острога, ставшего центром местной торговли и базой походов для поисков новых «землиц» и для проведывания новых путей на восток.

Летом 1646 г., как уже говорилось, Исай Игнатьев вышел на коче из Колымы в море, поплыл на восток и через двое суток добрался до большой губы, по-видимому Чаунской. Здесь он выменял у чукчей несколько моржовых бивней. Плавание Игнатьева пробудило новый интерес к поискам «землиц» к востоку от Колымы.

Летом 1647 г. приказчик московских купцов Федот Алексеев Попов, родом из Холмогор, организовал поход для поисков моржовых лежбищ, для торговли с чукчами и для поисков морского пути к реке Анадырь, о богатстве которой промысловым зверем в Нижне-Колымск доходило немало слухов. Попов просил нижнеколымские власти о назначении в экспедицию служилого человека – представителя государственной власти – для приведения местного населения в русское подданство и сбора ясака. Узнав об этом, Дежнев подал челобитную о своем назначении в этот поход. Его ходатайство было удовлетворено, и, таким образом, Дежнев стал ведущим лицом в намечавшемся предприятии.

В тот же год отряд Дежнева – Попова вышел из Нижне-Колымска в море на четырех кочах, но из-за трудных ледовых условий осенью этого года вернулся обратно. Несмотря на неудачу, 20 июня 1648 г. в новый поход на реку Анадырь из Нижне-Колымска вышло уже семь кочей, на которых находилось свыше ста человек. Шесть кочей входили в отряд Дежнева – Попова. Седьмой коч под командой Герасима Анкудинова присоединился к отряду самовольно. Во время этого похода состояние льдов у берегов Чукотки было очень благоприятно, и кочи, пользуясь попутными ветрами, быстро продвигались на восток. Не доходя Берингова пролива, два коча разбились о льды, а два пропали без вести. Крайнюю северо-восточную оконечность Азии, которую Дежнев назвал Большим Каменным Носом, обогнули только три коча – Дежнева, Попова и Анкудинова.

Большой Каменный Нос, ныне называемый мысом Дежнева, Дежнев описал следующими, совершенно бесспорными словами: «… А с Ковыми реки итти морем на Анадыр реку, и есть нос, вышел в море далеко… а против того носу есть два острова (острова Гвоздева.—Н. 3.), а на тех островах живут чухчи, а врезываны у них зубы, прорезываны губы, кость рыбей зуб, а лежит тот нос промеж сивер на полуношник, а с Русскою сторону носа признака: вышла речка, становье тут у Чухоч делано, что башни, из кости китовой, и нос поворотит кругом, к Онандыре реке подлегло»48.

У Большого Каменного Носа коч Анкудинова во время бури разбился. Анкудинов и его команда перебрались на кочи Дежнева и Попова.

После недолгой стоянки и высадки на берег в Беринговом проливе кочи пошли на юг. Вскоре и эти кочи разлучились. Коч Дежнева понесло на юго-запад и в октябре выбросило на берег значительно южнее устья Анадыря – по-видимому на Олюторский полуостров. Отсюда Дежнев с 24 спутниками через 10 недель добрался до устья Анадыря. Во время зимовки многие умерли и к весне 1649 г. партия Дежнева уменьшилась до 12 человек. На лодках Дежнев со своими товарищами поднялся вверх по Анадырю и в среднем его течении построил Анадырский острог.

Дежнев пробовал собирать ясак, но местного населения в открытой им «землице» оказалось мало. Тогда Дежнев принялся за поиски лежбищ моржа. В 1652 г. он на лодках обследовал Анадырский лиман и здесь на корге – косе Русская Кошка – обнаружил богатое лежбище моржей: «…на той корге вылегает (морской) зверь морж, и на той же корге заморный зуб зверья того…» С тех пор Дежнев каждый год выезжал на промысел и к 1656 г. набрал 289 пудов моржовых бивней.

В 1660 г., сдав дела в Анадырском остроге вновь назначенному приказчику, Дежнев отправился на Колыму сухим путем через Анюйский хребет. Вернуться обратно морским путем, которым он пришел в 1648 г., Дежнев не решился, так как у него не было «доброй снасти судовой». Перезимовав на Колыме, Дежнев прошел морем на Лену и по ней добрался до Якутска. В 1664 и в 1671 гг. он побывал в Москве. В Москве Дежнев в 1673 г. и умер.

Сведений о плавании Семена Дежнева и Федота Попова из Колымы вокруг Чукотского полуострова в Берингово море сохранилось очень мало. Но и из того, что нам известно, ясно видно, что это плавание не было случайным. Попов и Дежнев, выходя в плавание, знали о промысловых богатствах Анадыря (иначе они не стали бы организовывать большую экспедицию в 1647 г., и еще большую, несмотря на неудачу в предшествовавшем году, экспедицию в 1648 г.); они знали и о том, что из Колымы в Анадырь можно пройти морем; иными словами, они знали о существовании, и притом в сравнительно недальнем расстоянии49, Берингова пролива (опять-таки иначе они не стали бы так настойчиво проводить свои экспедиции). Таким образом, представляется, что Дежнев и Попов знали и куда они плывут, и зачем они плывут. Однако возникает вопрос, откуда Дежнев и Попов могли почерпнуть эти сведения.

Во-первых, эти сведения могли быть получены от чукчей, во-вторых, от казаков, побывавших в плену у чукчей, и, наконец, из рассказов и преданий о прежних плаваниях русских по Северному морскому пути.

В связи с последним предположением возникают вопросы: от кого арабские и западноевропейские географы могли получить сведения о существовании пролива Аниан? На основании каких данных московский посол Дмитрий Герасимов еще в 1525 г. утверждал, что если плыть из Северной Двины и все время прижиматься к берегу справа, то в конце концов можно добраться до Китая?

Надо сознаться, что мы еще очень плохо знаем наше древнее мореплавание, главным образом потому, что сохранилось очень мало документов и памятников материальной культуры. Иногда совершенно неожиданно мы находим доказательства, переворачивающие наши прежние представления. За примерами ходить недалеко. Как уже говорилось, недавно, в заливе Симса и на островах Фаддея, были найдены доказательства, что около 1618 г. большая и хорошо снабженная русская торговая экспедиция обогнула с запада мыс Челюскина! Никаких письменных сведений об этой экспедиции нет, но сомневаться в том, что она была, не приходится.

Дальше мы увидим, что иностранцы, побывавшие в конце XVII в. в России и собиравшие сведения о Сибири, знали о давних плаваниях русских по Северному морскому пути и, в частности, по самому трудному его участку – вокруг мыса Челюскина. О том, что в Сибири сохранялись воспоминания о некоторых плаваниях вокруг этого мыса, свидетельствует следующая выписка из документов лейтенанта Овцына (1738), приводимая Г. В. Яниковым.

«… по многим же ко мне известиям от тамошних обывателей и подле море зимовщиков, что много де удобнее устье реки Лены достигать от устья реки Енисея, нежели от Лены к Енисею…»50

Сейчас мы из наблюдений и опыта знаем, что основное течение в проливе Вилькицкого направлено из Карского моря в море Лаптевых. За советское время несколько кораблей в разные годы выносило вместе со льдами через этот пролив с запада на восток. Поэтому высказывание Овцына, что пройти из Енисея в Лену (по течению) легче, чем из Лены в Енисей (против течения), вполне правильно, особенно для парусногребных судов. Но, конечно, сведения, сообщенные Овцыну местными жителями, могли быть основаны только на опыте многих плаваний вокруг мыса Челюскина.

К этому надо прибавить, что обойти мыс Челюскина, конечно, труднее, чем Чукотский полуостров.

4. Предположения о судьбе Федота Попова и его спутников

О судьбе коча Федота Попова и его спутников известно мало. В 1654 г. от якутки, единственной уцелевшей спутницы Попова, которую Дежнев «возле моря отгромил у коряков», он узнал, что Попов и Анкудинов умерли от цынги, а остальные были либо убиты, либо уплыли на лодках в неизвестном направлении.

А. В. Ефимов51 приводит из статьи Г. Спасского любопытный рассказ этой якутки – жены Попова – о том, «что муж ее вместе с нею плыл на своем коче по Пенжинскому морю к разным народам с судами других купцов, от коих случившеюся погодою коч его отшибло и занесло в Камчатку, где застигла их зима, и на речке Никуле, впадающей в Камчатку, названной по мужу ее Федотовкою, построил зимовье. По наступлении лета он обошел Курильскую Лопатку и Пенжинским морем (Охотским.—Н. З.) вошел в реку Тигиль; там и умер, а оставшиеся после него люди все побиты».

О том же упоминает исследователь Камчатки Степан Петрович Крашенинников:

«Одна Камчатка река… столь глубока, что морское судно, называемое коч, на котором по объявлению тамошних жителей занесены были в те места погодою Российские люди еще прежде камчатского покорения, проведено было для зимованья до устья реки Никула, которая ныне по имени бывшем на объявленном боте Федота, Федотовкою называется»52.

С плаванием Дежнева – Попова связаны и некоторые другие сведения.

Так, чукчи с берегов Анадыря сообщили мореходу Афанасию Мельникову в 1725–1728 гг., что против Чукотского Носа лежат острова, а «в недальнем от последнего острова расстояния имеется в виду по их званию „Большая Земля“». С этой земли чукчи привозили деревянную посуду, похожую на русскую. Кроме того, чукчи рассказывали, что лет семьдесят назад русские кочи, шедшие из Колымы на восток, разметало бурею и часть их попала на Большую Землю, где они обосновались и обзавелись семьями. Чтобы разведать об этих русских, Мельников в 1728–1730 гг. пытался пересечь Берингов пролив, но это ему не удалось.

Как бы в подтверждение этих сведений на карте северо-восточных берегов Сибири 1765 г., приписываемой Николаю Дауркину, на берегу Америки имеется рисунок с подписью «Русская крепость».

Любопытно, что в 1788 г. посланный главным правителем русских поселений на Алеутских островах Г. И. Шелиховым галиот в заливе Якутат встретил племя колюжей. Вождь этого племени подошел к галиоту на байдарах в сопровождении 170 человек. Среди них служащие Шелихова с удивлением увидели много «белолицых и русоволосых» людей. Шелихов посчитал, что это потомки 15 человек команды бота А. И. Чирикова «Св. Павел», посланных в 1741 г. на двух шлюпках на американский берег за водой и затем пропавших без вести. Возможно также, что это были потомки мореходов, отделившихся от Дежнева и Попова и занесенных в Америку53.

Слухи о ранних русских поселениях в Северной Америке были очень упорными и распространенными.

Так, около 1779 г. на острове Крузенштерна (Берингов пролив) казачьему сотнику Ивану Кобелесу рассказывали, что на реке Юкон есть острог, в котором живут «бородатые русские люди». Кобелев послал этим людям письмо, в котором прямо спрашивал, не являются ли эти люди потомками спутников Дежнева.

Один из образованнейших русских миссионеров на Аляске Герман около 1794 г. на основании слышанных им пересказов писал, что «русские на Аляске появились еще в царствование Иоанна IV. Это были якобы выходцы из Новгорода, которые добрались до Колымы, построили там семь судов и морем прошли в Анадырь, а затем и в более южные районы… Одно же судно, – пишет Герман, – достигло Америки, и его экипаж примерно в 1571 году основал первую русскую колонию на Аляске»54.

Карта «Северной России, страны самоедов и тунгусов» Исаака Массы (1612) (часть названий опущена, названия даны по-русски).


Еще любопытней следующие сведения:

В 1937 г. во время археологических раскопок на полуострове Кенай (Аляска) были обнаружены остатки большого поселения. Всего был найден 31 дом размерами приблизительно 7 м длиной, 4,5 м шириной и 4 м высотой. Дома были построены из бревен на кирпичном фундаменте, печи сложены из кирпича. Такие дома ни эскимосы, ни индейцы не строили – они очень похожи на русские. Произведенные исследования – ботанические (по выросшим среди развалин деревьям) и геологические – установили, что это поселение было построено около 300 лет назад, что совпадает с временем экспедиции Дежнева – Попова.

Приведенные выше сведения как будто свидетельствуют об очень раннем появлении русских в Северной Америке, может быть даже раньше похода Дежнева – Попова.

5. Высказывания Витсена о русских полярных плаваниях в XVII веке

Недавно В. Ю. Визе опубликовал некоторые сведения об арктических, плаваниях русских мореходов в XVII в.55, содержащиеся в книге Николая Корнелиссона Витсена «Северная и Восточная Татария», опубликованной в Амстердаме двумя изданиями (в 1692 и 1705 гг.). Эта книга написана на староголландском языке, представляет библиографическую редкость и поэтому мало известна историкам Арктики.

Витсен в 1664–1665 гг. был в России и затем в течение ряда лет собирал о России разного рода сведения.

Недавно в Арктическом институте был сделан перевод некоторых отрывков из книги Витсена (издания 1705 г.), относящихся к арктическому мореплаванию, а именно:

1. Витсен рассказывает, что, по словам графа Федора Алексеевича Головина, в Енисейске строятся очень большие палубные корабли, которые в благоприятные в ледовом отношении годы совершают плавания из Енисея к устью Лены. В. Ю. Визе подчеркивает, что плавания русских из Енисея в Лену, о которых писал Витсен, подтверждаются находками на острове Преображения, на островах Фаддея и в заливе Симса.

2. Боярин Степан Иванович Салтыков, бывший в 1690–1696 гг. тобольским воеводой, полагает, что «от Енисея, мимо Лены, можно доехать до Амура, хотя другие сомневаются в этом, учитывая обилие льда».

3. В нескольких отрывках Витсен упоминает о плавании Дежнева – Попова, сведения о котором, правда не совсем точные, он получал из разных источников.

4. Витсен говорит о плавании русских из устьев Лены к Новой Земле в XVII веке. Это плавание не было отмечено другими историками Арктики. Витсен говорит также о том, что в XVII в. существовал регулярный промысел моржа в Карском море, на который русские выходили из Енисея.

5. Витсен рассказывает о большой русской экспедиции из Оби в Енисей, проводившейся одновременно по морскому и сухопутному пути. В. Ю. Визе считает эту хорошо продуманную экспедицию первой русской географической и гидрографической экспедицией в Арктике и полагает, что здесь идет речь о плавании московского купца Луки, совершенного между 1584 и 1598 гг., о котором сведений почти нет. И. П. Магидович на основании сообщения Исаака Массы56 о том, что «даже во время смуты все же было совершено путешествие в эти места», полагает, что плавание Луки надо относить к началу XVII века.

6. Витсен рассказывает, что Головин в бытность свою тобольским воеводой «отправил по Енисею в море 60 человек, чтобы попытаться проехать оттуда к Лене и обогнуть Ледяной мыс (? – Н. З.), но никто из них не вернулся…»

В. Ю. Визе считает эту экспедицию первой русской экспедицией, посланной для совершения сквозного плавания от Енисея на восток вокруг мыса Дежнева.

7. Особого внимания заслуживает упоминание Витсена о какой-то местности Собачьей, находящейся в Сибири к востоку от Новой Земли «по ту сторону моря». Эта местность, пишет Витсен, из-за льдов трудно доступна «как зимой, так и летом» и расположена так далеко, что промышленники привозят оттуда только моржовые бивни, бросая шкуры и сало на месте.

Анализируя это высказывание Витсена, В. Ю. Визе напоминает, что в старину река Индигирка называлась рекой Собачьей и поэтому «не исключено, что здесь… имеются в виду Новосибирские острова».

Однако из всех островов, расположенных к северу от сибирского побережья, Новосибирские острова наиболее доступны. Зимой туда можно пройти по ровному припайному льду, летом – по чистой воде через пролив Дмитрия Лаптева, ежегодно совершенно освобождающийся от льдов.

Возможно поэтому, что расположенная к востоку от Новой Земли – далекая, трудно доступная и зимой и летом Собачья местность, о которой говорит Витсен, – это Северная Земля. Такое смелое предположение отчасти подтверждается картой Исаака Массы, составленной в 1609 г. и изданной в 1612 г. под названием «Карта Северной России, страны самоедов и тунгусов».

Визе под этой картой приводит следующее примечание Исаака Массы: «Я имел приятеля в Московии, брат которого бывал там (т. е. в Сибири.—В. В.) и он дал мне немалую карту этих стран… Он сам бывал в Вайгачском проливе и знал всю местность до реки Обь, но о более далеких странах он только слыхал. Таким образом, карта эта передает только береговые места. Я получил ее с большим трудом, так как русский, сообщивший ее мне, подвергся бы смертной казни, если бы о том узнали»57.

Голландец Исаак Масса, проживший много лет в России и хорошо говоривший по-русски, всякими правдами и неправдами добывал сведения о ее Севере, написал о Московии несколько сочинений и составил несколько карт России.

Из примечания Исаака Массы следует прежде всего, что эта карта составлена русским и попала она к Массе не позднее 1609 года.

Сама карта с географической точки зрения очень плоха. Особенно это относится к западной ее части, на которой Белое море не показано. Летний берег Белого моря выходит в океан, Северная Двина течет с запада на восток и т. д. Очевидно, составитель карты был плохо знаком с западным районом Арктики и поэтому карта Исаака Массы в своей западной части значительно хуже карты Баренца, опубликованной в 1598 г. также в Голландии.

Но зато на восток от Канина Носа карта Исаака Массы гораздо верней карты Баренца. Здесь показаны: Югорский Шар, Карские Ворота, Маточкин Шар, Байдарацкая губа, Шараповы Кошки, остров Белый, город Мангазея (основанный в 1601 г.), остров Сибирякова, река Пясина. Но наибольшее внимание на этой карте привлекает большой остров, южный берег которого показан к северу от Енисея и Пясины. И невольно возникает, хотя и маловероятное, предположение: не показана ли здесь Северная Земля – Собачья местность, о которой писал Витсен? Во всяком случае из карты Исаака Массы следует, что уже в XVI в. Печорское море, все новоземельские проливы и весь южный берег Карского моря от Маточкина Шара и до устья Пясины были освоены русскими людьми даже картографически.

6. Основные причины быстрого продвижения русских в Сибири

Быстрое продвижение как промышленных, так и служилых русских людей по Сибири на восток объяснялось прежде всего поисками мехов (мягкой рухляди), главным образом драгоценных собольих шкурок, а быстрое продвижение на север по сибирским рекам на берега Северного Ледовитого океана – поисками моржовых бивней (кости рыбьего зуба).

Однако не промыслы, а меновая торговля манила русских в неизведанные земли и моря. Насколько выгодна была такая торговля, свидетельствует, например, то, что первые промышленники, добравшиеся до Камчатки, выменивали за железный нож 8, за железный топор 18 собольих шкурок. За медный котелок якуты приносили столько собольих шкурок, сколько влезало в котелок. При этом местные жители еще подсмеивались над наивными русскими, производившими столь невыгодную для них мену. Моржовые бивни, из которых местные жители выделывали мелкие украшения, ценились ими также недорого. А между тем эти бивни продавались на рынках Западной Европы дороже слоновой кости.

И вот потянулись в Сибирь за легкой наживой промышленные и торговые русские люди – наиболее отважные, наиболее предприимчивые. За промышленными и торговыми людьми, а иногда и впереди них, шли казаки – служилые люди. Они несли государеву службу: приводили местное население «под высокую цареву руку», облагали его податью – «ясаком»– и одновременно сами, на свой страх и риск, занимались и промыслами, и меновой торговлей.

Московское государство, начинавшее в это время устанавливать торговые сношения с Западной Европой, крайне нуждалось в валюте, а такой, наиболее удобной для перевозок и в то же время весьма ценной валютой, как раз и были меха и моржовые бивни.

Однако по мере освоения Сибири запасы пушнины и моржовых бивней у местного населения убывали. Надо было искать новые районы выгодной меновой торговли, новые племена, которые можно было обложить ясаком. Так русские с Оби перешли на Енисей, затем на Лену, Яну и Индигирку, а потом и на Колыму.

Спускаясь по рекам к берегам Северного Ледовитого океана, русские находили там не менее ценную добычу, чем соболь, – моржовые бивни. Во время поисков моржовых лежбищ мореходы тщательно обыскивали берега и при этом открывали морские пути в устья других, еще не изведанных рек. Таким образом, соболь манил русских все дальше на восток, к Тихому океану, а морж – все далее на север – к берегам Северного Ледовитого океана. В этом стремлении русских людей на восток и на север интересы государства и промышленных и торговых людей полностью совпадали. Государству надо было определить и закрепить свои северные и северо-восточные границы. Важным заданием для служилых людей были также поиски руд.

Быстрое продвижение русских на восток и на север объясняется не только погоней за соболем и не только предприимчивостью промышленных и служилых людей. У русских было огнестрельное оружие. Кроме того, после покорения Ермаком сибирского царька. Кучума русские во время своего продвижения на восток вплоть до Тихого океана и на север до Северного Ледовитого океана почти не встретили более или менее организованного сопротивления местных жителей. Напротив, они очень помогли русским в освоении необжитых районов. Только на Чукотском полуострове сопротивление «не мирных» чукчей было сломлено лишь к концу XVIII века.

Надо отметить, что в освоении северных окраин Сибири и прилегающих арктических морей большую роль сыграли поморы – судостроители и мореходы, перебравшиеся после закрытия «Мангазейского хода» в Сибирь. Это они строили кочи для сибирских плаваний, это они принесли с собой навыки ледового плавания в полярных условиях – навыки правильного использования и весел и парусов.

7. Первые плавания русских по Охотскому морю
(1645–1651)

В 1639 г. Иван Юрьев Москвитин первым из русских, как уже упоминалось, вышел на побережье Охотского моря в 45 км к юго-западу от устья реки Охоты и здесь основал зимовье. Во время своих походов он услышал от местного населения о великой реке Амур. И вот в 1644 г. письменный голова Василий Данилов Поярков, посланный якутским воеводой Петром Петровичем Головиным, достиг устья Амура, здесь перезимовал, построил суда и летом 1645 г. отправился в первое плавание русских по Охотскому морю. О своем путешествии Поярков составил «чертеж и роспись дороги своей».

Москвитин и Поярков побывали на западном побережье Охотского моря. Как мы видели, есть некоторые основания полагать, что в 1648 г. на восточное побережье Охотского моря был занесен коч Федота Попова – соратника Семена Дежнева.

Любопытно отметить, что первые русские, увидевшие берега морей Тихого океана, – Дежнев, Москвитин, Поярков – были родом из Великого Устюга, а Попов из Холмогор. Все они были поморами, знакомыми с плаваниями по рекам и морю, знакомыми с постройкой судов.

Сравнительно мало известно имя одного из первых «плавателей» по Охотскому морю – Алексея Филиппова.

Филиппов около 1646 г. прошел из Якутска к Охотскому морю по пути, уже пройденному Москвитиным – по рекам Ленского бассейна, затем по реке Улье до ее устья и по Охотскому морю вдоль берега до устья реки Охоты. В 1648 г. Филиппов вместе с семью другими служилыми людьми перешел на парусном судне в одни сутки от устья реки Охоты на восток, до «Каменного мысу» (полуостров Лисянского), у которого были обнаружены большие лежбища моржей. Оттуда, также в течение суток, – до устья реки Мотыклеи. Вблизи этого устья Филиппов видел «острова в море», на которых, по словам местных тунгусов, «лежит зверя моржа много». В 1649 г. Филиппов вернулся в Охотск, а в 1652 г. в Якутск58.

Много пушнины и моржовых бивней было послано в Москву после посещения Филипповым Охотского моря. Но с исторической точки зрения наибольшей драгоценностью была первая, составленная по рассказам Филиппова лоция посещенных мест. Называлась она так: «Роспись от Охоты реки морем итти подле земли до Ини и до Мотыклея реки и каковы где места, и сколько где ходу и где каковы реки и ручьи пали в море, и где морской зверь морж ложится и на которых островах»59.

Неизвестно, откуда был родом Алексей Филиппов. Но невольно вспоминаются древние лоции Поморья, лоции Ивана Новгородца и других. Во всяком случае эта лоция показывает высокую морскую культуру русских мореходов того времени.

В 1651 г. на берегах Охотского моря появился один из замечательных землепроходцев – Михаил Васильевич Стадухин.

В 1630 г. с целью сбора ясака Стадухин перебрался с Енисея на Лену, а в 1642 г. с Лены на Индигирку. В 1644 г., выйдя на коче из устья Индигирки в Восточно-Сибирское море и повернув на восток, Стадухин первым из русских вошел в устье реки Колымы. Здесь, у слияния с Колымой реки Анюя, он основал Нижне-Колымский острог.

В 1645 г. Стадухин вернулся на Лену, а в 1648 г. снова возвратился на Колыму.

В 1649 г. Стадухин вместе с казаком Юрием Селиверстовым неудачно пытался пройти морем на восток от устья Колымы (по следам Дежнева и Попова). Дойдя, по-видимому, до мыса Шелагского и добыв здесь много моржовых бивней, он повернул обратно.

В 1650 г. Стадухин перебрался сухим путем на Анадырь, а в 1651 г… перевалив через хребет, первым из русских увидел реки Пенжину и Гижигу. Из Гижигинской губы он морем прошел вдоль берега до Тауйской губы, а затем, не позднее 1657 г., и до Охотска, т. е. вдоль почти всего северного берега Охотского моря.

Так за несколько лет русские мореходы прошли вдоль неведомых им до того северных и западных побережий Охотского моря.

8. Возобновление плаваний по Черному, Азовскому и Каспийскому морям

После свержения монголо-татарского ига (1480) русские и украинские поселения снова распространились до самого Черного моря. Наиболее отважные и предприимчивые крестьяне уходили на юг от крепостной зависимости, от русских бояр и главным образом от польских панов. Уходила туда и городская беднота. Так создались запорожское и донское казачества, вступившие в борьбу с турками и крымскими татарами за исконные русские земли и за права на Черном море. В это время турецкая крепость Азов запирала выход из Дона в Азовское море, турецкая крепость Очаков запирала выход из Днепра.

Из этих крепостей и из трудно доступного с севера Крыма турки и татары неоднократно производили набеги на русские поселения, грабили их, а население уводили в рабство. В ответ на это казаки в свою очередь предпринимали морские набеги на Турцию и подвластный ей Крым.

В 1559 г. был совершен первый поход из устья Днепра на Крым войском в составе 8000 человек под командой окольничьего Даниила Адашева, посланного Москвой. В 1606 г. запорожцы напали на турецкую крепость Варну, а в 1615 г. донские и запорожские казаки – на Кафу (Феодосию) и на Трапезунд и освободили много невольников. В 1616 г. казаки совершили набег на Синоп, а в 1637 г. заняли Азов, оставленный ими лишь после героической обороны («азовское сидение») только в 1642 году.

Почти за столетие до этого войсками Ивана Грозного были взяты Казань (1552) и Астрахань (1556). Волга на всем ее протяжении стала русской рекой, и Россия вновь получила свободный выход к Каспийскому морю.

Естественно, что борьба казаков с турками и татарами за выход к Черному морю привлекла внимание Москвы, и она захотела возглавить эту борьбу, что и было сделано во время похода Адашева. Существовало даже намерение создать для этой цели на Дону военный флот, построив его в волжских городах и переправив по волокам на Дон. Это намерение не было осуществлено, так как Россия в середине XVII в. стояла накануне войны с Польшей за Украину и Белоруссию.

Подобно тому, как в XVI и XVII вв. на Черном и Азовском морях на свой риск и страх действовали запорожские и донские казаки, так и на Каспийском море в XVII в. действовали яицкие (уральские) казаки. Особенно замечателен персидский поход казаков под начальством Степана Тимофеевича Разина. Начался он в 1668 году. Разин на 24 стругах прошел вдоль западного побережья Каспийского моря к устью Терека, потом к Дербенту, Баку и далее на юг. Перезимовав, казаки совершили набег на южное побережье Каспийского моря и снова, вернувшись к устью Куры, разбили здесь соединенный флот персов и кумыков, состоявший из 70 судов, и захватили 33 пушки.

Любопытно, что в 1722 г. во время Персидского похода полковник Шипов, посланный с двумя батальонами для взятия города Решта, докладывал Петру Первому, что двух батальонов для этой цели мало. Петр Первый ответил: «Донской казак Разин с пятьюстами казаков персов не боялся, а у тебя два батальона регулярного войска»60. В этом ответе царь ставит в пример своим военачальникам казака Разина.

9. Обзор плаваний в XVII веке

На основании дошедших до нас письменных сведений можно считать, что к началу XVII в. все основные географические открытия в западной части восточного сектора Арктики, т. е. в морях Белом, Баренцовом и Карском, за исключением Земли Франца-Иосифа и северных островов Карского моря, были поморами уже сделаны. Мало того, недавние (1940, 1941, 1945) находки на восточном побережье полуострова Таймыр с несомненностью доказали, что уже к началу XVII в. морской путь вокруг мыса Челюскина русским тоже был уже знаком. А ведь еще недавно считалось неоспоримым, что первым судном, обогнувшим мыс Челюскина, был пароход «Вега» экспедиции Норденшельда. Судя по находкам, экспедиция, остатки которой были найдены, была хорошо снаряженной торгово-промышленной экспедицией. Надо подчеркнуть, что находки на островах Фаддея были совершенно неожиданными. Кто знает, какие находки еще будут сделаны?

Итак, мы сейчас можем по историческим материалам утверждать, что в XVII в. весь Северный морской путь был пройден по частям и что во время этих плаваний было сделано величайшее географическое открытие: Америка отделена от Азии морем.

К тому же многие исторические документы доказывают, что в XVII в. плавание русских вдоль северных берегов Сибири было весьма оживленным. Сравнительно недавно М. И. Белов показал, что с 1633 по 1689 год вдоль северных берегов Сибири было совершено 177 плаваний как на одиночных судах, так и в отрядах из нескольких судов, число которых иногда доходило до пятнадцати61. Почти наверное список, составленный М. И. Беловым, не является исчерпывающим. Конечно, далеко не о всех плаваниях русских по Северному морскому пути, особенно о более ранних, сохранились письменные сведения.

Промышленные и торговые люди проникали на север обычно раньше служилых людей, до организации на Крайнем Севере Сибири органов государственной власти. Отсюда следует, что местные архивы, в которых начали собирать «распросные речи», «скаски», «челобитные», «отписки», «наказные памяти» и «подорожные грамоты», возникли позднее. Но даже и после появления на Крайнем Севере органов государственной власти многие плавания, организованные на частные средства, не оставляли после себя никаких письменных следов. Это никому не было нужно ни на Белом и Баренцовом морях, ни на других наших арктических морях. А между тем несомненно, что главные географические открытия в арктических морях в XVII в. были сделаны именно в порядке частной инициативы, подобно тому, как основные географические открытия середины XVIII в. в районе Алеутских островов были сделаны также не правительственными, а частными судами. Надо еще раз напомнить, что одно из величайших открытий XVII в. – открытие Дежневым Берингова пролива – было совершено в результате плавания, задуманного частными лицами, и осуществлено на частные средства.

М. И. Белов совершенно справедливо подчеркивает большее совершенство купеческих судов по сравнению с казенными. Он пишет, «что казна долгое время не могла наладить высококачественного судового дела, заставляя работать из-под палки на судоверфях казаков, тогда как купцы снабжали свои суда снастями лучшего качества, а строить суда поручали опытным мастерам». Как отмечает Белов, «за казенный коч на Лене платили 60 рублей, а за торговый 200–300 руб.»62.

С 80-х годов XVII в. плавания русских вдоль северных берегов Сибири резко сократились. Это было вызвано, во-первых, оскудением промыслов, во-вторых, ухудшением ледовых условий и, наконец, в-третьих, освоением более надежных южных сухопутных дорог.

Большое значение для плавания в северных морях имеют ледовые условия. Сейчас, после замечательных советских исследований в Северном Ледовитом океане, мы твердо знаем, что ледовитость наших арктических морей испытывает значительные колебания. Иногда эти колебания совершаются в пределах сравнительно небольших участков, иногда происходят одновременно на громадных пространствах. Иногда эти колебания сказываются от года к году, от десятилетия к десятилетию, а иногда и от века к веку. В таких случаях мы говорим о периодах потепления и похолодания Арктики.

Сейчас установлено, что бывают годы, а иногда и ряд лет, когда, например, вея северо-западная часть Баренцова моря от середины июля до середины сентября свободна ото льда. Бывают годы, когда этот район недоступен даже для ледокольных пароходов.

Каждое резкое ухудшение ледовых условий в том или ином промысловом районе Северного Ледовитого океана было настоящим бедствием для русских поморов, выходивших на промысел к Новой Земле и Шпицбергену. В малоледовитые годы поморы забирались далеко на север, открывали новые промысловые районы и возвращались с богатой добычей. По их следам в последующие годы в те же районы устремлялись новые партии промышленников.

Когда же благоприятные в ледовом отношении годы сменялись плохими, десятки промысловых судов гибли во льдах, а промышленники, зимовавшие на восточном побережье Шпицбергена, не возвращались на родину. Вот почему поморы постепенно стали предпочитать промыслы у западных берегов Шпицбергена, у которых, благодаря теплому Шпицбергенскому течению, в любой год льдов почти не бывает. Вот почему становища на восточном побережье Шпицбергена стали посещаться все реже и реже.

Успешные плавания, совершенные русскими вдоль берегов Сибири в первой половине XVII в., также надо объяснять не только знанием ледового плавания и приспособленностью судов к плаванию среди льдов, но и весьма благоприятными условиями, господствовавшими в то время в наших арктических морях. Кроме того, еще сохранившиеся в то время богатые промысловые угодья вполне оправдывали неизбежный риск таких плаваний. В. Ю. Визе отмечает, что в Енисейско-пясинском районе Карского моря в XVII в. еще существовали оживленные морские промыслы, в связи с чем совершались частые плавания по этому участку Северного морского пути. Однако в конце XVII и в начале XVIII в. промыслы начали падать и «многочисленные промысловые становища к востоку от Енисейского залива стали пустеть. Во времена Великой Северной экспедиции берег между островом Диксона и Пясиной был уже безлюден»63.

Итак, в XVII в. весь Северный морской путь был пройден по частям. Семен Дежнев своим походом через Берингов пролив начал русские плавания по Берингову морю. Приблизительно в то же самое время Василий Поярков начал русские плавания по Охотскому морю.

В XVII же веке русские возобновили свои плавания по Азовскому, Черному и Каспийскому морям.

Глава III. XVIII век


1. Петр Первый и русское мореплавание

Царствование Петра Первого (1689–1725) самым существенным образом отразилось на русском мореплавании и на морской политике послепетровской России.

Петр Первый отчетливо понимал, что ни одно могущественное государство не может существовать и развиваться без свободного выхода к берегам Мирового океана и что эта задача может быть осуществлена только при наличии военно-морского флота. В 1720 г. Петр писал: «Потентат, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а которой и флот имеет, обе руки имеет»64.

Постройке военно-морского флота, борьбе за свободные выходы России к морю и укреплению торговли с заморскими странами Петр посвятил много усилий. Он мечтал о пути через Каспийское море по Аму-Дарье и другим рекам в Индию, о морском походе на Мадагаскар, о достижении Северным морским путем Китая и Индии. Когда Петра поздравляли с завоеванием новых земель на западном берегу Каспийского моря, он отвечал, что не земли ему нужны, земель у него и так много, а вот «воды» ему нехватает.

В борьбе за свободные выходы к Мировому океану Петр не останавливался ни перед какими препятствиями. Он заказывал военные корабли за границей и одновременно развивал отечественное судостроение. Он сам учился кораблестроению за границей и приглашал на службу в Россию иностранных корабельных мастеров. Однако, приглашая из-за границы моряков и инженеров, он в 1701 г. открыл в Москве Навигацкую школу. В 1722 г. Петр приказал Адмиралтейству открыть морские школы. Но он позволил принимать в эти школы только русских подданных. Петр торопился избавиться от иностранцев во флоте65 и рассматривал их приглашение на русскую службу, так же как и посылку русских моряков для обучения на иностранных флотах, лишь как временную меру. Петр Первый говаривал, что, «… восприняв плоды западноевропейской цивилизации, Россия может повернуться к Европе задом»66.

В 1693 г. Петр, осматривая в Архангельске иностранные корабли, заложил на устроенной близ города Соломбальской верфи один 24-пушечный корабль («Апостол Павел»), а другой, 44-пушечный («Святое пророчество»), велел купить в Голландии67.

Так было положено начало строительству сначала торговых, а потом и военных судов в Архангельске. В 1694 г. Петр снова посетил Архангельск и совершил плавание по Белому морю уже в отряде из трех кораблей: два были построены в Архангельске и один приобретен в Голландии.

Архангельск был выбран далеко не случайно. Во-первых, он достаточно удален от соседних государств, Белое море издавна являлось полностью внутренним русским морем. Во-вторых, в бассейнах рек, впадающих в Белое море, особенно в бассейне Северной Двины, было много строевого лесу Вблизи Архангельска гнали смолу, сеяли лен и коноплю – словом, было все необходимое для постройки больших кораблей. В-третьих, беломорцы издревле были привычны к судостроению и на Белом море легко было найти мастеров для постройки флота.

Поморы к этому времени действительно достигли совершенства в судостроении. Но они строили прекрасные промысловые и торговые суда, приспособленные для плавания среди льдов. А России нужны были военные и коммерческие корабли, не плоскодонные, а килевые, пригодные для плавания по открытому морю в бурную погоду.

Петр был всегда решителен в своих действиях. Так, он запретил строить в Москве каменные дома, чтобы привлечь каменщиков к возможно скорейшей постройке своего детища – Петербурга. Петр строжайшими указами запретил строительство на Поморье больших судов поморского типа. Он разрешил строить из лиственицы только военные корабли, остальные же суда – только из сосны и ели, и притом лишь «новоманерные». Ему в первую очередь был нужен военный флот.

Строительство военных судов в Архангельске сыграло еще одну очень важную роль. Корабли, здесь построенные, направлялись в дальнейшем на Балтийское море. Трудный для парусных судов переход из Белого моря вокруг Скандинавии в Балтийское море служил прекрасной школой для моряков молодого русского военного флота68.

В 1695–1696 гг. Петр организовал судостроение в Воронеже и в 1696 г. русские войска, спустившись на построенных в Воронеже судах по Дону, завоевали Азов.

Петр «прекрасно чертил, умел производить съемку и в 1696 году провел съемку р. Дона от Воронежа до Азова». В 1703–1704 гг. в Амстердаме был издан «Атлас реки Дона, Азовского и Черного морей» адмирала Якова Вилимовича Брюса. В этот атлас вошла и съемка Петром Дона69.

В 1699 г., сознавая недостаточность русских сил на юге, для того чтобы «ногою твердой стать при море», Петр заключил с Турцией мир на 30 лет И главное свое внимание обратил на борьбу за берега Балтийского моря С могущественной тогда Швецией.

Эта борьба продолжалась много лет. В 1714 г. молодой русский флот одержал решительную победу над шведами в Гангутском бою. Успешные действия велись и на суше. В результате побед русских Швеция была низведена на положение второстепенной державы. По Ништадтскому миру, заключенному в 1721 г., Россия на Балтийском море приобрела часть Финляндии с Выборгом и Карельский перешеек с Кексгольмом, Ингерманландию (Ижорскую землю) с Нотебургом (древний Орешек), Эстляндию с Ревелем (древняя Колывань), Лифляндию с Ригой и все острова у южного берега Финского залива.

Ведя со Швецией напряженную войну, Петр одновременно принимает все меры для улучшения судоходства по Балтийскому морю. При нем появляются первые печатные «Размерные карты Балтийского моря» (три карты от Кронштадта до острова Эланда с Рижским заливом и Аландскими островами). В 1714 г. издается атлас морских карт под названием «Книга размерная градусных карт Остзее или Варяжского моря».

Приказывая в 1715 г. произвести промеры Финского залива, Петр требует, «… чтобы мерял поперек, а именно: от Березовых островов до Сескара, а от Сескара до Нарвы, от Нарвы до Лавенсар, от Лавенсар до Соммерса, от Соммерса до Гогланда и чтобы как возможно поперек чаще ездил и сделал бы тому карту».

В 1719 г. было приступлено к общей съемке Финского залива, причем Петр приказал «по льду остров от острова мерять, понеже вернее будет»70. Надо подчеркнуть, что описные и в особенности промерные работы по льду и в настоящее время считаются наиболее точными.

Гидрографические работы на Балтийском море продолжались во все время царствования Петра. В результате к 1726 г. были составлены одна Генеральная и двенадцать частных карт Финского залива.

Однако в то же время Россия была оттеснена турками от Черного и Азовского морей и вынуждена была возвратить туркам Азов и все побережье Азовского моря, вместе с построенной Петром крепостью Таганрогом.

По окончании Северной войны Петр предпринял поход на Персию. В 1722 г. он спустился по Волге и вдоль западных берегов Каспийского моря к берегам восточного Кавказа. В результате этого похода, по мирному договору 1724 г., Россия приобрела Дербент и Баку с прилегающим побережьем и удержала эту полосу до 1735 г. (окончательно она была присоединена к России в 1813 г.).

Петр думал о пути в Индию через Каспийское море, а потому занялся изучением этого моря. По приказу Петра князь Александр Бекович-Черкасский в 1715 г. пересек Каспийское море, высадился у Красноводска и произвел здесь топографическую съемку. В 1718–1720 гг. капитан Карл Петрович Верден, лейтенанты Федор Иванович Соймонов и Василий Алексеевич Урусов вели съемку берегов Каспийского моря и измеряли большие глубины. В результате этих работ была составлена первая отражающая действительность карта Каспийского моря. За эту карту Парижская академия наук выбрала Петра своим членом.

В связи с деятельностью Петра на Каспийском море надо отметить следующий факт.

До изобретения эхолота измерение больших глубин океана было очень трудным. Сначала для этой цели употреблялись пеньковые тросы с большим грузом (лотом) на конце. Но при измерении больших глубин эти тросы не выдерживали даже своего собственного веса, а без тяжелого лота момент прикосновения к грунту определить нельзя. Дело улучшилось после того, как пеньковые тросы были заменены железными, а в дальнейшем и стальной струной. И все же даже стальная струна при подъеме тяжелого лота иногда обрывалась. Измерение больших глубин и добывание образцов грунта значительно облегчилось после того, как в середине прошлого столетия стало применяться простое приспособление, получившее во всех странах название «лота Брука», по имени мичмана американского флота.

Основная идея лота Брука заключалась в том, что к лоту привешивался тяжелый груз, ускоряющий сматывание лотлиня и облегчающий определение момента прикосновения лота к грунту. Груз в этот момент отрывался и оставался на дне, чем облегчался подъем самого лота наверх.

Начальником мичмана Брука был известный американский океанограф лейтенант Мори. Вот что он писал:

«Честь первой попытки достать с глубины образцы грунта принадлежит Петру Великому. Этот замечательный человек и блестящий монарх построил глубомер специально для Каспийского моря… Прибор был так устроен, что когда он касался дна, груз отрывался…»71

2. Первая камчатская экспедиция
(1725–1730)

Не забывал Петр Первый и дальневосточных окраин России, о которых в его время поступали все новые и новые сведения.

Вполне достоверно, что Камчатка впервые была посещена еще в 1696 г. служилым человеком Морозко (Старицыным). Первое, притом исключительно полное, географическое описание Камчатки было сделано Владимиром Атласовым, совершившим замечательное путешествие вдоль всей Камчатки, почти до мыса Лопатка (1697–1699). При этом Атласов «видал как бы остров есть» (Курильские острова.—Н. 3.).

В 1700 г. Иван Шамаев сообщил, что «против Караги реки в море значится остров, и на том де острову Иван Голыгин с товарищами, трое человек в байдарах для проведывания к иноземцам ездили, а гресть до того острова в байдарах день… А после его, Ивана, на том острову русские люди никто не бывали…»

На основании этого сообщения Д. М. Лебедев считает, что остров Карагинский был не только известен, но и посещен русскими не позже 1700–1701 гг.72

В 1702 г. на Камчатку был послан мореход Михаил Наседкин.

В своем сообщении Наседкин, между прочим, рассказывал, что «против Камчатского устья значится остров, а какие на том острову люди есть, того де он, Михайло, не ведает…»

Основываясь на этом сообщении, Д. М. Лебедев считает, что первые, хотя и туманные, сведения о Командорских островах русские получили еще в 1700 г., а Якутска эти слухи достигли не позже 1710 г.73

Кроме сведений о Камчатке, Наседкин, не позже 1706 г., вполне определенно рассказывал о Курильских островах, которые он усмотрел с мыса Лопатка: «в море за переливами земля, а проведывать де той земли не на чем».

О том, что на Дальнем Востоке в то время знали о существовании Берингова пролива, свидетельствует показание Атласова, данное им в Москве в 1701 г., а именно: «меж Колымы и Анадыря реки необходимый нос, который впал в море, и по левой стороне того носу (т. е. в Чукотском море. – Н. 3.) на море летом бывают льды, а зимою то море стоит мерзло, а по другую сторону этого носу (т. е. в Беринговом море.—Н. 3.) весною льды бывают, а летом не бывают. А на этом необходимом носу он, Володимир, не бывал. А тутошние инородцы чюкчи, которые живут около того носу и на устье Анадыря реки, сказывали, что против того необходимого носу есть остров, а с того острову зимою, как море замерзнет, приходят иноземцы…»74

Нельзя не подчеркнуть, что у Атласова были познания не только о географии мыса Дежнева, но и о ледовом режиме Чукотского и Берингова морей.

Поступали и другие сведения.

В 1711 г. якутский казак Петр Ильич Попов и промышленник Егор Васильевич Толдин ходили к «Анадырскому носу» (мыс Дежнева.—Н. 3.) и узнали, что между Азией и Америкой существует пролив, что в этом проливе есть острова, на которых живут «зубатые люди» и что русские раньше проходили этот пролив на кочах75.

В 1711 г. Данила Яковлевич Анцыферов и Иван Петрович Козыревский перебрались на северные Курильские острова (Шумшу и Парамушир (?). В 1713 г. Козыревский во главе отряда казаков вновь побывал на первых трех Курильских островах и составил их схематические карты и описания. Кроме того, он собрал сведения о Японии и о морских путях к ней. В 1713 г. казаки Семен Анабара и Иван Быков побывали на Шантарских островах в Охотском море.

Путешествия на Камчатку совершались в это время только по суше. Петр обещал большую награду за открытие морского пути к ней.

В 1716 г. казачий пятидесятник Кузьма Соколов и мореходы Яков Власов Невейцын и Никифор Моисеев Треска на построенной в Охотске лодье «Охота», длиной 54 фута, совершили плавание к Камчатке, перезимовали на ней и вернулись в Охотск. Соколов составил карту своего плавания.

До этого времени карты, составляемые мореходами, были глазомерными и поэтому весьма неточными. В 1719 г. Петр послал на Дальний Восток двух геодезистов – Ивана Михайловича Евреинова и Федора Федоровича Лужина, досрочно выпущенных из основанной в 1715 г. в Петербурге Морской академии. Евреинов посылался «… до Камчатки и далее, куда вам указано, и описать тамошние места, где сошлася ль Америка с Азиею, что надлежит зело тщательно сделать, не только зюйд и норд, но и ост и вест, и все на карте исправно поставить»76.

А. В. Ефимов отмечает, что Евреинову и Лужину были поставлены иные задачи, а именно: опись Курильских островов и сбор сведений о Японии77.

Осенью 1720 г. на лодье, построенной в Охотске, Евреинов и Лужин прибыли на Камчатку, где перезимовали, и в 1721 г. отправились от Камчатки на юго-запад и описали четырнадцать Курильских островов до острова Симушир включительно. Отчет о плавании, карты Сибири, Камчатки и Курильских островов Евреинов представил Петру в 1722 году.

Результаты работ Евреинова и Лужина не удовлетворили Петра. Он мечтал об изыскании морских торговых путей в Китай, Японию и Индию. Северный морской путь был кратчайшим и полностью проходил по отечественным водам.

Напрасно некоторые историки в дальнейшем стремились показать, что интерес Петра к Северу был пробужден письмами знаменитого философа и математика Лейбница или просьбами Парижской академии наук. Русским людям принадлежит и самая идея Северного морского пути, и проекты его практического освоения. Государственную пользу этого пути сознавали ближайшие соратники Петра. Еще в 1713 г. один из образованнейших людей того времени Федор Степанович Салтыков представил Петру свои знаменитые «препозиции» о мерах, необходимых для освоения северных окраин России.

Через полтора года Салтыков представил более подробные соображения, в которых имелась специальная глава «О изыскании свободного пути морского от Двины реки даже до Омурского устья и до Китай»78.

Надо отметить, что во второй своей препозиции «Изъявления прибыточные государству», посланной Петру 1 августа 1714 г., Салтыков предлагал для исследования Северного морского пути «построить суда в низовьях Северной Двины, Оби, на Лене у Якутска, около Святого носа, а также на Амурском устье, если только эта река подвластна России».

Далее Салтыков советовал «описывать по тому берегу от ходу морского, от Двинского устья до Обского устья, а от Обского до Енисейского, а от Енисейского до Ленского и до последнего речного устья, которое обыщется удобное близ Амуры реки, и по устье Амурское и вдоль между Епоном и Китаями» и написал подробную инструкцию для всякого рода научных исследований79. Как увидим в дальнейшем, многие предложения Салтыкова вошли в план работ Великой Северной экспедиции. О необходимости изучения Северного морского пути докладывал Петру Первому исследователь Каспийского моря Ф. И. Соймонов.

Изучение Северного морского пути было действительно необходимо. Многое из того, что было сделано русскими мореходами в XVII в., было очень неточно, а многое и забыто. Достаточно напомнить, что донесения Семена Дежнева были обнаружены в Якутском архиве только спустя 90 лет после его великого географического открытия.

Однако Петру не удалось осуществить свои замыслы. За три недели до смерти, в январе 1725 г., Петр сказал генерал-адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину: «Худое здоровье (мое) заставило меня сидеть дома; я вспомнил на сих днях то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, т. е. о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию. На сей морской карте проложенный путь, называемый Аниан, проложен не напрасно. В последнем путешествии моем в разговорах слышал я от ученых людей, что такое обретение возможно. Оградя отечество безопасностию от неприятеля, надлежит стараться находить славу государству через искусство и науки. Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских?»80

Эти слова Петра, как и многие другие его заветы, надолго запомнили его преемники. А. С. Пушкин писал: «Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностью подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновления»81.

Во исполнение своего замысла Петр собственноручно тогда же написал инструкцию для предполагаемой экспедиции. В этой инструкции говорилось:

«1. Надлежит на Камчатке, или в другом там месте, сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах (плыть.—Н. 3.) возле земли, которая идет на норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкой, и чтобы доехать до какого города европейских владений, или ежели увидят какой корабль европейской, проведать от него, как оной кюст (берег) называют, и взять на письме и самим побывать на берегу, и взять подлинную ведомость и поставя на карту, приезжать сюды»82.

Петр сам назначил и руководителей экспедиции: датчанина на русской службе, капитана 1-го ранга Ивана Ивановича (Витуса Ионссена) Беринга, датчанина лейтенанта русской службы Мартына Петровича Шпанберга и питомца Морской академии лейтенанта Алексея Ильича Чирикова. В экспедиции принимал также участие гардемарин (впоследствии мичман) Петр Авраамович Чаплин.

Петр отличался умением выбирать людей, но на этот раз он ошибся. Беринг был прекрасным и исполнительным морским офицером, но как руководитель большого предприятия оказался не на высоте – он терялся, попадая в непривычные условия, и боялся в трудные минуты брать на себя ответственность.

Последняя партия экспедиции выехала из Петербурга 5 февраля 1725 г. и прибыла в Якутск в первых числах июня 1726 года.

Большая часть провизии и легкие грузы были отправлены из Якутска на вьюках лошадьми. С большим трудом, потеряв в пути больше половины лошадей (из 600), эта партия в октябре достигла Охотска. Более тяжелые грузы – пушки, якоря, паруса, часть провизии – были отправлены на пятнадцати судах, построенных в Якутске, по рекам Лене, Алдану, Мае и Юдоме до Юдомского креста. Рассчитывали доставить эти грузы по сухому пути в Охотск, или перетащить их через волок на реку Урак, впадающую в Охотское море недалеко от Охотска. Дальше собирались перевести груз морем в Охотск. Однако этот отряд под командой Шпанберга был застигнут в пути зимой и добрался только до пункта несколько выше устья Юдомы. Шпанберг, человек чрезвычайно деятельный, но и чрезвычайно жестокий, чтобы не терять времени, решил перевозить тяжелые грузы, «зимним путем на нартах, запрягая их людьми».

Морозы стояли жестокие, команда измоталась до крайности, провизия вся вышла, питались «ремнями, обувью, падалью и бывшими у них собаками… Многие умерли, в том числе… штурман Морисон и геодезист Лужин; иные сбежали с дороги в Якутск»83. Часть грузов пришлось оставить на пути, они были доставлены в Охотск только в середине лета 1727 года.

В это время в Охотске специально посланными из Якутска еще в 1725 г. мастеровыми заканчивался постройкой шитик, названный «Фортуной». Кроме того, в Охотске находилась «лодия», на которой в 1716 г. было совершено первое плавание по Охотскому морю, однако это судно было в негодном состоянии. Другая лодия, постройки 1720 г., должна была вскоре вернуться в Охотск с Камчатки.

Карта Ивана Львова, привезенная в 1726 г. в Петербург А. Ф. Шестаковым (много названий и надписей опущено).


1 июля 1727 г. Шпанберг на «Фортуне» с частью грузов экспедиции, которые в дальнейшем предполагалось перевести сухим путем в Нижне-Камчатск, вышел в Большерецк и очень быстро—11 августа – вернулся. 10 июня в Охотск вернулась «лодия 1720 года» и ее сразу стали ремонтировать.

21 августа шитик «Фортуна», на борту которого были Беринг и Шпанберг, и «лодия 1720 года», которой командовал Чириков, вышли в море и 4 сентября прибыли в Большерецк.

С большим трудом люди с грузами на обывательских собаках переехали в Нижне-Камчатск. Здесь в апреле 1728 г. был заложен и 8 июня спущен на воду бот (длиной 60 футов, шириной 20 футов, осадкой 7½ футов), названный «Св. Гавриилом». 6 июня мореход из архангельских поморов Кондратам Мошков привел из Большерецка в Нижне-Камчатск шитик «Фортуну». Предполагалось взять шитик с собой, но он требовал крупного ремонта и, чтобы не терять драгоценного навигационного времени, от этого пришлось отказаться «Лодия 1720 года» была отправлена из Большерецка в Охотск.

Пребывание в Нижне-Камчатске было тяжелым. Провизии недоставало, приходилось покупать оленей, ловить рыбу сетями, сделанными из крапивы, гнать вино из местной сладкой травы, выпаривать соль из морской воды.

А. Полонский особо подчеркивает, что, будучи в Петербурге, Беринг мог не знать о проливе между Америкой и Азией. Об этом в столице узнали лишь после находки академиком Миллером в 1736 г. во время Второй Камчатской экспедиции подлинных документов Дежнева. Но в Сибири и власти и местные жители об этом хорошо помнили. Так, еще в Енисейске Беринг писал:

«Ежелиб определено было итти с устья Колымы до Анадыря, где пройти всемерно возможно, о чем новые азийские карты свидетельствуют, и жители сказывают, что прежь сего, сим путем хаживали, то могло б быть исполнено с меньшим коштом»84.

Наконец, в Сибири было известно, что «мореход Прокопий Нагибин, узнав в Анадырске о близости Америки от Анадырского мыса (так в те времена иногда называли мыс Дежнева.—Н. 3.), еще в 1720 году просил дать ему для исследования 200 человек команды и пряжи для сетей к изготовлению рыбы в морскую провизию, что не было уважено…». Нагибин, не получив просимых средств, соорудил судно для экспедиции в Америку на свои средства. Но на это судно в 1725 г. на реке Анадырь напали чукчи и Нагибин был убит85.

Несомненно, что за время своего длительного пребывания в Якутске, Охотске и Нижне-Камчатске Беринг мог собрать много сведений о районах предстоящего плавания, в частности о том, что Азия не соединяется с Америкой. Естественно, что Беринг должен был хотя бы дополнить уже имеющиеся сведения, но, как увидим дальше, он этого не сделал.

Наконец, 13 июля 1728 г., почти через три с половиной года после отъезда из Петербурга, Беринг на «Св. Гаврииле» вышел в море. По пути на север он зашел в Анадырский залив, 1 августа побывал в бухте Св. Креста, а 6 августа зашел в бухту Преображения, в которой запасся водой86.

Следуя дальше на север, у Чукотского Носа услышали от чукчей, что «земля их делает две губы и обращается к устью реки Колымы и всюду прилегло море»87.


Плавания Беринга и Чирикова на «Св. Гаврииле» (1728 и 1729) (по В. Берху, карта упрощена, много названий снято).


Таким образом, Беринг получил от чукчей новое подтверждение существования пролива между Азией и Америкой.

9–11 августа во время обхода Чукотского Носа увидели остров Св. Лаврентия, о котором Берингу рассказывали чукчи и который, как мы увидим дальше, уже был показан на карте Львова 1726 года.

13 августа на 65°30′ с. ш. Беринг созвал совещание офицеров о дальнейшем плавании. Шпанберг предлагал до 16 августа итти на север и, если не будет обнаружен перешеек между Азией и Америкой, то в 66° с. ш. повернуть обратно.

А. И. Чириков, напротив, предложил:

«Понеже известия не имеется, до которого градуса ширины из Северного моря, подле восточного берега Азии, от знаемых народов европейским жителям бывали; и по оному не можем достоверно знать о разделении морем Азии с Америкою, ежели не дойдем до устья реки Колымы, или до льдов – понеже известно, что в Северном море всегда ходят льды – того ради надлежит нам непременно, по силе данного вашему благородию указа, подле земли итти, ежели не воспрепятствуют льды, или не отыдет берег на запад, к устью реки Колымы, до мест, показанных в означенном е.и.в. указе, а ежели земля будет наклоняться еще к N, то надлежит, по двадцать пятом числе сего настоящего месяца, в здешних местах искать места, где бы можно было зимовать, а наипаче против Чукотского носа, на земле, на которой, по полученной скаске от чукоч, чрез Петра Татаринова, имеется лес. А ежели до означенного числа будут противные ветры, то в то время всегда искать зимовой гавани»88. В этом предложении скромный Чириков показал себя умным и мужественным моряком.

15 августа 1728 г. на 67°18′ с. ш., т. е. уже в Чукотском море, Беринг из-за боязни зимовки решил повернуть на юг. Уместно здесь еще раз вспомнить инструкцию Петра Первого, в которой геодезистам Лужину и Евреинову приказывалось выяснить, «сошлася ль Америка с Азиею, что надлежит зело тщательно сделать, не только зюйд и норд, но и ост и вест…» Но Беринг ограничился плаванием только на «норд и зюйд».

17 августа на обратном пути был увиден остров, названный в честь святого того дня островом Св. Диомида, также уже показанный на карте Львова 1726 года.

2 сентября после пятидесятидневного плавания «Св. Гавриил» вернулся в Нижне-Камчатск.

В следующем, 1729 г. Беринг, отослав «Фортуну» в Большерецк, на «Св. Гаврииле» пошел на восток для поисков земли, которую, по рассказам местных жителей, в ясную погоду можно видеть с берегов Камчатки. Пройдя около 200 верст и не увидев никакой земли, Беринг повернул обратно, и, обогнув Камчатку, 23 июля прибыл в Охотск. В 1730 г. Беринг вернулся в Петербург.

Так кончилась стоившая громадных средств Первая Камчатская экспедиция Беринга. Считая от выезда из Петербурга до возвращения обратно, она продолжалась около пяти лет, а работала за это время в море всего около трех месяцев.

Любопытно, что в 1728 г., как это подчеркивается А. В. Ефимовым89, «в Америку отправились две экспедиции – Беринга и Мельникова, а не одна только экспедиция Беринга, как об этом принято думать».

Афанасий Мельников в 1728 г., по-видимому на шитике, отправился в Берингов пролив для описания островов и пути к Большой американской земле. На пути его судно разломало льдами и он с трудом, лишь в 1729 г., добрался до Анадырска. В 1729 г. Мельников предпринял еще одну неудачную попытку. Наконец, в 1730 г. Мельников добрался до мыса Дежнева. Здесь он встретил двух «зубатых» чукчей (зубатыми чукчами называли обитателей острова Диомида по их обычаю вставлять в прорези в губах куски кости), которые ему сказали, что до Америки по Берингову проливу можно дойти на байдарах за двое суток. Однако перевести его в Америку чукчи отказались.

Настойчивость Мельникова особенно выигрывает по сравнению с нерешительностью Беринга. Невольно возникают недоуменные вопросы: Почему Беринг не пошел в Чукотском море на восток хотя бы до кромки льдов? Почему Беринг, увидев один из островов Диомида, не попытался его обследовать? Почему обратно на Камчатку Беринг пошел почти прямым курсом и, таким образом, не использовал возможности обследования неизвестных тогда районов? Почему в 1729 г. он не повторил плавания к Берингову проливу и так нерешительно искал к востоку от устья Камчатки землю, о которой ему рассказывали местные жители? Ведь от мыса Камчатского до северо-западного мыса острова Беринга, на котором через тринадцать лет ему было суждено умереть, всего около 180 километров. А открытие Командорских островов в 1729 г. могло бы коренным образом изменить последующие события.

Еще Ломоносов писал: «жаль, что, идучи обратно (Беринг.—Н. 3.), следовал тою же дорогою и не отошел далее к востоку, которым ходом конечно бы мог приметить берега Северо-западной Америки»90.

По возвращении своем в Петербург Беринг представил карту плавания и краткий отчет. Этот отчет был впервые опубликован в 1735 г. в труде французского иезуита дю Альда «Описание… Китая и китайской Татарии.» На русском языке он был опубликован лишь в 1847 году.

3. Опись Берингова пролива и открытие Северо-западной Америки Федоровым и Гвоздевым
(1732)

В 1726 г., т. е. почти через год после выезда из Петербурга личного состава Первой Камчатской экспедиции, якутский казачий голова Афанасий Федотович Шестаков привез в Петербург карту северо-восточной Сибири.

Обычно эту карту неправильно приписывают Шестакову, считающемуся «носителем старых традиций землепроходцев, безграмотному, как и прежние землепроходцы, но, как и они, проникнутому жаждой странствований и мечтами о новых завоеваниях и открытиях»91. Ф. П. Врангель по этому поводу писал: «Сочинитель сей Шестаковской карты якутской дворянин Иван Львов показывал известному историографу Миллеру другую карту своего же сочинения…»92 Поэтому мы в дальнейшем будем называть ее картой Львова 1726 года.

Безусловно в Сибири, особенно в Охотске и Анадырске, об этой карте знали, возможно имелись и ее копии. Может быть именно ее Беринг и имел в виду, говоря о «новых азийских картах».

Карта Львова очень схематична. Некоторые острова и мысы расположены на ней неправильно, много неверного, но она все же свидетельствует о большой изученности северо-восточных окраин Сибири еще до Первой Камчатской экспедиции.

Во-первых, на этой карте показано, что Азия и Америка разделены проливом.

Во-вторых, к востоку от нынешнего мыса Дежнева показано несколько островов (ныне острова Диомида, или Гвоздева).

В-третьих, против Анадырского залива показан остров с подписью «на этом острове против Анадыра много жителей…» (ныне остров Св. Лаврентия).

В-четвертых, против устья р. Караги показан остров с подписью «остров Кориревский…»(ныне остров Карагинский), а против устья р. Камчатки, почти на той же широте, показан остров с подписью «остров Карагинской» (возможно, судя по положению на карте, что это остров Беринга).

Считается, что острова Св. Лаврентия и Св. Диомида открыты Первой Камчатской экспедицией в 1728 г., а остров Беринга – в 1741 году. Вопреки установившемуся мнению надо считать это несправедливым. Все острова нанесены на карту Львова или по рассказам местных жителей, или, может быть, в результате плаваний неизвестных русских мореходов, совершенных до плавания Беринга.

На карте Львова 1726 г. неплохо показаны и Курильские острова, но почему-то нет Сахалина.

Одновременно с представлением карты Шестаков подал проект большой экспедиции для исследования северо-восточных окраин Сибири. Как указывает М. С. Боднарский, проектом Шестакова предполагалось: 1) покорить незамиренных еще коряков на северных берегах Охотского моря и чукчей за Анадырем; 2) обследовать западные берега Охотского моря и лежащие против них острова вплоть до китайской границы; 3) найти прямой путь из Удского острога через море к западному берегу Камчатки и Курильским островам; 4) обследовать Курильские острова; 5) пройти с западного берега Камчатки мимо мыса Лопатки к устью Анадыря и 6) разведать Большую Землю (Америку) против Чукотской земли93.

Боднарский отмечает, что громадный размах проектируемой экспедиции нисколько не смущал Шестакова, «как не смущали пространства и землепроходцев старого времени».

В Петербурге проект Шестакова был поддержан обер-секретарем Сената Иваном Кирилловичем Кириловым, были отпущены снаряжение и средства, подобран основной личный состав. Шестакова назначили главным начальником Северо-восточного края.

В 1728 г. Шестаков во главе большого отряда прибыл в Охотск и здесь занялся постройкой для экспедиции двух ботов: «Восточный Гавриил» и «Лев». Кроме того, в распоряжение Шестакова поступили суда Первой Камчатской экспедиции Беринга – шитик «Фортуна» и бот «Св. Гавриил».

Экспедиция А. Ф. Шестакова протекала неудачно. Сам он в 1729 г. был убит в схватке с чукчами. Бот «Лев» во время зимовки был сожжен коряками.

Командование экспедицией перешло к капитану Дмитрию Павлуцкому, который в 1730 г. направил «Св. Гавриил» и «Восточный Гавриил» на поиски Большой Земли к востоку от Камчатки. Бот «Св. Гавриил» под командой Ивана Шестакова (племянника А. Ф. Шестакова) исследовал Удскую губу и плавал в Охотском море до Камчатки. Осенью 1730 г. И. Шестаков сдал «Св. Гавриил» штурману Якову Генсу, готовившемуся к плаванию к Северо-западной Америке. Летом 1731 г. Генс перешел в Большерецк, а в 1732 г. в Нижне-Камчатск, где из-за тяжелой болезни сдал «Св. Гавриил» подштурману Ивану Федорову.

Бот «Восточный Гавриил» осенью 1730 г. разбился у юго-западных берегов Камчатки в 30 км от Большерецка.

Шитик «Фортуна» под командованием Василия Афанасьевича Шестакова (сына А. Ф. Шестакова) плавал к Курильским островам, на которых занимался сбором ясака.

Наиболее интересно по своим результатам плавание бота «Св. Гавриил». Как уже говорилось, Я. Генс, приведший «Св. Гавриил» в устье Камчатки, сдал командование подштурману Ивану Федорову. На боте находились питомец Морской академии геодезист Михаил Спиридонович Гвоздев, и мореход-промышленник Кондратий Мошков (до этого принимавший участие в плавании В. И. Беринга и А. И. Чирикова на боте «Св. Гавриил»), четыре матроса и 32 служилых.

Выйдя из устья Камчатки 23 июля 1732 г., мореплаватели 13 августа высадились недалеко от мыса Дежнева. 16 августа они прошли к острову Ратманова, откуда вернулись к мысу Дежнева. Во время посещения острова Крузенштерна мореплаватели стали расспрашивать островитян о Большой Земле, которую они увидели, пройдя морем к южной оконечности острова.

21 августа «Св. Гавриил» подошел к Большой Земле и, следуя вдоль берега к мысу принца Уэльского и не высаживаясь из-за неблагоприятной погоды на берег, спустился несколько к югу. Здесь был открыт небольшой островок (по-видимому Кинга), и произведена высадка на берег. От встретившегося эскимоса узнали, что на Большой Земле (в данном случае на полуострове Сьюард) живут эскимосы.

Провизии на «Св. Гаврииле» было мало, бот сильно протекал, поэтому 28 сентября 1732 г. «Св. Гавриил» вернулся в устье Камчатки. Свое донесение о плавании Федоров и Гвоздев в декабре 1732 г. послали Павлуцкому в Анадырск. В феврале 1733 г. Федоров умер. Гвоздев составил «Краткое известие о походе» и представил рапорты, а участник плавания ссыльный Скурихин – свои записки.

Адмиралтейств-коллегия, узнав о результатах плавания Федорова – Гвоздева, приказала Берингу, о смерти которого в 1741 г. в Петербурге еще не было известно, послать вторичную экспедицию в районы, посещенные «Св. Гавриилом». В 1743 г. Адмиралтейств-коллегия еще раз отдала распоряжение о посылке намеченной экспедиции. В соответствии с этим Шпанберг вторично опросил Гвоздева.

Однако 26 сентября 1743 г. специальный указ правительства прекратил деятельность Второй Камчатской экспедиции, в связи с чем отпал вопрос и о повторении экспедиции Федорова – Гвоздева.

Необходимо подчеркнуть, что Федоров и Гвоздев впервые исполнили повеление Петра Первого об исследовании пролива между Азией и Америкой «не только зюйд и норд, но и ост и вест».

Первая Камчатская экспедиция прошла только «зюйд и норд»; Федоров и Гвоздев прошли «ост и вест». Они впервые пересекли Берингов пролив, впервые положили этот пролив на карту, посетив и описав при этом оба острова, называемые сейчас островами Диомида, или Гвоздева. Они впервые увидели северо-западные берега Америки.

Сравнивая результаты Первой Камчатской экспедиции Беринга и экспедиции Федорова – Гвоздева, нетрудно видеть, что экспедиция эта при несравненно меньших затратах сделала гораздо больше, чем экспедиция Беринга, Федорова и Гвоздева, а не кого-либо другого, надо считать первооткрывателями северо-западных берегов Северной Америки94.

4. Вторая Камчатская экспедиция
(1733–1743)

В Петербурге результатами плавания Беринга были очень недовольны. Во главе Адмиралтейства стояли в то время люди с широкими взглядами – «птенцы гнезда Петрова». Они считали, что «о несоединении» Азии и Америки, после первой экспедиции Беринга, «заподлинно утвердиться сумнительно и ненадежно» и что необходимо продолжить исследования. Беринг своими действиями во время Первой Камчатской экспедиции показал, что он не может руководить такими исследованиями. Но его поддерживали влиятельные «бироновцы». Беринг был уже знаком с районом и ему было предложено составить проект новой экспедиции.

Этот проект в Адмиралтейств-коллегий, возглавлявшейся адмиралом Николаем Федоровичем Головиным, при участии обер-секретаря сената Ивана Кирилловича Кирилова, капитан-командора Федора Ивановича Соймонова и Алексея Ильича Чирикова был коренным образом переработан и расширен.

Как мы видели, Первая Камчатская экспедиция Беринга не увенчалась новыми географическими открытиями. Она лишь отчасти подтвердила то, что русские мореходы давно уже знали и что даже было нанесено на карту Ивана Львова 1726 года. Единственное, что экспедиция доказала с полной очевидностью, – это большую трудность перевозки более или менее тяжелых грузов в Охотск и на Камчатку сухим путем. А Охотск долгое время играл для Охотского моря, на котором интересы государства все более возрастали, ту же роль, что Архангельск для Белого моря.

Надо было искать более дешевых морских путей. Такими путями могли быть Северный морской путь, огибающий Азию с севера, и южный путь, огибающий Африку и Азию или Южную Америку с юга.

В это время уже было известно, что почти весь Северный морской путь, хотя и по частям, был пройден русскими мореходами в XVII веке. Это надо было проверить, это надо было положить на карту. Одновременно в Адмиралтейств-коллегии обсуждался вопрос о посылке на Дальний Восток экспедиции южным морским путем, но этот вопрос тогда не получил разрешения95. Громадные пространства Восточной Сибири были сравнительно недавно присоединены к России. Надо было собрать об этой обширной стране более или менее точные сведения.

Наконец, до Адмиралтейств-коллегии доходили сведения, что где-то около 65° с.ш. Северная Америка сравнительно близко подходит к северо-восточному выступу Азии. О положении западного берега Северной Америки между 45 и 65° с. ш. ничего не было известно. Протяжение Японии на север было известно только до 40° с. ш. Предполагали, что севернее расположены большие и неопределенные Земля Еззо и Земля Компании, а между ними остров Штатов, якобы виденные в 1643 г. голландскими мореплавателями Де-Фрисом и Скепом. К востоку от них между 45 и 47° с. ш. рисовалась «Земля да Гама», якобы открытая в 1649 г. неведомым мореплавателем Жуаном да Гама. Надо было проверить существование этих земель, привести их жителей в подданство России, если эти земли существуют. Главное же, надо было найти морские пути к уже известным богатым странам – к Северной Америке и Японии и, если возможно, завязать с ними торговые сношения.

23 февраля 1733 г. Сенат окончательно утвердил план новой экспедиции. Начальником ее был снова назначен Витус Беринг, несмотря на то что его плавания в 1728 и 1729 гг. уже показали его неуменье и нерешительность. Но если в Первую Камчатскую экспедицию Беринг был назначен потому, что он в «Ост-Индии был и обхождение знает», то во Вторую Камчатскую экспедицию он был назначен отчасти потому, что уже был в Сибири и на Тихом океане. Все же еще в сентябре 1732 г. Сенат, обсуждая инструкцию Берингу, «определил назначить ему в товарищи другого капитана, доброго, из русских»96. Этим товарищем и был назначен Алексей Ильич Чириков, хорошо зарекомендовавший себя во время Первой Камчатской экспедиции.

Новой экспедиции, как отмечает Г. В. Яников97, поручались следующие задания:

1. Сплошное исследование северных морских берегов Сибири от устья Оби до Берингова пролива «для подлинного известия… имеется ль проход Северным морем».

2. Исполнение «обсервации и изыскания пути до Японии» с попутным исследованием Курильских островов, из которых «несколько уже были во владении Российском, и с народа, живущего на тех островах, бран ясак в Камчатку, но за малолюдством оное упущено».

3. Исполнение «обыскания Американских берегов от Камчатки».

4. Исследование южной полосы русских владений от озера Байкал до берега Тихого океана, так как «нужда состоит искать ближайшего пути к Камчатскому морю (Охотскому), не заходя в Якутск, хотя б для легких посылок и пересылки писем».

5. Исследование берега Охотского моря с лежащими близ него островами и устий рек, в него впадающих, от Охотска до реки Тугур и «за Тугуром, буде мочно, до Амурского устья».

6. Исполнение астрономических «обсерваций» и исследование Сибири в географическом и естественном отношениях.

7. Исследование и улучшение старого пути из Якутска в Охотск.

Никогда еще ни одна страна не организовывала столь обширной по задачам экспедиции. Это было поистине величайшее государственное предприятие, географическое в самом широком смысле этого слова, притом проводившееся в весьма тяжелых природных условиях.

Для выполнения всех этих задач было организовано несколько отрядов – морских и сухопутных, действовавших после выхода из баз почти самостоятельно.

Первый отряд описывал берега Северного Ледовитого океана от Печоры до Оби, сначала под командой Муравьева, а потом под командой Малыгина; работал с 1734 по 1739 год включительно.

Второй отряд описывал берега от Оби до Енисея, под командой Овцына; работал с 1734 по 1738 год включительно.

Третий отряд описывал берега от Енисея на восток, под командой Минина; работал с 1738 по 1741 год включительно.

Четвертый отряд описывал берега от Лены на запад, сначала под командой Прончищева, а потом – Харитона Лаптева; начал свою работу в 1735 г. и закончил в 1741 году.

Пятый отряд описывал берега от Лены на восток, под командой сначала Ласиниуса, а потом Дмитрия Лаптева; начал работу в 1735 г. и закончил в 1742 году.

Первый отряд был подчинен непосредственно Адмиралтейств-коллегии; все остальные формально были подчинены Витусу Берингу, но инструктировались в сущности президентом Адмиралтейств-коллегии адмиралом Николаем Федоровичем Головиным. Надо добавить, что третий отряд начальным планом предусмотрен не был. Он создался в процессе работы по инициативе Овцына.

Шестой отряд, имевший целью опись Курильских островов и берегов Охотского моря, а также описание путей к Японии, возглавлялся Шпанбергом; начал он свою работу в 1738 году и закончил в 1742 году.

Седьмой отряд, задачей которого являлось отыскание островов в северной части Тихого океана и путей к Северной Америке, называемый теперь экспедицией Беринга – Чирикова, работал в 1740, 1741 и 1742 годах.

Восьмой отряд должен был произвести описание внутренних районов Восточной Сибири, в частности Камчатки. Этот отряд называют Первой академической экспедицией, так как в его работах принимали участие профессора – члены Российской Академии Г. Миллер, И. Гмелин, Л. Делиль де ла Кройер, Г. Стеллер, И. Фишер и адьюнкты академии Степан Петрович Крашенинников, Андрей Дмитриевич Красильников и др.98

Девятый отряд под начальством геодезистов Петра Скобельцына и Василия Шатилова должен был отыскать удобный речной путь от Верхнеудинска до Охотска, что имело большое значение для развития мореходства в Тихом океане.

Это грандиозное по замыслу и по результатам предприятие разные исследователи называют по-разному: Северная экспедиция, Вторая Камчатская экспедиция, Вторая Камчатская экспедиция Беринга. Все эти названия неудовлетворительны. Наиболее приемлемо название, предложенное А. В. Ефимовым99 – Сибирско-Тихоокеанская экспедиция, как название, определяющее район деятельности этого предприятия.

Надо еще раз подчеркнуть, что не Беринг разработал план Сибирско-Тихоокеанской экспедиции. Отдельные отряды этой экспедиции преследовали разные цели, действовали самостоятельно и руководились не им. Поэтому еще Сарычев объединил все отряды, описывавшие берега Северного Ледовитого океана, названием Великой Северной экспедиции100. Почину Сарычева в дальнейшем последовали Г. И. Танфильев, М. С. Боднарский, Г. В. Яников. Таким образом, перечисленные выше первые пять отрядов Сибирско-Тихоокеанской экспедиции правильнее называть Великой Северной экспедицией. В соответствии с этим шестой отряд (Шпанберга) следует называть Охотско-Курильской экспедицией, седьмой отряд (Беринга – Чирикова) – Камчатско-Американской экспедицией, восьмой отряд, как уже упоминалось, – Первой академической экспедицией и, наконец, девятый отряд – Верхнеудинско-Охотской экспедицией. Работы двух последних экспедиций, как не имеющих прямого отношения к морским исследованиям, в этой книге описаны не будут.

5. Великая Северная экспедиция

5.1. От Архангельска до Оби
(1734–1739)

Первый отряд Великой Северной экспедиции должен был описать берег от Печоры до устья Оби. Начальником отряда был назначен лейтенант Степан Воинович Муравьев, его помощником – лейтенант Михаил Степанович Павлов.

Специально для отряда в Архангельске, по совету местных властей, были построены по типу кочей беломорских промышленников два коча «Экспедицион» и «Обь» (длиной 52½ фута, шириной 14 футов и осадкой 8 футов). Для придания прочности кочи были «обшиты самою крепкою лодейною вицею, накладывая краи по 3 вершка, и упруги (шпангоуты) друг от друга по полуаршину, а палуба креплена кокорами, по две кокоры у каждой балки» (бимса)101.

Суда эти, как и все кочи, были плоскодонными.

В Пустозерске на случай зимовки отряда у острова Вайгач было собрано стадо оленей, а в Обдорск завезена провизия.

10 июля 1734 г. кочи вышли из Северной Двины в море и 25 июля вошли в Югорский Шар, в котором простояли четыре дня. За это время были посланы: штурман для описи южного берега Вайгача и казак для постановки знаков на берегу материка.

29 июля вышли в Карское море, оказавшееся против ожидания совершенно свободным от льдов. 31 июля кочи с попутным ветром подошли к полуострову Ямал у Мутного залива (устье реки Мутной). Здесь налились пресной водой и набрали плавника для отопления.

Маршруты отряда Муравьева в 1734 и 1735 годах (по Яникову).


3 августа подошли к Шараповым Кошкам приблизительно на 71° с. ш., из-за противного ветра простояли пять дней, а затем были вынуждены даже снизиться на юг к Мутному заливу, где все-таки была более или менее укрытая якорная стоянка.

15 августа вышли из залива и с попутным ветром уже 18 августа были на 72°35′ с. ш. Отсюда из-за позднего времени и противных ветров повернули обратно. В поисках места, удобного для зимовки, 21 августа заходили в устье Кары, а 26-го в Югорский Шар. Наконец, 4 сентября вошли в устье Печоры и 16 сентября оба коча были поставлены на зимовку у деревни Тельвицы (ныне город Нарьян-Мар), а команды отправлены в Пустозерск.

29 июня 1735 г. кочи вышли в море, но пришли в Югорский Шар только 15 июля. Здесь на берег Вайгача опять был послан штурман для продолжения описи, неоконченной в 1734 году.

21 июля вышли в Карское море, но встретили так много льда, что вернулись в Югорский Шар и простояли здесь до 6 августа.

Вскоре после выхода в море вошли во льды и, расталкивая их шестами, начали пробираться на северо-восток.

18 августа суда потеряли друг друга из виду. Тем не менее кочи продолжали свое плавание на север, и 23 августа Муравьев достиг 73°04′ с. ш., а Павлов—73°11′ с. ш., т. е. приблизительно широты пролива Малыгина. По архивным документам теперь установлено, что в последние дни своего продвижения на север они шли уже вдоль берегов острова Белого. После этого оба коча повернули назад. Павлов вернулся в Югорский Шар 25 августа, а Муравьев, заходивший на пути к Мутному заливу, только 6 сентября. 9 сентября у устья Печоры кочи соединились и 22 сентября стали на новую зимовку.

На основании архивных документов Г. В. Яников установил, что в январе 1735 г. из Березова для содействия отряду Муравьева – Павлова была отправлена партия казаков под начальством Алексея Никитина. Эта партия поставила два деревянных знака – один на северо-западной и другой на северо-восточной оконечности полуострова Ямал. Часть казаков под начальством Алексея Старкова пробыла у северо-западного знака с 15 июня по 8 сентября, а остальные казаки – у северо-восточного знака с 3 июня по 20 сентября.

Алексей Старков 20 августа видел суда, шедшие под парусами на север. Казаки зажгли костер, но погода была туманная, и с судов этот сигнал не был заметен. Через несколько дней Старков увидел те же суда, возвращавшиеся на юг.

При опросе обе группы казаков согласно показывали, что во второй половине августа льды стали разрежаться и к концу августа их не стало видно ни в море, ни в проливе между островом Белый и полуостровом Ямал – т. е. в проливе Малыгина.

Поскольку Старков дважды видел кочи Муравьева и Павлова и подавал им сигналы, следует признать чистой случайностью, что работа отряда не была закончена в 1735 году. Состояние льдов в это время значительно улучшилось.

За две прошедшие навигации отрядом Муравьева были описаны южное побережье острова Вайгач и небольшой участок западного берега полуострова Ямал.

Малые результаты своих плаваний Муравьев объяснил прежде всего плохими мореходными качествами кочей. По его словам, на кочах не только нельзя было лавировать, но даже лежать в дрейфе. Далее Муравьев доносил, что, по его мнению, из-за дальности расстояния и краткости навигационного периода в одно лето из Печоры до Оби не дойти.

В связи с тем что Муравьев и Павлов все время ссорились друг с другом, некий кормщик, Язжин, считая, что «от несогласия оных лейтенантов в окончание тое экспедицию привесть не могли», предлагал свои услуги: «ежели повелено будет за благо послать от города Архангельского или с Мезени нынешнею весною (1737 г.) меня нижайшего в вышереченную экспедицию на угодном судне, и дать в помощь на море бывалых людей мезенцев девять человек, и провианта на год и на четыре месяца, а для сочинения картины (везде курсив Соколова.—Н. З.) послать с нами доброго человека свою должность отправлять, точию не командиром над нами, и на море в плавание не вступать (не вмешиваться.—Н. З.) – имею я, нижайший, трудолюбивое рачение с добрым намерением идти до реки Енисея, разве великие неотносные льды препятствовать будут…»102

А. Соколов пишет, что сначала предложение Язжина было принято, но потом отвергнуто, так как по собранным сведениям Язжин «… всегда находится в великом пьянстве».

Интересно также еще одно место из донесений Муравьева, а именно: «Плавание было до Вайгача, хотя и не совсем верно, по карте (курсив Соколова.—Н. 3.), а от Вайгача…, не имея никакой карты…»103

Такое утверждение несколько странно. Достаточно указать на карту Исаака Массы (1612), на которой побережье Ямала, и в частности, Шараповы Кошки, нанесены, конечно по рассказам русских, с большой верностью.

Адмиралтейств-коллегия не порицала Муравьева за двухлетние неудачи и только написала, что «без окончания по инструкции в совершенство оной экспедиции возвращения оттуда с командой не будет».

В то же время Адмиралтейств-коллегия уважила многие представления Муравьева. Так, она приказала построить в Архангельске для отряда две дубель-шлюпки, которые «во время ветров к лавированию способнее», а в безветрии могут «греблею итти»104. В дальнейшем, по предложению архангельского порта дубель-шлюпки были заменены палубными ботами.

Также по представлению Муравьева в начале 1736 г. из Пустозерска для предварительного обзора берегов и постановки знаков был послан к устью Оби на оленях геодезист Василий Селифонтов. В течение лета Селифонтов прошел по левому берегу Обской губы, обогнул полуостров Ямал с севера и, спустившись на юг по западному берегу Ямала, достиг пункта, до которого в 1735 г. доходили Муравьев и Павлов.

Однако вскоре Муравьев и Павлов, непрестанно ссорившиеся друг с другом, притеснявшие команду и местных жителей, были смещены, отданы под суд и в 1737 г. разжалованы в матросы. Начальником отряда был назначен лейтенант «майорского ранга» Степан Гаврилович Малыгин, один из образованнейших морских офицеров того времени.

Малыгин вышел с места зимовки 27 мая 1736 г. на коче «Экспедицион». Вскоре льдами коч вынесло на мель, причем он был настолько поврежден, что его пришлось бросить.

Починив коч «Обь» и погрузив на него припасы с коча «Экспедицион», Малыгин 21 июня вышел из устья Печоры. В море сразу же были встречены льды. Тяжелая борьба с ними продолжалась почти месяц и только 22 июля Малыгин достиг острова Долгого. Здесь льды задержали коч еще на семнадцать суток.

7 августа к острову Долгому подошли построенные в Архангельске одномачтовые весельные боты: «Первый» длиной 55 футов, осадкой 6 футов, под командой лейтенанта Алексея Скуратова. «Второй» длиной 50 футов, шириной 15 футов и осадкой 5½ футов, под командой лейтенанта Ивана Сухотина. 8 августа все три судна вошли в Югорский Шар.

Отсюда коч «Обь», оказавшийся совершенно ненадежным, был под командой Сухотина отправлен в Архангельск. Малыгин пересел на бот «Первый», а командиром бота «Второго» назначил Скуратова. Всего на «Первом» было 25, а на «Втором» 24 человека.

Состояние льдов в Карском море в навигацию 1736 г. оказалось весьма неблагоприятным. Боты, выйдя из Югорского Шара 23 августа, смогли пройти только до устья реки Кары и 26 сентября стали на зимовку в этой реке. 6 ноября к отряду присоединился геодезист Селифонтов. Оставив на зимовку в избе, построенной у места стоянки ботов, подштурмана Андрея Великопольского с подлекарем и десятью матросами, сам Малыгин со всей остальной командой отправился на зиму в Обдорск (ныне Салехард).

16 марта 1737 г. Селифонтов выехал из Обдорска сухим путем для описи острова Белого, но не смог этого сделать из-за недостатка на острове корма для оленей.

В начале мая Малыгин с командой вернулся на зимовавшие в реке Каре боты и 6 июля вышел в море. Описывая по пути южные берега Карского моря и западные берега Ямала, Малыгин уже 23 июля был в проливе, отделяющем остров Белый от материка и называемом теперь проливом Малыгина. Здесь он встретился с Селифонтовым. 17 августа Малыгин вошел в Обскую губу, в то время свободную ото льда, и 1 октября дошел до города Березова. Поставив здесь бот на зимовку и передав командование Скуратову, Малыгин с подробными картами и донесениями выехал в Петербург.


Маршруты отряда Малыгина, в 1736 и 1737 годах (по Яникову).


Скуратов принял в командование бот «Первый», а подштурмана Марка Головина назначил командиром бота «Второй».

30 июня 1738 г. боты покинули место зимовки, 6 июля вышли из устья Оби и 30 июля после месячного плавания среди льдов в Обской губе вошли в пролив Малыгина. Пролив был пройден за пять суток, а еще через сутки боты добрались до Мутного Шара. Плавание облегчалось опознавательными знаками, поставленными на берегах в предшествовавшие навигации. Дальнейшее продвижение из-за льдов было очень трудным. Приходилось итти по разводьям, а иногда пробивать путь пешнями. К устью Кары подошли 23 августа. Льды, окружавшие суда, были совершенно безнадежны. При сильном западном ветре 12 сентября льды задвигались и повлекли за собой боты. В конце концов льды выжали боты на береговую отмель. Одновременно вблизи было зажато льдами промысловое судно.

Разгрузив боты и вытащив их на берег, Скуратов в ноябре по санному пути на оленях отправился с командой на зимовку в Обдорск, Зимовать у судов опять остался подштурман Великопольский.

4 июня 1739 г. боты вошли в море и из-за льдов подошли к Югорскому Шару только 29 июля. 2 августа, во время прохода через льды у островов Долгого и Матвеева, боты разлучились и вернулись в Архангельск раздельно: Скуратов прибыл 15 августа, а Марк Головин – на 10 дней позже.

По возвращении в Петербург Скуратов, по поручению Адмиралтейств-коллегии, составил карту района работ отряда с самого начала его возникновения. Это была первая карта данного района, основанная на инструментальных наблюдениях и потому близкая к действительности.

5.2. От Оби до Енисея
(1734–1738)

Второй отряд Великой Северной экспедиции должен был описать морской берег от Оби до Енисея. Его начальником был назначен лейтенант Дмитрий Леонтьевич Овцын. Для отряда в Тобольске была построена двухмачтовая весельная дубель-шлюпка «Тобол» длиной 70 футов, шириной 15 футов и осадкой 7 футов и, кроме того, четыре дощаника для перевозки запасов.

На «Тоболе» вышло из Тобольска 56 человек, в том числе штурман Дмитрий Васильевич Стерлегов, геодезии ученик Михаил Григорьевич Выходцев и штурманский ученик Федор Канищев, и на четырех, сопровождавших «Тобол» дощаниках—48 человек.

Спустившись по Тоболу и Оби, все пять судов 19 июня 1734 года вышли в Надымскую Обь (устье Оби), где выяснилось, что дощаники совершенно непригодны для плавания на волне. Поэтому из одного из этих поврежденных судов на берегу был построен магазин (склад), в который сложили привезенные запасы, а остальные дощаники отправили обратно. От магазина, названного Семиозерным (вблизи магазина находилось семь озер), Овцын послал Стерлегова и Выходцева для описи берегов Обской губы.

Через несколько дней Стерлегов был заменен Канищевым. Выходцев и Канищев описали берег от Семиозерного магазина до мыса Гусиный Нос.

Дальнейшее плавание «Тобола» оказалось очень трудным из-за мелей и противных ветров. 5 августа Овцын на 70°04′ с. ш. созвал совет офицеров и унтер-офицеров (как тогда говорили, «консилиум»), на котором было решено из-за недостатка провизии вернуться обратно в Обдорск. 4 сентября встали на зимовку, людей разместили в домах местных жителей. Зимой из Обдорска по обоим берегам Обской губы были посланы отряды казаков для постановки опознавательных знаков. Геодезии ученик Федор Степанович Прянишников описал часть Тазовской губы.

29 мая 1735 г. «Тобол» вышел из Обдорска и 10 июля на 68°40′ с. ш. подошел к кромке льда.

Вскоре после выхода из Обдорска среди команды «Тобола» началась цынга. К середине июля работоспособных оставалось только 17 человек. Сам Овцын тоже был болен. 18 июля на совете было решено возвращаться. На обратном пути четыре человека умерло.

6 октября «Тобол» прибыл в Тобольск. Оправившись от цынги, Овцын отправился в Петербург. По его докладу Адмиралтейств-коллегия приказала построить в Тобольске еще одно судно – бот «Обь-Почтальон». Командиром бота назначен «флота мастер» (старший штурман) Иван Никитич Кошелев, а штурманом Федор Алексеевич Минин.

К началу навигации 1736 г. построить бот не удалось, и Овцын отправился еще раз в плавание только на «Тоболе». Всего в плавание пошло 50 человек, в том числе Минин, Стерлегов, Выходцев, «рудознатец» Агапий Лескин и гардемарин Василий Степанович Паренаго. 5 августа на 72°40′ с. ш. «Тобол» уперся в кромку льдов, протянувшихся поперек губы. Десять дней Овцын непрерывно ходил вдоль кромки от берега до берега. Наконец, 15 августа был созван совет, принявший решение вернуться. 25 сентября «Тобол» пришел в Обдорск.


Маршруты отряда Овцына в 1734–1737 годах (по Яникову).


Во время поездки в Березов Овцын познакомился с ссыльным князем И. А. Долгоруким и его сестрой – невестой Петра II – Е. А. Долгорукой. Это знакомство, как мы увидим дальше, оказалось роковым для деятельности Овцына в Великой Северной экспедиции. 20 ноября Овцын вернулся в Обдорск. В то же время в Обдорске оказался и Малыгин. Оба начальника отрядов обменялись добытыми сведениями и условились о планах дальнейших исследований.

Ранней весной Выходцев отправился по восточному берегу Обской губы, навстречу ему по западному берегу Енисея пошел Прянишников.

5 июня 1737 г. Кошелев привел в Березов одномачтовый бот «Обь-Почтальон» длиной 60 футов, шириной 17 футов и осадкой 7½ футов. Овцын назначил Кошелева командиром «Тобола», а сам пересел на бот. На каждом из судов было по 35 человек.

29 июля, как только Обь очистилась от льда, оба судна вышли в плавание. 3 августа на 72° с. ш. увидели партию Выходцева, ожидавшую здесь Овцына. 9 августа отряд был уже на 73°42′ с. ш., в открытом море, а к вечеру на широте 74°02′, у кромки тяжелых льдов. Повернув на юго-восток, отряд 10 августа стал на якорь у северо-западного берега острова, теперь называемого островом Шокальского. Этот остров Овцын посчитал северной оконечностью полуострова, расположенного между Гыданским и Енисейским заливами.

После трудного из-за ветров и мелей плавания вокруг острова Шокальского и проливом Овцына (между островами Овцына и Минина) оба судна 31 августа подошли к устью Енисея, где их встретила партия Прянишникова.

Плавание бота и дубель-шлюпки вверх по Енисею продолжалось целый месяц. Перед самым ледоставом Овцын завел свой бот в устье реки Ангутихи, а Кошелев, шедший несколько позади, – в устье реки Денежкиной.

Весной 1738 г. Овцын на «Тоболе» отправился вверх по Енисею, 21 июля прибыл в Енисейск и оттуда отправился с донесениями в Петербург. По прибытии в Тобольск Овцын был арестован по обвинению в сношениях с Долгоруким, в январе 1739 г. разжалован в матросы и направлен в Охотск в команду Беринга, в экспедиции которого он, как увидим далее, и принимал участие.

Две черты деятельности Овцына заслуживают особого внимания.

1. Овцын прекрасно понимал, что все отряды Великой Северной экспедиции представляют единое целое и должны помогать друг другу. Поэтому он по собственной инициативе принимал всевозможные меры, чтобы помочь западному отряду. Он хлопотал об удовлетворении различных нужд этого отряда, посылал навстречу Муравьеву партии казаков для постановки опознавательных знаков и приказывал этим партиям дожидаться прохода судов с запада. Далее, закончив работу, порученную его отряду, Овцын по собственной инициативе организовал новый отряд для описи берегов от Енисея на восток.

2. Овцын не считал работу геодезистов лишь вспомогательной к работе морской части отряда и планировал ее весьма широко. Г. В. Яников отмечает, что Овцын «проявил исключительное понимание ценности работы своих геодезистов для картографирования Западной Сибири, а не только морского побережья. Если представить вместе все съемочные маршруты геодезистов, пройденные ими по заданиям Овцына, то перед нами невольно возникает грандиозная, но стройная и целостная схема».

Таким образом, Овцын был не только искусным моряком и гидрографом – он обладал широким кругозором и лучше многих других понимал государственное значение Великой Северной экспедиции.

Итак, отряду Овцына удалось пройти из Оби в Енисейск только во время четвертой навигации – в 1737 году. Его попытки сделать то же в 1734, 1735 и 1736 гг. оканчивались неудачей из-за неблагоприятного состояния льдов.

Вспомним, что попытки пройти из Югорского Шара в Обь, предпринятые Муравьевым и Павловым в 1734 и 1735 гг. и Малыгиным в 1736 г., по этой же причине оказались тоже неудачными. Неблагоприятное состояние льдов в западном секторе Арктики в эти годы подтверждается следующими фактами.

Как мы видели, в 1736 г. льды у устья Печоры повредили бот «Экспедицион» и его пришлось бросить.

В том же 1736 г. большая лодья с 70 богомольцами, возвращавшаяся на Обь из Соловецкого монастыря, была зажата льдами на западном подходе к Югорскому Шару. Во время зимовки все богомольцы умерли от цынги105.

5.3. От Енисея на восток
(1738–1741)

После завершения возложенной на него задачи описать морской берег от Оби до Енисея лейтенант Овцын, еще до поездки своей в Енисейск, решил продолжить исследования от Енисея на восток. Для этой цели он выбрал более крепкий и исправный бот «Обь-Почтальон». Командиром бота Овцын назначил находившегося в его отряде штурмана Федора Алексеевича Минина. Надо подчеркнуть, что такое решение было принято Овцыным на свой риск и страх и только впоследствии одобрено Адмиралтейств-коллегией.

18 июня 1738 г. Минин вышел из Туруханска с командой в 26 человек, в том числе подштурман Дмитрий Васильевич Стерлегов и гардемарин Василий Степанович Паренаго. Спускаясь по Енисею, Минин только 3 августа дошел до реки Глубокой. Здесь при складе провизии находилась партия казаков в 10 человек под командой Василия Маркова. Казаки прибыли сюда еще в 1734 г. и построили склад. С тех пор они не сменялись и не получали продовольствия, однако, охраняя запасы для экспедиции и голодая, они их не тронули.

8 августа около мыса Ефремов Камень «Обь-Почтальон» был остановлен непроходимыми льдами. Отойдя несколько назад и прождав четыре дня, Минин опять пробовал пробраться на восток, но снова был остановлен льдами. 22 августа Минин послал Стерлегова на ялботе на разведку льдов; льды были непроходимыми. По счислению Стерлегов достиг 73°14′ с. ш.

В крайней достигнутой им точке Стерлегов поставил доску с надписью: «1738 году августа 22 дня мимо сего мыса, именуемого Енисея Северо-восточного на боту Оби Почтальоне от флота штурман Федор Минин прошел к осту оной в ширине 73°14′». Эту доску в 1922 г. нашел полярник Никифор Бегичев. Сейчас она хранится в Географическом обществе в Ленинграде.

30 августа Минин повернул обратно и 19 сентября стал на зимовку на берегу Енисея приблизительно на 73°30′ с. ш.

12 марта 1738 г. Минин послал X. Лаптеву, отряд которого вел описные работы от Лены на запад, описание своего плавания и «вид берега».

18 июня Минин направился вверх по Енисею в Туруханск за провизией, куда добрался 25 июля. Через 6 дней он снова пошел вниз по реке, но к 25 августу достиг только Корсаковских островов (в южной части Енисейского залива). Отсюда, ввиду позднего времени, Минин опять повернул обратно и 1 октября поставил бот в устье реки Ангутихи, где «Обь-Почтальон» уже зимовал два года назад. Оставив при боте караульных, Минин отправился в Туруханск. Здесь солдат Константин Хороших, посланный Харитоном Лаптевым, зимовавшим в это время на Хатанге, вручил Минину письмо, в котором Лаптев запрашивал Минина о его плаваниях в 1738 и 1739 гг. и о его планах на 1740 год. Одновременно X. Лаптев просил захватить для него провизии и оставить ее у маяка, поставленного где-нибудь восточнее устья реки Пясины.

В конце января 1740 г. Минин послал Стерлегова для описи берегов по суше на собачьих упряжках. Стерлегов 14 апреля достиг высокого каменного мыса, называемого теперь мысом Стерлегова (по определению Стерлегова на 75°26′, на современных картах на 75°25′ с. ш.106). Поставив здесь знак, Стерлегов из-за снежной слепоты, мешавшей ему вести опись, отправился в обратный путь.

Тем временем Минин готовился к плаванию и 22 мая пошел в Туруханск. 6 июля он вышел из Туруханска, а 3 августа был уже в Гольчихе, где встретил Стерлегова.

В Гольчихе Минин оставил для X. Лаптева 50 пудов сухарей, а еще 80 пудов отправил в зимовья, расположенные между Северо-восточным мысом 107 и устьем Пясины. Затем Минин пошел вдоль берега на восток и 16 августа был у устья Пясины. 23 августа на широте 75°15′ из-за встреченных льдов и позднего времени года бот повернул назад и 28 сентября 1740 г. дошел до Дудинки. После зимовки, согласно предписанию Адмиралтейств-коллегии, Минин направился в Енисейск, куда и прибыл 3 августа 1741 года. Во время этого плавания, кроме морского берега от Енисея до мыса Стерлегова, была сделана опись Енисея.

Из Енисейска Минин послал в Петербург донесение, в котором отмечал, что его бот может прослужить еще две навигации и просил разрешения на продолжение исследований на востоке.

Интересно отметить, что, предлагая различные меры для успеха нового плавания, Минин просил прислать ему две пилы «для пиления льда длиною сажени в 3 или больше» и дать на судно четыре упряжки собак с нартами и запасом корма.

К сожалению, в отряде создались плохие отношения. Минин жаловался на штурмана Стерлегова, подлекаря, боцманмата, на писаря, обвиняя всех их в пьянстве, а Стерлегова, кроме того, в непослушании. Те в свою очередь обвиняли Минина в жестоком обращении и тоже в пьянстве.

Адмиралтейств-коллегия еще до получения рапорта Минина предписала Харитону Лаптеву рассмотреть работы Минина и на месте решить вопрос о продолжении работ обоими отрядами.

В Енисейске Минин занялся подготовкой к новому плаванию. По-видимому, узнав о постановлении Адмиралтейств-коллегии, он послал X. Лаптеву в Туруханск обстоятельный рапорт о своей работе и спрашивал указания на дальнейшее. Во второй половине 1742 г. Минин отправил в Петербург Стерлегова с картами, журналами и описанием низовий Енисея.

Маршруты отряда Минина в 1738–1740 годах (по Яникову).


Адмиралтейств-коллегия, рассмотрев бумаги, привезенные Стерлеговым, решила отряд Минина передать в ведение X. Лаптева, которому поручила разобраться в отношениях Минина и личного состава отряда и определить на месте дальнейшую работу отрядов.

Между тем Минин, не получив ответа от Х. Лаптева на свой рапорт, решил опять выйти в плавание. 10 июня 1742 г. «Обь-Почтальон» с командой в 24 человека, с запасом провизии на два года (по-видимому Минин предусматривал своим планом зимовку) вышел из Енисейска108.

23 июня он был уже у Туруханска, где пополнил запасы, а 11 июля встретил Лаптева, поднимавшегося по Енисею в Туруханск. На вопрос Минина, что ему делать, Лаптев, еще не зная о решении Адмиралтейств-коллегии, ответил, что раз он готов плыть дальше по реке, а затем и по морю, то пусть и плывет. Обменявшись сведениями, Лаптев и Минин расстались.

Только прибыв в Туруханск, X. Лаптев получил указ Адмиралтейств-коллегии о том, что Минин передается в его распоряжение. Так как отрядом Лаптева весь берег от Хатанги до мыса Стерлегова, а отрядом Минина от Енисея до мыса Стерлегова был уже описан, то Минину продолжать работу не имело смысла. Лаптев направил Минину приказание возвращаться. В это время Минин был уже у мыса Толстого. Исполняя приказание, он поднялся вверх по Енисею до Осиновского порога. Поставив здесь бот в надежное место и разоружив его, Минин с командой, уже по зимнему пути, 19 декабря явился в Енисейск.

Отряд Минина произвел большие описные работы на Енисее и от Енисея до мыса Стерлегова, причем съемка была выполнена и по суше и по морю.

Во время морской съемки были сняты ближайшие к материку острова архипелага, позднее названного именем Норденшельда, и шхер Минина. Кроме того, в низовьях Енисея были сняты Бреховские острова.

Рапорты Минина о его плаваниях отличаются исключительной обстоятельностью. Он подробно и интересно описывает заснятые на карту берега, их строение, течения, ветры, населенные пункты, местных жителей. Минин обладал большой наблюдательностью, пытливым умом, отличался исключительной настойчивостью. Плавание 1742 г. было пятой полярной навигацией Минина, но он, казалось, был неутомим и стремился все к новым и новым исследованиям.

5.4. От Лены на запад
(1735–1742)

Четвертый отряд Великой Северной экспедиции должен был описать морской берег от Лены на запад. Для отряда в Якутске была построена дубель-шлюпка «Якутск» тех же размеров, что и «Тобол» Овцына.

Начальником отряда был назначен лейтенант Василий Прончищев. На «Якутске» вышло в плавание 50 человек, в том числе жена Прончищева Мария, штурман Семен Иванович Челюскин и геодезист Никифор Чекин.

«Якутск» вышел из Якутска 29 июня 1735 г. и, приняв запасы с сопровождавших его дощаников, 13 августа вышел из дельты Лены. Повернув затем на запад, Прончищев 25 августа достиг устья реки Оленёк. Из-за открывшейся в дубель-шлюпке течи Прончищев решил здесь перезимовать, тем более что вблизи оказалось небольшое селение. Из плавника построили две избы. Во время зимовки несколько человек, в том числе сам Прончищев, заболели цынгой.


Маршруты Прончищева в 1735 и 1736 годах (по Яникову).


Только 3 августа следующего, 1736 г. Прончищев смог выйти в море и в тот же день дошел до устья реки Анабар. Став здесь на якорь, он послал геодезиста Чекина для описи реки и поисков руды, о которой рассказывали местные жители.

10 августа Чекин вернулся, «Якутск» снова вышел в море, но сразу же встретил льды. Пробираясь между ними, 13 августа достигли северного входа в Хатангский залив и стали продвигаться на север вдоль восточного побережья Таймырского полуострова.

17 августа были усмотрены острова, названные островами Петра, 18 августа миновали залив Фаддея, который посчитали за устье реки Таймыры, а 19 августа прошли группу, названную островами Самуила (в 1935 г. они были переименованы в острова Комсомольской Правды).

В тот же день на счислимой широте 77°25′-77°29′109 «Якутск» встретил очень тяжелые льды: «самые глухие… которым и конца видеть не могли». По льдам бродило много медведей: «якобы какая скотина ходит» – так писал Челюскин110. На совете было решено возвращаться. 29 августа штурман Семен Иванович Челюскин, вступивший в командование вместо тяжело больного Прончищева, привел «Якутск» к устью реки Оленёк. В этот день Прончищев скончался. Через несколько дней удалось подвести «Якутск» к месту зимовки. 6 сентября похоронили Прончищева, а 11 сентября скончалась его жена Мария. Ее похоронили рядом с мужем. Могила Прончищевых сохранилась до наших дней.

14 декабря 1736 г. Челюскин и Чекин с журналами и отчетами отправились в Якутск, куда из-за ссоры с местным сборщиком податей, не давшим подвод, добрались только 28 июля 1737 года. Журналы и карты Челюскин передал лейтенанту Дмитрию Лаптеву, собиравшемуся в Петербург. Тем же летом боцманмат Василий Медведев привел в Якутск и дубель-шлюпку.

Адмиралтейств-коллегия, рассмотрев материалы, привезенные Д. Лаптевым, назначила вместо умершего Прончищева начальником отряда Харитона Прокопьевича Лаптева, произведенного в связи с этим из мичманов в лейтенанты. Одновременно X. Лаптеву было разрешено, в случае если не удастся пройти из Хатанги в Енисей морем, обойти полуостров Таймыр с описью по берегу.

X. Лаптев прибыл в Якутск 25 мая 1739 г., а уже 5 июня отправился вниз по Лене. Всего на «Якутске» было 45 человек – почти все участники плавания Прончищева. В этот раз была взята с собой упряжка собак. 19 июля Лаптев вышел из дельты Лены, и, послав дощаники с провиантом для разгрузки к зимовью на реке Оленёк, сам пошел далее на запад. Уже на меридиане р. Оленёк «Якутск» встретил тяжелые льды, через которые иногда приходилось пробивать путь пешнями. Через неделю удалось дойти только до восточного выхода в пролив, отделяющий остров Бегичева от материка. Здесь на берег был послан для описи геодезист Чекин, который неправильна посчитал этот пролив заливом. Так на карте X. Лаптева появилась бухта Нордвик111.

В дальнейшем «Якутск» обогнул остров Бегичева с севера и вошел в Хатангский залив. Здесь у небольшой реки устроили склад провианта для будущего зимовья.

14 августа ветер переменился и отогнал льды. Лаптев пошел на север. Вскоре увидели остров, названный островом Преображения. Затем Лаптев прошел острова Петра и 21 августа подошел к высокому мысу, названному мысом Фаддея. Далее на север путь был прегражден неподвижным льдом.

Во время стоянки у мыса Фаддея Чекин на собаках проехал вдоль береговой черты для разведки льдов и выяснил, что они непроходимы, а Челюскин, поставивший на берегу знак, донес, что все пространство между горной цепью на берегу и мысом Фаддея забито тяжелыми льдами и что на севере виднеется еще один остров.

Необходимого для зимовки плавника у мыса Фаддея не оказалось. Поэтому 22 августа на совете решили вернуться в Хатангский залив. Путь назад между льдами был очень тяжел. Все же 27 августа Лаптев вошел в Хатангский залив, потом по Хатанге поднялся до устья реки Блудной и здесь устроился на зимовку в построенном из плавника доме.

Зимовка прошла очень тяжело: пришлось перевозить запасы продовольствия из зимовья на реке Оленёк. Благодаря мерам, принятым Лаптевым, заболеваний цынгой не было; за всю зиму умер один солдат, но от другой болезни.

Еще осенью Лаптев послал солдата Константина Хороших в Туруханск с письмом к Минину, о чем уже говорилось.

Зиму 1739/40 г. X. Лаптев использовал для санных экспедиций. Так, в октябре 1739 г. боцманмат Медведев с одним солдатом на собачьих упряжках местных жителей проехал до истоков реки Пясины, а затем до ее устья. В начале марта 1740 г. Медведев отправился на северо-восток вдоль морского берега, однако, проехав всего около 40 верст, он из-за сильных морозов вынужден был вернуться.


Маршруты отряда Харитона Лаптева в 1739–1742 годах (по Яникову).


Для описания берега от устья Таймыры до Пясины X. Лаптев послал Чекина. В это время Лаптев, так же как и Прончищев, принимал залив Фаддея за устье реки Таймыры. Чекин выехал из зимовья 23 марта 1940 г. на собачьих упряжках, доехал до истока реки Таймыры из озера Таймыр и по реке спустился вниз до ее устья. 17 мая Чекин со своими спутниками вернулся в крайне бедственном состоянии, пешком, потеряв от бескормицы почти всех собак и бросив на пути нарты.

В конце мая Лаптев послал на озеро Таймыр партию для заготовки рыбы.

«Якутск» вышел из Хатанги только 13 июля, а остров Бегичева прошел только 12 августа. В Хатангском заливе дубель-шлюпку задержали льды. 13 августа на широте 75°26′ судно подошло к кромке невзломанного льда и вскоре его затерло льдами. В корпусе появились пробоины, форштевень изломало, «Якутск» оказался в совершенно безнадежном состоянии. На совете было решено спасти с «Якутска» все, что можно, и переправиться на берег. Берега достигли 16 августа. 31 августа льды пришли в движение и унесли в море дубель-шлюпку и припасы, выгруженные около нее на лед. После того как замерзли реки, Лаптев в середине октября довел свою команду до зимовья. Путь к зимовью был очень тяжелым и по дороге к реке Блудной умерло четыре человека.

После гибели «Якутска» дальнейшая работа отряда X. Лаптева велась по санному пути на собаках. Для производства сухопутной описи требовалось значительно меньше людей, чем для описи на судне. Поэтому Лаптев оставил при себе только Челюскина, Чекина, одного унтер-офицера, четырех солдат и плотника. Всю остальную команду «Якутска» Лаптев отправил на Енисей – в поселок Дудинку.

Весной 1741 г. опись начали три партии: Лаптева, Чекина и Челюскина.

X. Лаптев от места зимовки прошел к озеру Таймыр, затем к устью реки Таймыры, откуда повернул вдоль морского берега на запад.

Примерно у мыса Стерлегова (южного) он встретился с партией Челюскина, спустившейся по реке Пясине к ее устью и затем повернувшей вдоль морского берега на северо-восток. Чекин в то же время дошел по восточному берегу полуострова Таймыр до островов Петра. Дальше итти он не мог, так как заболел снежной слепотой.

Зиму 1741/42 г. весь отряд провел в Туруханске.

В 1742 г. Челюскин с тремя солдатами начал описные работы от устья Хатанги вдоль восточного побережья полуострова Таймыр и 6 мая достиг 77°27′ с. ш., а 8 мая мыса, от которого берег резко поворачивает на юг.

В своем журнале Челюскин записал: «Сей мыс каменный, приярый, высоты средней; около оного льды гладкие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс Восточно-Северный» – это был мыс Челюскина.

На мысе был поставлен знак – привезенное Челюскиным бревно.

От этого мыса Челюскин повернул на юго-запад и замкнул опись, произведенную в 1741 г. X. Лаптевым. 15 мая Челюскин встретился с солдатом Константином Хороших и якутом, посланными к нему Лаптевым. После этого он прошел прямо к зимовью в устье реки Таймыры, где в это время был уже сам Харитон Лаптев. Лаптев совершил до этого большой путь по рекам Пясине и Дудыпте до верховьев последней. Отсюда он прошел на север через верховья реки Большой Балахны к озеру Таймыр и оттуда по реке Таймыре к ее устью.

После встречи Челюскина и Лаптева все участники похода 27 августа 1742 г. благополучно вернулись в Енисейск.

Некоторые ученые сомневались в том, достиг ли Челюскин северной оконечности Азии – мыса Челюскина. Вот что писал по этому поводу Ф. П. Врангель.

«Хотя и объехал он (Челюскин.—Н. 3.) часть берега, которая до того времени не была описана, но как не произведено наблюдений для определения широт, и опись была весьма поверхностная, то о положении сего берега знаем токмо, что оной омываем океаном, не соединяясь ни с какою неизвестною, к северу лежащею землею, из журнала Челюскина не видно даже счислимой широты самой северной оконечности сего берега» (подчеркнуто Соколовым.—Н. 3.).

В другом месте Врангель говорит:

«От устья Таймуры до мыса Св. Фаддея берег не мог быть обойден на судах и весьма поверхностно был осмотрен зимою по льду, на собаках, штурманом Челюскиным, так что положение Северо-восточного, иначе Таймурского, мыса, т. е. самого северного мыса Азии, остается неопределенным» (подчеркнуто Соколовым.—Н. 3.).

«Такой отзыв и какие-то другие необъяснимые соображения подали основание г. Бэру (русскому академику.—Н. 3.) утверждать, что… „оконечность Северовосточного мыса и с сухопутного пути никогда не была достигнута“; что Челюскин, „чтобы развязаться с ненавистным предприятием, решился на неосновательное донесение“»112.

Соколов специально для оправдания несправедливо очерненной памяти «почтенного труженика» перевычислил наблюдения Челюскина и нашел, что Челюскин, несомненно, побывал на мысе его имени. По Челюскину широта мыса «Восточно-Северного» равна 77°34′ с. ш. На современной карте мыс Челюскина расположен на 77°41′ с. ш.

Такого же мнения придерживался и академик Миддендорф, который сказал, что «Челюскин бесспорно венец наших моряков». Он же дал и наименование «мыс Челюскина».

Отряд Харитона Лаптева работал на самом трудном и на наиболее удаленном от населенных мест участке Северного морского пути. «Якутск» еще при Прончищеве прошел на север далее всех других судов Великой Северной экспедиции.

Во время работ был посещен самый северный мыс Азии и положен на карту наибольший по протяжению участок морского берега. Открыто и описано наибольшее число островов. Сделано все это было с наименьшими потерями в людях, что надо приписать прекрасным организационным способностям Харитона Лаптева. Но одновременно нельзя не восхищаться ближайшими помощниками X. Лаптева, начавшими свою работу еще при Прончищеве: штурманом Челюскиным, геодезистом Чекиным, боцманматом Медведевым и солдатом Хороших.

Сам X. Лаптев был не только прекрасным моряком и гидрографом, он одновременно являлся и крупным исследователем. Вернувшись в Петербург, Лаптев 13 сентября 1743 г. представил в Адмиралтейств-коллегию «экстракт» (выдержки) из своих журналов за 1739 и 1740 годы и записку «Описание, содержащее от флота лейтенанта Харитона Лаптева в Камчатской экспедиции меж реками Лены и Енисея, в каком состоянии лежат реки и на них всех живущих промышленников состояние»113.

Записка состоит из трех частей. В первой части описана река Лена от Якутска до устья и морской берег от Лены до Енисея. Эта часть записки представляет своеобразную лоцию – в ней Лаптев описывает и течения, и льды, и приливо-отливные явления, и т. п. Во второй части описаны реки от Лены до Енисея, озеро Таймыр, тундра около озера Таймыр. В отдельном пункте описаны бивни мамонта и даны два их рисунка. В третьей части Лаптев описывает свои наблюдения над бытом народностей, населявших полуостров Таймыр.

Этнографические записи Лаптева представляют особый интерес потому, что они являются первыми для данного района и написаны более 200 лет назад. X. Лаптев описывает местных жителей с большой теплотой и без тени пренебрежения.

5.5. От Лены на восток
(1735–1742)

Задачей пятого отряда Великой Северной экспедиции было описание морского берега от Лены на восток. Кроме того, отряду было поручено, если это окажется возможным, отыскать остров, показанный на старых картах к северу от района работ отряда. Далее предписывалось, в случае если окажется, что Северная Америка сходится с Азией, выяснить, насколько далеко за перешейком находится «Полуденное, или Восточное, море», т. е. Тихий океан. Если же такого соединения не окажется, то итти вдоль берега до Анадыря и Камчатки. Из последней части поручений видно, что в то время в Петербурге подвиг Семена Дежнева был основательно забыт.

Начальником отряда был назначен лейтенант Петр Ласиниус, швед по национальности, поступивший на русскую службу в 1725 году.

Отряд Ласиниуса на палубном боте «Иркутск», длиной около 60 футов, построенном для отряда в Якутске, с командой до 50 человек, вышел из Якутска 29 июня 1735 г. одновременно с дубель-шлюпкой Прончищева и 6 августа спустился в море из дельты Лены.

Пройдя несколько на восток, «Иркутск» 11 августа встретил льды, через которые не смог пробиться. 18 августа бот вошел в реку Хараулах и здесь в построенной из плавника казарме вся команда устроилась на зимовку.

Когда установился санный путь, Ласиниус отправил в Якутск одну за другой две партии с донесением о своем плавании.

Рассчитывая на два года предстоящей работы, Ласиниус с самого начала зимовки уменьшил продовольственные пайки. Начались заболевания цынгой. Первым—19 декабря 1735 г. – умер сам Ласиниус. Вступивший в командование штурман Василий Ртищев увеличил паек, но было уже поздно. В декабре умер еще один человек, в январе 1736 г. – семеро, в феврале двенадцать, в марте четырнадцать, в апреле – трое. Итого тридцать восемь человек. Все остальные также были больны.

Ртищеву все-таки удалось донести Берингу, находившемуся тогда в Якутске, о бедственном положении команды «Иркутска». Беринг решил вывезти оставшихся в живых в Якутск на поправку, а исправный «Иркутск» укомплектовать для продолжения работ новой командой. Новым начальником команды был назначен лейтенант Дмитрий Яковлевич Лаптев – двоюродный брат Харитона Лаптева. Дмитрий Лаптев сейчас же направил к «Иркутску» подштурмана Михаила Яковлевича Щербинина с 14 человеками для оказания помощи отряду Ртищева и приведения в порядок бота. Щербинин добрался до «Иркутска» в начале июня 1736 года. В это время в живых осталось только девять человек (в том числе Ртищев) и все были больны цынгой.

Сам. Д. Лаптев на трех дощаниках с командой и провиантом вышел из Якутска 31 мая и из дельты Лены 25 июня 1736 года. Но весь залив Буор-хая был забит льдами. Тогда, оставив дощаники в Севастьяновой губе (ныне залив Неелова), Лаптев направился к «Иркутску» пешим порядком.

29 июля Лаптев на «Иркутске» вышел из реки Хараулах, но из-за встречных ветров и льдов подошел к дощаникам, на которых находились все запасы, только 7 августа.

11 августа «Иркутск», взяв с дощаников провиант, вышел в море и 13 августа на 73°16′ с. ш., на меридиане мыса Буор-хая, вошел в непроходимые льды. 14 августа на совете было решено из-за позднего времени и безнадежного состояния льдов возвратиться в Лену на зимовку.

6 сентября Д. Лаптев завел «Иркутск» в речку «Борисову» (Берись), впадающую в Лену на 70°40′, 70°37′ с. ш. Здесь было построено пять жилищ, и зимовка прошла благополучно. Заболевания цынгой были, но Лаптев поил больных отваром из шишек и коры кедрового стланика. За всю зиму умер только один человек.

Получив донесение Лаптева, Беринг стал сомневаться, имеет ли он право без разрешения Адмиралтейств-коллегии продолжать работу отряда Лаптева. В связи с этим Лаптев, приведя 8 июля 1737 г. бот в Якутск, выехал в Петербург за дальнейшими инструкциями.

В Петербурге ему было приказано продолжать работы и дана подробная инструкция, что и как делать. Не стесняя инициативы Лаптева, инструкция рекомендовала после достижения Колымы либо итти в Анадырь морем вокруг Чукотки, либо пройти от Колымы освоенным еще Дежневым сухим путем. Оттуда уже на судне, взятом у Беринга, вернуться на Колыму морем вокруг Чукотки.

В рекомендации Адмиралтейств-коллегии Дмитрию Лаптеву надо отметить следующее.

В инструкции, данной Ласиниусу, как уже подчеркивалось, еще звучала неуверенность в том, соединяется ли Америка с Азией. Эта инструкция была написана уже после возвращения Беринга из Первой Камчатской экспедиции. Следовательно, у Адмиралтейств-коллегии в то время еще были сомнения в том, действительно ли Беринг доказал, что Америка не соединяется с Азией. Ко времени составления инструкции Д. Лаптеву в Петербурге уже были известны найденные академиком Миллером в Якутском архиве донесения Дежнева о том, что Дежнев прошел из Колымы на Анадырь морским путем, чем разделение Азии и Америки было доказано.


Маршруты отряда Дмитрия Лаптева в 1736–1739 годах (по Яникову).


Адмиралтейств-коллегия предлагала Лаптеву обратить особое внимание на выяснение вопроса о том, насколько далеко на север протягивается Святой Нос. Сам Лаптев считал, что этот мыс протягивается чуть ли не до 76°20′ с. ш. По-видимому, он полагал, что Ляховские острова являются продолжением материка.

При плавании от Анадыря к Колыме Адмиралтейств-коллегия предписывала Д. Лаптеву произвести тщательную опись Чукотского Носа (так иногда называли мыс Дежнева) и острова против устья Колымы, о котором в Петербург дошли кой-какие сведения. На этом острове в 1655 г. побывал торговый человек Яков Васильев Вятка, в 1669 г. казак Никифор Малгин114, около 1720 г, промышленник Иван Вилегин. Остров значился на карте Львова, привезенной в 1726 г. в Петербург казачьим головой Афанасием Шестаковым.

В Якутск Лаптев вернулся 25 мая 1739 г., но еще раньше он послал матроса Алексея Лошкина для описи берега по сухому пути от устья Лены до Святого Носа, а геодезиста Ивана Киндякова для описи реки Индигирки от ее истоков до устья.

Лаптев на «Иркутске» вышел из Якутска 7 июня и, спустившись по Быковской протоке дельты Лены, 5 июля вышел в море. Льды задержали его в Севастьяновой губе. Во время стоянки на «Иркутск» вернулся Лошкин, сообщивший сведения о Святом Носе. Штурман Щербинин за это время описал мыс Буор-хая.

Только 29 июля «Иркутску» удалось между льдами продвинуться на восток вдоль берегов залива Буор-хая. 31 июля бот подошел к устью реки Омолой и 4 августа к мысу Буор-хая. Следуя дальше в непрестанной борьбе со льдами, то пользуясь полыньями, то пробивая путь пешнями, бот только 14 августа обошел Святой Иос.

Вскоре на северо-востоке с «Иркутска» был усмотрен остров, названный Меркурьевым, а несколько позже на северо-северо-западе еще один, названный островом Св. Диомида. Возможно, что это были увиденные издали мысы Большого Ляховского. Есть и другое предположение, а именно, что эти острова растаяли, как растаяли в том же море Лаптевых сложенные из вечномерзлого грунта острова Васильевский и Семеновский.

Как увидим дальше, считается, что остров Св. Диомида существовал еще в 1760 году. Проливом между ним и материком прошел Никита Шалауров.

Дальнейшее плавание на восток было очень тяжелым. Мешали сильные ветры и льды, а мелководье не позволяло приближаться к берегу. Приходилось искать выходов в какое-нибудь устье или укрытое место на небольших лодках, сделанных из бочечных обручей и просмоленной парусины. На одной из таких лодок ездил на берег штурман Щербинин, который так долго не возвращался, что его уже считали погибшим.

1 сентября море сплошь замерзло, однако 4 сентября ветром взломало льды и за пятнадцать часов бот отнесло в море верст за сорок. 7 сентября заштилело, и море вновь покрылось льдом. 10 сентября по льду на берег был послан на разведку один из матросов. Возвратившись в тот же день, он рассказал, что устье Индигирки находится всего в 14 верстах. С ним вместе вернулись и люди, посланные ранее на лодках. Все они изголодались, у двоих были обморожены ноги.

Геодезист Киндяков, окончивший в это время опись Индигирки, находился в ее низовьях. Встретившись с людьми Лаптева, он поручил им показать Лаптеву вход в Индигирку, а сам отправился вверх по реке, чтобы организовать помощь на случай гибели «Иркутска».

Д. Лаптев между тем переправил на берег всех людей; на «Иркутске» давно не было ни воды, ни дров. 22 сентября к месту происшествия прибыл Киндяков с собачьими упряжками. На этих упряжках сначала перевезли все грузы, оставшиеся на «Иркутске», затем и всю команду в поселок Русское устье, расположенный в вершине дельты реки Индигирки.

В ту же осень матрос Алексей Лошкин описал морской берег до реки Алазеи и Годыжинскую протоку дельты Индигирки, а штурман Щербинин и геодезист Киндяков описали Среднюю и Восточную ее протоки.

Отчет о плавании и карту берега от Лены до Алазеи повез в Петербург Алексей Лошкин. На обратном пути этот матрос, исполнявший в экспедиции обязанности офицера, психически заболел и больше в работах отряда участия не принимал.

Весной следующего года Д. Лаптев описал реку Хрому, Киндяков – нижнее течение Колымы и оттуда проехал с описью морского берега до Индигирки, Щербинин описал реку Яну.

С 2 по 27 июня 1740 г, вернувшаяся на «Иркутск» команда и 85 местных жителей пробили пешнями во льду (от 5 до 7 футов толщины) канал длиной около 850 метров. Этот канал вел до открывшейся к тому времени полыньи. Как только «Иркутск» был заведен в полынью, поднялся ветер, взломал льды и бот выжало на мель.

Две недели ушло на разгрузку «Иркутска» и снятие его с мели. Люди работали по пояс в ледяной воде.

Только 31 июля отодвинувшиеся льды позволили «Иркутску» двинуться дальше на восток. Следующим утром прошли реку Алазею, а 3 августа увидели остров и подошли к нему вплотную. Это был остров Крестовский, из группы Медвежьих, названный островом Святого Антония. Не высаживаясь на него, Дмитрий Лаптев прошел к устью Колымы. 8 августа Лаптев отправился дальше на восток, но путь у мыса Большого Баранова был прегражден льдами. Лаптев повернул обратно и 23 августа стал на зимовку у Нижне-Колымского острога.


Маршруты отряда Дмитрия Лаптева в 1740 и 1741 годах по Яникову).


Осенью Киндяков был отправлен для описи верховьев Колымы, а Щербинин в Анадырск для заготовки леса на постройку судов.

29 июня Д. Лаптев еще раз вышел в море. «Иркутск» сопровождали две лодки (длиной 25 футов, шириной 9 футов, осадкой 3½ фута каждая), построенные зимой в одном из притоков Колымы. Лодки под командой Щербинина, с 12 казаками на каждой, плыли впереди бота, отыскивая проходы между льдами и измеряя глубины.

25 июля отряд подошел к мысу Большому Баранову и встретил здесь сплоченные льды. У самого мыса удобной стоянки не нашлось, и отряд отошел назад. 4 августа отряд снова подошел к мысу Большой Баранов. Здесь льды зажали «Иркутск», а люди с лодок едва успели спастись.

На созванном Лаптевым совете было решено дальнейших попыток плавания на восток не производить. 10 августа «Иркутск» вернулся в Нижне-Колымск.

27 октября весь отряд Лаптева вышел из Нижне-Колымска и, сначала на собаках, а потом на оленях, 17 ноября добрался до Анадырска.

В 1742 г. на построенных в Анадырске двух больших лодках отряд Дмитрия Лаптева описал реку Анадырь и осенью по зимнему пути вновь перебрался в Нижне-Колымск. Оттуда Лаптев, по приказанию Чирикова, вступившего в командование после смерти Беринга, отправился с донесением в Петербург, куда и приехал в декабре 1743 года.

При оценке работы отряда Д. Лаптева на первый взгляд кажется, что она не закончена – берег от мыса Баранова до мыса Дежнева остался неописанным. Однако Г. В. Яников совершенно справедливо отмечает следующие обстоятельства:

1. Участок побережья от Лены до устья Камчатки, который должен был описать по первоначальному плану Д. Лаптев, почти равен половине всего протяжения берега (считая от Архангельска), который должны были описать все отряды Великой Северной экспедиции.

2. Фактически всеми отрядами Великой Северной экспедиции были описаны берега от Печоры до мыса Большой Баранов. Из этого протяжения одна треть была выполнена отрядом Харитона Лаптева, другая – Дмитрия Лаптева.

3. Протяженность берега от устья Колымы до устья Анадыря около 2500 километров. Весь этот путь Д. Лаптев, не считая ледовых затруднений, должен был пройти, не приставая к берегу, так как Чукотский полуостров в это время был заселен враждебными к русским «немирными» чукчами115.

В свете этих положений заслуживает особого внимания то, что после двух неудачных попыток пройти морем на восток от мыса Большой Баранов Дмитрий Лаптев решает пройти с описью от устья Колымы до устья Анадыря по суше. Такой вариант окончания экспедиции Лаптев обдумал еще в 1740 г. во время своей первой зимовки на Колыме.

В своем рапорте Адмиралтейств-коллегии от 14 сентября 1741 г. Лаптев писал:

«А для окончания экспедиции, чтобы связать Северного моря опись с прежде учиненною от Камчатки походом господина капитана командора Беринга описью Восточного или Тихова моря, имею следовать с командою с реки Колымы в Анадырский острог».

Эту работу «с мерой по компасу» в виде сухопутной и речной описи Д. Лаптев и выполнил. Одна эта работа свидетельствует об исключительном понимании и знании Лаптевым нужд географии и картографии северо-восточных окраин России. Одно это решение и его выполнение ставит Дмитрия Лаптева в ряд выдающихся географов XVIII столетия. Такое решение могло возникнуть только у человека с весьма широким кругозором, а исполнение его было по плечу только очень энергичному и настойчивому человеку.

Основные итоги Великой Северной экспедиции

Подводя итоги работ отрядов Великой Северной экспедиции, прежде всего следует отметить, что этими отрядами впервые были положены на карты берега Северного Ледовитого океана от Печоры на западе до мыса Большого Баранова на востоке. Попутно была сделана съемка многих рек, впадающих в Северный Ледовитый океан. Кроме того, Д. Лаптевым была описана река Анадырь, и связаны русские съемки Северного Ледовитого и Тихого океанов.

Вся эта грандиозная работа была основана на инструментальных наблюдениях. Определения широт и измерения высот гор производились квадрантами и градштоками, т. е. инструментами просто угломерными, а не секстанами и другими отражательно-угломерными инструментами. Несмотря на несовершенство приборов и трудность такой работы в арктических условиях вообще, определения широт участниками Великой Северной экспедиции поражают своей точностью. Определения долгот менее точны, и это не удивительно. Ведь хронометров в те времена еще не было, способа определения долгот по лунным расстояниям тогда тоже еще не знали. Разность долгот между отдельными пунктами приходилось рассчитывать по счислению, а мы знаем, как неточно, даже сейчас, счисление при плавании во льдах, требующем частых перемен курсов.

При сухопутной описи определение пройденных расстояний было несколько точнее, тем более что некоторые из штурманов измеряли расстояния мерной цепью или линем.

Другой причиной, снижавшей точность съемки береговой черты, являлось то обстоятельство, что производить съемку по суше приходилось ранней весной. А в это время при пологих берегах трудно устанавливать, где кончается берег и начинается море.

Узкие проливы между низменными островами или между островами и материком ускользали из внимания. Летом при морской описи мешали льды и постоянные туманы, а прибрежные мелководья не позволяли подходить близко к берегу. Так, Дмитрию Лаптеву при плавании от Святого Носа до Алазеи из-за мелководья приходилось так далеко уходить в море, что берег терялся из виду.

Кроме описи берегов, отряды Великой Северной экспедиции во время своих походов собрали много ценных материалов: по приливам, течениям морским льдам, метеорологии, геологии, этнографии116.

В связи с Великой Северной экспедицией любопытно отметить также следующее обстоятельство. В экспедиции Беринга – Чирикова и в экспедиции Шпанберга принимало участие много перешедших на русскую службу иностранцев. В экспедиции Шпанберга, например, судами командовали: Шпанберг, Вальтон и Шельтинг. В Великой же Северной экспедиции, как мы видели, из перешедших на русскую службу иностранцев участвовал, и то недолго, только Ласиниус. Все остальные участники были коренными русскими моряками. Возможно, что это произошло потому, что на Крайнем Севере ожидались наибольшие трудности и наименьшие возможности сыскать славу и получить награды.

Большую роль в проведении Великой Северной экспедиции сыграла Адмиралтейств-коллегия и ее президент, адмирал Николай Федорович Головин117. Обращает внимание, как правильно были выбраны исходные пункты отрядов экспедиции, как продуманы были планы походов. Инструкции Головина предписывали не гнаться за рекордами, делать свое дело последовательно и тщательно, проходить свой маршрут шаг за шагом, не отвлекаясь ничем посторонним, не приниматься за новое, пока не сделано все требуемое там, где уже прошли суда. И когда в донесениях некоторых командиров звучали нотки уныния, Адмиралтейств-коллегия настойчиво приказывала продолжать работу, несмотря на препятствия и жертвы.

Инструкциями, полученными Берингом перед отправлением в Сибирь, предполагалось, что опись побережий Северного Ледовитого океана будет закончена в две навигации. Беринг знал, что Адмиралтейств-коллегия уже продлила работу отрядов в западных районах Северного морского пути, однако сам своей властью продлить работу восточных отрядов после того, как намеченные годы истекли, не решился и обратился за советом к участвовавшим в его экспедиции академикам.

Де ла Кройер решительно советовал прекратить работу. Миллер представил исторические сведения о плаваниях по Северному морскому пути, отысканные им в сибирских архивах. Из этих сведений вытекало, что: 1) плавания казаков вдоль Северного морского пути в XVII в. совершались с великими лишениями и гибелью людей; 2) плавания между Леной и Анадырем уже давно прекратились; 3) сейчас плавают только между Колымой, Индигиркой и Хромой; 4) вместо прежних «глубоководных» кочей теперь пользуются только «мелководными» шитиками; 5) Ледовитое море с тех пор сильно обмелело.

Кроме того, Беринг советовался и со своими офицерами и в результате отложил продолжение экспедиций до получения указаний от Адмиралтейств-коллегии.

«Так, – по замечанию Соколова, – было пропущено замечательное по отсутствию льдов в западных пределах лето 1737 года (лето, в которое Малыгин прошел в Обь, а Овцын – в Енисей.—Н. 3.), и потом, в переписке и в приготовлениях, прошло следующее, 1738 года»118.

Адмиралтейств-коллегия, рассмотрев в конце 1737 г. материалы, присланные Берингом, указала, что обмеление моря, если оно и наблюдается, не препятствовало до сих пор исследованиям, а неудачи плаваний надо скорее приписывать поздним выходам и ранним возвращениям отрядов и, особенно, зимовкам отрядов в тех местах, из которых они выходили.

Далее Адмиралтейств-коллегия, говоря о плавании казаков в XVII в., на которые ссылался Беринг, подчеркивала, что эти плавания совершались людьми «незнающими навигации на судах погибельных (курсив Соколова), с парусами из оленьих кож, с снастями ремянными, с камнями вместо якорей, и однакож удававшиеся». «Тем более, – заключала коллегия, – должны удаваться плавания на морских судах, хорошо снабженных, управляемых людьми, искусными в навигации».

Наконец, Коллегия, обещая участникам экспедиции награды и поощрения, в то же время требовала настойчивого продолжения работ не только в одно, в другое и в третье лето, но «буде какая невозможность в третье лето во окончание привесть не допустит, то и в четвертое…»119

Среди многих распоряжений Адмиралтейств-коллегии следует отметить распоряжение о постройке для отряда, отправлявшегося из Архангельска, сразу двух судов «в таком рассуждении: ежели учинится, о чем боже сохрани, одному какое несчастие, то бы от другого известия к тому ж и вспоможение было».

Самой большой заслугой Адмиралтейств-коллегии и в особенности адмирала Головина надо считать, во-первых, то, что именно Коллегия явилась инициатором одновременного несколькими судами, посланными из разных пунктов, исследования Северного морского пути, чем она впервые ввела в исследования Арктики плановое начало, и то, что она непосредственно шаг за шагом следила за действиями каждого отдельного отряда Великой Северной экспедиции. Беринг начальствовал над этой экспедицией лишь номинально.

Невзирая на великие тягости и великие результаты Великой Северной экспедиции, ее труды в должной мере не были оценены правительством. Возможно, это объясняется происходившими в то время в Петербурге дворцовыми переворотами. Началась экспедиция во время царствования Анны Ивановны, а закончилась при Елизавете Петровне. С другой стороны, недооценка работ Великой Северной экспедиции была обусловлена тем, что в сущности эта экспедиция, несмотря на большие затраты и длительный срок ее работы, не увенчалась какими-либо громкими географическими открытиями. Участникам ее из-за льдов не удалось обогнуть морем ни Таймырский полуостров, ни Чукотку – не удалось сделать то, что смогли сделать наши мореходы XVII века. В этом вопросе следует разобраться несколько подробнее.

Во-первых, ледовые условия в наших арктических морях, насколько можно судить из сохранившихся описаний, во время Великой Северной экспедиции были гораздо суровее, чем в первой половине XVII века.

Действительно, уже говорилось о весьма неблагоприятных ледовых условиях, встреченных Муравьевым и Павловым, Малыгиным и Скуратовым, Сухотиным и Мининым в Карском море. Такие же неблагоприятные условия были встречены Прончищевым, Ласиниусом, Харитоном и Дмитрием Лаптевыми в морях Лаптевых и Восточно-Сибирском.

Мы хорошо теперь знаем, что участок Северного морского пути между Леной и Колымой один из самых легких в ледовом отношении. В середине XVII в. каботажное плавание по этому участку морского пути было весьма оживленным. Так, в 1650 г. казак Тимофей Булдаков намеревался пройти из Лены в Колыму. «При выходе в море он встретил восемь кочей служилых, торговых и промышленных людей», которые тоже готовились к плаванию и стояли в ожидании благоприятной погоды. Около губы Омолоевой навстречу Булдакову попались еще четыре коча, шедшие из Колымы в Лену120.

Плавания в середине XVII в. между Леной и Колымой, совершенные в течение одной навигации, исторически доказаны. Но уже в конце XVII в. каботажное плавание вдоль северных берегов Сибири почти прекратилось. Резко ухудшились ледовые условия и, кроме того, у местного населения уменьшились запасы соболей и моржовых бивней. В это же время были освоены и заселены более удобные и безопасные южные пути по Сибири. Не стало причин, побуждавших итти на большой риск, неизбежный при таких плаваниях. Во всяком случае в донесениях начальников отрядов Великой Северной экспедиции нет упоминаний об их встречах с торговыми и промышленными судами.

Вспомним, что пройти от Лены к Колыме не могли Ласиниус в 1735 г., Дмитрий Лаптев в 1736 г., а за навигацию 1739 г. Д. Лаптев смог дойти только до устья Алазеи.

Во-вторых, руководители отрядов Великой Северной экспедиции были, конечно, гораздо образованнее мореходов XVII века. Многие из них окончили Морскую академию и до назначения в экспедицию много плавали. Однако с условиями плавания среди морских льдов никто из них не был знаком. В этом отношении их нельзя сравнивать с мореходами XVII в. – поморами, начинавшими ледовые плавания чуть ли не с детского возраста и накопившими опыт многих поколений.

«Упущение времени – смерти невозвратной подобно», – говаривал Петр Первый. Это изречение особенно применимо к арктической навигации. Неумение предвидеть и выждать благоприятную ледовую обстановку, неумение наиболее полно использовать уже сложившуюся благоприятную ледовую обстановку, как мы знаем по опыту, иногда влечет за собой провал намеченной операции.

В-третьих, поморы плавали на судах, специально приспособленных для плавания во льдах, – небольших, плоскодонных, легко с помощью катков и воротов вытаскиваемых на отмелые берега и на ледяные поля.

На кочах, совершавших плавание в Мангазею, команда состояла из десяти человек, что достаточно для их перетаскивания через ледовые перемычки.

Кроме того, в плавание по ледовитым морям выходило обычно несколько кочей. На коче, на котором Дежнев совершил свой подвиг, было всего пятнадцать человек. На кочах, дубель-шлюпках и ботах отрядов Великой Северной экспедиции плавало 50 и больше человек. Основным двигателем судов поморов были весла: паруса при плавании во льдах служили лишь вспомогательным средством. На судах Великой Северной экспедиции паруса играли главную роль.

Паруса требуют для лавировки пространства, а в ледовитых морях приходится плавать по разводьям и полыньям. Парусные суда не могут пробираться через ледяные перемычки. Легкие суда поморов через перемычки можно было перетаскивать.

Словом, плавания вдоль берегов Северного Ледовитого океана были возможны для гребных судов и очень трудны и даже невозможны для парусных судов, что Великая Северная экспедиция и показала. Это обстоятельство нисколько не умаляет великих географических заслуг участников экспедиции.

Как уже говорилось, труды Великой Северной экспедиции по разным причинам не были должным образом оценены царским правительством. Но постепенно, по мере знакомства с этими трудами, уважение к подвигам, совершенным русскими людьми в суровой Арктике, все возрастало и возрастало. И как свидетельство этого уважения со стороны потомков, особенно в советское время, на картах Арктики появились имена многих участников этой экспедиции.

6. Экспедиции Шпанберга к Японии и опись Курильских островов
(1738–1742)

Начальником отряда Второй Камчатской экспедиции, который должен был описать Курильские острова, берега Охотского моря и изыскать пути к берегам Японии, был назначен капитан Мартын Петрович Шпанберг (выходец из Дании), участвовавший до того в Первой экспедиции Беринга.

В Охотске для отряда были построены два судна: бригантина «Архангел Михаил», одномачтовая с тендерским вооружением (длина 60 футов, ширина 18 футов и осадка 7½ футов) и дубель-шлюпка «Надежда», трехмачтовая, с гафельными парусами (длина 70 футов, ширина 17 футов и осадка 5 футов). Кроме того, для отряда был отремонтирован бот «Св. Гавриил» (длина 60 футов, ширина 20 футов, осадка 7½ футов).

Одновременно был починен старый шитик «Фортуна». Этот бот 4 октября 1737 г. был послан под командой штурмана Родичева в Большерецк за смолой. На пути ветхое судно чуть не затонуло, а 13 октября, уже в большерецком устье, волной было выброшено на берег и разбито вдребезги. Во время крушения будущий исследователь Камчатки Степан Крашенинников вышел на берег «в одной рубашке».

Бригантиной «Архангел Михаил» командовал сам Шпанберг, командиром дубель-шлюпки «Надежда» был назначен лейтенант Вилим Вальтон (выходец из Англии) и бота «Св. Гавриил» – лейтенант Алексей Елизарович Шельтинг (выходец из Голландии).

18 июня 1738 г. отряд Шпанберга вышел из Охотска в Большерецк. На «Архангеле Михаиле» было всего 63 человека, на «Надежде» и «Св. Гаврииле» по 44 человека.

15 июля Шпанберг из Большерецка стал спускаться к югу вдоль Курильских островов, попутно нанося их на карту и давая им новые названия. Уже 19 июля от Шпанберга отстал Шельтинг, а 24 июля – Вальтон. Спустившись до 45°50′ с. ш., по-видимому до острова Уруп, и 3 августа обогнув его, Шпанберг 17 августа вернулся в Большерецк. За время своего плавания он нанес на карту 31 остров, больше, чем Курильских островов на самом деле существует121.

Шельтинг, на другой день после разлучения со Шпанбергом, повернул в Большерецк, куда и возвратился 7 августа.

Вальтон, отделившись от Шпанберга, прошел вдоль Курильских островов до восточного выступа острова Хоккайдо (около 43°20′ с. ш.) и нанес на карту 26 островов. 27 августа Вальтон тоже был в Большерецке.

Плавания судов отряда Шпанберга к Курильским островам и берегам Японии (1738, 1739).


В сентябре того же года в Охотск, с заготовленной в Большерецке смолой и собранным ясаком, был послан бот «Св. Гавриил» под командой подштурмана Ивана Верещагина. Вскоре бот был выкинут на берег Камчатки у устья реки Крутогоровой. Весной 1739 г. бот снова спустили на воду, и он опять поступил под команду Шельтинга.

Во время зимовки в Большерецке была построена из березы «березовка»– восемнадцативесельный шлюп «Большерецк», отданный под команду квартирмейстеру Василию Эрту.

21 мая 1739 г. все четыре судна вышли из Большерецка и 25 мая достигли первых Курильских островов. Здесь по неизвестной причине Шпанберг перевел Вальтона на «Св. Гавриил», а Шельтинга на «Надежду».

1 июля отряд Шпанберга вышел в море, на этот раз прямо на юг по меридиану Камчатки в поисках «Земли да Гамы», показанной на карте Делиля.

Дойдя до 42° с. ш. и не увидев никакой земли, Шпанберг повернул к юго-западу до параллели 39° и уже отсюда лег на запад к Японии.

Вальтон 14 июня на подходе к Японии на широте 39½° опять отлучился. Соколов отмечает, что Вальтон и до этого изыскивал «все способы отойти от своего начальника, так что заметивший это Шпанберг даже отдал приказание команде Вальтона – постыдное нарушение дисциплины – не слушаться его, если заметят, что он имеет намерение отделиться»122.

16 июня Шпанберг, Шельтинг и Эрт увидели берега Японии и 22 июня стали на якорь приблизительно на 37°5′ с. ш. Здесь приобрели у японцев кой-какие продукты.

3 июля на обратном пути на 44°5′ с. ш. увидели ряд островов, принадлежавших к Курильским. По-видимому, это были остров Шикотан и южная сторона острова Итуруп. На первом острове нашли хорошую гавань и налились водой. Здесь от Шпанберга отделился шлюп «Большерецк». Дальше к западу от этих островов Шпанберг и Шельтинг подходили к Южным Курильским островам, в частности к острову Кунашир, от жителей которого получили много новых сведений.

24 июля на 41° с. ш. подошли к японскому острову Матсмаю (Хоккайдо), у которого видели много судов. На бригантине и дубель-шлюпке было много больных. Поэтому, не подходя к берегу, повернули к Большерецку. 31 июля отстал от Шпанберга и Шельтинг. На обратном пути Шпанберг пересек место, на котором на карте была показана мифическая «Земля Штатов». 14 августа Шпанберг пришел в Большерецк, а 29 августа – в Охотск, потеряв за время плавания 13 человек, умерших от цынги.

Вальтон после отделения от Шпанберга увидел берега Японии 16 июня на 37°42′ с. ш. и, продолжая путь на юг, 18 июня стал на якорь на 34°16′ с. ш. у видневшегося вдали города. Здесь на берег ездили штурман Казимеров и семь человек команды. Встретили их японцы приветливо. На другой день на «Св. Гавриил» приезжал какой-то, по-видимому знатный, японец, сопровождаемый сотней мелких судов. Во избежание недоразумений Вальтон ушел дальше на юг, иногда становясь на короткое время на якорь.

23 июня на 33°28′ с. ш. Вальтон стал на якорь у небольшого островка, а 24 июня пошел к Камчатке более южным путем, чем плыл со Шпанбергом к берегам Японии. Выбирая такой путь, он, по-видимому, также питал надежду увидеть «Землю да Гамы». В дальнейшем Вальтон поднялся к северу вдоль восточных берегов Камчатки. 12 июля, находясь на 52°5′ с. ш., он повернул обратно, спустился к юго-западу, обогнул Камчатку и 25 июля пришел в Большерецк.

28 июля в Большерецк вернулся и шлюп «Большерецк», который, потеряв Шпанберга, искал его в течение нескольких дней, а затем пошел обратно.

7 августа оба судна вышли из Большерецка и 22 августа вернулись в Охотск.

Дубель-шлюпка «Надежда» под командой Шельтинга, разлучившись со Шпанбергом 31 июля, прошла на северо-восток до 51-й параллели, от которой 11 августа повернула на запад. На восточном берегу Камчатки налились водой, затем обогнули Камчатку и, приближаясь к Большерецку, 30 августа едва не были выкинуты на берег. На другой день все же удалось войти в реку. Во время этого плавания несколько человек умерло и многие были больны.

9 сентября «Надежда» вышла из Большерецка и 18 сентября приблизилась к Охотску, но поднявшимся штормом была отброшена далеко на юг.

22 сентября, когда ветер стих, опять направились к Охотску, но 26 сентября снова были отброшены. 1 октября повторилось то же самое. Тогда совершенно измученная и больная команда буквально взмолилась. По общему совету решили возвращаться. 7 октября добрались до Большерецка и на другой день вошли в реку. Только в июле 1740 г. Шельтинг вернулся в Охотск.

К 1741 г. в Охотске для отряда Шпанберга был построен пакетбот «Св. Иоанн» длиной в 69 футов и отремонтированы бригантина «Архангел Михаил», дубель-шлюка «Надежда» и шлюп «Большерецк». Специально для плавания к берегам Японии из Петербурга в распоряжение Шпанберга были присланы два ученика Академии наук Шенаныгин и Фенев, обучавшиеся японскому языку.

В 1741 г. из-за позднего времени плавание к берегам Японии не состоя-, лось. Все же Шпанберг 4 сентября отправил из Охотска дубель-шлюпку «Надежду» под командой Шельтинга с геодезистом Гвоздевым, тем самым, который вместе с Федоровым совершил первое, исторически доказанное плавание русских к берегам Северной Америки123.

Шельтинг прошел вдоль западных берегов Охотского моря к Шантарским островам. 15 сентября он перешел к устью реки Уды и осмотрел ее до Удского острога. Река для плавания оказалась неудобной. С 22 по 28 сентября Шельтинг плавал между Шантарскими островами в поисках хорошей якорной стоянки. В это время на судне открылась течь и Шельтинг 9 октября вернулся в Большерецк.

Сам Шпанберг с судами «Св. Иоанн», «Архангел Михаил», «Большерецк» и «Св. Гавриил», взятым специально для перевозки провизии, 12 сентября вышел из Охотска и 22 сентября прибыл в Большерецк.

«Архангел Михаил», которым по недостатку морских офицеров командовал геодезист Свистунов, в пути потерял грот-мачту и его занесло к Курильским островам. В Большерецк он прибыл только 10 октября.

23 мая 1742 г. пакетбот «Св. Иоанн» под командой Шпанберга, бригантина «Архангел Михаил» под командой Шельтинга, дубель-шлюпка «Надежда» под командой штурмана Василия Ртищева (участвовавшего в 1735–1736 годах в экспедиции Ласиниуса) и шлюп «Большерецк» под командой боцманмата Казина вышли в море124.

Зайдя по пути на первые Курильские острова, где были взяты два переводчика из местных жителей, отряд 30 мая вышел на юго-запад. Погода стояла туманная и в тумане суда разошлись. 4 июня, когда туман рассеялся, у 47° с. ш. около «Св. Иоанна» оказался только шлюп «Большерецк». 12 июня на широте 44°5′ потерялся и он. 30 июня Шпанберг находился на 39°33′ с. ш. На судне открылась большая течь и было решено возвращаться. 14 июля Шпанберг был у первых Курильских островов и здесь увидел все суда отряда.

29 июля Шпанберг со всеми судами, кроме «Надежды», отправился в Большерецк. Оттуда, считая, что суда из-за ветхости больше для плавания не годятся, он 11 августа вышел в Охотск, куда и прибыл 26 августа.

Шельтинг, назначенный командиром дубель-шлюпки «Надежда», вышел от Курильских островов к Сахалину, к которому и подошел 1 августа на 50°10′ с. ш. Отсюда он спустился на юг, приблизительно до пролива Лаперуза. 17 августа Шельтинг повернул на север и 10 сентября вернулся в Охотск. Из-за туманов и неблагоприятных ветров восточный берег Сахалина (который Шельтинг по карте Делиля считал «Землей Еззо») был осмотрен весьма поверхностно.

Вальтон, до того участвовавший в походах Шпанберга, с 1740 г. оставался в Охотске, заведуя экспедиционными командами. В январе 1741 г. он выполнил береговую съемку от Охотска на восток до реки Ини на расстоянии 95 верст, а в феврале на юг до реки Ульи на расстоянии 114 верст.

В 1742 г. на Камчатке были произведены описи берегов: геодезистом Моисеем Ушаковым от Большерецка до Тигиля и гардемарином Андреяном Юрловым от Авачи до Кроноцкого мыса. Таким образом, была продолжена на север съемка берега, выполненная Елагиным от Большерецка до Авачи. В это же время геодезист Красильников определил широты и долготы Петропавловской гавани, Большерецка, Охотска и многих пунктов внутри Сибири.

В результате плаваний 1738–1739 гг. Шпанбергом и Вальтоном была составлена карта Курильских островов, являвшаяся с географической точки зрения большим шагом вперед. Попутно надо отметить, что на карте Львова 1726 г., составленной по местным известиям и, очевидно, по работам Евреинова и Лужина (1721), Курильские острова показаны гораздо вернее, чем на картах Страленберга (1720–1721), Кириллова (1734) и, в особенности, на карте Делиля, составленной для Второй Камчатской экспедиции.

7. Плавание Беринга и Чирикова на пакетботах «Св. Петр» и «Св. Павел» и открытие северо-западных берегов Америки, Алеутских и Командорских островов
(1740–1742)

Подготовка к плаванию отряда капитан-командора Беринга к берегам Северной Америки протекала недопустимо медленно и Адмиралтейств-коллегия в январе 1737 г. за эту медлительность лишила Беринга установленного ему на время экспедиции двойного жалования. В 1740 г. предполагалось даже заменить Беринга Шпанбергом. Возможно, что подготовка тормозилась непрестанными ссорами начальствующего состава. И Беринг, и Чириков просили освободить их от участия в экспедиции. В частности, Чириков писал адмиралу Головину, что он не имеет возможности работать, так как его предложения «к господину капитан-командору о экспедичном исправлении от него за благо не приемлются, только он господин командор за оные на меня злобствует».

В начале 1740 г. Чириков просил Беринга разрешить ему на бригантине «Архангел Михаил» осмотреть места, лежащие «от Камчатки между норда и оста, против Чукоцкого носа, и прочие западной стороны Америки». К осени Чириков рассчитывал вернуться в Охотск125. Можно только пожалеть, что Беринг не разрешил Чирикову этого плавания.

Для отряда Беринга – Чирикова, имевшего задачей отыскание островов в северной части Тихого океана и морских путей в Северную Америку, в Охотске были построены и в июне 1740 г. спущены на воду два пакетбота – «Св. Петр» и «Св. Павел». Пакетботы были однотипные: длиной 80 футов, шириной 22 фута, глубиной трюма 9½ футов, грузоподъемностью около 100 т и водоизмещением около 200 тонн. Это были однопалубные бриги. Они имели по две мачты, каждая с двумя реями, на которых поднимались фок и грот. Кроме того, из парусов были: стаксель, кливер, бизань и блинд (передний прямой парус, ставившийся на бушприте). Каждый пакетбот имел по две шлюпки: большую – лангебот и меньшую – ялбот. На пакетботах было установлено по 14 небольших пушек126. В командование «Св. Петром» вступил капитан-командор Витус Беринг, «Св. Павлом» – капитан Алексей Ильич Чириков.

Еще в 1739 г. на боте «Св. Гавриил» были посланы на Камчатку штурман Иван Фомич Елагин и подштурман Василий Андреевич Хмитевский. Первый должен был по сухому пути описать берег от Большерецка вокруг мыса Лопатки до Авачинской губы и самую Авачинскую губу, второй – реку Камчатку.

1 сентября из Охотска была послана дубель-шлюпка «Надежда» под командой мастера Софрона Федоровича Хитрово с запасами и продовольствием. Однако при выходе из Охотска «Надежда» села на мель. К 8 сентября перегрузка запасов с «Надежды» и ее исправление были закончены. В этот день «Св. Петр», «Св. Павел», «Надежда» и вновь построенный в Охотске галиот «Охотск» под командой штурмана Василия Ртищева, до этой экспедиции плававшего в отрядах Ласиниуса и Шпанберга, вышли в море и хотя раздельно, но все же благополучно добрались до Большерецка. Здесь «Охотск» остался на зимовку, а «Св. Петр», «Св. Павел» и «Надежда» направились в Авачинскую губу. Перегруженная сверх меры «Надежда», не дойдя до Авачинской губы, вернулась в Большерецк. «Св. Павел» пришел в Авачинскую губу 27 сентября, а «Св. Петр»—6 октября.

Так как время было позднее и основные запасы продовольствия остались в Большерецке, то было решено перезимовать в Авачинской губе, в которой Елагиным было устроено несколько помещений. Гавань эта – одна из лучших в мире – была названа в честь кораблей Петропавловской.

Во время зимовки провизия была перевезена в Петропавловск сухим путем. В 1741 г. галиот возвратился в Охотск. На нем вернулся в Охотск и Степан Петрович Крашенинников, будущий автор «Описания Земли Камчатки». «Надежда» пришла в Петропавловск весной 1741 г., когда пакетботы уже отправлялись в плавание.

4 мая 1741 г. Беринг собрал на совет всех офицеров и астронома де ла Кройера для выработки плана экспедиции. Чириков, еще при назначении его в экспедицию настаивавший на поисках Северной Америки между параллелями 50 и 65° с. ш., считал, что от Петропавловска надо итти прямо на восток. Офицеры «Св. Павла» поддерживали Чирикова. Де ла Кройер настаивал на плавании курсом юго-восток румб127 к востоку до 46° с, ш., где на карте, составленной его братом, профессором Делилем, значилась «Земля да Гамы», неизвестно когда и кем открытая. К сожалению, Делилю удалось еще в Петербурге включить желательность поисков «Земли да Гамы» в инструкцию Берингу.

Плавания Беринга и Чирикова к берегам Северной Америки (1741) (путь Беринга по Э. Бертольду, путь Чирикова по Г. К. Шумейко).


Беринг из результатов плаваний Шпанберга и Вальтона уже знал, что ни «Земли Еззо», ни «Земли Компании», ни «Земли да Гамы» не существует. Однако он все же склонился к мнению де ла Кройера и только в том случае, если Земля да Гамы не будет найдена, соглашался повернуть на курс восток румб к северу.

4 июня 1741 г. «Св. Петр» и «Св. Павел» вышли из Петропавловска и легли на юго-восток. 13 июня, дойдя до 46° с. ш. и не найдя здесь никакой земли, суда, как это и было условлено, повернули на восток румб к северу. 20 июня в тумане корабли потеряли друг друга из виду и больше не встречались.

Беринг, после разлуки с Чириковым, сначала с 20 по 22 июня искал «Св. Павел», затем опять пошел искать «Землю да Гамы» и 25 июня оказался на 45°16′ с. ш. Еще раз убедившись в бесплодности своих поисков, Беринг повернул сначала на восток, а потом на северо-восток.

16 июля на 58°14′ с. ш. увидели высокие, покрытые снегом горные хребты и величественную гору Св. Ильи. 20 июля, считая себя на 59°40′ с. ш., «Св. Петр» стал на якорь у небольшого острова, названного островом Св. Ильи (ныне остров Каяк). На берег были посланы две шлюпки для поисков пресной воды. Большей из них – лангеботом – командовал мастер Софрон Федорович Хитрово. Вместе с Хитрово на берег отправился адъюнкт Академии наук Стеллер, давший прекрасное описание посещенного им берега. Очень интересные сведения привез и отличавшийся большой наблюдательностью Хитрово. Жители острова не показывались, но наши моряки заметили два непогасших костра, запасы копченой рыбы и юрту, обитатели которой при приближении русских, по-видимому, убежали в лес.

21 июля Беринг, последнее время находившийся в угнетенном состоянии, неожиданно проявил решительность. Не дождавшись приемки полного запаса пресной воды (около четверти бочек оставалось еще пустыми), он приказал, без обсуждения этого решения на совете, сниматься с якоря. «Св. Петр» повернул на запад. 26 июля около 56½° с. ш. увидели на севере высокую землю – вероятно остров Кадьяк.

2 августа пакетбот в тумане оказался вблизи острова, названного Туманным (ныне остров Чирикова).

3 августа увидели пять небольших каменных островов, названных Евдокеевскими.

29 августа была усмотрена еще одна группа островов, и «Св. Петр» стал на якорь в одном из проливов. На берег были посланы шлюпки за пресной водой. Во время стоянки у островов умер от цынги матрос Никита Шумагин, в память которого острова были названы Шумагинскими.

Ночью на одном из островов заметили огонь. После настойчивых просьб Хитрово 30 августа было разрешено поехать с шестью матросами на этот остров для его обследования. Ничего примечательного там обнаружено не было. На обратном пути поднялся сильный ветер, Хитрово высадился на другом острове и трое суток прождал помощи. 3 сентября за шлюпкой Хитрово был послан лангебот, который и помог шлюпке добраться до судна.

4 сентября к пакетботу подошли две одноместные байдарки. Находившиеся на них алеуты приняли кое-какие подарки и знаками усиленно приглашали моряков на остров. Беринг приказал лейтенанту Свену Вакселю, старшему после себя офицеру, поехать на берег. С Вакселем на лангеботе и яле отправились Стеллер и девять вооруженных матросов.

Подойдя к берегу, Ваксель послал на ялботе к алеутам двух матросов и чукчу-переводчика. Алеуты увели чукчу в свое становище, угостили китовым жиром, но отпустить обратно не захотели. Тогда Ваксель приказал выстрелить в воздух. Алеуты от страха упали наземь, и чукча, воспользовавшись замешательством, убежал к ялботу. После этого лангебот и ял благополучно вернулись на пакетбот.

5 сентября к «Св. Петру» подошли семь байдар. Алеутам сделали подарки. Те в свою очередь подарили команде две сделанные из древесной коры шапки, к одной из которых была прикреплена статуэтка из кости.

У Шумагинских островов «Св. Петр» простоял, наливаясь водой, до 6 сентября. Всего было налито 52 бочки очень плохой воды. В это время Беринг был уже настолько болен, что передал командование Вакселю.

24 сентября около 51° с. ш. увидели несколько островов, среди которых выделялся высокий остров, названный «Горой Св. Иоанна» (по-видимому, остров Танага).

С 24 по 29 октября были последовательно открыты острова Св. Maркиана (Амчитка), Св. Стефана (Кыска) и Св. Авраама (Семичи).

4 ноября, наконец, увидели берег, принятый за берег Камчатки. К этому времени почти вся команда болела цынгой, а провизии и воды было мало. Поэтому на совете, несмотря на возражения Дмитрия Овцына (который в чине лейтенанта командовал одним из отрядов Великой Северной экспедиции, а затем был разжалован в матросы) решили не искать гавани, а итти прямо к берегу. Вскоре стали на якорь у совершенно открытого каменистого берега в расстоянии около одной версты на глубине 12 сажен. Перепрелый якорный канат лопнул, и пакетбот понесло на берег. Бросили второй якорь, но и его тотчас же оторвало. К счастью, как раз в это время волны перекинули судно через гряду камней, и оно оказалось на тихой воде между берегом и этой грядой. К 22 ноября вся команда высадилась на берег, а пакетбот без людей оставили на якоре. Вскоре стало ясно, что моряки попали на большой безлесный и необитаемый остров, ныне называемый островом Беринга. 28 ноября пакетбот штормом был выброшен на отмель.

8 декабря 1841 г. умер от цынги капитан-командор Беринг. Зимовка была очень трудной: жили в ямах, вырытых в песке и сверху прикрытых парусами. Тем не менее было сделано много ценных наблюдений, в особенности по биологии прилегающих вод.

Весной встал вопрос о том, как добраться до Камчатки. Дмитрий Овцын предложил план спасения сидевшего на мели пакетбота. Ваксель отверг этот план, решил разобрать судно и построить новое. Это оказалось трудным уже потому, что все три плотника «Св. Петра» умерли от цынги. Единственным человеком, кое-что понимавшим в кораблестроении, оказался казак Савва Стародубцев, работавший на постройке обоих пакетботов.

10 августа вновь построенный гукор «Св. Петр», длиной 36 футов, а шириной 12 футов, был спущен на воду. 13 августа он покинул остров, названный, по предложению Хитрово, островом Беринга, и 26 августа пришел в Петропавловск. Из 71 человека, вышедших в плавание, 40 человек, в том числе Беринг, умерли от цынги во время плавания и зимовки.

Чириков после разлуки с Берингом до 23 июня пытался его найти, затем пошел сначала прямо на восток, а потом на восток-северо-восток. 15 июля на 55°21′ с. ш. были усмотрены впереди «высокие горы и лес», которые признали «подлинною Америкою». Недалеко был замечен какой-то небольшой залив, но посланный к берегу квартирмейстер Григорий Трубицын с восемью матросами удобной якорной стоянки там не нашел. Так как удобная якорная стоянка была необходима Чирикову и для пополнения запасов пресной воды и как база для обследования берегов, то Чириков продолжал свои поиски. 17 июля, находясь на 57°50′ с. ш., Чириков еще раз отправил лангебот, на этот раз под начальством «флотского мастера Абрама Михайловича Дементьева с десятью человеками служителей вооруженные на берег». Чириков полностью полагался на Дементьева. Однако в назначенный срок Дементьев не возвратился и не подавал никаких условных сигналов. 23 июля на берегу, в предполагаемом месте высадки Дементьева, с «Св. Павла» увидели огонь. Считая, что это сигнал Дементьева и что бот не возвращается из-за поломки, Чириков созвал совет из офицеров и унтер-офицеров. На совете было решено послать на берег на яле плотника Полковникова, конопатчика Горяна и матроса Фадеева под начальством вызвавшегося на это дело боцмана Сидора Савельева. Эта шлюпка также не вернулась.

25 июля были замечены две туземные лодки, подозвать которые не удалось.

«Св. Павел» оказался в очень трудном положении – не осталось шлюпок ни для описи берегов, ни для пополнения запасов пресной воды, а воды оставалось только 45 бочек.

26 июля был усмотрен хребет Св. Ильи. 27 июля решили итти обратно. 31 июля на 58° с. ш. на северо-востоке увидели «горы высокие, покрытые снегом» – Кенайского полуострова, который Чириков совершенно правильно посчитал продолжением ранее виденных им берегов.

2 августа увидели остров Афогнак, а 6 августа остров Кадьяк. 4 сентября были усмотрены острова Уналашка, Умнак, Херберт. 8 сентября «Св. Павел» при штиле и густом тумане услышал шум бурунов и стал на якорь, как оказалось потом, в небольшой южной бухте острова Адах – самого большого из Андреяновских островов. Здесь местные жители привезли на судно немного пресной воды. Они совершенно не обращали внимания на предлагавшиеся им безделушки, а просили только «ножей»128.

Простояв у острова двое суток, «Св. Павел» пошел на запад, 21 сентября увидели Ближние Алеутские острова – Атту, Агатту, Семичи. 10 октября «Св. Павел» вернулся в Петропавловск.

Обратное плавание от берегов Америки вдоль Алеутских островов было очень тяжелым. Не хватало пищи, не хватало пресной воды, среди команды свирепствовала цынга. Из 75 человек в Петропавловск вернулось только 51. Пятнадцать человек вместе со штурманом Дементьевым пропали без вести у берегов Америки. Кроме того, во время плавания умерло от цынги девять человек, в том числе лейтенанты Иван Львович Чихачев и Михаил Гаврилович Плаутин и астроном экспедиции Делиль де ла Кройер. Сам Чириков был тяжело болен. С 21 сентября единственным офицером, управлявшим судном, был Иван Фомич Елагин.

Сравнивая плавания Беринга и Чирикова в 1741 г., Соколов писал: «… открыв американский берег полутора сутками ранее Беринга, в долготе одиннадцатью градусами далее; осмотрев его на протяжении трех градусов к северу, и оставя пятью днями позже, Чириков возвратился в Камчатку—восемь градусов западнее Берингова пристанища – целым месяцем ранее (везде подчеркнуто Соколовым.—Н. 3.), сделав те же на пути открытия Алеутских островов; во все это время не убирая парусов и ни разу не наливаясь водою; тоже претерпевая бури, лишения, болезни и смертность, более, впрочем, павшую у него на офицеров, чем на нижних чинов. Превосходство во всех отношениях разительное! По времени истинное торжество морского искусства!»129

Плавания Беринга и Чирикова, ознаменовавшиеся открытием северо-западного материкового берега Америки, Алеутских и Командорских островов, протекали, как мы видели, чрезвычайно тяжело: многие участники погибли. Некоторые историки приписывают жертвы, понесенные этой экспедицией, бесполезной трате времени на отыскание мифической «Земли Жуана да Гамы» и даже высчитывают дни, потерянные во время этих поисков. В этом вопросе надо разобраться.

Корабли Беринга и Чирикова вышли в море из Петропавловска 4 июня 1741 г. и подошли к берегам Северной Америки: Чириков—15 июля, Беринг– 17 июля, потратив, таким образом, на этот путь около 42 дней.

В обратный путь, после описи берегов Северной Америки, Чириков направился 27 июля и прибыл в Петропавловск 10 октября, потратив около 75 дней. Беринг отправился обратно 21 июля и подошел к острову, названному впоследствии его именем, 4 ноября, потратив на плавание с остановками около 97 дней. Такая большая разница в днях плавания в прямом и обратном направлениях объясняется тем, что во время плавания к Америке корабли шли с господствующими в этих местах в летнее время попутными ветрами, а возвращались против этих ветров. Таким образом, дело здесь не в сутках времени, потерянного на бесплодные поиски «Земли Жуана да Гамы», предпринятые Берингом. Дело в том, что вследствие отклонения на юг весь прямой путь к берегам Северо-западной Америки корабли прошли по пустынной части Тихого океана, далеко к югу от Алеутских островов.

Вспомним, что Чириков и при организации экспедиции, и на совете перед самым выходом в плавание предлагал искать берега Северной Америки между 50 и 65° с. ш. Предположим теперь, что Беринг уступил бы настояниям Чирикова и 4 июня вышел бы из Петропавловска, расположенного на 55° с. ш., не на юго-восток, а на восток. При таком курсе и при тех же ветрах уже 9–10 июня Беринг и Чириков открыли бы Ближние Алеутские острова. Конечно, невозможно делать предположения о дальнейшем плавании Беринга и Чирикова, но все же очевидно, что экспедиция протекла бы не так болезненно.

* * *

Зиму 1741/42 г. Чириков и его команда провели в Петропавловске. За это время, хотя здоровье людей несколько поправилось, основательно отремонтировать пакетбот не удалось. Взамен двух потерянных шлюпок была взята только одна. Несмотря на это, Чириков решил снова выйти в море и «иттить к той Земле, которую мы в прошлом 741 году кампании сентября 22 дня оставили». Здесь Чириков говорит об острове Атту, который он, как и все увиденные им в 1741 г. острова, считал лишь выступами земли, протянувшейся от Северной Америки.

25 мая 1742 г. «Св. Петр» перешел из Петропавловска в Авачинскую губу. Всего на судне было 67 человек, включая самого Чирикова и единственного офицера, мичмана Ивана Елагина. Из-за скверной погоды выйти из Авачинской губы удалось только 2 июня.

Следуя прямо на восток, 8 июня увидели землю, которую Чириков признал за остров Св. Федора (остров Атту), уже знакомый ему по 1741 году. Прокрейсеровав вблизи острова до 16 июня и убедившись, что это действительно остров, Чириков после совета с Елагиным и шкипером Коростелевым решил повернуть обратно. И Чириков, и Елагин в это время были больны. 22 июня заметили остров, названный островом Св. Иулиана (это был остров Беринга), а 23 июня увидели остров Медный130… Таким образом, Чириков прошел, не подозревая об этом, мимо острова, на котором в это время еще находились спутники Беринга. 1 июля пакетбот вернулся в Петропавловск. 12 июля «Св. Павел», взяв в Петропавловске вещи, принадлежавшие офицерам и матросам «Св. Петра», а также погибшим офицерам «Св. Павла», вышел в Охотск.

24 июля Чириков встретил около Второго Курильского пролива бот «Большерецк» под командой боцманмата Кочина, от которого узнал, что во Втором проливе находится начальник Курильского отряда экспедиции лейтенант Шпанберг. Последний сообщил Чирикову о благополучном окончании своего похода к Японии.

16 августа «Св. Павел» вернулся в Охотск.

Чириков был выдающимся моряком и исследователем. В 1725 г. двадцатидвухлетним юношей он выехал из Петербурга в составе Первой Камчатской экспедиции, вернулся в Петербург в 1730 г., снова выехал оттуда в 1733 г. и вернулся из Второй Камчатской экспедиции в 1746 году. Умер Чириков в 1748 г. в возрасте 45 лет.

После себя Чириков оставил дневник, который он вел во время путешествий по Сибири. В дневнике содержатся очень ценные физико-географические и этнографические сведения. Около 1746 г. он составил замечательную карту, подводящую итоги исследованиям северной части Тихого океана. В том же 1746 г. Чириков представил Адмиралтейств-коллегии ряд предложений, направленных к развитию благосостояния и укреплению обороны наших дальневосточных окраин и морей. Он писал о необходимости освоения открытых экспедицией Беринга – Чирикова Алеутских и Командорских островов, богатых пушным зверем, о налаживании торговых отношений с Америкой и Японией, о привлечении местных жителей к изучению природных богатств Сибири. Чириков разработал также проект постройки на дальневосточных морях торговых портов и крепостей. Он предлагал построить укрепления на ближайших к Камчатке Алеутских островах, на ближайших к Японии Курильских островах, в Пенжинской губе и на северной стороне устья Амура. Последнюю задачу удалось выполнить только Геннадию Ивановичу Невельскому через сто лет.

8. Начало освоения Командорских и Алеутских островов
(1743–1761)

Из всех экспедиций 1733–1743 гг. наибольшее практическое значение безусловно приобрела экспедиция Беринга – Чирикова, открывшая в 1741 г. морские пути к Командорским и Алеутским островам и к берегам Северо-западной Америки. Участники экспедиции Беринга – Чирикова по своем возвращении на Камчатку рассказали о богатых пушных промыслах на Командорских и Алеутских островах. Кроме того, спутники Чирикова привезли с собой много ценных мехов, в том числе 900 бобровых шкур, а спутники Беринга – около 700 шкур131.

И вот, подобно тому, как «соболь» привел русских на берега Тихого океана, а «морж» на берега Северного Ледовитого океана, так «морской бобер» привел русских на побережье Северной Америки132. Как следствие этого нового стихийного движения русских на восток создалась «Русская Америка»– русские владения на Алеутских островах и на северо-западном побережье Северной Америки, простиравшиеся на север за мыс Барроу и на юг вплоть до Калифорнии. Эти же события создали и целую эпоху в русском и мировом мореплавании – знаменитые русские кругосветные путешествия первой половины XIX века.

Начало продвижению русских к берегам Америки было положено предприимчивым промышленником и исследователем, почти неграмотным сержантом Емельяном Софроновичем Басовым. Услышав о богатых пушных промыслах на острове Беринга, Басов организовал артель, на маленьком судне «Капитон» отправился туда и после зимовки в 1743/44 г. вернулся на Камчатку. Через год, в 1745/46 г. Емельян Басов зимовал на острове Беринга, плавал оттуда на восток, видел Ближние Алеутские острова, но не мог подойти к ним. На Камчатку Басов вернулся, привезя с собой 1600 морских бобров и 4000 голубых песцов и котиков. В 1747/48 г., во время зимовки на острове Медном, Басов нашел медь как самородную, так и в руде. В 1749–1750 гг. он совершил еще одно плавание на собственном шитике «Петр» к Алеутским островам с зимовкой на острове Медном. Вслед за Басовым на восток потянулись и другие промышленники.

Участник экспедиции Беринга 1741 г., мореход-устюжанин Михаил Неводчиков в 1743 г. описал часть западного берега Камчатки, а в 1745–1746 гг. на судне «Евдокия» зимовал на Ближних островах и в 1751 г. составил первую карту этих островов.

Особую роль в исследовании Алеутских островов на свой риск и страх сыграли селенгинский купец Андреян Толстых и яренский мещанин Степан Гаврилович Глотов.

Андреян Толстых и Степан Глотов были не только промышленниками, преследовавшими свои выгоды. Они были прирожденными исследователями. В частности, Толстых мечтал об открытии мифической «Гамовой земли» («Земли Жуана да Гамы»), которую искал Беринги о признаках которой записал в своем дневнике спутник Беринга академик Стеллер.

В 1746 г. Толстых на шитике «Иоанн» вышел из Камчатки, перезимовал на острове Беринга и, после неудачных поисков к югу от Командорских островов «Гамовой земли», осенью 1748 г. вернулся на Камчатку.

В 1749 г. Толстых снова перезимовал на острове Беринга и затем провел две зимы на Атту. С Командорских островов он привез на Атту двух живых голубых песцов, которые так здесь размножились, что стали предметом промысла. Уже в 1759 г. на Атту было добыто около тысячи голубых песцов. Андреяну Толстых принадлежат и первые, основанные на длительном пребывании на Алеутских островах подробные сведения о быте алеутов.

В 1756/57 г. Андреян Толстых на принадлежащем ему судне «Андреян и Наталия», которым он командовал, зимовал на острове Беринга, а затем два года промышлял на Ближних островах, составил их описание и в 1759 г. вернулся на Камчатку с богатой добычей, состоявшей из 5360 бобров и 1190 песцов.

В 1760 г. Андреян Толстых на том же судне опять перезимовал на острове Беринга, а в 1761 г. отправился на Алеутские острова. Здесь он пробыл до осени 1764 года. За это время Толстых и его спутники Максим Лазарев и Петр Васютинский, перебираясь с острова на остров, не только побывали, но и описали названные по имени Толстых Андреяновские острова, внеся этим большой вклад в географическую науку.

Екатерина II, по представлению сибирского губернатора Д. И. Чичерина, наградила Толстых, а Лазарева и Васютинского произвела в «тамошние дворяне».

В 1765 г. Андреян Толстых на боте «Петр» вышел из Охотска с командой из 63 человек и, перезимовав на реке Большой, отправился на поиски не дававшей ему покоя «Гамовой земли». После безрезультатных двухмесячных поисков бот при возвращении в Петропавловск был разбит штормом о скалу. Из всей команды спаслось только трое. Замечательный самородок, мореход-исследователь Андреян Толстых погиб.

Степан Гаврилович Глотов с казаком Савином Тимофеевичем Пономаревым на боте «Иулиан» с 42 промышленниками 2 сентября 1758 г. вышел из устья Камчатки и через девять дней подошел к острову Медному, на котором, занимаясь промыслами, перезимовал. На следующий год 1 сентября Глотов подошел к острову Умнак, а затем и к острову Уналашка, на которых промышленники провели два года и семь месяцев. Эти острова получили общее название Лисьих, вероятно по множеству встречавшихся на них лисиц.

Изучив за это время алеутский язык, Глотов подробно расспрашивал алеутов о всех известных им островах вплоть до самого большого из них, на котором «есть и лес стоячей», т. е. о полуострове Аляске. 31 августа 1762 г., потеряв трех человек, он вернулся на Камчатку. Подробный опрос Глотова, список островов с показанием ведущихся на них промыслов и карту его плавания, составленную мореходом Петром Шишкиным, тогдашний губернатор Сибири Д. И. Чичерин направил Екатерине II. В своем донесении Чичерин, которого удивили документы Глотова, между прочим, писал: «сей до ныне скрытый талант подданных… выходит на театр чрез самых простых и неученых людей»133.

В 1762 г. Глотов во главе новой артели отправился на судне «Андреян и Наталия» на остров Кадьяк, впоследствии ставший одним из центров Русской Америки. Здесь промыслы были неудачны из-за постоянных столкновений с воинственным эскимосским племенем коняг. В 1766 г. Глотов вернулся на Камчатку почти без добычи. По возвращении он сделал подробный доклад о посещенном им острове.

Одновременно с Андреяном Толстых и Степаном Глотовым исследовали Алеутские острова и другие промышленники.

Так, еще в 1750 г. Наквасин во главе артели промышленников вышел из Нижне-Камчатска на шитике «Петр», достиг центральной (Андреяновской) группы и высаживался, по-видимому, на острове Атха. На обратном пути у Атту шитик штормом был выброшен на берег и разбит. Промышленники спаслись и в 1752 г. были вывезены шитиком «Борис и Глеб» на Камчатку.

В 1753 г. промышленник-мореход, уроженец Архангельска Петр Башмаков вместе с А. Серебренниковым отправился на шитике «Иеремия» на остров Беринга, а затем далее на восток и видел пять островов, к которым не мог пристать из-за шторма. Шитик был выброшен на берег шестого острова и весь груз затонул. Из обломков шитика промышленники построили маленькое судно, на котором и вернулись в Нижне-Камчатск в 1755 году. В следующем году Башмаков вместе с А. Всевидовым опять плавал к острову Беринга и на нем перезимовал. В 1757 г. он ходил к Алеутским островам и после зимовки на открытом им острове Танага вернулся на Камчатку.

В 1754 г. на Командорские острова для поисков руд и промыслов плавал мореход Петр Яковлев. Сначала он обследовал остров Медный, но из-за недостатка пищи (морские коровы там к этому времени были уже почти истреблены) перебрался на остров Беринга, на котором и перезимовал134. По возвращении Яковлев представил подробный отчет о промыслах на Командорских островах и, в частности, предложил запретить хищническое истребление морских коров.

В 1758 г. подштурман промышленник Дмитрий Пайков на боте «Владимир» плавал с Камчатки на остров Беринга, на котором перезимовал. В 1759/60 г. он зимовал на Андреяновских островах, в 1761 г. посетил Кадьяк и тоже зимовал на нем, в 1762/63 г. он провел зиму на острове Кыска.

В 1760 г. Гавриил Пушкарев, до того уже побывавший на Алеутских островах, плавал на судне «Св. Гавриил» к полуострову Аляска, принятому им за остров. Зиму 1760/61 г. Пушкарев провел на Аляске. Это была первая исторически доказанная зимовка русских на этом полуострове.

Плавания Андреяна Толстых и Глотова обычно считают последними плаваниями частных предпринимателей, стремившихся проникнуть как можно дальше на восток, открыть как можно больше новых островов, новых промысловых угодий. После этих плаваний главную роль в открытиях и описаниях Алеутских островов стали играть экспедиции, организованные правительством, и экспедиции, посылаемые Российско-американской компанией135.

1.Ф. П. Литке. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах, Географгиз, 1948, стр. 31.
2.Ф. П. Литке. Путешествие вокруг света на военном шлюпе «Сенявин», Географгиз, 1948, стр. 134, 135.]
3.И. П. Магидович. Очерки по истории географических открытий, Учпедгиз, 1949, стр. 6.]
4.Ф. Веселаго. Очерк русской морской истории, СПб., 1875, стр. 18.
5.Fred. Т. Jane. The Imperial Russian Navy, London, 1899, стр. 23.]
6.«Путешествия академика Ивана Лепехина в 1772 году», ч. IV, 1805, стр. 409; О том же пишет Б. Д. Греков, «Киевская Русь», изд. АН СССР, 1944 и В. В. Мавродин Очерки по истории феодальной Руси, ЛГУ, 1949.
7.П. Ю. Шмидт. «Природа и люди», 1916, № 48, стр. 681.
8.В. Крестинин. Прибавление первое к географическому известию о Новой Земле полуночного края. Новые ежемесячные сочинения, ч. XXXI, январь 1789 г., стр. 41.
9.Лоция Белого моря, 1932, стр. 229.
10.Н. Морозов. Лоция Мурманского берега, 1901, стр. 3.
11.Н. Озерецковский. О действии масла над волнением воды, «Ежемесячные сочинения», 1787, № 3.
12.Ф. П. Литке. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах, Географгиз, 1948, стр. 315.
13.Ф. П. Литке. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах, Географгиз, 1948, стр. 32.
14.Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 гг., перев. со шведск., 1881, стр. 49.
15.А. Сиденснер. Описание Мурманского побережья, изд. Главного гидрографического управления, 1909, стр. 74.
16.Записки Гидрографического депо, т. II, 1836, стр. 92, 93.
17.М. Ставницер. Русские на Шпицбергене, Главсевморпуть, 1948, стр. 12. Письмо это впервые опубликовано А. М. Филипповым в «Литературном вестнике», 1901, № 4.
18.М. П. Алексеев. «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей», изд. 2-е, Иркутск, Крайгиз, 1941.
19.Г. Де-Фер. Плавания Баренца (1594–1597), перев. с лат., Главсевморпуть, 1936, стр. 119, 120.
20.Г. Де-Фер. Плавания Баренца (1594–1597), перев. с лат., Главсевморпуть, 1936, стр. 123.
21.Г. Де-Фер. Плавания Баренца (1594–1597), перев. с лат., Главсевморпуть, 1936, стр. 180.
22.Путешествие Норденшельда А. Э. вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 гг., перев. со шведск., 1881, стр. 267.
23.«Промышленники, не знающие употребления склонения компаса, принимают компасные румбы за истинные, и потому ставимые ими кресты всегда направлены по компасному меридиану, т. е. главною надписью W» (Записки Гидрографического департамента, ч. I, 1842, стр. 66).
24.Г. Де-Фер. Плавания Баренца (1594–1597), перев. с лат., Главсевморпуть, 1936, стр. 100.
25.Путешествия академика Ивана Лепехина, часть IV, в 1772 году, 1805, статья В. Крестинина, стр. 148.
26.«Новые ежемесячные сочинения», ч. XXXI, январь 1789 г., стр. 3–67.
27.«Между главными осьмью сторонами света побочные двадцать четыре стороны, по компасу называют наши поморцы иные малыми точками, другие малыми палками, с приложением имен ближайших главных сторон; а между двумя точками или палками средняя сторона называется межник» (примечание В. В. Крестинина).
28.«Новые ежемесячные сочинения», ч. XXXI, январь 1789 г., стр. 51–52.
29.Съемка Лапландского берега лейтенантом М. Рейнеке в 1826 году, «Записки Гидрографического депо», ч. V, 1837, стр. 124 и 164.
30.В материале, переданном Шергиным, это слово неразборчиво. О шведской Бирке есть упоминание у Лепехина (Путешествия академика Ивана Лепехина, часть IV, в 1772 году, 1805, стр. 380) и у Б. Д. Грекова (Киевская Русь, изд. АН СССР, 1946, стр. 254).
31.В. А. Перевалов. Ломоносов и Арктика, Главсевморпуть, 1948, стр. 88, 89.
32.С. Герберштейн. Записки о московитских делах, перев. А. И. Малеина, 1908, стр. 262.
33.Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке, перев. с англ., Соцэкгиз, 1938, стр. 101.
34.Ф. П. Литке. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах, Географгиз, 1948, стр. 31.
35.«Записки Гидрографического департамента», ч. VI, 1848, стр. 314.
36.Баренцово море получило свое название от германского географа Петерманна.
37.«Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке», перев. с англ., Соцэкгиз, 1938, стр. 101, 103, 105, 107, 109.
38.Таблица и примечания к ней взяты из «Записок Гидрографического департамента», ч. II, 1844, стр. 127–129.
39.Сибирцев Н. и Итин В. Северный Морской путь и Карские экспедиции. Новосибирск, 1936, сто. 16–18.
40.В. Ю. Визе. Моря Советской Арктики, Главсевморпуть, 1918, стр. 43.]
41.А. П. Окладников. Русские полярные мореходы XVII века у берегов Таймыра, Главсевморпуть, 1948, стр. 94.
42.М. С. Боднарский. Очерки по истории русского землеведения, изд. АН СССР, 1947, стр. 38.
43.И. П. Магидович. Очерки по истории географических открытий, Учпедгиз, 1949, стр. 45.
44.С. Н. Марков. Известия о Севере арабских географов XIV века, «Летопись Севера», 1, 1949, стр. 288. Цитата переведена И. Ю. Крачковским.
45.С. Н. Марков. Известия о Севере арабских географов XIV века, «Летопись Севера», 1, 1949, стр. 289.
46.С. Н. Марков. Находка древних монет на Камчатке, «Летопись Севера», 1, 1949, стр. 312, 313.
47.Н. А. Береговая. Из древнейшей истории Арктики (раскопки в Ипи-утаке), «Летопись Севера», 1, 1949, стр. 300–308.
48.Отписка Семена Дежнева якутскому воеводе Ивану Павловичу Акинфиеву о морском походе его с устья р. Колымы дор. Анадырь апреля 1655 года. «Изв. ВГО», № 6, 1948, стр. 579.
49.От устья Колымы до мыса Дежнева около 1400 километров. При попутных ветрах и при отсутствии льдов это расстояние кочи проходили за пять суток.
50.Г. В. Яников. Великая Северная экспедиция, Географгиз, 1949.
51.А. В. Ефимов. Предисловие к сборнику «Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии», Географгиз, 1951, стр. 33.
52.Описание Земли Камчатки, сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором, т. I, СПб., 1755, стр. 6.
53.А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий Географгиз, 1950, стр. 12.
54.В. А. Перевалов. Семен Иванов Дежнев, сб. «Русские мореплаватели», Воениздат, 1953. стр. 31.
55.В. Ю. Визе. Новые сведения о русском арктическом мореплавании в XVII в., «Летопись Севера», 1949, стр. 78–93.
56.М. П. Алексеев. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей, Иркутск, 1941, стр. 267.
57.В. Ю. Визе. Моря Советской Арктики, Главсевморпуть, 1948, стр. 46.
58.Сб. «Русские мореплаватели», Воениздат, 1953, стр. 563.
59.Д. Б. Карелин. Моря нашей родины, Детгиз, 1952, стр. 153. См. также сб. «Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века», Географгиз, 1951, стр. 300, 301.
60.Е. В. Тарле. Русский флот и внешняя политика Петра I, Воениздат, 1949, стр. 111.
61.М. И. Белов. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах, Главсевморпуть, 1952, стр. 328–339.
62.М. И. Белов. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах, Главсевморпуть, 1952, стр. 172.
63.В. Ю. Визе. Северный морской путь, Главсевмэрпуть, 1940, стр. 10.
64.Ф. Веселаго. Очерк русской морской истории, ч. I, 1875, стр. 352.
65.Е. В. Тарле. Русский флот и внешняя политика Петра I, Воениздат, 1949, стр. 122.
66.Шумигорский. Наследство Петра Великого, «Исторический вестник», 1901, т. 84.
67.Ф. Веселаго. Очерк русской морской истории, ч. I, 1875, стр. 79.
68.Значение Архангельска как центра военного судостроения даже в XIX в. видно из следующих цифр. С 1801 по 1842 год в Балтийское море были отправлены следующие суда архангельской постройки: кораблей 41, фрегатов 25, транспортов 12, бригов 3, шлюпов 3, шхун 1, а всего 85 судов. Кроме того, для самого Архангельска и Белого моря за то же время было построено 84 судна, в том числе 3 парохода. Первый пароход «Легкий» с машиной в 60 сил был построен в 1825 году.
69.М. С. Боднарский. Очерки по истории русского землеведения, изд. 1-е, АН СССР, 1947, стр. 82.
70.Краткий исторический очерк гидрографии русских морей, ч. III. Балтийское море с заливами, 1902, стр. 2.
71.Maury M. F. The Physical Geography of the Sea and its Meteorology, 1861, стр. 308.
72.Д. М. Лебедев. География в России петровского времени, изд. АН СССР, 1950, стр. 51.
73.Д. М. Лебедев. География в России петровского времени, 1950, стр. 51.
74.Д. М. Лебедев. География в России петровского времени, изд. АН СССР, 1950, стр. 79, 80.
75.Д. М. Лебедев. География в России петровского времени, изд. АН СССР 1950, стр. 89–91.
76.Е. В. Тарле. Русский флот и внешняя политика Петра I, Воениздат, 1949, стр. 114.
77.А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий, Географгиз, 1950, стр. 148–152.
78.В. Ю. Визе. Моря Советской Арктики, Главсевморпуть, 1948, стр. 59.
79.Л. С. Берг. Очерки по истории русских географических открытий, изд. АН СССР, 1949, стр. 25.
80.Л. Н. Майков. Рассказы Нартова о Петре Великом, 1891, цит. по кн. Л. С. Берга «Очерки по истории русских географических открытий», изд. АН СССР, 1949, стр. 22.
81.А. С. Пушкин. Сочинения, Гослитиздат, 1936, стр. 659.
82.А. Полонский. Первая Камчатская экспедиция Беринга, «Записки Гидрографического департамента», ч. VIII, 1850, стр. 537, 538.
83.А. Полонский. Первая Камчатская экспедиция Беринга, «Записки Гидрографического департамента», ч. VIII, 1850, стр. 541.
84.А. Полонский. Первая Камчатская экспедиция Беринга, «Записки Гидрографического департамента», ч. VIII, 1850, стр. 548–549.
85.А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий, Географгиз, 1950, стр. 153.
86.Оба названия даны Берингом. В те времена очень часто вновь открываемые острова и заливы называли в честь «святых», память которых праздновалась в день открытия. Этот обычай был распространен не только у русских – моряки следовали ему, начиная с эпохи великих географических открытий.
87.А. Полонский. Первая Камчатская экспедиция Беринга, «Записки Гидрографического департамента», ч. VIII, 1850, стр. 549.
88.А. С. Полонский. Первая Камчатская экспедиция Беринга, «Записки Гидрографического департамента», ч. VIII, 1850, стр. 551, 552.
  Л. С. Берг отмечает, что речь шла не о Петре Татаринове, а о Петре Попове, совершившем поход к Анадырскому Носу (Л. С. Берг. Открытие земли Камчатки и экспедиции Беринга, изд. АН СССР, 1946, стр. 88).
89.А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий, Географгиз, 1950, стр. 155.
90.Л. С. Берг. Открытие Камчатки и экспедиция Беринга, изд. АН СССР, 1946, стр. 89.
91.М. С. Боднарский. Очерки по истории русского землеведения, изд. 1-е, АН СССР, 1947, стр. 119.
92.Примечания капитан-лейтенанта барона Врангеля к карте, представляющей берег Ледовитого моря от устья реки Индигирки до Берингова пролива, «Записки Адмиралтейского департамента», ч. 8, 1825, стр. 134–135.
93.М. С. Боднарский. Очерки по истории русского землеведения, изд. 1-е, АН СССР, 1947, стр. 119.
94.Плавание Федорова и Гвоздева описано в «Записках Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 78–107.
95.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 205, 206.
96.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 205.
97.Г. В. Яников. Великая Северная экспедиция, Географгиз, 1949.
98.Делиль де ла Кройер и Стеллер принимали участие в плавании, первый – Чирикова и второй – Беринга.
99.А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий, Географгиз, 1950, стр. 163.
100.Г. А. Сарычев. О плавании российских морских офицеров из рек Лены, Оби и Енисея, а также к востоку по Ледовитому морю с 1734 по 1742 г., «Записки Адмиралтейского департамента», ч. 4, СПб., 1820. Принадлежность этой неподписанной статьи Сарычеву установил Г. В. Яников.
101.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 258
102.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 265–266.
103.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 261.
104.Г. В. Яников. Великая Северная экспедиция, Географгиз, 1949, стр. 35–36.
105.А. Соколов. Опись берегов Северного Ледовитого океана, от Канина Носа до Обдорска, штурманов Иванова и Бережных, «Записки Гидрографического департамента», ч. V, 1847, стр. 46.
106.На современной карте на северо-западном побережье полуострова Таймыр показаны два мыса Стерлегова; здесь речь идет о более южном мысе.
107.Возможно, что здесь речь идет о северной оконечности острова Диксон.
108.Все данные о плавании Минина в 1742 г., о котором до сих пор в литературе не упоминалось, сообщены автору Г. В, Яниковым.
109.Г. В. Яников. Великая Северная экспедиция, Географгиз, 1949, стр. 84.
110.В. Ю. Визе. Северный морской путь, Главсевморпуть, 1940, стр. 17.
111.Теперь бухтой Нордвик называется залив, расположенный на южном материковом берегу пролива между островом Бегичева и материком. Почему было дано такое название, неизвестно.
112.А. Соколов. Северо-восточный мыс по описи штурмана Челюскина в 1742 году (из журнала), «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851 стр. 59, 60.
113.Берег между Лены и Енисея. Записки X. П. Лаптева, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 8–58.
114.М. И. Белов. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах, Главсевморпуть, 1952, стр. 178, 179.
115.Г. В. Яников. Великая Северная экспедиция, Географгиз, 1949.
116.К сожалению, оригиналы донесений и карт участников экспедиции были в связи с предлагавшейся новой северной экспедицией перевезены в 1754 г. из Петербурга в Тобольск и здесь сгорели в 1788 г. во время большого пожара. Копии многих этих документов сейчас находятся в ленинградских архивах.
117.Н. Ф. Головин был помощником Ф. С. Салтыкова как раз в те годы, когда Салтыков писал Петру Первому свои знаменитые «препозиции» о необходимости исследования Северного морского пути, в которых предлагался и план такого исследования.
118.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 297.
119.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 298.
120.В. Ю. Визе. Моря Советской Арктики, Главсевморпуть, 1948, стр. 57.
121.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 347.
122.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 350.
123.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 417.
124.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 419.
125.Л. С. Берг. Открытие Камчатки и экспедиция Беринга, изд. АН СССР, 1946, стр. 188.
126.Д. М. Лебедев. Плавание А. И. Чирикова на пакетботе «Св. Павел» к побережьям Америки, изд. АН СССР, 1951, стр. 115–117.
127.Румб равен 11° 1/4.
128.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 404.
129.А. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 года, «Записки Гидрографического департамента», ч. IX, 1851, стр. 407, 409.
130.Д. М. Лебедев. Плавание А. И. Чирикова на пакетботе «Св. Павел» к побережьям Америки, изд. АН СССР, 1951, стр. 103.
131.Вас. Берх. Хронологическая история открытия Алеутских островов или подвиги российского купечества, 1823, стр. 1; Е. К. Суворов. Командорские острова и пушной промысел на них, 1912, стр. 16. Из каких источников эти авторы почерпнули свои сведения, неизвестно.
132.Промысел морского бобра (так неправильно называли морскую выдру) сыграл настолько большую роль в освоении Алеутских островов и Аляски, что еще в середине XIX в. на русских школьных картах Сибири значилось «Бобровое или Берингово море».
133.В. А. Перевалов. Ломоносов и Арктика, Главсевморпуть, 1949, стр. 273.
134.Морская корова – крупное морское млекопитающее из отряда сирен. Была впервые описана спутником Беринга Стеллером. Последняя морская корова убита в 1768 году.
135.Сведения об освоении Алеутских островов в основном взяты из труда В. Берха «Хронологическая история Алеутских островов или подвиги русского купечества», 1823.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
19 dekabr 2014
Yazılma tarixi:
1954
Həcm:
863 səh. 90 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Паулсен
Yükləmə formatı: