Kitabı oxu: «Михаил Лермонтов: тайны судьбы и творчества»

© Корчагина Н. Н.

В оформлении обложки использованы картина П. Заболотского «Лермонтов в ментике лейб-гвардии Гусарского полка» (1837 г.) и рисунок с натуры Р. Шведе (1841).

«Надо уметь читать документы, надо их расколдовывать и размаскировывать, а это дело художника… Документ очень часто не открывает, а скрывает правду… Вообще же художественный, то есть образный анализ документа – одно из самых увлекательных дел историка-романиста…»

М. Шагинян

Вместо предисловия
Загадки судьбы

Имя и судьба М. Ю. Лермонтова овеяны флером если не тайны, то загадочности, неразгаданности – эти слова могут стать эпиграфом и к судьбе, и к творчеству поэта – самого гениального в русской литературе (это попытаюсь доказать сомневающимся). И в них – ключ к разгадке, вернее, попытка разгадать хотя бы одну из оставленных нам в наследство тайн. Лермонтову, который издал при жизни всего один сборник, посвящены сотни книг и научных трудов. Но и в них больше вопросов, чем ответов. И сколько бы ни разбирали литературоведы его творчество, оно ближе и понятнее не становится тому, кто не сумел полюбить поэта, чья душа не созвучна его душе.

Ни об одном писателе не было сказано столько взаимоисключающих слов – и о характере, и о внешности. Но, к сожалению, у большинства на устах затасканные фразы о несносном характере поэта.

Лет двадцать назад меня покоробили слова заслуженной учительницы московской школы: «Я не люблю Лермонтова, я и ученикам всегда рассказываю, какой он был заносчивый, всех высмеивал». Вот так уже почти двести лет вслед за именем великого русского писателя влачится шлейф привычных банальностей. Кто-то вспомнил, кто-то запомнил, кому-то рассказал… Словно не было иных воспоминаний, свидетельств, гениальных произведений, в каждой строчке которых звучит душа поэта.

В молодости я часто задавала себе вопрос: почему, когда читаю стихотворения Лермонтова, душа реагирует на каждое слово – то болью, то восторгом, то плачет о том, чего не успел написать этот юноша, так много страдавший. А вот стихи Пушкина какой-то праздничной волной перекатываются через сердце, не оставляя ни огня любви, ни боли, ни сострадания… Да потому что писали о разном и по-разному. И жили – современники – в разных эпохах.

В юные годы я увлекалась поэзией, упивалась стихами Ахматовой, Есенина, Цветаевой смаковала строки Волошина и Гумилева, но только от слов Лермонтова, от исходящей от них тоски неземной сердце останавливалось или бешено стучало в такт негодующим словам непонятого людьми поэта и человека. Я любила в нем, наверное, не только поэта. Трагедия его судьбы делала этого гениального юношу родным, понятным. И когда в Пятигорске поклонялась его памяти на месте дуэли, казалось, что пришла к человеку близкому, которого хорошо знала и понимала, без которого было так трудно жить. Все экскурсанты давно ушли к автобусу, а я все оплакивала одинокого юношу под дождем, как некогда природа оплакивала его убийство, так много успевшего сказать, и так много не успевшего. И мне захотелось рассказать о моей любимом писателе тем, кто не смог его по разным причинам полюбить так сильно, как я. Рассказать то, что прочитала, что передумала, каким представляю его. Рассказать, чтобы защитить от нападок обывателей, представляющих поэта по набившим оскомину клише о его характере и образе жизни.

Русский критик и философ В.Розанов, размышляя о судьбе поэта, писал: «О жизни, скудной фактами, в сущности – прозаической, похожей на жизнь множества офицеров его времени, были собраны и записаны мельчайшие штрихи. И как он „вошел в комнату“, какую сказал остроту, как шалил, какие у него бывали глаза, – о всем спрашивают, все ищут, все записывают… Странное явление. Точно производят обыск в комнате, где что-то необыкновенное случилось. И отходят со словами: „Искали, все перерыли, но ничего не нашли“. Потому что мотив „биографии и истории как науки – разгадка загадок“».

Эти слова блистательного критика требуют пояснения и дополнения. Он прав: спрашивали, записывали. Вот только кто и когда?

Прислушаемся к словам крупного литературоведа профессора Б. М. Эйхенбаума: «У нас нет ни его дневников, ни большинства его писем, ни писем к нему друзей, ни даже достаточно полных и содержательных воспоминаний… Так получилось, что о Лермонтове мы знаем очень мало, и его исторический образ рисовался воображению биографов и литературоведов по-разному, в зависимости от тех или иных идеологических тенденций».

А.Блок вообще называл биографию поэта «нищенской».

Именно отсутствием достоверных материалов о жизни и судьбе поэта и объясняется чрезвычайная разноголосица в оценке личности поэта и его творчества.

«Читая воспоминания о великом человеке, нужно всегда помнить, что между ним и мемуаристами, как правило, дистанция огромного размере, – словно предупреждает всех, кто берется вспоминать о Лермонтове, М. Гиллельсон. – .При оценке воспоминаний необходимо в первую очередь досконально представить себе пристрастия и антипатии мемуариста, его душевный и интеллектуальный уровень. Исключительно важным является время создания мемуаров».

А мы помним, что до февраля 1855 года, до дня смерти Николая I, биография опального поэта была запретной темой в русской печати. И самое страшное, что все воспоминания об этом «звездном мальчике» русской словесности были написаны спустя полвека после его смерти и позже, когда запрет на память о поэте был снят, вернее, потерял актуальность с течением времени…

Судьба словно специально прячет, убирает с глаз долой подлинные свидетельства биографии поэта, даже то, что осталось после его столь короткой творческой жизни.

Вдумаемся в ставшие известными нам факты варварского отношения к наследию поэта.

По требованию Н. Бахметьева, мужа Варвары Александровны, в девичестве Лопухиной, которая всю жизнь не переставала любить поэта и любовь к которой поэт пронес через всю свою жизнь, были уничтожены многие письма и рукописи Лермонтова, находившиеся у нее.

П. Шугаеву стало известно, что у крестника поэта и его бабушки видели автопортрет Лермонтова, писанный масляными красками, «штук 30 разных рисунков, набросков и этюдов карандашом, тушью и акварелью, целую поэму „Мцыри“ в подлиннике и много других стихотворений, писанных рукою поэта». Он бросился искать наследников, но оказалось, что после смерти владельца этих сокровищ имущество перешло к его экономке. Когда после долгих поисков Шугаев нашел старушку, оказалось, что рисунки и этюды Михаила Юрьевича частью изорваны и уничтожены ее сыном, когда он был еще ребенком, частью разобраны знакомыми, имен которых она припомнить не могла. Остался у нее один лишь портрет поэта, и то потому, что был написан на полотне и маслом и заключен в багетную рамку за стеклом. К тому же она слышала, что ее благодетель ни за что не соглашался продать этот портрет своего крестного отца. Бумаги же, которых у нее было много, большую часть продала без разбору калачнику – 3 пуда весом по 40 копеек за пуд.

Мы могли бы не увидеть «Демона», как и другие произведения поэта. Краевский жаловался Панаеву, что хотел напечатать отрывки из «Демона», но «бабы черт знает куда дели его, а у него уже, разумеется, нет чернового». Слава Богу, нашелся…

Поэтесса и друг Лермонтова Е. П. Ростопчина свидетельствует, что многие произведения поэта, которые он посылал со знакомыми с Кавказа, до Петербурга просто не доходили: «По мере того, как оканчивал, пересмотрев и исправив, тетрадку своих стихотворений, он отсылал ее к своим друзьям в Петербург… Курьеры, отправляемые из Тифлиса, бывали часто атакуемы чеченцами или кабардинцами, подвергались опасности попасть в горные потоки или пропасти… Чтобы спасти себя, они бросали доверенные им пакеты, и таким образом пропали две-три тетради Лермонтова…»

С материалами биографии еще хуже. Один только факт для подтверждения сказанного. В 1860 году, через девятнадцать лет после гибели поэта, А. В. Дружинин, писавший статью о Лермонтове, оставил в рукописи пустые листы, на которых собирался впоследствии поместить рассказ о событиях, предшествовавших ранней гибели поэта. Однако и в таком незавершенном виде его работа появилась в печати сто лет спустя.

И даже с последним прижизненным портретом поэта, вынырнувшим из небытия, вышла настоящая детективная история, в которой еще не поставлена последняя точка.

В запасниках Орловской картинной галереи долгие годы пылился литографический портрет «Неизвестного военного». Внизу в одну строчку оттиснуто: «Рис. с натуры Шведе… Рис. на камне Белоусов». Фамилия военного отрезана, видимо, некогда хотели вставить портрет в рамку.

Признанный знаток вооружения, форм и регалий XVIII–XIX веков Александр Михайлович Горшман узнал в неизвестном военном Лермонтова. Сенсация! Последний прижизненный портрет поэта. Поэт в той же форме, в какой в феврале этого же, 1841-го, года его изобразил на акварельном портрете девятнадцатилетний К.Горбунов, только в фуражке.

И снова гримаса истории. Акварель Горбунова долгое время оставалась единственным изображением поэта, известным широкой публике. Акварель Горбунова оставалась неоконченной – Лермонтова отправили на Кавказ. Когда поступило известие о его убийстве, молодой художник по памяти (!) дописал портрет для «Отечественных записок». Самый неудачный, самый непохожий портрет имеет такую популярность! А с литографического портрета Шведе смотрит на нас не мальчик с недоумением во взоре и выражением нескрываемой обиды на губах, как с автопортрета или других ранних полотен, а умудренный опытом познания человеческих душ поэт. Его лицо спокойно, взор открыт и ясен, как строчки последних стихотворений. Он смотрит на нас, но что он видит своим духовным зрением, о чем поет ему Ангел Хранитель?

Шведе приехал в Пятигорск на исходе мая 1841-го. В течение полутора месяцев жил рядом с Лермонтовым, в соседнем доме, вращался в одном и том же кругу. И рисовал. Например, сделал портрет декабриста Н. Лорера. Когда Лермонтова убили, живописец Шведе снимал портрет с него масляными красками по заказу А. Столыпина. И в 1862-м году появилась литография с портрета масляными красками «Лермонтов на смертном одре», копию с посмертного портрета художник повторил для Арнольди.

Автор книги «И Эльборус на юге» Я. Л. Махлевич провел расследование, похожее на детективную историю, чтобы добраться до истины, узнать, как могло случиться, что до сих пор под этим портретом пишут «Неизвестный военный». И опознали, и доказали. Осталось только найти подобную копию – ведь не один же экземпляр был сделан в типографии, на котором внизу будет написано: «М. Ю. Лермонтов».

Лермонтову не было и 27 лет, когда он погиб на дуэли. Выстрел Мартынова прервал на полуслове юного гения, подававшего такие блестящие надежды и успевшего сделать для отечественной словесности много больше маститых писателей, проживших долгую жизнь…

В приведенных выше высказываниях и В. Розанов, и Б. Эйхенбаум говорят о последних годах жизни поэта, когда о нем уже заговорили как о преемнике Пушкина. А что мы знаем о его матери и детстве в Тарханах, о годах учебы в Московском благородном пансионе и университете? Из работы в работу кочующие скудные факты…

Так кто же он, этот «подлинный порфиродный юноша, которому осталось немного лет до коронования»? Откуда? Почему каждая написанная им строка так субъективно-личностна и служит лестницей, соединяющей землю и небо? Почему жизнь и творчество поэта так переплелись, что в каждом его лирическом герое звучит голос самого его создателя? Такой нераздельной связи нет ни у одного писателя во всей мировой литературе.

Ю. Лотман был, несомненно, прав, когда утверждал, что все мы родом из детства. События детства с особенной силой повлияли на жизнь и судьбу М. Ю. Лермонтова. По сути, судьба (или провидение? – теперь уже все равно) отняла у него детство, оставив без материнской ласки и без отца. И как бы беззаветно ни любила его Елизавета Алексеевна, любовь бабушки не сравнима с материнской. Мальчик рано повзрослел и рано начал думать, пытаясь понять, что происходит и в семье, и в мире. И эта грусть непонимания, тоска из-за несовершенства мира земного пронизывают все его творчество.

Тайна первая
Откуда родом предки поэта?

Потомок шотландского барда и прорицателя

В юности поэт мучительно размышлял, откуда родом его предки. Он тосковал о «цветущих полях» «отважных бойцов» и мечтал стать птицей, вороном степным, чтоб пролететь нам ними. Задумались над вопросами корней поэта и литературоведы. Вслед за ним они проследили его родословную и установили, что род Лермонтовых восходит к средним векам и легендарен в своих истоках. Он начинается с шотландского барда XIII века Томаса Лермонта, прозванного Рифмачом или Томасом Стихотворцем из Эрсильдауна. По словам Вальтера Скотта, который воспел его в балладе «Thomas the Rumer», «мало кто так прославлен в преданиях, как Томас из Эрсильдауна». Его творчество и жизнь тоже окутаны завесой тайны, ибо в личности этого значительного человека своего времени соединились поэтический талант и дар предвидения. Он представлял собой нечто вроде тогдашнего Нострадамуса – ведуна и прозорливца – и предсказал трагическую и неожиданную смерть короля Александра III. Томас предрек союз Шотландии и Англии, который суждено было осуществить потомку из рода Брюсов:

 
То будет сын французской королевы,
Он править станет всей Британией до моря;
Из рода Брюсов будет он по крови
В девятом поколенье, я предвижу.
 

Имя пророка – одно из первых в ряду поэтов, прославивших национальный шотландский эпос.

Его произведения, написанные на шотландском диалекте, поэтически совершенны, примером этого может служить одна из ранних версий истории о Тристане и Изольде. Поэт и историк Роберт де Брюнн (1288–1338) описал манеру стихотворца следующими строками: «…он написан таким цветистым языком и таким сложным размером, что теряет все свои достоинства в устах обыкновенных менестрелей, которые чуть ли не в каждой строфе что-то пропускают в ущерб и смыслу, и ритму отрывка».

Как пишет В. Скотт, «память о Томасе Лермонте сохраняется и почитается. Дерева Эйлдон, под сенью которого он произносил свои предсказания, сейчас уже больше не существует, но это место помечено большим камнем, названным Камнем Эйлдонского Дерева». До сих пор сохранились развалины древней башни, известной как Башня Томаса. На стенах этого строения висит мемориальная доска.

По народным преданиям, в юном возрасте Томас был похищен в царство фей, где он и получил все свои знания и свой вещий дар. Спустя семь лет он был отпущен на землю, чтобы просветить и изумить шотландцев силой пророчеств, при условии, что он, когда за ним придут, немедленно оставит землю. Прошло много лет. И вот однажды, когда бард пировал с друзьями в замке Эрсильдаун, испуганный и удивленный человек вбежал в зал и заявил, что из ближнего леса вышли олень и олениха и спокойно и медленно шествуют по улицам селения. Прорицатель поднялся, покинул жилище и последовал за удивительными зверями. Его больше никто и никогда не видел. Народное предание гласит, что он до сих пор «несет свою судьбу» и может опять вернуться на землю… Может быть, в 1814 году он и посетил сей грешный мир опять?

В. С. Соловьев склонен думать, что от этого чародея М. Ю. Лермонтов и унаследовал характерные черты своего гения: «страшную силу личного чувства и способность схватывать запредельную сторону жизни и жизненных отношений».

Все Лермонтовы плохо знали свою родословную. Дальний родственник поэта задонский помещик Иван Лермонтов убедил Михаила Юрьевича, что русские Лермонтовы происходят от испанского герцога Лерма, который после «воздвигнутого им гонения на мавров» был изгнан из Испании и поселился на земле скоттов и пиктов.

Юная фантазия Лермонтова колебалась между чарующим преданием о родоначальнике-шотландце и другой, также пленительной для него, мечтой – о родстве с испанским герцогом Лерма. Он называет Шотландию «своей», считает себя «последним потомком отважных бойцов», но в то же время охотно подписывается в письмах М. Хегша.

Не случайно в 30-е годы XIX столетия в творчестве Лермонтова образуется «испанский цикл»: трагедия «Испанцы», акварели и рисунки «Испанец с кинжалом», «Испанец», «Испанец с фонарем и католический монах», «Испанец в белом кружевном воротнике» и др. Самое значительное в этом цикле – «Портрет герцога Лермы», первое известное живописное произведение Лермонтова. Своему легендарному предку художник придал автопортретные черты. Та же напряженная скорбь в темных глазах, в складке плотно сомкнутого рта. В том, что предок по испанской линии оказался мнимым, Лермонтов убедился лично. Но ему не суждено было узнать, что состоит в родстве со своим кумиром – Байроном.

Как считает Мария Марич, увлечение Лермонтова Шотландией было связано с увлечением Байроном, поиском сходства собственной биографии с биографией своего идола. Словно поэт ощущал невидимую нить, связывающую их обоих. Предчувствие его не обмануло.

Много лет спустя после гибели поэта исследователи обнаружили в русском архиве составленную внуками Георга Лермонта, стольниками Евтихием и Петром, поколенную роспись рода Лермонтовых.

Известны две шотландские ветви рода Лермонтова. По одной из них, Лермонты появились в Дерси в середине XV века. На протяжении длительного времени они были мэрами Сент-Эндрюса. На гербе этого города тот же девиз, что и на гербе Лермонтов Ливингстонов – одной из более поздних ветвей рода Лермонтов: «Dum spiro spero» («Пока дышу – надеюсь»).

В пятнадцати милях к юго-востоку от замка Дерси расположен замок Балькоми, принадлежавший другой ветви Лермонтов, известной в основном своей судебной и юридической деятельностью. В XVI веке здесь жил предок Джорджа Ноэла Гордона Байрона, королевский адвокат Гордон, женой которого была Маргарет Лермонт.

Советский писатель О. Горчаков, интересовавшийся шотландскими родственниками поэта, установил, что в середине XVII века одна из дочерей Джеймса Лермонта вышла замуж за сэра Вильяма Гордона.

«Лет через полтораста после того, как Лермонты породнились с Гордонами, 13 мая 1785 года на Екатерине Гордон женился пятый барон Байрон, отпрыск древнейшего норманнского рода Бурунов, ставшего позднее французским родом Биронов, а затем и английским родом Байрона. В 1788 году родился гениальный поэт Джордж Гордон Байрон. Таким образом породнились два рода и два великих поэта – Лермонтов и Байрон. Когда Байрону было 26 лет, в Москве у Красных ворот родился его дальний родственник – Михаил Юрьевич Лермонтов».

Когда Лермонтову было 26 лет, его убили. Магия чисел завораживает…

В конце XVI – начале XVII веков многие Лермонты из Балькоми стали «солдатами удачи» – военными наемниками. Один из них, Георг Лермонт, воевал в составе польской армии против России в 1613 г. и был взят в плен русскими войсками при осаде польской крепости Белой (ныне Смоленская область) осенью 1613 г. Юшко Лермонт (так он называл себя в челобитных) решил остаться в России. И был принят на государеву службу с сохранением дворянского звания (в шляхтичах). От него и ведет свое начало русская ветвь Лермонтовых.

В 1621 г. поручик Ю. Лермонт (он же Георг) пожалован был поместьями в Галицком уезде Костромской губернии. Обучал «хитростям ратного строения» дворян и детей боярских, а во время второй польской войны, в начале 1634 года, ротмистр Лермонт был убит «на государевой службе под Смоленском».

Один из сыновей Георга Лермонта – Петр, впоследствии воевода Саранский, принял в 1653 году крещение в православную христианскую веру.

От Георга (Юрия) Лермонта следуют по прямой линии: Петр Юрьевич, Евтихий Петрович, Петр Евтихиевич, Юрий Петрович, Петр Юрьевич, Юрий Петрович и, наконец, Михаил Юрьевич Лермонтов. Короткая жизнь этого русского гения прославила древний род Лермонтовых – Лермонтов.

Из ближайших предков Лермонтова документы сохранились относительно его прадеда Юрия Петровича, воспитанника шляхетского кадетского корпуса. В это время род Лермонтова пользовался еще благосостоянием; захудалость началась с поколений, ближайших ко времени поэта. Отец его, тоже Юрий Петрович, был бедным пехотным капитаном в отставке. Он окончил Первый кадетский корпус в Петербурге и в 1805–1806 гг., участвовал в походах за границу во время войн с Францией и Швецией. В 1811 г. в чине капитана вышел в отставку по болезни, но в 1812 г. вступил офицером в Тульское народное ополчение, был ранен и после лечения в госпитале вернулся домой. По словам Сперанского, хорошо знавшего родню Лермонтова по линии матери, отец будущего поэта был замечательный красавец, но вместе с тем «пустой», «странный» и даже «худой» человек. Его характеризуют как человека крайне легкомысленного, несдержанного, в минуты раздражения способного на самые дикие выходки.

Бабушка Михаила Юрьевича по матери происходила из влиятельного рода Столыпиных. Но ее семью одно за другим преследовали несчастья. Муж Елизаветы Алексеевны, предводитель дворянства Чембарского уезда Михаил Арсеньев, в ночь с 1 на 2 января 1810 года отравился, одетый в костюм могильщика из «Гамлета», которого он играл в домашнем спектакле. 24 февраля 1817 года совсем молодой от чахотки умерла мать Миши, которому еще не было и двух с половиной лет. В июне того же года на Кавказе умер отец Арсеньевой А. Е. Столыпин, 7 мая 1825 г. в Петербурге – ее брат Аркадий Алексеевич Столыпин, обер-прокурор Сената, друг Сперанского, приятель Грибоедова, Кюхельбеккера и Рылеева, одобрявший существование тайного общества. 3 января 1826 г. в Москве на сороковом году скончался генерал-майор Дмитрий Алексеевич Столыпин, сослуживец и приятель Пестеля, 3 июня 1830 г. в Севастополе во время чумного бунта был убит еще один брат Елизаветы – севастопольский военный губернатор Николай Алексеевич Столыпин.

Вряд ли оставила равнодушным Мишеля смерть его гувернера Капе, бывшего наполеоновского сержанта (1828 г.) и сменившего Капе эмигранта Келлет-Жандро (1829 г.). А 1 октября 1831 года в своем тульском имении Кропотово при не вполне ясных обстоятельствах скончался 44-летний Ю. П. Лермонтов.

Как видно из дат, все эти трагические случаи из жизни рода, кроме самоубийства дедушки, пришлись на детство и отрочество Михаила Юрьевича. И почти все они, не считая смерти матери и дяди, Аркадия Столыпина, случились вдали от дома. А нелепая смерть двоюродного дяди, бабушкиного племянника Павла Столыпина – упал в воду с парома, случилась в четырех верстах от Английской набережной в 1836 году, когда Лермонтову было 22 года. Мать и другие родственники провожали Столыпина до Кронштадта, откуда он должен был плыть за границу. Сел на палубе на скамейку, закружилась голова и… упал в воду. Ему бросили шлюпку, некий англичанин схватил его за руку, но она была в перчатке. Некоторые исследователи считают, что Лермонтов был в числе провожающих родственников. Разве эта ужасная смерть не знак судьбы?

Когда скончался отец Лермонтова, священника с трудом уговорили сопровождать похоронную процессию, но «погребение пето не было». Мы помним, что священнослужители долго не соглашались отпевать и Михаила Юрьевича Лермонтова, пока не вмешалось начальство… Но до сих пор мы с уверенностью не можем сказать, было ли отпевание. Но об этом позже. Словно судьба планомерно готовила к уничтожению два рода – Столыпиных и Лермонтовых, расправляясь с каждой ветвью по-своему.

Поместье Юрия Лермонтова – Кропотово Тульской губернии – находилось по соседству с селом Васильевским, принадлежавшим роду Арсеньевых. «Красота Юрия Петровича увлекла дочь Арсеньевой, Марию Михайловну, и, несмотря на протест своей родовитой и гордой родни, она стала женой „армейского офицера“. Чтобы не разлучаться с любимой дочерью, Елизавета Алексеевна поручила зятю управлять ее имениями – Тарханы и Михайловское, расположенными в Чембарском уезде Пензенской губернии.» Так скупо пишут во всех исследованиях, посвященных поэту. И отсутствие фактов дает повод для домысливания, подтасовывания реконструируемых событий.

Придуманная родословная

Интересный факт: повитуха, принимавшая роды, едва взглянув на новорожденного, сказала, что он своей смертью не умрет. Едва родившись, уже был приговорен. Вдобавок ко всему родственники, нарушив семейную традицию Лермонтовых при наречении младенцев мужского пола чередовать имена отца и деда, назвали его не Петром, а Михаилом – в честь другого деда, Арсеньева, того самого, что покончил с собой на праздновании именин дочери.

Совсем недавно, в ноябре 2006 года, была обнародована на русском языке еще одна «тайна – тайна рождения» Лермонтова. В Интернет-журнале «Русский глобус» (издается в Чикаго, США) под рубрикой «Литературоведение» была опубликована статья американо-еврейского писателя Моше Надира (Исаак Райз в 1898 г. в возрасте 13 лет эмигрировал в Америку, умер в 1943 г.) «Тайна Лермонтова». Моше Надир пишет, что юного поэта буквально изводила родословная со стороны отца. Этот факт мы и без него знаем, поскольку тема Лерма и Лермонта давно описана в советском литературоведении. Но американец уверяет, что Ираклий Андроников, самый авторитетный исследователь жизни и творчества Лермонтова, намеренно не ворошит проблему рождения поэта, а сначала III отделение, затем и КГБ все материалы, связанные с рождением Лермонтова, изъяли из архивов. Чего же добивается исследователь? Позволю себе цитату: «Если мы поставим перед собой портреты двадцатишестилетнего Юрия Петровича Лермонтова и его восемнадцатилетней жены Марии Михайловны, а затем сопоставим с портретом двадцатичетырехлетнего Михаила Юрьевича Лермонтова, то при всем желании не обнаружим ни малейшего сходства между ними, ни в общем облике, ни в чертах, ни в окраске волос и кожи. Более того, мы неизбежно придем к заключению, что на последнем портрете изображен человек другой национальности. В частности, это может быть испанец, итальянец, француз, наконец, еврей, но никак не русский и не представитель северных стран». В этом и состоит вся соль статьи – доказать, что Лермонтов был еврей. Хотя, каким образом еврей Моше Надир мог забыть, что согласно Талмуду национальность определяется по матери, а не по отцу, а уж Елизавету Алексеевну, бабушку поэта, во внебрачных связях даже Надир не обвиняет. Этим портретным несходством и объясняет автор статьи поиск Лермонтовым истинных своих корней – сначала шотландца Лермонта, которому посвятил стихотворение «Желание», а затем испанца Лерма.

Внешнее несходство американо-еврейский автор кладет в основу семейного конфликта Лермонтовых. Он смело предполагает, что когда Юрий Петрович увидел, что у сына черные глаза, кожа смуглая, да родился он на «два-три месяца» раньше срока, то «юридический отец» начал пить, играть, вымогать деньги у богатой тещи… А юный Лермонтов, проникнув в семейные тайны, разочаровался и в шотландцах, и в испанцах, стал обращаться к еврейской тематике, хотя «ни одного еврея в его окружении не было». Откуда же подобное влечение, если не зов крови? Да и пишет поэт, умиляется представитель богоизбранного народа, о его соотечественниках только с положительной стороны: «все герои еврейской национальности представлены как люди добрые, честные и отзывчивые к чужому горю… Лермонтов пишет характеры этих героев с такой любовью.». Однако самым загадочным является то обстоятельство, нагнетает страсти Н. Моше, что, в отличие от испанской тематики, поэт в последующие годы неоднократно возвращается к еврейской тематике. «И это тем более удивительно, если учесть, что на протяжении своей жизни поэт не имел никаких контактов с людьми еврейской национальности. До четырнадцати лет он жил в Тарханах под неусыпным оком своей бабушки и если в кои веки забредал какой-нибудь мелкий торговец, в барский дом его, конечно, не пускали. Среди соседей и университетских друзей также не было ни одного еврея, что их не было среди юнкеров и гвардейских офицеров – можно не сомневаться. И тот факт, что Лермонтов неоднократно возвращался в еврейской тематике, уже по сам по себе является уникальнейшим явлением в русской поэзии и говорит о многом. Невольно возникает вопрос: какими корнями питалось это внутреннее влечение поэта к еврейским мотивам?»

Полет фантазии Надира остановить трудно, недаром он известен в своей среде как автор фантастических рассказов. Если бы он был литературоведом, то непременно знал бы, что, по крайней мере, с одним евреем Михаил Юрьевич был хорошо знаком: Ансельм Левиз был домашним доктором в Тарханах и сопровождал Лермонтова на Кавказ, а затем в Москву. А почему бы не предположить, что юноша, искавший идеал в прошлом не только Шотландии, Испании, России, Италии, мог найти положительные примеры в Священной книге, знание которой в те времена было обязательным? Но это так, к слову.

Мне бы хотелось защитить от грязных нападок претендующего на новизну мышления автора мать Лермонтова – Марию Михайловну. Надир Моше уверяет, что к моменту женитьбы Ю. П. Лермонтов не был избранником сердца Марии Михайловны, сердце ее принадлежало другому (но не уточняет, кому именно), а являлся кандидатурой, подысканной и навязанной столыпинской родней – «во имя спасения чести семьи». Как бы ни было велико желание Моше найти в крови великого русского поэта гены своей нации, умозаключения нельзя строить на домыслах извращенного сознания. Можно апеллировать только к фактам.

Мария Михайловна воспитывалась глубоко верующей матерью, о которой никто из современников не сказал ни одного плохого слова – она пользовалась уважением не только окружающих, но и власть предержащих. Марии было 17 лет, когда она вышла замуж за Юрия Петровича, скромного отставного капитана, по страсти, сломив сопротивление матери, которая считала избранника и, как оказалось, была права, недостойной партией для ее дочери. Браки по страсти редко бывают счастливыми. Об этом знала и Елизавета Алексеевна, также вышедшая замуж по сильной страсти.

Как пишут современники, обе женщины не отличались красотой, зато мужья их были красавцами. Мария Петровна разделила судьбу своей матери – так же, как и она получила осложнение после родов, что способствовало охлаждению супруга. Как пишет Зиновьев, учитель Михаила Юрьевича, часто общавшийся с Елизаветой Алексеевной, муж любит жену здоровую. Об этом же гласит и русская народная пословица.

Елизавета Алексеевна после родов заболела женской болезнью, и муж потерял к ней интерес. Он открыто крутил роман с соседской по тархановскому имению госпожой Мансыревой и отравился на глазах жены и дочери, когда любовница не смогла придти на новогодний маскарад (в дом к законной жене! На елку, устроенную собственной дочери), потому что вернулся из армии ее муж. Как доложил посланный за любовницей крепостной, в доме уже все спали, свет был погашен. Видимо, картина, которую вообразил бесстыдный любовник, была так ужасна, что он предпочел умереть.

А Мария Михайловна была болезненной, слабой, и осенью 1814 г. ее здоровье так ухудшилось, что ее срочно повезли из Тархан в Москву, где она и родила в ночь со 2 на 3 октября. Что касается сроков рождения Лермонтова, то можно прочитать в книге профессора И. М. Андреева (псевдоним Ивана Михайловича Андреевского, доктора медицины, философии, литературы, богословия), что, проведя несколько месяцев в Петербурге и Москве (с февраля по май 1814 г.), молодые вернулись в Тарханы, то есть что в феврале они уже были супружеской парой. И даже если их брак не был заключен в январе (или в декабре), ничего крамольного в рождении сына нет – беря во внимание ухудшение состояния Марии Михайловны и срочный отъезд в столицу (заметим, что передвигались в ту пору в каретах по большакам и проселочным дорогам, что женщине на сносях здоровья не прибавляло) и тот факт, что мальчик родился слабеньким и в детстве много болел, он вполне мог родиться на две-три недели или месяц раньше, что случается очень часто.

И уж если продолжать бесстыдно копаться в семейных тайнах, то почему бы господину Моше не предположить, что юная дева, пылко влюбленная, чтоб окончательно победить сопротивление знатной родни, отдала своему избраннику до венчания не только сердце? Почему здесь должен быть кто-то третий?

К. Шугаев пишет, что «Юрий Петрович охладел к жене по той же причине, что и его тесть к теще; вследствие этого Юрий Петрович завел интимные отношения с бонной своего сына, молоденькой немкой, Сесильей Федоровной, и, кроме того, с дворовыми.»

Естественно, об измене мужа Мария Михайловна догадывалась, поскольку он и не очень скрывался, а однажды застала мужа в объятиях Сесильи, что возбудило в ней страшную, но скрытую ревность, а тещу привело в негодование. Возвращаясь из гостей из села Кошкарево, в пяти верстах от Тархан, Мария Михайловна стала упрекать мужа в измене, выведенный из себя этими упреками, пылкий и раздражительный Юрий Петрович весьма сильно ударил кулаком по лицу жену. Понятно, что прежних отношений в семье быть не могло. С этого времени с невероятной быстротой развивалась болезнь Марьи Михайловны, перешедшая в злую чахотку. Вот почему мать Лермонтова угасала в слезах – потому что пылко любя мужа, испытывала муки ревности и терпела оскорбления. А не потому, как утверждает Надир Моше, «… презираемая мужем, третируемая многочисленной родней, знакомыми, возможно, и родною матерью – женщиной сурового нрава, она проводила все дни в слезах»… и «она втайне искала своей смерти».

После рождения сына Юрий Петрович, «привыкший к рассеянной жизни, начал тяготиться размеренной жизнью в Тарханах и стал надолго уезжать „по делам“ в Москву или в свое тульское имение. Любитель веселья, вина, карт и женщин, он перестал обращать внимание на болезненную слабеющую жену». Но, несмотря ни на что, Мария Михайловна его прощала, и когда он уезжал надолго, писала в альбоме своем стихи, ему посвященные:

 
Кто сердцу может быть милее,
Бесценный друг, тебя?
Без воздуха могу скорее
Прожить, чем без тебя!..
 

Как-то в альбом своей дальней родственницы Мария Михайловна записала: «Любить – вся моя наука». И как видим, это не просто слова. Так всем сердцем, до самозабвения, она и полюбила отставного красавца, отца Лермонтова. Отдавала себя всю, без остатка, прощала, мучилась, ревновала… Мы помним, что она вышла замуж, переломив сопротивление родни, показав силу своего характера, т. е. муженек ей дорого достался. «Без воздуха могу» жить, а без тебя – нет. Естественно, что и от любимого она ожидала искренней любви. Но как судьба смеется над нами! Как пишет М. Марич, Юрий Петрович считал, что любит свою жену. Но вопрос, что он вкладывал в это понятие! Той духовной составляющей, когда о любви говорят глаза и даже молчание, юная жена не нашла в своем избраннике. Это был человек поверхностный, лишенный нюансов. И обиды жены ему были непонятны. А потом еще эта наследственная болезнь… И молодая женщина, и без того слабая здоровьем, буквально сжигала себя, чувствуя отчуждение, холодность мужа, а потом и физическую измену.

Мать Лермонтова, Мария Михайловна, пишет профессор И. М. Андреев, была чрезвычайно и многообразно одаренная женщина. «Она имела исключительно приятный и выразительный голос и пением своим обвораживала окружающих. Она хорошо рисовала, прекрасно играла на фортепиано, любила поэзию и сама писала неплохие сентиментальные стихи, на русском и французском языках. А главное – она была глубоко религиозна. Все таланты Лермонтов унаследовал от матери. а бабушка же была для будущего поэта добрым гением. И перенести все выпавшие на ее долю страдания смогла только потому, что была глубоковерующей православной христианкой».

Зять возненавидел тещу за то, что она защищала свою дочь, не стесняясь в самых резких и колких выражениях (думается, еще и потому, что испытала весь ужас обмана на себе). И стал угрожать ей увозом жены и сына в свое имение. И тогда Арсеньева решила не пожалеть денег, чтобы откупиться от наглости зятя. На девятый день после похорон жены Юрий Петрович уехал в свое поместье и лишь изредка приезжал в Тарханы, запугивая свекровь намерением забрать Мишу к себе.

По-своему трактует Моше Надир и стихотворение, написанное поэтом после смерти отца, как он говорит, приемного. «Оно изобилует зашифрованными местами и завуалировано намеками, затрудняющими их понимание и, скажем прямо, сбивающими с толку читателя». И в качестве примера приводит следующие строки:

 
Дай Бог, чтобы как твой спокоен был конец
Того, кто был всех мук твоих причиной!..
 

И далее:

 
Мы не нашли вражды один в другом,
Хоть оба стали жертвою страданья!
 

«Анализ этих зашифрованных в значительной степени стихов позволяет нам сделать закономерный, хоть и неприятный для нас вывод: чем больше он (Лермонтов) проникает в тайну своих родителей, тем менее разговорчив становится, словно „сыновняя этика“ накладывает на него свое вето». А дальше, не задумываясь, этично это или нет, но автор статьи прямо говорит, что Ю. П. Лермонтов «был пьяница, игрок», воровал нарисованные сыном картины и пропивал их… Он уверяет, что поэт считал себя виновником распада семьи. Почему? Да все из-за цвета глаз. Вот так слова выдергиваются из контекста судьбы и истории, и им придается совсем иной смысл.

Чтобы там ни измышлял Надир Моше, известно, что Михаил Юрьевич Лермонтов в течение всей своей жизни не переставал питать глубокую преданность отцу, а когда он умер – его памяти. Сохранилось письмо четырнадцатилетнего поэта, стихотворения более зрелого возраста – и всюду одинаково образ отца овеян всею нежностью сыновней любви.

Надо ли удивляться тому, что Лермонтов любил своего отца, какой бы он ни был? Мать умерла, когда Мише не было и двух с половиной лет, а отец был живой, да еще овеян ореолом мученичества – вынужденный жить вдали от сына. Истинные черты пехотного капитана скрывали от мальчика, щадя его воображение и сыновние чувства. По крайней мере, Елизавета Алексеевна весьма деликатно обставила историю с заемными письмами – на самом деле она откупалась несколько раз крупными суммами от «любящего» отца, только чтобы Миша остался у бабушки. Значит, были у нее основания не отдавать ребенка отцу. И он брал эти деньги! Когда Лермонтову исполнилось 16 лет и он должен был переехать жить к отцу, юноша, несмотря на то что любил его, остался с Елизаветой Алексеевной, из благодарной любви и жалости к бабушке, для которой разлука с внуком была равносильна смерти. А отец с тех пор больше не встречался с сыном. И только за полгода до смерти написал ему последнее письмо – «Завещание». Наверное, еще одна попытка завоевать симпатии сына, но в этом письме, правильном, продуманном, нет искренности, нет любви. «Скажи ей (бабушке), что несправедливость ее ко мне я всегда чувствовал очень сильно и сожалел о ее заблуждении, ибо, явно, она полагала видеть во мне своего врага, тогда как я был готов любить ее всем сердцем, как мать обожаемой мною женщины… Но Бог да простит ей ее заблуждение, как я ей его прощаю». И ни слова о матери поэта, незлобивость и кротость которой, несмотря на все муки, которые она претерпела от измен и грубости мужа, Лермонтов глубоко понял, оценил и на всю жизнь запомнил.

А после таинственной смерти отца написал трогательное стихотворение, в котором проявил себя как любящий и благородный сын, прикрывший далеко не приглядную духовную наготу своего отца грустными всепрощающими словами вслед за своей матерью – «не мне судить, виновен ты иль нет». А разве мог по-другому сказать юноша, воспитанный в религиозной семье и живший в родстве с небом, юноша, видевший Бога?

Лермонтов не верил сплетням об отце, которые оказались достоверными фактами. Из официального запроса (по поводу установления факта дворянства) стало ясно, что у Юрия Петровича, кроме Михаила, была дочь и еще малолетний сын Александр. Когда Михаил подрос, он узнал, что отец был косвенным виновником смерти его матери.

Есть и другие, не менее оригинальные пассажи в творении Моше Надира. Автор утверждает, что Лермонтов ненавидел Россию и всю жизнь искал себе достойную Отчизну. В доказательство говорит о «странной любви» поэта к родине, в «которой он имел несчастье родиться», противопоставляя ей восхищение Кавказом, в котором все прекрасно!

Это умозаключение американо-еврейского писателя можно было бы оставить без комментариев ввиду его дичайшей глупости. Лирика Лермонтова пронизана тоской по Небу, по горним высям, где душа наконец обретет покой. Но причем здесь ненависть к России? Стране, в которой – ни в Испании, ни в Шотландии, ни на Кавказе (на котором его убили) – он слышал Бога и как «звезда с звездою говорит»? Можно недолюбливать царя, который сегодня правит, можно презирать маскарадную толпу, но разве этим исчерпывается понятие родина?

Со школьной скамьи мы помним, как Лермонтов идеализировал прошлое России, воспевая героев Бородина, простого московского купца, не побоявшегося вступиться за честь семьи и убить в честном поединке любимого царского опричника.

К 1841-му году, навоевавшись не по своей воле, насмотревшись на смерть товарищей и детей гор, Лермонтов оценил простоту исконной России, из которой его заставили уехать. В стихотворении «Родина» (1841 г.) поэт ответил всем, кто подозревал его в отсутствии любви к Отчизне, в том числе и господину Надиру Моше. Он рисует два образа Родины – официальной России в традиционных поэтических формулах, а русскую деревню, рассматривая ее просторы с небесной выси и скользя взором вниз, чтоб полюбоваться с «резными ставнями окном», описывает почти прозаически. Но в его устах пять раз звучат слова «люблю» и «любовь», а также контекстные их синонимы «смотреть до полночи готов», «с отрадой многим незнакомой». Его лирический герой любит и огни печальных деревень – он любит Родину такой, какая она есть.

Тайна вторая
Дуэль или убийство?

Вокруг «печальной дуэли», унесшей жизнь поэта, длилось столько десятилетий молчание и ходило столько слухов: то Мартынов выполнял приказ царя, то стрелял не Мартынов, а кто-то из-за кустов, и вовсе не дуэль это, а убийство…

Слухи о том, что Лермонтов убит против правил, пошли по Пятигорску уже вечером 15 июля. И плац-майору Унтилову приходилось выходить на порог домика В. И. Чиляева (Чилаева), где квартировали Лермонтов и Столыпин, и уверять собравшихся, что это был честный поединок, а не убийство. Официальные лица говорили одно, а люди – совсем иное. Доподлинно было известно обеим сторонам только одно: Лермонтов не собирался стрелять в Мартынова. Как, впрочем и в де Баранта во время первой дуэли.

Стоя в белом мазаном домике, где провел свои последние дни Михаил Юрьевич, и вслед за ним глядя на макушку Эльбруса, представляла, как привезли его сюда на простой телеге слуги… Отчаяние отзывалось болью в сердце: неужели мы так никогда и не узнаем, что на самом деле произошло у подножия Машука 15 июля 1841 года?

К 150-летию гибели поэта были опубликованы материалы следствия и военно-судного дела, произведенных в 1841 г. Из них видно, как все, допрошенные следствием из так или иначе причастных к дуэли, пытались запутать дело. Особенно в показаниях секундантов и самого убийцы много разночтений, недоговорок, умолчаний… Князь А. И. Васильчиков, главный фигурант по делу и дольше всех проживший, все время намеренно путает детали, недоговаривает, а потом выдает «сенсационные подробности» «для потомков». До конца своих дней продолжает темнить и Н. С. Мартынов, так и не сказав правды ни о ссоре, ни о дуэли. Если они, конечно, были.

Да и все материалы следствия собраны наспех, с явным желанием угодить начальству. Дело, начатое 16 июля, закончено было 30 июля. Надо ли удивляться, что из его материалов не ясно, как был убит Лермонтов, сразу он погиб или умер позднее от раны, кто был секундантом, откуда поехали участники дуэли и в каком составе на место поединка.

Впрочем, рассмотрим все по порядку.

Версия официальная

Почему секунданты лгут?

Вот что на допросе 17 июля 1841 г. в Пятигорске по поводу обстоятельств гибели Лермонтова показал князь Васильчиков: «…по данному знаку дуэлисты начали сходиться; дойдя до барьера оба стали; майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела, из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух. Об условии стрелять ли вместе или один после другого не было сказано, по данному знаку сходиться каждый имел право стрелять когда заблагорассудит».

В беседе с редактором журнала «Русская старина» М. Семевским в 1869 г. князь так описывает дуэль: «Лермонтов все отшучивался (он его считал фанфароном, пустым кавалеристом). Я по лицу видел, что Мартынов убьет: „Посмотри на Николая Соломоновича. Это не шутка, стреляй“.

Лермонтов, прижимая правой рукой, вскинул пистолет на левое плечо, отвернулся и, презрительно улыбнувшись, покачал головой; это был его последний жест».

А в 1872 году князь Васильчиков вспоминает дуэль с другими подробностями: после сигнала Глебова к началу поединка «Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и пистолетом по всем правилам опытного дуэлиста. В ту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни назад, ни вперед, не успел даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие».

Три версии, и впечатление, что речь идет о трех разных дуэлях. Правда, есть общая черта в этих вариантах – Лермонтов не стрелял даже в воздух. Об этом же свидетельствуют и убийца поэта, и Глебов, после убийства признавший себя единственным секундантом на этой дуэли.

Мартынов в тот же день, 17 июля, ответил на вопросы следователей так: «Я первый подошел на барьер: ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок». А на дополнительные вопросы Пятигорского окружного суда 13 сентября 1841 г. – более подробно: «От сделанного мною выстрела он упал, – и хотя признаки жизни еще были видны в нем, – но уже он не говорил. – Я поцеловал его и тотчас же отправился домой, полагая, что помощь может еще подоспеть к нему вовремя».

На прямой вопрос следователя – стрелял ли Лермонтов, Мартынов ответа не дал.

Какая помощь? Ни врача, ни кареты… Впрочем, дрожки, если верить секундантам, были, на них приехал к месту дуэли М. П. Глебов.

Эти же вопросы были предложены и Глебову в первый день следствия. Он писал: «После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермонтов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не смог сделать своего выстрела».

Интересно первое донесение в Ставрополь полковника А. С. Траскина, начальника Штаба командующего войсками Кавказской линии и Черномории П. Х. Граббе от 17 июля о дуэли: «Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и что он подождет выстрела Мартынова. Он жил только 5 минут и не смог произнести ни одного слова». Об этих пяти минутах жизни поэта пишет по горячим следам в частном письме своей дочери на границу и Е. Верещагина.

Даже при беглом чтении материалов следственного дела бросаются в глаза разночтения у секундантов, и убийцы, и официальных лиц, что, естественно, вызывает недоумение у читающего эти материалы. Посмотрим, как участники дуэли отвечают и на четвертый вопрос следователей: кто и как добирался до места поединка.

Вот что говорит Н. С. Мартынов: «Лермонтов и Васильчиков ехали верхом. Глебов на дрожках, я же выехал раньше». Если ты выехал раньше, как мог видеть, кто с кем выехал? Может, они встретились в пути?

М. П. Глебов: «Мартынов, Васильчиков и Лермонтов – на верховых. Лермонтов на моей лошади, я на беговых дрожках». Ехали вчетвером. Можно задать вопрос и Глебову: почему Лермонтов ехал на его лошади, когда у него было две своих?

А. И. Васильчиков: «Лермонтов и я верхом.

Проводников не было». Позже он напишет, что Лермонтов «ехал на беговых дрожках маленьких, я верхом». Поди разберись, кто ехал и на чем.

Путаются в показаниях потому, что придумывают ответ на ходу. Подтверждение этому находим в переписке подсудимых. Глебов старательно инструктировал находящегося в заключении Мартынова: «… прочие ответы твои согласуются с нашими, исключая того, что Васильчиков поехал со мной; ты так и скажи. Лермонтов же поехал на моей лошади – мы так пишем. Не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова тем более, что ты в третий раз в жизни своей стрелял из пистолета; второй, когда у тебя пистолеты рвало в руках и это третий. Надеемся, что ты будешь говорить и писать, что мы тебя всеми средствами уговаривали. ты напиши, что ждал выстрела Лермонтова».

Для того и путают следствие, а потом и нас, чтобы не возник вопрос: как Лермонтов мог оказаться в Пятигорске 15 июля в 6 часов 30 минут, если после вызова на дуэль, а это известный факт, он уехал в Железноводск, сознавая накаляющуюся вокруг него обстановку? Купил билеты для принятия минеральных ванн на несколько дней вперед. Из Пятигорска была перевезена часть его вещей. В тот роковой день, направляясь к подножию Машука, в трактире мадам Рошке, что находился в поселке Шотланка, поэт остановился пообедать в окружении друзей, приехавших к нему еще утром из Пятигорска. Последний свидетель видел его там примерно за час до смерти. Мы говорим: направляясь к подножию Машука потому, что там его убили. На самом деле мы не знаем, куда он поехал…

О том, что Лермонтова 15 июля не было в Пятигорске, свидетельствуют и воспоминания Полеводина: «Лермонтов обедал в этот день с ним (Львом Сергеевичем Пушкиным) и прочею молодежью в Шотланке (в шести верстах от Пятигорска) и не сказал ни слова о дуэли, которая должна была состояться через час», – и Кати Быховец, которая провела с поэтом целый день и простилась с ним за два часа до его гибели.

У В. А. Захарова в «Летописи жизни и творчества М. Ю. Лермонтова» написано, что поэт поехал на дуэль из Железноводска. Если он ехал один, что, скорее всего, так и было, тогда понятна путаница в показаниях секундантов относительно поэта. Но они не могут договориться и между собой. Казалось бы, такой невинный вопрос: кто с кем ехал? При условии, если на самом деле ехал. А если нет? И нельзя сказать правду? Удивительно, как эти вопросы не пришли в голову следователям.

Из ответов участников дуэли и следствию, и окружному суду не ясно, кто подавал команды во время дуэли и вообще – сколько было секундантов?

С количеством секундантов участники дуэли тоже всех запутали. Сначала один Глебов, потом объявился Васильчиков, потом оказалось, что командовали на дуэли то А. А. Столыпин, то С. В. Трубецкой…

В своем дневнике М. А. Корф пишет, «что дуэль происходила при одном Глебове, Васильчиков же не был секундантом, а лишь впоследствии добровольно выдал себя за секунданта, чтобы дуэль, как происходившая при одном секунданте, не была вменена Мартынову в простое смертоубийство».

Об этом же узнаем из черновика первого рапорта пятигорского коменданта В. Ильяшенкова Командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютанту П. Х. Граббе, написанного 16 июля – на следующий день после дуэли: «Секундантом у обоих был находящийся здесь для излечения раны лейб-гвардии конного полка корнет Глебов». В таком варианте документ послан не был, так как к полковнику явился князь Васильчиков и сообщил о своем участии в роли секунданта на дуэли.

А вот как об этом вспоминал А. И. Арнольди: «Рассказывали в Пятигорске, что заранее было установлено, чтобы только один из секундантов пал жертвою правительственного закона, что поэтому секунданты между собой кидали жребий, и тот выпал на долю Глебова, который в тот же вечер доложил коменданту о дуэли и был посажен на гауптвахту. Так как Глебов жил с Мартыновым на одной квартире, правильная по законам чести дуэль могла казаться простым убийством, и вот, для обеления Глебова, А. Васильчиков на другой день сообщил коменданту, что он был также секундантом Лермонтова, за что посажен был в острог…»

И после признания Васильчикова комендант В. Ильяшенков не знал, как указать, кто с чьей стороны был секундантом. К такому выводу пришла Э. Герштейн, исследовавшая окончательный вид второй части рапорта и впервые опубликовавшая этот документ.

Принято считать, что секундантов было четверо, но участие в поединке князя Трубецкого и близкого друга поэта и родственника А. Столыпина-Монго от суда утаили, так как они, как и поэт, были в опале у Николая I.

После убийства поговаривали, что, кроме четырех известных секундантов, на месте поединка было еще несколько лиц в качестве зрителей, спрятавшихся за кустами – между ними и Дорохов, участвовавший в 14 поединках! Будто бы он и был «автором» жестоких условий поединка. О том, что «при последнем поединке Лермонтова присутствовали не одни секунданты, а были еще некоторые лица, стоявшие в отдалении» читаем и в воспоминаниях Лонгинова.

И снова вырисовывается какая-то расплывчатая картина… Дуэль состоялась не сразу после вызова, секунданты говорили, что пытались ее предотвратить. И что же, боевые офицеры (все, кроме Васильчикова) не знали, что у каждого поединщика должен быть секундант? Существовал свод правил для проведения дуэли, который необходимо было соблюдать безукоризненно. А здесь один «просто зарядил пистолет», другой просто выкрикнул. И не зря была молва о жребии, выпавшем на Глебова. Жребий можно было метать и совсем при других обстоятельствах.

Как бы там ни было, но прежде чем расстаться, все пять участников дуэли дали, как утверждал впоследствии Васильчиков, «друг другу слово молчать и не говорить никому ничего другого, кроме того, что…показано на формальном следствии».

Что стоят после такого признания материалы следствия? Хотя, опираясь на них, исследователи решили выяснить, что же хотели утаить обвиняемые от суда.

Секунданты и убийца не только путались в показаниях, но и умалчивали невыгодные для них факты. Так, они скрыли от следствия и смертельные условия дуэли: право каждого на три выстрела с вызовом отстрелявшегося к барьеру и что расстояние между барьерами было не 15 шагов, а десять – противникам бы пришлось стрелять друг друга практически в упор, если бы Столыпин и не перемерил своими огромными шагами расстояние между барьерами.

С момента гибли поэта прошло свыше полутора веков, но причины и обстоятельства его ссоры с Мартыновым и по сей день остаются неясными. Роковое объяснение случилось без свидетелей, и не верится россказням Мартынова о том, что поводом для кровавой ссоры послужили насмешки и эпиграммы. Все попытки исследователей проникнуть в тайны дуэли упираются в недостаток достоверных сведений и неопровержимых доказательств. В «дуэльном деле» накопилось множество материалов и документов, весьма далеких от исторической истины. Большинство из них составлено по воспоминаниям, письмам и устным рассказам современников, не бывших ни участниками, ни свидетелями пятигорской трагедии, спустя много десятков лет.

Попробуем по материалам следственного дела посмотреть, как складывался так долго живущий миф о вине поэта.

Разве справедливо, что главный и единственный источник информации в деле о ссоре, послужившей причиной дуэли, – Мартынов, приятель и убийца поэта? Вот как он отвечает на 6-й вопрос следствия: «Какая причина была поводом к этой дуэли; не происходило ли между вами и покойным Лермонтовым ссоры или вражды, с какого времени оная возникла?» – «С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы он мог сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет, одним словом, все, чем только можно досадить человеку, не касаясь до его чести. Я показывал ему, как умел, что не намерен служить мишенью для его ума, но он делал, как будто не замечает, как я принимаю его шутки. Недели три назад во время его болезни, я говорил с ним об этом откровенно; просил его перестать, и хотя он не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, но действительно перестал на несколько дней. Потом взялся опять за прежнее. На вечере в одном частном доме за два дня до дуэли он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец. При выходе из дома я удержал его за руку, чтобы он пошел рядом со мной; остальные все уже были впереди. Тут я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если он еще раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял раз сряду: что ему тон моей проповеди не нравится, что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет, и в довершенье сказал мне: „Вместо пустых угроз ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь“. В это время мы подошли к его дому. Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего секунданта…

Глебов пробовал меня уговаривать, но я решительно объявил ему, что он из слов самого Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают и что потому мне невозможно сделать первому шаг к примирению».

Также и отвечая на 8 вопрос: «Кто из вас прежде сделал вызов на дуэль», – Мартынов подробно пишет, как он реагировал на уговоры секундантов: «Теперь уже поздно, когда он сам надоумил меня в том, что мне нужно было сделать. В особенности я сильно опирался на совет, который он дал мне накануне и доказывал им, что этот совет был не что иное, как вызов. После еще нескольких попыток с их стороны, они убедились, что уговорить меня взять назад вызов есть дело невозможное».

На следствии и Глебов, и Васильчиков повторяют рассказ Мартынова почти дословно, не скрывая, что говорят с его слов. Но следствие на это, на отсутствие улик(!) не обращает никакого внимания. Далее Глебов дополняет свой ответ: «О старой же вражде между ними нам, секундантам, не было известно. Мартынов и Лермонтов нам об этом не говорили».

Также и Васильчиков, отвечая на 6 вопрос, пишет: «О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13 числа поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами; при ком это было и кто слышал сию ссору, не знаю (!! – Н. К.). Также не известно мне, чтобы между ними была какая-либо давнишняя ссора или вражда». Князь и здесь ухитрился сам себе противоречить: отвечая на вопрос восьмой, князь солгал, сказав, что в самый день ссоры был свидетелем, когда майор Мартынов, выйдя из дома Верзилиной, «при мне подошел к поручику Лермонтову»… В конце жизни признался, что солгал, выгораживая Мартынова.

Снова показания не совпадают: и Мартынов объяснял суду, что, когда он остановил Лермонтова, взяв его за руку, все остальные ушли вперед. И Глебов и Васильчиков через десять дней, 27 июля, подтвердили это, отвечая на вопрос следователей: «Точно ли они находились 13 июля в доме Верзилиной, справедливо ли то, что Лермонтов вывел Мартынова из терпения (дословно повторяя показания убийцы). При выходе из дому действительно ли вы и Глебов пошли вперед, а Мартынов, удержав Лермонтова, остался позади?»

Князь Васильчиков: «Действительно находился у генеральши Верзилиной; я не был свидетелем насмешек, обидевших майора Мартынова, а узнал об этом уже позже. При выходе из дома я с корнетом Глебовым пошел вперед. Майор Мартынов остановил поручика Лермонтова, и они остались позади. Кроме нас четверых в то время никого не было в доме генеральши Верзилиной».

Глебов: «О произошедшей ссоре я узнал после, возвратившись домой. Мартынов и Лермонтов остались позади по выходе из дому, я же и Васильчиков шли впереди».

Подверглись допросу и слуги дуэлянтов. Все пятеро – двое людей Лермонтова и трое Мартынова – под присягой заявили: «Ссор же между Мартыновым и Лермонтовым до того и даже в тот день никаких не происходило, а жили оне дружески».

Так что же получается? Никто из участников дуэли не слышал, как Лермонтов обидел Мартынова, но все повторяют якобы прозвучавшие слова. Самого объяснения Мартынова с Лермонтовым по поводу ссоры во дворе дома Верзилиных, которая, якобы и послужила поводом для вызова, никто не слышал. Рассказал о нем Мартынов, понимавший, что от этих слов зависит его дальнейшая судьба. А мы не знаем, что на самом деле сказал Мартынов и что ответил ему поэт. Так почему мы должны верить убийце поэта, не стеснявшемуся в выборе средств для выгораживания собственной персоны? Почему следствие и военный суд в вину поэту вменяют показания его убийцы?

Сердце обливается кровью, когда читаешь документы и следствия, и окружного суда и военного, в которых подробно, слово в слово старательно пересказываются слова убийцы поэта. Кроме Мартынова, никто не свидетельствует против Лермонтова. А слова секундантов, дословно повторяющих версию Мартынова, ничего не стоят.

Теперь мы знаем, что главная мысль о несносном характере Лермонтова, на которой и строилось объяснение дуэли, была подсказана Мартынову секундантами, которые, вопреки правилам, в ходе следствия переписывались с убийцей Лермонтова. Мартынов умолял секундантов, чтоб его выгораживали, секунданты просили Мартынова, чтоб он свидетельствовал, что они всеми силами пытались помирить поссорившихся, а секундантам посоветовал такую тактику защиты полковник А. С. Траскин. У каждого была своя корысть. У секундантов, чтоб уйти от ответственности, потому что они за гибель человека на дуэли подлежали такому же наказанию, как и стрелявшиеся, и за лживые показания, то есть подлог, тоже подлежали суду. У Траскина, чтоб поменьше было шума, чтоб угодить начальству. И угодил же! После пятигорской трагедии, руководить расследованием которой было поручено полковнику, он стал генералом. А мертвые сраму не имут. Но получилось, что имут.

В предисловии к книге «Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова» ее составитель В. А. Захаров пишет: «К числу виновных относили, например, начальника штаба А. С.Траскина, подполковника жандармерии А. Кушинникова, коменданта Пятигорска В. Ильяшенкова, вдову генерала Е. И. Мерлини, секундантов»…