Kitabı oxu: «Голодные стены»

Пролог

«В этом доме страдают вечно».

Это происходит в твоём городе. Да, да, именно в твоём. Только ни район, ни улицу я не назову. Любопытство ещё ни одного человека до добра не довело. Скажу лишь только, что этот аномальный дом находится на окраине города. Там, где кирпичные пятиэтажки переходят в поля, а поля в леса. Там где во дворах совсем недавно сушили бельё на верёвках, растянутых между деревьями. Сейчас тех, кто без стеснения развешивал свои простыни и исподнее уже нет. Их поколение кануло в историю, а несколько оставшихся сухоньких старушек доживают свой век. Среди тех, кто ушёл навсегда, была и моя бабушка. Я отчётливо помню её миловидное лицо, испещренное сеткой морщин, которые красили её. Помню тепло её рук и заботливый взгляд. Так же как помню одутловатые жёлтые руки, впалые серые веки и чёткие скулы когда она лежала в гробу. Меня тогда потрясли изменения произошедшие в теле после кончины. Только на похоронах, глядя на пустую оболочку, я окончательно поняла — бабушки больше нет.

Последние лет пять своей жизни бабушка вела себя странно. А может этот период длился дольше, я тогда была подростком и время текло по-другому. Она то просилась жить с нами, то требовала, истошно крича, чтобы мы отвезли её домой. Однажды я приехала к ней в гости с ночевкой. Бабушка сначала этому очень обрадовалась, но поздним вечером изменила свое мнение и выставила меня на улицу со словами: «Езжай к родителям». Отцу тогда пришлось отпроситься с работы, чтобы приехать за мной. Он не хотел, чтобы я ехала домой так поздно одна в общественном транспорте. После этого происшествия папа запретил мне навещать свою мать — мою бабушку без него. «Возраст и деменция никого не щадят», — сказал он тогда моей матери.

Но в моём детстве, когда бабушка не страдала от резких перепадов настроения, она была лучшей бабушкой на свете. Я часто жила у неё несколько месяцев летом, гостила на выходных, когда родителям надо было куда-то уехать по своим делам. Она готовила мне самые вкусные пироги, водила меня в парк, читала сказки перед сном. В моём детстве она не жаловалась, что кто-то стучит к ней во входную дверь по ночам, не говорила, что кто-то проникает в квартиру и шепчется по углам. Не говорила, что дом превратился в голодного демона, а соседи — настоящие бесы. Это всё началось гораздо позже. С каждой нашей встречей её рассказы становились всё страшнее.

Сейчас в бабушкиной квартире живу я. Живу и думаю, действительно ли моя бабушка сходила с ума или кто-то не дал ей спокойно дожить свои годы?

Глава 1. Убийство в моём доме

Я стою на остановке после работы, переминаясь с ноги на ногу. Этим февральским вечером темно и довольно холодно, порывы ветра бросают в лицо колкие снежинки. Наконец-то подходит автобус, и толпа, подхватив меня, вваливается в его тёплое нутро. В салоне настолько тесно, что нужды держаться за поручень нет. Под мирные раскачивания и людской гомон я погружаюсь в свои воспоминания.

Меня зовут Анна. Мне двадцать два года и я живу в квартире, доставшейся мне в наследство после смерти бабушки. Я переехала сразу после Нового года, покинув отчий дом. Я так хотела жить самостоятельно в бабушкиной квартире… А теперь я хочу её покинуть, но не могу… Как это произошло?

То, что с домом творится что-то неладное я поняла в первую неделю проживания. Меня начали мучить невероятно реалистичные кошмары, но однажды случилось то, что я никак не могу принять за сон, но и поверить в реальность произошедшего тоже не могу.

В тот вечер я возвращалась с работы поздно. Мы отмечали день рождения главбуха в рабочей столовой, я выпила немного, но мне хватило. Довольная, хмельная я вывалилась из такси и вошла в подъезд. Было тихо и темно, очень темно. Даже свет уличных фонарей не проникал сквозь подъездные окна. Телефон оказался разряжён, пришлось двигаться на ощупь, расставив руки вперёд. Я схватилась за перила и медленно ступая, поднималась по лестнице. Второй, третий этаж и мой, четвёртый… Дверь квартиры сразу напротив лестницы. Я сделала пару шагов с вытянутыми руками, но не обнаружила её, холодок пробежал по спине. Ещё несколько шагов, и ещё… Может я отклонилась сторону? Принялась нащупывать стену справа, но и тут руки ловили пустоту.

Мгновенно протрезвев, тяжело дыша, я начала размахивать сумкой вокруг себя. Больших шагов не делала, боясь упасть с лестницы, но не было ни лестницы, ни стен.

— Господи! Это же пятиэтажка с площадкой метр на два. Я, конечно, утрирую, но… как можно здесь потеряться?!

Голос был глухим, никакого подъездного эха. Глаза всё никак не хотел привыкать к темноте. Я по-прежнему ничего не видела.

Вдруг сумка ударилась обо что-то слева. Я нащупала руками стену, выдохнула с облегчением. Начала двигаться вдоль неё, пока не поняла что она слишком длинная, нет ни дверей, ни электрощитка… Тогда я села спиной к стене и тихонько заплакала.

Через какое-то время, успокоившись, заметила, что начинаю различать очертания пространства, в котором нахожусь. Это был длинный, очень длинный, уходящий в обе стороны коридор. Откуда я шла было темно, но в другой стороне кажется был какой-то источник освещения. «Похоже на свет в конце тоннеля» — невесело подумала я. Но идти на свет было безопаснее, тьма позади пугала.

Пройдя несколько метров я поняла, что свет исходил от тусклых потолочных ламп. Вскоре мне стали попадаться обычные межкомнатные двери. Они все были закрытыми и разными, разного цвета и размеров. Стучать и звать на помощь я не решалась.

Впереди показался поворот, там лампы светили ярче, стены и пол были в белой кафельной плитке, дверей было много, но самая последняя из них, расположенная в тупике коридора, была приоткрыта. Ускорив шаг, я направилась к ней, замерла и осторожно посмотрела в проём. В комнате ко мне спиной на деревянной лавке сидела девочка в летнем платье. Её волосы были заплетены в две косички с красными бантами.

— Эй, — тихо позвала я, — девочка, скажи где я нахожусь.

Она не отреагировала, тогда я открыла дверь пошире и заглянула внутрь. Это была большая вытянутая комната, в ней как на вокзале по лавкам сидело очень много людей. Лиц я не видела, они либо находились спиной ко мне, либо сидели опустив низко головы.

Затем как по команде все они повернулись в мою сторону. В мгновение тишина прервалась и эта толпа бросилась ко мне. Я заорала, безошибочно определив по их бледным, испорченным тленом лицам, что они мертвы. Побежала. От страха ноги перестали слушаться, я споткнулась, проехав пару метров по кафельному полу, отбив коленки. Подняться мне не дали, схватили за лодыжки и потянули к себе… Я истошно кричала, звала на помощь, но всё, что мне было уготовано — это адская боль поедаемого живьём человека.

Проснулась в холодном поту в кровати своей… бабушкиной квартиры. В панике ощупала себя — цела, жива! Ключи в замке, пальто на вешалке, сумка на тумбочке. Словно я не блуждала по неведомым коридорам, а спокойно пришла к себе домой.

Автобус дёрнулся, возвращая меня к реальности — моя остановка. Спешно выбегаю, двери как стальные тиски с металлическим скрипом захлопываются за спиной. Мне предстоит пройти три дома прежде, чем я доберусь до своего. Аллея плохо освещена. В жёлтом свете тусклых фонарей косо, подгоняемые ветром, летят снежинки. Холод пробирается за воротник. Над головой нависают голые ветви тополей. Под ногами скрипит снег. Вокруг ни души.

Вот он, мой мучитель — кирпичная пятиэтажка с глазницами горящих окон. Я ёжусь, то ли от холода, то ли от страха. Заворачиваю за угол — во двор.

Здесь многолюдно. Стоит машина полиции и люди в форме. Один из них бросает:

— Что не так с этим домом? Постоянно какая-то хрень происходит…

Рядом с полицией стоит скорая с потухшими проблесковыми маячками. Только аварийная подсветка фар — мёртвый, ровный белый свет — выхолащивает краски, делая угрюмые лица сотрудников похожими на восковые. У второго подъезда — моего — толпа жильцов. Они стоят, плотно сбившись, пар изо рта валит клубами. Спешу к ним, обходя служебные машины через детскую площадку, утонувшую в сугробах.

— …что случилось? — говорю я, воздух морозный и вязкий, мой голос словно утопает в нём.

Они все говорят наперебой, слова слипаются, я ничего не понимаю. И тут из толпы выныривает Татьяна — соседка с моего этажа. Она слишком крупная, а потому с лёгкостью распихивает других женщин. Кутается в старую, но норковую шубу, артистично жестикулирует и трясёт своими многочисленными подбородками.

— Василий по пьяни жену зарубил! — выкрикивает она. Глаза у Татьяны торжественно горят. — Убил и в подвал отнес. По-час-тям!

Она чеканит каждый слог и смотрит на меня. Ждет моей реакции.

Тут подхватывают остальные дородные тетки:

— Сантехники нашли, трубы спустились проверить...

— Он её всю жизнь поколачивал — все знали.

— Отмучилась, бедная...

— Какая ужасная смерть...

Качают головами. Приторно печально.

А перед моими глазами — лицо убитой. Усталое. Ещё довольно миловидное. Как её звали? Я силюсь вспомнить — и не могу. Имя выскальзывает, путается в мыслях, будто я его никогда и не знала.

Вспомнилось, в каком-то фильме слышала фразу: «Половина человечества может убить тебя голыми руками». Вот она — добрая половина. Прямо здесь, под фонарями. Зыркают из-под бровей, пыхтят сигаретами из-под усов.

Соседи всё ещё что-то говорят, а я чувствую — горло сжимается. Подкатывает тошнота. Слушать как они смакуют каждую подробность невыносимо.

Выдыхаю. Проскальзываю в подъезд. Бегу по ступеням быстро, громко стуча сапогами. Выбиваю ритм сердца: бух, бух, бух. «Мария, — всплывает имя погибшей, — Мария, тётя Маша».

— Подожди, деточка! — снизу окликивает Татьяна.

Я останавливаюсь на площадке второго этаже. Вижу что одна из дверей приоткрытв, кто-то из соседей настолько спешил полюбоваться разыгравшейся трагедией, что забыл запереть свою квартиру. Накатывает тоска и усталость. Тяжело дыша, подходит Татьяна. Она хватает меня за локоть — пойдём вместе.

Мы поднимаемся медленно, долго… Она тяжело переставляет свои толстые ноги, при этом что-то без умолку говорит, надрывно пыхтя, а я еле сдерживаю своё раздражение. На четвёртом — нашем этаже, она наконец-то разжимает свою железную хватку.

Встряхнув онемевшей рукой, вставляю ключ в замок, замираю, чувствуя на себе её взгляд. Поворачиваюсь к соседке. Та, склонив голову набок, говорит: «Значит принял тебя, одна из нас значит». Она хмыкает и скрывается за дверью своей квартиры.Глава 2. Саша

Александр прижался лбом к стеклу. Он давно уже не выходил из дома, заказывал бесконтактную доставку — пакеты с товарами оставляют на пороге, поэтому весь его мир сузился до окна, из которого он наблюдал за соседями.

Под окнами разыгралась настоящая трагедия: перепуганные сантехники, встревоженная полиция, работники скорой помощи, которые ехали на вызов не спеша — некого было спасать. Александр окинул взглядом двор. Около парковки крутилось несколько собачников, понабежали с соседних дворов. Сквозь прутья забора соседнего дома — современного жилого комплекса, выглядывали любопытные подростки. Возле второго подъезда толпились ещё более любопытные местные жители. Александр не видел, а буквально чувствовал их скрытые улыбки и злорадство.

— Соседи, — недовольно прошипел он и задёрнул штору.

Глава 3. Дом принял тебя

Стол. Старый. Поцарапанный. На столешнице хлеб, нарезанный прямо так. Я ставлю тарелку супа. Рядом мужчина в грязной майке. Не могу его рассмотреть, левый глаз не смотрит. Картинка плывет, будто сквозь кисель. Касаюсь левой щеки — больно. Пальцы нащупывают припухлость.

Смотрю на него. Силюсь понять, кто это. Василий! Сосед! Тот, кто убил жену.

Ноги становятся ватными. Как? Как я здесь? Как я оказалась в его квартире?

— Машка, сука, — он с трудом ворочает языком, слова вылетают мокрые, пьяные. — Опять эту хрень наварила?

От него исходит тяжёлый запах перегара и немытого тела. Он кривит рожу. Показывает, как ему противен мой суп. А потом как даст кулаком по столу. Я подпрыгиваю. Голова сама вжимается в плечи. Он смотрит на бутылку. Пустая почти, заканчивается родимая. Переводит взгляд на меня.

Когда тебе за шестьдесят. Когда денег ни на что не хватает… Когда из имущества — только эта конура, а ты вынужден жрать её суп, который она готовит отвратительно. Всегда отвратительно. Сука.

Его рука взлетает. Удар приходится в щеку — та самая, опухшая сторона. Мир дергается, темнеет, и я, мы уже на полу. Коленями и ладонями встречаем старый паркет. Мы привычно свернулись калачиком. Привычно молчали. Послушно лежали. Слова, крики и плач сердили его ещё сильней — мы знали. Дышать через раз. Во рту железный привкус.

«Сейчас он допьёт и уснёт» — думает Маша. «Быстрей бы» — думаю я. «И всё снова будет хорошо» — думает Маша. «Хорошо уже не будет», — думаю я.

Маша хочет уснуть. А я хочу проснуться.

***

Резко сажусь в кровати. Лоб в поту. Сердце грохает где-то в горле. За окном — утро, серое, рассветное. На стене — бабушкины часы. Тихо тикают.

Шесть тридцать.

Я. В своей квартире.

Ощупываю лицо. Всё в порядке. Встаю. Надо на работу. Завтрак на скорую руку — даже не помню, что жую. Тональный крем: темные круги под глазами никуда не делись. Выхожу в подъезд. С улицы через открытое окно влетают снежинки и голоса. Наверняка у крыльца уже вся делегация.

Спускаюсь ниже — различаю слова:

— Я тоже видела. Жуть какая…

— До конца кто-нибудь досмотрел? Ну как он её? Кто знает?

Выхожу на мороз. Крыльцо. Две женщины и Клавдия Степановна — сухонькая, сморщенная старушка под девяносто лет. Она живёт на первом этажа. Моя бабушка с ней дружила, я помню её с детства.

Разговоры замолкают.

— Здравствуйте, — говорю и проскальзываю мимо. Надо на автобус.

И тут — сзади, тихо, но я слышу:

— Одна из нас…

— Кто бы мог подумать…

Стоп.

Меня обдает холодом. Не снаружи — изнутри, мурашки пробегают по телу. Как ударом молнии вспомнилась вчерашняя фраза Татьяны: «Значит, принял тебя. Одна из нас значит».

Оборачиваюсь. Они смотрят в сторону. Все трое. Клавдия Степановна вдруг начинает очень внимательно разглядывать свои варежки. Другая женщина неестественно громко:

— А снег-то какой! С утра идёт и идёт…

Я стою. Снежинки падают на лицо. Чувствую как они тают на щеках, щекочут нос. Потом разворачиваюсь и ухожу.

До работы добираюсь как в тумане. Автобус, переход, турникет на проходной. Одна мысль крутится как заезженная пластинка: «Я не сумасшедшая. Дело не во мне».

А в чем?

Вспоминаю: «Одна из нас». Не из подъезда. Не соседка. Одна из нас. Я и Татьяна. Я и Клавдия Степановна.

Дом? Дом! Вот что объединяет нас.

Вечером поговорю с Татьяной.

***

Свою первую попытку побега я приняла в пятницу, сразу после первого кошмара. Решила провести выходные у родителей. Уснула у них, проснулась в бабушкиной квартире. С перепугу позвонила матери, крича: «Как я здесь оказалась?», но услышав страх в её голосе сразу осеклась. Сказала, что запуталась спросонья, не привыкла ещё. Потом позвонила днём, но только лишь для того, чтобы уверить родителей, что я спокойна, счастлива и не схожу с ума.

Да, приходилось притворяться. Очень не хотелось «привлекать внимание санитаров», перспектива оказаться в психушке меня не прельщала. Мама сказала, что я вечером сама уехала домой. Ладно, так тому и быть.

Через несколько дней приняла вторую попытку. Осталась ночевать у единственной незамужней подруги. Тот же результат — проснулась в этом проклятом доме. Больше напрашиваться на ночёвку было не к кому, да и смысла я уже не видела.

Как добралась после работы до дома не помню, была в предвкушении разговора. Возле подъезда опять топчутся соседки. Замечаю среди них Татьяну. Несмотря на свой возраст, она попросила называть себя именно так, полным именем и без отчества.

Здороваюсь со всеми, спрашиваю невинным голосом:

— Татьяна, вы домой идёте?

Та со вздохом:

— Надо бы, поздно уже.

Она опять вцепилась в мою руку и начала расспрашивать меня о моей работе, где мол, кем мол. Мы поднялись на второй этаж и я, не выдержив более, заговорчески шепчу:

— С этим домом же что-то не то, верно? Расскажите, что знаете? Как вырваться отсюда?

Её перекосило, губы дёрнулись, искривились, не глядя на меня она процедила сквозь зубы:

— Дом, конечно, старый, но крепкий, тёплый, всем здесь хорошо. Живём не нарадуемся.

— Постойте, вы вчера сказали, что я одна из вас.

Татьяна ускорила шаг, хоть это ей давалось с трудом. Она продолжала держать меня за руку, поэтому с силой старого буксира тянула за собой.

— А сегодня утром я услышала, что другие соседки так же сказали. «Одна из нас» — что это значит?

— Послышалось наверное или неправильно поняла, — Татьяна отвечает ровным голосом, но я слышу её тяжелое, прерывистое дыхание и отчего-то мне не верится в её слова. «А может я все же схожу с ума?»

— Сколько вы здесь живёте? — я решила зайти с другого конца.

— Всю свою жизнь, как замуж вышла… — её голос оттаял, она обрадовалась смене темы.

— С тех пор вы хоть раз ночевали вне дома? — я захлопнула ловушку.

— Замолчи! — слишком резко сказала Татьяна, а потом словно испугавшись своей реакции, излишне приторно добавила: «Сама-то хоть себя послушай. О чем ты, деточка?»

Я обиженно поджала губы и попыталась вырвать руку, но она не отпустила.

— Ну, не сердись, — примирительно произнесла соседка.

Сопя, я — от недовольства, Татьяна — от усталости, мы поднялись на четвёртый этаж. Стоя у своей квартиры, она опять обратилась ко мне: «Мы не ходим по подъезду в одиночку, особенно вечером». Я сдержанно кивнула и вошла к себе.

Ну, вот же! Вот оно, она проговорилась. Это действительно происходит. Татьяна же только что предупредила меня.

И ведь правда, думала я позднее, ковыряя вилкой жареную картошку — свой скромный ужин, всё жуткое, что происходило со мной, случалось когда я была в подъезде одна. Ну, почему нельзя просто всё нормально объяснить: Да, этот дом, блин, проклят. Нет, это ты такая же чёкнутая как твоя бабка. К чему эти тайны? А может о доме просто нельзя говорить? И по одному ходить. Я нервно хихикнула и погрузилась в воспоминания:

Говорят, мусор на ночь не выносят. Я не придерживалась этого суеверия когда жила с родителями, не собиралась и здесь. Схватила пакет, накинула куртку — мусоропровода в подъезде не было, надо идти на улицу. Хлопнула дверью квартиры и поскакала вниз.

Между третьим и вторым этажом на лестничной площадке стояла девочка, та же девочка! Я узнала её по платью и бантам на косах. Испуганно оглянулась, боясь опять оказаться в том жутком коридоре, но нет, я всё ещё была в подъезде. Сердце бешено колотилось. Девчонка опять стояла ко мне спиной.

Сглотнув слюну, я мысленно попыталась успокоить себя. «Анна, ты взрослый, рациональный человек, не путаешь ночные кошмары с реальностью, галлюцинациями не страдаешь. Это просто соседская девчонка стоит в подъезд».

Мой взгляд был прикован к её затылку. Проходить мимо боялась, говорить с ней не хотелось, поэтому я начала пятиться назад, неловко ставя ноги на очередную ступеньку.

Девочка начала медленно разворачиваться. Я не сводила с неё взгляда, поднимаясь выше и выше. Она разворачивалась ко мне всё сильнее и сильнее. Я уже видела её неестественную бледность, синеватые борозды на щеках, приподнятый уголок рта, похожий на жуткую улыбку. Не выдержала, вскрикнула, бросила пакет с мусором и побежала к себе. Захлопнула дверь и просидела в прихожей, прислушиваясь к тишине подъезда, не меньше получаса. Спала в ту ночь я очень плохо, но думаю по естественным причинам — сказалось нервное напряжение.

Глава 4. Саша

Александр медленно подвинул штору, глянул в образовавшуюся щель, как раз тогда, когда Аня проходила по двору. В доме новый жилец — молодая девушка. Она продолжает здесь жить, значит, останется здесь навсегда, как все они. Сегодня она была особенно взволнована, значит уже всё поняла про дом, про то, что заперта здесь. Он вздыхает. Включает чайник и садится за свой компьютер. Хвала богу за удалённую работу и возможность не выходит в подъезд и в остальной внешний мир.

— Сейчас поработаю пару часов, а потом засяду за свой проект, — говорит Александр вслух. Он уже привык говорить вслух с самим собой, это не пугает, а, наоборот, успокаивает его. Он уже несколько месяцев разрабатывает мобильную игру. Там, в виртуальной реальности он воссоздаёт свой дом, своих соседей, общего на всех монстра. Теперь туда добавит и эту девушку. Интересно, как её зовут?