Kitabı oxu: «Тринадцать лет тишины»

Name: Тринадцать лет тишины
Author: Нина Лорен
ISBN: 978-5-389-31323-1

Нина Лорен

Şrift:

Серия «Убийство в кармане»

Nina Laurin

GIRL LAST SEEN

Печатается с разрешения автора иBAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Издательство выражает благодарность литературному агентствуNova Littera за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Анатолия Ковжуна

Пролог

Элла

Ночь такая яркая, что глазам больно: она привыкла к темноте, к потолку, всегда одинаковому и такому низкому, что едва можно выпрямиться. Наверное, поэтому ночное небо кажется ей ослепительным. Она привыкла к гробовой тишине подвала, и теперь едва различимые ночные шорохи бьют по барабанным перепонкам, заставляют стискивать зубы. Она борется с желанием зажмуриться и стиснуть уши ладонями и, спотыкаясь, все дальше бредет по обочине дороги, хотя с каждым шагом в ее босые подошвы снова и снова вонзаются острые грани мелкого гравия.

Она совсем отвыкла ходить, и при каждом шаге ослабевшие мышцы ног дрожат от натуги. Истерзанную кожу обнаженных рук и ног холодят порывы ветра, и она вздрагивает всем телом, когда на лоб падает тяжелая ледяная капля. Вокруг уже вовсю оглушительно стучат другие такие же капли, воздух с каждой секундой делается все холоднее; ее начинает трясти. «Это дождь», – вспоминает она, с усилием выуживая нужное слово из затянутых темной мглой глубин памяти. Просто дождь. Не стоит бояться, это просто вода, которая льется с неба.

Воспоминание о том, как вода из опрокинутых ведер заливала ей рот и нос, заставляя захлебнуться, глуша истошные крики, вызывает спазмы в нервных окончаниях. Когда холодный дождь превращается из моросящего в настоящий ливень, у нее подкашиваются ноги. Колени врезаются в придорожный гравий, но она едва это чувствует. Выбросив вперед обе руки, она успевает остановить падение и с недоумением разглядывает свои запястья. Ни веревок, ни цепей. Только широкие полосы старых шрамов, местами еще с багровыми кровоподтеками.

Оцепенев, она не может оторвать от них глаза.

Ее руки! Они свободны.

Жалобный стон срывается с губ и растворяется в мелкой дроби дождевых капель по асфальту. Даже когда сквозь шум дождя до нее доносится гулкий рев автомобильного мотора, даже когда фары съехавшей на обочину и замершей прямо перед ней машины ослепляют ее, она не может заставить себя отвести взгляд от своих рук.

У нее нет больше сил сопротивляться.

Так или иначе, от напрасной борьбы никогда не было толку.

Шаги хрустят по гравию. Кто‑то склоняется над ней, на мгновение укрывая от ливня.

– Эй, девочка. Ты как, в порядке?

Она и рада бы ответить, но не уверена, сумеет ли говорить. Может, эта способность улетучилась, еще много месяцев назад исчезла без следа, – а она об этом так и не узнала? Стоило бы ответить, но она боится обнаружить пропажу.

– Как ты сюда попала?

Слышатся еще шаги и уже другой, новый голос.

– Что за черт, Шон. Ты глянь на нее!

– Да, я вижу.

– Нет, ты только глянь… – Долгая череда ругательств. – Ну все, я вызываю подкрепление.

– Нужно усадить ее в машину, – говорит первый голос. Он отличается от второго: помягче, успокаивающий. В нем есть эмоции, о существовании которых она, оказывается, давно забыла.

– Не вздумай, – возражает второй. – Даже не прикасайся к ней. Я вызову сюда скорую.

– С ума сошел? Здесь дождь как из ведра, у нее уже зубы стучат. Сейчас я отнесу ее в машину, и тогда вызывай свою скорую, хоть десять штук сразу.

– Протокол, Шон! – напоминает второй. Голос звучит сердито, и прилив ужаса заставляет ее свернуться, вжать лицо в колени. Никогда не помогало, но по какой‑то причине она продолжает так делать.

– На хрен протоколы, – огрызается первый голос. – Присмотрись к ней, черт подери. Она без обуви и вся в крови.

Наконец она чуть приподнимает голову, щурясь. Сквозь пелену дождя вспыхивают красные и синие огни. Красный, синий, красный, синий, красный, синий. Как красиво, думает она. Уже очень давно ей не доводилось видеть сразу столько ярких красок. От них на глаза наворачиваются слезы – хотя, возможно, их просто заливает дождем.

Она пытается вспомнить, что может означать бело-голубая машина с красными и синими сигнальными огнями, – но не может.

Шурша непромокаемой тканью, кто‑то опускается на колени совсем рядом. Она поспешно вжимается лбом в колени.

– Милая, – негромко произносит чей‑то голос. Тот первый, «хороший» голос. – Милая, с тобой все в порядке?

– Шон! – рявкает где‑то второй, «плохой» голос.

– Отвали, Мерфи. Всего лишь маленькая девочка.

Она поднимает глаза, прогоняет лишнюю воду взмахом ресниц и впервые видит обладателя «хорошего» голоса – всего на краткий миг, прежде чем струи дождя вновь блокируют зрение. У него широко открытые темные миндалевидные глаза, и они полны участия, тревоги и печали.

Что‑то внутри нее с треском лопается, и наружу выплескиваются рыдания, копившиеся целую вечность. Остатки сил оставляют ее, и обладателю «хорошего» голоса не остается ничего иного, кроме как подхватить девочку прежде, чем та снова осядет на гравий обочины. Руки у него теплые и сухие. Надежные руки.

Она давно забыла, каково это – быть в безопасности.

Ей едва слышно, как где‑то вдали второй голос ругается на чем свет стоит. Она совсем теряется в своей боли, в своих печалях и в тепле этих надежных рук, так что едва не упускает потрясенные слова человека, который поддерживает ее, не давая упасть:

– Проклятье, это же та девчонка! Пропавшая девочка. Элла Сантос.

Глава первая

Лэйни, наши дни

Нормальность неплохо удается имитировать, если, конечно, постараться. Первым делом нужно убедить себя в собственной нормальности, тогда и окружающие, последовав примеру, поверят в нее – совсем как овцы, которые одна за другой прыгают с обрыва. Следует вести себя максимально адекватно и выполнять все нужные действия. Фальшивая оболочка нормальности довольно тонка, но уже очень скоро обнаруживается, что никто не торопится искать в ней слабину и уж тем более – срывать ее. Можно целую жизнь провести, переходя от одного рутинного действия к другому, никогда не нарушая привычного шаблона. Никто даже не заподозрит подвоха. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Но я начинаю понимать, что долго моей оболочке не продержаться, в тот день, когда впервые вижу Оливию Шоу.

Обычно я прихожу в свой продуктовый в семь и ухожу в два, чтобы либо побегать, либо вздремнуть до начала смены на второй работе. Как минимум две пробежки в неделю, обычно три, – а когда между сменами не хватает времени, я устраиваю утреннюю пробежку, вставая пораньше на следующий день. Когда я рассказала об этом другой кассирше, та со вздохом призналась, что завидует такой дисциплине; я лишь кивнула в ответ, потому что… А как на это ответишь? С тех пор я стараюсь не говорить с людьми о том, что делаю вне работы. В этом продуктовом я уже почти полгода: для меня это очень долго, и уже недалек тот день, когда коллеги зададутся вопросом, чего это я не желаю с ними знаться.

Той девушки, кассирши, сегодня опять нет. Давно ее не видела; может, заведующая поменяла ей смену или вообще уволила, не знаю. Нашу заведующую зовут Шарлин, и выглядит она в точности под стать имени: ортопедические туфли, химическая завивка и вечная помада того леденящего оттенка, который стоило бы снять с производства еще в далеком 1989 году. Наверное, она считает себя кем‑то вроде заботливой мамы-курицы, но я еще помню тяжесть взгляда, которым она наградила меня, стоило опоздать на пятнадцать минут. Воздух на улице до того влажен, что кажется, будто я пытаюсь дышать, лежа на дне бассейна; мои волосы пушатся, упрямо завиваясь, хотя всего час тому назад их вытягивали утюжком. Липкий холодок преследует меня даже после облачения в униформу – розово-лиловую толстовку с логотипом магазина над правой грудью, под которым отпечатано мое имя: «Лэйни М.». Буква «М.» нужна затем, что я здесь не единственная Лэйни: пухленькая девица, которая так наивно пыталась со мною подружиться, была «Лэйни Р.». И до сих пор ею остается, наверное, даже если сменила место работы. Именно так она пыталась взломать ледок между нами: «О, ты только посмотри, у нас одинаковые имена, вот так совпадение!» Я не стала говорить ей, что никто не зовет меня «Лэйни». Во всяком случае, никто из тех, кто имеет хоть какое‑то значение.

Это неважно. Я даже не сама выбрала себе это имя. Его наугад подобрали в больнице: имя героини какого‑то сериала и безликая фамилия – в пару к нему. Совершенно обычная, ничем не примечательная. Спрятать меня на самом виду – такой был у них замысел.

И он всегда срабатывал, – по крайней мере, вплоть до этого дня. Сегодня Шарлин, наша заведующая, подталкивает ко мне тонкую стопку обычных бумажных листовок, чтобы я развесила их возле двойных стеклянных дверей входа-выхода. Я чуть торможу и машинально беру их, позабыв, что сегодня не воскресенье и что специальные предложения на неделю уже красуются на своих местах: говяжий фарш – по три девяносто девять за фунт, а три банки томатного концентрата – всего за четыре доллара. Только тогда мой взгляд скользит вниз, и я вижу, что у меня в руках. В этот миг я впадаю в ступор.

Ничего особо необычного. Ничего такого, чего не случалось бы раньше, – уже дважды за время моей работы в этом магазине. Первым был шестилетний мальчик, которого благополучно нашли через неделю: его отец сбежал из города, нарушив условия совместной опеки. Второй случай – старушка, которая пропала без вести в этом районе и, как считалось, покончила с собой. Никто не знает, что с ней на самом деле сталось, и тем более я, но однажды прихожу на работу, а бумажки с объявлением уже нет; на ее месте – недельные рекламки с дынями, брокколи и фирменными чипсами нашего бренда. Скорее всего, та старушка действительно свела счеты с жизнью. Только она – не из тех пропавших, чья судьба может меня интересовать.

Но сегодня я гляжу на пачку зажатых в руке бумажек и вижу ее – Оливию Шоу, десяти лет от роду.

Типичная листовка полиции Сиэтла о розыске пропавших, с фотографией и аккуратными колонками примет и обстоятельств исчезновения под ней. В оригинале снимок, судя по всему, был высококачественным и полноцветным, но чернила в полицейском принтере подошли к концу, и цвета размазались, как на фотографиях, сделанных «Полароидом».

Оливия Шоу пропала в прошлый вторник. Последний раз ее видели у входа в начальную школу в Хантс-Пойнте. На ней были белая демисезонная куртка и розовые ботинки. Мой мозг на автопилоте регистрирует эти данные, впечатывая в память каждое слово, а тем временем еще какая‑то часть меня отстраненно, методично расставляет галочки в отведенных для этого квадратиках. Словно кусочки стекла в трубке калейдоскопа, они щелкают, складывая особый узор.

«Если вам что‑либо известно о местонахождении Оливии Шоу или вы располагаете другими сведениями, имеющими отношение к ее исчезновению, пожалуйста, свяжитесь с…»

Образы всплывают в моем сознании за мгновение до того, как осесть горсткой черной пыли, – точно сон, чей сюжет никак не удается вспомнить. За последние десять лет я немало времени провела, вглядываясь в лица девочек на листовках о пропавших без вести, гадая, кто из них сменил меня в том подвале. Только ни одна не подходила – ни возрастом, ни внешностью, ни обстоятельствами исчезновения. Чем‑то отличались от Оливии Шоу, десяти лет от роду, с момента пропажи которой завтра исполнится неделя.

Из бессонных ночей, проведенных за компьютером, я знаю, что большинство жертв похищений погибают в течение сорока восьми часов.

Ты настоящийвезунчик, Элла.

Я заставляю себя хорошенько разглядеть слегка смазанные черты лица на фотографии, и окончательно теряю способность шевелиться.

Оливию Шоу можно назвать зеркальным отражением меня самой, если отмотать время на тринадцать лет назад. Вокруг головы у нее – непослушный ореол мягких темных кудрей: совсем как у меня, если не пытать волосы утюжком. Смуглая кожа, как и у меня. А ее глаза… Не могу толком различить цвет из-за полос от принтера на листовке, но в описании сказано, что они серые.

Звуки моего имени – другого, нового имени – не сразу проникают в набухший вокруг меня пузырь тишины. Заведующая. Такое ощущение, что хребет обратился в хрупкий камень и шея запросто может переломиться, если повернуть голову слишком быстро. На лице Шарлин я распознаю замешательство.

– Лента… – говорит она, моргая редкими ресницами в комках туши.

Лента? Точно. Липкая лента. Не отдавая себе в этом отчет, я почесываю под рукавом внутреннюю сторону руки. Заведующая протягивает мне рулон прозрачного скотча, и выражение ее лица все ближе и ближе к раздражению. Чтобы преодолеть расстояние между нами, приходится сделать пять шагов, и теперь я могу принять у нее скотч. Когда рука тянется вперед, рукав сползает, и из узкой манжеты выскакивает косточка запястья. Взгляд Шарлин скользит по ней всего долю секунды: так люди украдкой разглядывают чье‑то обезображенное лицо – они пялятся не пялясь и с таким напряжением спешат отвернуться, что уже хочется, чтобы они не торопясь разглядели все детали уродства, сполна удовлетворили свое нездоровое любопытство и покончили бы с этим. Носить перчатки с обрезанными пальцами здесь не получится: местный дресс-код запрещает любые «аксессуары». Отсюда моя привычка постоянно держать рукава приспущенными: инстинкт, который срабатывает и вне магазина.

Пожалуй, не самая скверная из привычек, если учесть все обстоятельства.

Треск отрывающейся от рулона липкой ленты топорщит волоски на моих руках, и я прижимаю листовку к стеклу у входа в магазин, чересчур тщательно ее выравнивая, прежде чем подклеить уголки. Будто это как‑то поможет пропавшей девочке. Знаю наверняка, все эти старания – лишь повод перечитать текст и еще разок рассмотреть фотографию, впечатать их в сетчатку глаз на веки вечные. Добавить Оливию Шоу в постоянно пополняющуюся коллекцию пропавших. Вот только какая‑то часть меня уже знает, что новый экспонат не похож на все остальные.

Автоматические двери входа с шипением разъезжаются в стороны, когда я прохожу сквозь них, едва переставляя гудящие от напряжения ноги.

– Шарлин, – слышу я собственный голос. – Выскочу покурить.

Она что‑то говорит насчет пяти минут до открытия, но я и не собираюсь задерживаться дольше. И уже иду к выходу – хлопаю себя по карманам, не дожидаясь, пока двери опять разъедутся, чтобы меня выпустить, и пытаюсь сообразить, куда могла деться пачка сигарет, запасенная на такой вот экстренный случай. Вероятно, она – в кармане моего жакета, оставленного в подсобке магазина, в комнате отдыха персонала, в шкафчике размером чуть посолидней коробки из-под обуви. Жаль. Впрочем, едва ли единственная сигарета сумела бы меня успокоить. Вместо этого я достаю из кармана телефон и пялюсь на дисплей, пока тот не расплывается мутным пятном, ввожу код и трижды ошибаюсь, прежде чем аппарат снимает наконец блокировку. Тычу пальцем в иконку браузера и лихорадочно набираю текст в поисковом окошке.

Еще один факт, усвоенный во время ночных вылазок в Интернет: похитители, насильники и серийные убийцы не в состоянии в один прекрасный день просто взять и остановиться. Их останавливают. Того, кто когда‑то похитил меня – Эллу то есть, – так и не нашли. Но за последние десять лет других похищенных девочек не было.

А теперь есть.

Глава вторая

В книгах и фильмах нередко встречается такой персонаж – сломленная девушка, которая обязательно умирает в конце. Иногда ей позволяют напоследок совершить какой‑то героический поступок или произнести последнюю саркастическую реплику, прежде чем испустит дух. Порой она жертвует собой ради спасения главных героев, или ее смерть является запоздалым решением проблем основного сюжета – не имеющим особого смысла несчастным случаем. Так или иначе, в конце она обязательно умирает, потому что слишком замарана, чтобы жить.

Такой смерти я всякий раз завидую. В роли сломленной девушки, не дотянувшей до финала, давно стоило бы выступить и мне.

Для всех было бы лучше, просто умри я, – как и считалось все годы, пока меня не нашли. Лучше в первую очередь для меня самой – для того безымянного, бессловесного существа, что поднялось из истлевших останков Эллы Сантос. Для мерзкого отродья, живого девичьего трупа.

Для этого лишенного голоса создания, этого покрытого шрамами и швами чудища Франкенштейна пришлось выдумывать новое имя: лишенное дара речи существо не могло выбрать его самостоятельно. Максимум, на что меня хватило, – это вычеркнуть уменьшительно-ласкательное окончание из «Лэйни»; получилось «Лэйн», в один слог. Похоже на нечто, чему не станешь удивляться, встретив где‑нибудь на обочине шоссе¹.

Наверное, мне уже никогда не узнать, что именно щелкнуло в голове у моего похитителя, побудив пойти на громадный риск и оставить меня в живых. Впрочем, строить догадки мне никто не запрещал. И избавиться от подозрения, будто какая‑то безымянная сила Вселенной сберегла меня для чего‑то даже пострашнее, мне никак не удавалось.

Сейчас, когда мои кроссовки ритмично бьют по асфальту и вызванная каждым шагом ударная волна сотрясает залежи костного мозга в закоулках скелета, я не могу не задаваться вопросом, отчего так вышло.

Меня пощадили, чтобы я попробовала что‑нибудь предпринять, как‑то помочь следующей похищенной? Другой вариант, несколько более мрачный: меня пощадили, чтобы, не будучи в силах этому помешать, я в ужасе наблюдала со стороны, как моя злая судьба настигает кого‑то еще.

Я переключаю внимание на жжение в легких, на ровный жар, упорно томящий мышцы моих натруженных бегом ног, – но этого недостаточно, чтобы отвлечься от мыслей о том, что полыхает в моем кармане по соседству с телефоном, сложенное пополам, потом – еще раз, потом – еще, пока слои бумаги не отказались сгибаться. Шарлин вручила мне четыре одинаковые листовки, но у дверей магазина рядом с яркой желтой рекламой, сулящей скидку на цельные куриные тушки, остались висеть только три. Наша Шарлин, как и подсказывает ее облик, натура требовательная и наверняка заметит недостачу, но, надеюсь, не заподозрит меня. Решит, что кто‑то из покупателей осмелился отлепить одну листовку и по какой‑то неведомой причине оставил себе.

Я ловлю себя за руку, засунутую в карман, – словно воришку в тот момент, когда уже слишком поздно. Твердые края многократно сложенной листовки трутся о тыльную сторону ладони; чтобы отвлечься, я достаю телефон и впиваюсь взглядом в дисплей. Мне никогда не звонят, и я не торчу безвылазно в социальных сетях, в отличие от подавляющего большинства сверстников. Никто не советовал мне напрямую держаться подальше от такого пристрастия, просто застарелый инстинкт – слишком сильный, чтобы ему противостоять. Инстинкт прятаться.

Первое, что я вижу, – уведомление о пропущенном звонке, а за ним – и о новом голосовом сообщении. Как же я не услышала? Сердце летит в пятки – и физическая нагрузка вместе с моими прокуренными легкими тут ни при чем. Еще один давно усвоенный факт: пропущенные звонки – а тем более голосовые сообщения – никогда не оборачиваются хорошими новостями. Трясущимися пальцами я набираю номер голосовой почты и с немым стоном слушаю, как телефон мучительно-неторопливо оглашает дату и точный хронометраж оставленного послания. Шипение линии, треск помех – а затем мое ухо заполняет голос со знакомой гнусавинкой, и в груди разливается сладкий бальзам облегчения, пускай сердце еще не сообразило, о чем речь, и колотится вовсю. Звонила коллега со второй работы. Узнать номер я, конечно, и не смогла бы: у них там допотопный телефон-автомат, который еще работает по одному богу ведомой причине. Ощущение, будто мне повезло без единой царапины вывернуться из какой‑то крупной передряги, так сильно, что я даже забываю разозлиться из-за гнусавых увещеваний. Им нужно, чтобы я пришла пораньше, поскольку кто‑то еще – такая‑то – не явился вовремя. Я тычу в «отбой», не дослушав.

Выходит, у меня не осталось времени поваляться, – и это кстати, ведь мне сейчас все равно не уснуть. Если на эту пару часов у меня имелись свои планы, им придется дождаться конца моей ночной смены, до которого еще лет сто, не меньше. С тех пор, как я скрестила взгляды с отпечатанной на листовке Оливией Шоу, время как‑то сдвинулось. Оно вдруг перестало казаться незримым ручейком, текущим мимо равнодушной наблюдательницы в моем лице. Оно стало вещным; я будто забыла, как дышать, и теперь, если не хочу помереть от удушья, должна раз за разом сосредоточенно втягивать в свои легкие кислород и выталкивать углекислый газ.

Поднявшись в квартиру, я запираю за собой дверь и вешаю на место цепочку, хотя и собираюсь уйти менее чем через час. Едва успею собраться. Вот зачем мне вторая работа, вот почему я жертвую сном и рассудком: мне нужно где‑то есть и спать. Делить жилье и арендную плату с соседями оказалось не так уж удобно – сюрприз, сюрприз! – а заработка кассирши на отдельную квартиру в этом городе попросту не хватает. Даже на такую дерьмовую, на самой плохой улице в самом скверном районе. Ведь заработанные деньги мне приходится тратить не только на аренду. Я как-никак женщина, мне двадцать три года, и я не могу обойтись без косметики, нарядов, а порой – и без украшений (пусть тут мой выбор несколько ограничен).

И без всякого другого.

С задачей поддержания домашнего уюта я кое‑как справляюсь. Пусть речь идет всего о трех сотнях квадратных футов, зато каждый дюйм – мой. Мебель прибыла сюда из «Гудвилла»² и с Великой Бесплатной Ярмарки, в какую превращается всякий тротуар в день переезда: узкий письменный стол настолько стар, что почти заслуживает звания «антиквариат», стул ему под стать. В квартире имеется встроенная кухонная стойка, но есть за ней неудобно, поэтому письменный стол служит мне обеденным. А еще у меня есть маленькая симпатичная прикроватная тумбочка из «Икеи». Ну, не напрямую из «Икеи», но она вполне могла продаваться и там. Кто‑то избавился от тумбочки из-за скола на уголке, обнажившего дешевую фанеру. Кровати у меня нет, зато матрас на полу очень даже приличный; ожидается, что прочный каркас для него станет моим следующим серьезным приобретением. Зависит от того, как я переживу следующие часы, дни и недели. Смогу ли вовремя напоминать себе о необходимости дышать через определенные промежутки времени.

Вспотев после пробежки, я прикидываю, не заскочить ли в душ, но отказываюсь от этой идеи. Прямо сейчас мне не хочется оказаться голой. Поэтому я смачиваю под краном полотенце и обтираю им подмышки и грудь, прямо под толстовкой с логотипом продуктового магазина. Вода не сделала ткань мягче, и я чувствую себя так, будто меня натирают куском каменной ваты. Cтянув толстовку через голову, обнаруживаю на груди красные пятна; будем надеяться, они исчезнут к моему появлению на второй работе.

Дресс-код там довольно прост: никакой униформы. Начальство либо не может позволить себе покупку костюмов, либо плевать хотело на внешний вид служащих. Носить позволено что угодно, лишь бы белого цвета. Девушки жалуются на это единственное условие: белый почти прозрачен в ультрафиолете и всякие пятна на нем заметны, хотя лично мне кажется, что благодаря ему мое аэродинамическое тело становится фигуристее, а это отражается на чаевых. Моя рабочая униформа – пара одинаковых платьев, пошитых из дешевого полиэстера. Оба куплены за двадцать долларов на распродаже в одной из сетей «быстрой моды», зато у них манящий треугольный вырез декольте, а юбка доходит до середины бедра.

Далее – ботинки высотой до колена, на толстой подошве и с тупыми носами; они увеличивают мой рост на пару дюймов и достаточно удобны – это важно, если учесть, что мне приходится всю ночь проводить на ногах. У меня множество высоких ботинок всех форм, фасонов и оттенков; такая фишка, хоть и не то чтобы по собственному выбору. Возможная альтернатива – резиновые сапоги, но их я терпеть не могу. Никогда не ношу туфли на шпильках или сандалии, даже летом. Или балетки, или эти модные «мэри-джейны» на платформах. Даже самый изящный ремешок на подъеме ноги – это не для меня.

Вообще говоря, у девушек со шрамами вокруг лодыжек не так много вариантов. Один мудак, с которым я по ошибке переспала, до сих пор всем рассказывает, что я даже трахаюсь, не снимая своих обожаемых ботинок.

Далее необходимо натянуть перчатки без пальцев по локоть длиной, а поверх – по три браслета на каждую руку. Тональный крем, консилер под глаза, карандаш для бровей, чуток хайлайтера на надбровные дуги и на «купидонов лук» верхней губы. На губы наношу блеск, сгущающий их естественный цвет до оттенка засохшей крови. Ритуал красоты, почерпнутый из дамских журналов. Без макияжа я довольно невзрачна; внимание привлекают только большие карие глаза, чей взгляд в другой, не моей жизни какой‑нибудь влюбленный дурачок назвал бы «проникновенным», – и мне известно, как их подчеркнуть. Я подвожу веки сильными штрихами темно-синей подводки, присыпаю серебром внутренние уголки. Наконец, кручу-верчу кисточкой туши для ресниц в потертом тюбике, который, признаться, давно пора бы обновить. Так и сделаю, если не пожалею десятки баксов. Результат моих стараний выглядит комковатым, но едва ли кто‑то заметит это в темноте.

Почти готова. Проверяю телефон: времени в обрез, хотя дорожные пробки в этот час обычно развернуты в противоположную сторону. Толстовка из продуктового магазина все еще лежит там, где я ее бросила, на полу в ванной – лужица веселого пурпурно-розового цвета, и я ныряю к ней, чтобы извлечь из кармана на пузе ключи и бумажник, но оттуда к моим ногам выпадает многократно сложенная листовка.

Мое сердце глухо бьется где‑то в горле, когда я поднимаю ее, разворачиваю и разглаживаю на кухонной стойке. Кончиком пальца обвожу гладкий контур лица на снимке, выбившуюся из тугого хвостика непослушную прядку.

«Если вам что‑либо известно о местонахождении Оливии Шоу или вы располагаете другими сведениями, имеющими отношение к ее исчезновению, пожалуйста, свяжитесь…»

Надо позвонить по этому номеру, мелькает у меня в голове. Я даже успеваю протянуть руку к телефону. А дальше? Наберу номер, и что я скажу? Все уже было сказано много лет назад, и чем это кому‑то помогло?

Пока еще есть силы бороться с искушением, я хватаю объявление со стойки и бегу через всю комнату к постели у окна. Стараясь не смотреть на листовку, поднимаю матрас и бросаю ее поверх распечаток, пожелтевших газетных страниц и других подобных объявлений, выцветших от времени и дождей, которые я на протяжении многих лет собирала по всему городу. Отныне Оливия Шоу – часть моей коллекции. И, пока находится там, надеюсь, не станет лезть в мои мысли. И даже ее лицо не будет вставать у меня перед глазами всякий раз, стоит моргнуть. Будто татуировка на внутренней стороне век.

Довольно. И без того опаздываю. Я сую бумажник с телефоном в карман своей куртки из искусственной кожи, но затем, вспомнив кое о чем, выдвигаю ящик тумбочки и из-под стопки годичной давности бульварных журналов с потрепанными обложками извлекаю складной нож. Опускаю его в карман, в компанию к телефону и бумажнику.

Каждый вечер, покидая квартиру, я втайне надеюсь, что ножик мне пригодится. Но нет, еще ни разу.

Глава третья

Ночная смена успевает начаться, когда я подхожу к дверям мужского клуба «Серебряная пуля». Мимо меня шаркающей походкой проходят несколько девушек из дневной – в спортивных штанах, заправленных в псевдоугги, и с рюкзачками за плечами. Вторая барменша, бывшая стриптизерша родом из Восточной Европы, которую все зовут Хлоя, но настоящее имя – Наталья Как‑то-там, уже стоит за стойкой и машет мне рукой; по ее отчаянной улыбке, вспыхивающей желтым в ультрафиолете, я догадываюсь, что босс на меня серчает.

Наталья ближе всех прочих к тому, чтобы называться моей подругой. Мы пару раз общались и после работы, а раз или даже два я бывала у нее в гостях. Не ожидала такой роскоши: Наталья снимает на самой окраине города дом с двумя спальнями. А может, это ее собственный дом, нажитый за годы – вероятно,многие, но я об этом не спрашивала – танцев в туфлях на прозрачной акриловой платформе… Лицо у Натальи гладкое, как желток яичницы, чему способствуют макияж и инъекции в губы и в уже чуть выступающие скулы, обесцвеченные волосы прямо сияют и благодаря кератиновому наращиванию заметно гуще моих собственных. Разница между нами в десяток-другой лет неосязаемо висит в воздухе, подобно тяжелому аромату ее купленных в универмаге духов. Наталья то и дело заверяет меня, что стриптизершей я получала бы куда больше и что напрасно трачу лучшие годы, горбатясь за кассой и у бара, когда стоило бы грести сотни баксов, просто размахивая ножками по ту сторону барной стойки. Я тщательно обдумала такой вариант. А что, гибкий график, хорошие деньги; шрамы на лодыжках отлично скроют сапожки доминатрикс, а на руках – какие‑нибудь фенечки вроде тех, что носят девчонки, у кого проблемы с венами после старого увлечения наркотой. Шрам на животе… ну, тут посложнее, но и его можно замазать косметикой, если постараться. У самой Натальи след от кесарева сечения почти такой же – и это еще одна тема, которую я стараюсь не поднимать. Не спрашивай, и тебя не спросят.

Я далеко не ханжа, но всякий раз отвечаю, что такая работа – не для меня. Эту черту мне не хочется переступать.Еще не хочется.

Кстати говоря, пока у меня еще есть работа, стоило бы пойти подлизаться к боссу. Но я не могу заставить себя переживать всерьез: все кажется нереальным, будто речь идет о каком‑то ежевечернем телешоу, а не о собственной жизни. Единственная реальность – призрачное лицо с фото на листовке. Оливия Шоу. Возраст: 10 лет.Последний раз ее видели…

Какая‑то часть меня задается вопросом, не почудилось ли мне. Я же могла все это себе надумать? Вцепиться в случайные, разрозненные детали и сплести их воедино? Заставить их казаться единым целым, склеив собственным отчаянием, – и только? Но от того, как Оливия смотрела с листовки, меня пробрала дрожь, словно от ледяной капли, прокатившейся под кожей. Будто это она искала меня, а не наоборот.

Зашибись. Я наконец‑то съехала с катушек – похоже, все вокруг изначально были уверены, что рано или поздно это непременно случится. Начинаю думать в точности как те психопаты.Видели бы вы, как она на меня посмотрела, мистер судья, сэр… Я все прочел в ее взгляде и ничего не мог с собой поделать.

Не сомневаюсь, где‑то у кого‑то надежно хранится история всех моих интернет-запросов, – но о том, как думают психи, я знаю все, что только можно знать. Отклонение от нормы, навязчивый бред, расчеловечивание жертвы и так далее. Когда без вести пропадает девушка любого возраста, по телевизору всегда показывают ее родственников, которые в слезах взывают к безмолвной аудитории, упрашивая помочь им (пожалуйста!) вернуть домой пропажу. И вопреки всему надеясь, что это сработает.

Но, сколько бы я ни бороздила Сеть, отыскать ни единого случая, когда бы этои правда сработало, мне не удалось. Наверное, поэтому меня не особо расстраивает, что после моего исчезновения никто не проливал слез в телевизоре. Все равно проку никакого.

Точная дата моего исчезновения не известна никому, и тем более мне самой. Временные рамки удалось сузить до недели, но даже они приблизительны.

Только мой рассудок не желает успокаиваться, под стать всем этим психопатам. Как ребенок, который упорно трет едва зажившую царапину, я настойчиво тыкаю себя во все нежные места, жму на каждый заржавевший спусковой крючок, – а в них у меня никогда не было недостатка. Во всяком случае, не в последние десять лет. Почти половина жизни… Я прокручиваю текст листовки в своем больном мозгу, пока тот не вскипает окончательно, а пальцы не начинают трястись. Скользкий от конденсата бокал с пивом, который я собираюсь отправить в путешествие по столешнице, едва не вываливается из руки.

Как раз в тот момент, когда я оборачиваюсь, к стойке подсаживается пара парней. Они глядят на меня так, будто бы я, сама того не замечая, бормочу что‑то себе под нос, и меня охватывает новый прилив паранойи. Я подаюсь вперед с вопросом, что им налить.

Один выглядит довольно молодо, он какой‑то нервный и все крутится на табурете. Другому, должно быть, около тридцати, и его обветренная кожа заметно темнее. Вроде моей. «Пуэрториканец? – прикидываю я. – Или кубинец?» Лицо разглядеть не удается, оно наполовину скрыто тенью, но что‑то в нем, в форме челюсти кажется мне знакомым. Видимо, эти двое явились сюда вместе, только темнокожий одевается куда лучше своего приятеля – у того с тощих плеч тряпкой свисает потрепанная хоккейная майка. А у этого есть куртка. Прямо‑таки отличная куртка. Ну, с чего бы мне знать обладателя такой пижонской куртки? Похоже, чистая шерсть или вроде того: настолько черная, будто впитывает свет. И шарф у него тоже до безобразия модный. Либо любящая жена со вкусом подбирает ему гардероб, либо наоборот – он больше по парням и сам старается вовсю. Маловероятно, если принять в расчет, что сидит он в «сисястом» клубе, хотя кто их разберет.

Вертлявый просит безалкогольного пива. М-да, пожалуй, мужик в куртке и впрямь залипает на парней, а сюда явился со своим тайным возлюбленным – то ли следы заметают, то ли получают своеобразный кайф от нашей обстановки. Не успев себя одернуть, я криво усмехаюсь и отвечаю, что у нас в меню нет ничего подобного.

Может, мне только кажется, но тот, что в красивой куртке, весело хмыкает. Вертлявый, и глазом не моргнув, просит колу. Я уже собираюсь уточнить в шутку, не диетическую ли; у нас ее тоже нет, ведь такое пойло – не для настоящих мужчин или типа того, но Пижонская Куртка пристально смотрит на меня, и слова замирают где‑то на полпути к горлу. Даже отвернувшись, чтобы достать колу из холодильника, я чувствую на себе его пристальный взгляд.

Каждый вечер в баре на меня глазеет предостаточно народу, даже когда у меня нет куража принимать эффектные позы. Замечено, что вечерние завсегдатаи понедельников не особо привередливы – они будут пялиться на любую юбку, – но этот мужик с ходу пропустил ту вступительную часть, где он раздевает меня глазами, и вместо этого, похоже, вознамерился насквозь пробурить рентгеном мою черепушку. Волоски на загривке приходят в движение, и я спешу развернуться. Зачерпываю чистым стаканом подтаявшие мутные кубики льда и подталкиваю к Вертлявому заодно с его чертовой колой.

Пижонская Куртка кладет на стойку десятидолларовую купюру, а когда я тянусь за ней, прижимает кончиками пальцев. Ни за что не хочу касаться его руки. Вот урод. Проклятый урод.

Что ж, его ждет сюрприз: чтобы меня запугать, одной шерстяной куртки недостаточно. Я заставляю себя уставиться прямо ему в глаза и позволяю своей профессиональной улыбке испариться с лица. У наших танцовщиц научилась этому несложному приему, и он способен творить чудеса. Недвусмысленный сигнал: давай плати, приятель, хватит дурака валять.

То‑то же. Пижонская Куртка убирает руку с бумажки. Я уже собираюсь хлопнуть ладонью по смятой десятке, когда он резко и коротко говорит:

– Лэйни. Лэйни Морено?

Этот голос.

Моя рука замирает в воздухе. Я поднимаю глаза и встречаю все тот же пристальный, наэлектризованный взгляд. В моем сознании уже клубится комок черного дыма – постепенно твердеет, обретая форму. Но прежде чем я успеваю хоть что‑то разобрать, Пижонская Куртка подается вперед со словами:

– Послушай, Лэйни, я детектив Ортис из полиции Сиэтла. Я…

Все сомнения, если они у меня все еще были, мигом испаряются. Нет, в моей голове не вспыхивает лампочка – она с треском и звоном перегорает, разлетается на мелкие смертоносные осколки. Нечто чуждое овладевает моими конечностями, какой‑то животный инстинкт, который срабатывал лишь раз-другой прежде. Я не включаю мозги: просто разворачиваюсь и выбегаю через узкую дверь для персонала в дальнем конце бара.

– Какого хрена! – громко недоумевает Вертлявый.

Тоненько визжит кто‑то из девушек. Не оглядываясь через плечо, я слышу глухой стук – это падает барный табурет. По-видимому, бросившись в погоню, Пижонская Куртка перемахнул через нашу барную стойку.

Дверь, послушно впустив меня в подсобку, захлопывается. Жаль, что на ней нет щеколды, но даже если б и была, руки чересчур дрожат. В подсобке темень – хоть глаз выколи, всюду громоздятся ящики и коробки, так что на миг меня осеняет совершенно невозможная идея: а хорошо бы тут спрятаться, свернуться калачиком где‑нибудь в углу и тихо дождаться, пока все не уляжется!

Затем дверь распахивается, грохоча, и тьма расцвечивается тусклым красноватым свечением из клуба. Я разворачиваюсь и продолжаю свое бегство, лавируя в лабиринте коробок. Слышу, как Пижонская Куртка идет по следу: на удивление легкие шаги, которые тем не менее заглушают шум крови у меня в ушах. Споткнувшись обо что‑то, он еле слышно ругается. А я, пользуясь моментом, спешу на выход – к двери, которая ведет наружу, в проулок позади клуба.

Там меня встречает холод; разгоряченная кожа вмиг покрывается гадкой нечистой росой. Облачка пара от моего учащенного дыхания настолько густые, что мне не сразу удается оглядеться. Лампы вывески плывут над головой, рассыпаясь на цветные пиксели, пока я с жадностью втягиваю в легкие влагу воздуха и бегу по лужам куда глаза глядят. Брызги во все стороны.

Тяжесть моих ботинок кандалами сковывает лодыжки. Через несколько секунд я окончательно задыхаюсь и скорее чувствую, чем слышу поступь детектива за спиной: он все ближе.

Пока он неотвратимо настигает меня, чтобы схватить за ворот моего платья, я не перестаю гадать, с какого перепуга дала деру.

Мне нечего скрывать, правда? Я не сделала ничего дурного.

Когда он рывком тянет меня назад, с моих губ срывается жалобный всхлип. Ноги скользят по мокрой мостовой, я теряю равновесие и валюсь набок, успев чуть развернуться в процессе. Грязь брызжет мне в лицо, а удар от падения лишает легкие последних запасов воздуха.

Детектив лихо заламывает мне руку за спину, и я издаю тревожный писк.

– Лэйни! – говорит он. Заглянуть ему в лицо никак не получится. Под таким углом я вижу только блестящие от влаги трещины в асфальте вровень с моими глазами и нависшую над ними кирпичную стену. Но голос! Его голос пробирает до глубины души. Я помню этот голос, и упрек хлещет в нем через край.

Детектив ослабляет хватку, но не выпускает мое плечо; по крайней мере, оно больше не вопит от боли. Давление исчезает со спины, и я наконец могу приподнять голову и глотнуть воздуха.

– Отпустите, – придушенно прошу я.

Столько раз я представляла себе этот момент – в больнице, а потом еще и в психиатрическом отделении, в одинокие, темные, страшные минуты, поздними ночами. Его лицо, его глаза, его голос баюкали меня, точно оборачивая мои плечи теплым уютным пледом. Какими они мне помнились, во всяком случае.

Нет, совсем не такой мне представлялась наша первая… вернее, вторая по счету встреча. В исполненном надежд воображении мои первые слова звучали совершенно иначе.

Тут, к моему изумлению, детектив разжимает пальцы, и я приподнимаюсь с асфальта, опираясь на расставленные ладони. Мои руки напрягаются, грозя сломаться, как пара спичек. Детектив вежливо покашливает, и я понимаю, что он протягивает мне руку, предлагая помочь, но смотрю на собственную – холодную, липкую, покрытую грязью – и встаю на ноги самостоятельно. После валяния на асфальте мое платье украсили «пятна Роршаха»³ из грязных разводов, а тонкую белую ткань крест-накрест пересекли многочисленные затяжки. Самое место в мусорном баке.

– Почему ты сбежала?

Мой тяжелый взгляд не заставил детектива отпрянуть. Он стал старше, смятенно понимаю я. Конечно, старше. Ведь не бессмертный же ангел он какой‑нибудь. Просто человек, из плоти и крови. Вот только для меня лично он всегда был чем‑то гораздо большим.

Его волосы… Легкая седина на висках. Может, десять лет назад они уже вовсю серебрились, а я просто была в отключке и не заметила? Его кожа выглядит чуть иначе, а на подбородке и под скулами появилась щетина, которой я не помню по нашей прошлой встрече. Зато глаза – они в точности такие же, как в тот день, когда он нашел меня. Мне все еще приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть в них.

– Я коп, Лэйни. Тебе не стоило убегать.

– Мне известно, кто вы такой, – говорю я.

– Правда?

Я изо всех сил пытаюсь перекрыть эмоции, не дать им просочиться в мой голос.

– Я вас помню, – добавляю я и спешу перевести дыхание. – Я что, арестована?

– Пока не знаю. Почему ты сбежала?

Я опускаю голову, и упавшие волосы скрывают мое лицо.

– Ты знаешь, зачем я пришел сегодня?

– Нет.

Беспардонная ложь.

– Посмотри на меня, Лэйни.

– Лэйн, – резко возражаю я.

– Что?

– Лэйн. Никто не зовет меня «Лэйни», кроме моей психиаторши.

Понятия не имею, зачем я это сказала. Детектив Ортис – не тот человек, кого я помню, не тот, кем я его себе представляла, и он здесь не ради меня – это я знаю точно. Но он кивает так, словно все понимает.

– Значит, Лэйн… – Почему‑то это имя в его устах звучит даже лучше обычного, как‑то мягче, что ли. – Ты можешь поговорить со мной как нормальный человек? Я не хотел бы сковывать тебя наручниками.

Его взгляд падает на мои руки – прежде, чем он успевает себя одернуть. Я тоже смотрю на них, покручивая один из браслетов на правом запястье. Мы одновременно поднимаем глаза, и его твердый взгляд упирается в мой. Не могу прочесть мысли детектива, как ни стараюсь; все равно что глядеть в непрозрачную, мутную воду.

– Зависит от обстоятельств, – говорю я.

– Пообещай мне, что не рванешь наутек.

Чтобы вернуть дар речи, мне приходится сглотнуть закупоривший горло ком.

– Арест грозит мне проблемами. Но это вам и так известно.

Он шумно выдыхает.

– Я не стану тебя арестовывать. При одном условии: ты поговоришь со мной, Лэйн. Выслушаешь меня и ответишь на все мои вопросы. Не для протокола пока что. И лучше бы так и осталось.

Пускай думает, что мое молчание прячет за собой согласие.

– В общем, Лэйн… – Он едва успевает осечься и прикусить окончание того,другого имени. – Мы расследуем исчезновение девочки.

Я коротко киваю.

Детектив Ортис медленно произносит имя Оливии, не отрывая от моего лица тяжелого, настороженного взгляда. Ждет, чтобы я как‑то выдала себя.

– Что с ней случилось? – Мой голос настолько хрупок, что вот-вот треснет.

– Пропала без вести, уже с неделю назад. Ей десять лет. – Он продолжает наблюдать, тщетно дожидаясь хоть какой‑то реакции. – Тебе все равно?

– Меня это никак не касается, – выпаливаю я, задыхаясь.

– Оливия Шоу воспитывалась в семье приемных родителей.

Я зажмуриваюсь. Дыхание у меня неровное и слишком частит, а в ушах глухо гудят удары пульса. Издалека доносится тихий скрип – мой собственный зубовный скрежет.

– Вы напрасно тратите свое время. Откуда мне что‑то знать?

– Лэйн… Она – твоя дочь.

Глава четвертая

– Нет, она мне вовсе не дочь. Ее мать зовут Жаклин Шоу.

Я понимаю, что выдала себя, но исправлять ошибку, прикусывая длинный язычок, уже поздно. Теперь детектив Ортис знает, что я знаю. Он понял, что я интересовалась Оливией, искала сведения о ней.

– И тебе не жаль эту девочку? Даже не возникло чувства, будто…

Слезы жгут мне глаза. Уж и не знаю, сколько секунд спустя я вновь обретаю способность говорить.

– И каких еще, на хрен,чувств мне, не хватает, по-вашему?

Слова вылетают уродливыми, жестокими и исступленными. Детектив морщится, и мне хочется взять их обратно, но в то же время в моей груди бурлит гнев – он плещет через край, вытесняя боль. Что мне полагается чувствовать? Кто я этой девочке? Как мне следует относиться к ребенку, чей отец три года продержал меня в подвале и при этом…

К девочке, которую я ни минуты даже не подержала на руках! Я валялась в отключке, мирно дрейфуя по морю анестетических препаратов, а когда очнулась, ребенка уже унесли. Оливию могла удочерить семья, живущая по соседству или на другом конце страны, она вообще могла родиться мертвой, – мне и невдомек.

– Я тут вообще ни при чем! – реву я, захлебываясь злостью. – Прекратите зря тратить свое время!

Я отчасти ожидаю, что детектив что‑то сделает, чем‑то возразит. Или хотя бы влепит мне затрещину, уж ее‑то я заслужила. Но, к моему разочарованию и ярости, он лишь терпеливо ждет, пока я закончу свой скорбный монолог.

– Что ж, не хочу вас разочаровывать, но я видела ее один-единственный раз, на стандартном объявлении о пропаже человека. А теперь, пожалуйста, вы можете просто отстать от меня?

– Мне очень жаль, – говорит он, – но я не могу так поступить.

– Я не пыталась вернуть ее себе, – сипло заявляю я. – Если вам интересно.

– Ничего подобного я не говорил.

– Тогда что вы ожидали от меня услышать? Почему вы здесь? – Какая‑то часть меня уже знает ответ или, во всяком случае, смутно догадывается о нем. – Что вам нужно от меня на самом деле? Почему именновы, хотя явиться мог кто угодно другой? Почему ко мне такое внимание?

– Во-первых, я детектив, и мне было поручено это дело. Мне в голову бы не пришло посылать кого‑то другого вместо себя. Во-вторых… Я хотел поговорить с тобой неофициально, без протокола. Твои обстоятельства мне известны. Не хотелось доставлять тебе лишних неприятностей.

– Ну, уже без шансов. Теперь меня наверняка выгонят с работы.

Тишина в проулке за клубом настолько напряженная, что гудит и потрескивает, как дрянная электропроводка. Даже мерный пульс клубного баса, отделенный от нас лишь кирпичной стеной под слоем граффити, – белый шум, не более.

– Я пытаюсь донести простую мысль: выродок, который сотворил с тобой то, что сотворил, мог похитить твою биологическую дочь, твоего ребенка. Неужели тебе плевать?

Перед глазами все кружится. Блестящий асфальт, кирпичи, неохватное шиферно-серое небо, почти неотличимое от крыш. Размытые огни.

– Как вы смеете? Зачем…

Мой голос предательски дрожит, выдавая не успевшие пролиться слезы.

– Просто хочу знать. Из чистого любопытства.

Даже не знаю, что тут на меня находит. Мой кулак сам собой взлетает вверх, метя в лицо детективу. Где‑то в подкорке я соображаю, что здорово лажанула, но останавливаться уже поздно.

Не блокируя мою руку и не пытаясь перехватить запястье, детектив чуть отворачивает голову в сторону. Костяшки моих пальцев скользят вдоль его челюсти, после чего моя рука безвольно падает, чтобы повиснуть вдоль тела.

Мы глядим друг на друга: я – в панике, а он – со странным блеском в темных глазах, похожим на азарт. Тонкая кожа на тыльной стороне моей ладони еще саднит, оцарапанная короткой щетиной: верный признак, что я действительно только что пыталась его ударить. Не отваживаясь сбежать, я опускаю голову и протягиваю детективу обе руки запястьями вверх.

– Арестуйте меня, если хотите, – шепчу я.

– Я не собираюсь тебя арестовывать, Лэйн.

– Почему нет? Я ведь первая напала. И не сотрудничала со следствием…

Дорожки от слез быстро высыхают на моих пунцовых щеках.

– Я не за тем пришел, чтобы портить тебе жизнь. Единственное, чего я хочу, это спасти Оливию.

Что‑то сжимается у меня в груди, когда он протягивает мне карточку с отпечатанным на ней мелким текстом… Какой‑то адрес, какой‑то телефонный номер. Еще один номер нацарапан внизу, синими чернилами.

– Приходи завтра в участок. Нам нужны показания за твоей подписью о том, где ты была и чем занималась в день исчезновения дочери… – Должно быть, детектив Ортис угадывает недоверие в моих напрягшихся плечах, потому что спешит добавить: – Тебя не арестуют и ни в чем не обвинят. Обычная полицейская рутина.

– Что, если не приду?

Только облачко пара выдает его терпеливый вздох.

– Можешь связаться со мной, позвонив на мобильник, – говорит детектив. – Поговорим без протокола. Если вспомнишь о чем‑то важном. Или просто захочешь выговориться.

Я беру карточку кончиками пальцев.

– Непременно.

Детектив разворачивается и без оглядки шагает прочь. Догадываюсь, у него нет и тени сомнений: несмотря ни на что, завтра я появлюсь в участке.

Я и сама почти не сомневаюсь.

Глава пятая

Насчет Шона Ортиса.

Он был первым, кого я встретила, проведя в неволе три долгих года. Тогда я его видела в первый и последний раз – не считая нашей новой встречи, завершившейся с десяток минут тому назад.

В ту пору Шон Ортис трудился в дорожном патруле, и мои печали никак его не касались. По чистой случайности он решил притормозить на обочине, разглядев нечто странное сквозь извечную для Сиэтла завесу дождя. Все, что от него требовалось, – это позвонить кому‑нибудь еще, в какую‑то службу, которая, избавив его от досадной проблемы, позаботилась бы о моей дальнейшей судьбе.

Он так и поступил, а они – позаботились. Какие‑то странные люди в бледно-зеленых медицинских масках, едва прибыв, уложили меня на каталку. Последнее, что помню: санитар скорой втыкает шприц мне в руку, бормоча что‑то ласковое и ободряющее, – точно я была бездомной псиной, которую он собрался усыпить.

Больше я не видела Шона Ортиса. Не то чтобы меня это сильно удивляло: ясное дело, с тех пор он даже не вспоминал обо мне.

Но я‑то о нем думала. И довольно часто.

Наверное, мой мозгоправ благонамеренно отнесла бы эти мои мысли к шестеренкам «механизма преодоления». «Смещенная привязанность», как она выражается. Мне известно только, что, пока другие девочки моего возраста души не чаяли в блистательных вампирах и в лохматых музыкантах, я влюбилась в Шона Ортиса. Или, по крайней мере, в его мысленную фотографию, которая осталась мне на память о кратких мгновениях под проливным дождем и среди мигающих огней. Этот снимок с каждым годом делался все более размытым – он желтел и тускнел от времени, как газетная вырезка, – пока то, что у меня осталось, не вобрало в себя больше фантазий, чем реальных воспоминаний.

Это не играло большой роли. Там, где меня подводила память, всегда выручало воображение.

Я бреду обратно в клуб, почти не чуя под собой ног. Словно парю над землей. Вообще почти ничего не чувствую – ни холода, ни капель ледяного дождя на оголенной коже рук. Я представляю собой тонкую оболочку, до краев наполненную торопливым сердцебиением, пока не добираюсь до нашей кладовки, чтобы сползти там по стене и скорчиться за штабелем коробок.

Скрипят ржавые петли, дверь с лязгом распахивается, и, приближаясь, грохочут шаги: это Дом, мой босс. Меня накрывает огромная тень, но тем не менее рискнув поднять глаза, я нахожу на его лице больше тревоги, чем злости. Хотя у босса, конечно, имеется полное право устроить мне выволочку.

Я бормочу какие‑то бесполезные слова.

– Забудь ты про это, – морщится Дом, взмахом татуированной руки отметая мои неловкие извинения. – Просто скажи, только начистоту: нам теперь что, грозит облава?

Я едва могу заставить голову помотаться на шее из стороны в сторону; при этом я ощущаю себя пластиковой собачкой из тех, что кивают пассажирам с приборных панелей такси. Испустив вздох облегчения, босс расслабляет плечи.

– Ну и что за херня тут творится?

– Да все путем… – Я силюсь изобразить слабое подобие улыбки, но Дом не верит моим потугам. – Лучше успокой меня. Скажи, что Сладкий где‑то поблизости.

Босс весело фыркает.

– Как бы не так! Сладкий унес ноги, стоило ему заслышать слово «копы».

Я шепчу под нос проклятие. Оживившись, мои зубы принимаются выстукивать тревожную барабанную дробь.

– За стойку вернись, – сдвинув брови, велит мне Дом.

– Через минуту.

Он пожимает плечами, но оставляет меня в одиночестве.

Втиснув себя в узкий промежуток между двумя здоровенными ящиками пустых бутылок в морозильной камере, я снова перебираю закладки браузера на своем телефоне, перетряхиваю каждый клочок информации об Оливии Шоу, которую я старательно сохранила: заметку за заметкой с каждого солидного новостного сайта. Руки трясутся так, что мне едва удается попадать в крошечную клавиатуру сенсорного экрана.

Вот что мне известно: Оливия Шоу, десяти лет от роду, исчезла по дороге домой после школы. Ее родители – обеспеченная пара, Том и Жаклин Шоу, урожденная Веласкес. У них дом в шикарном районе Хантс-Пойнт, и Оливия ходила… ходит она,ходит, не смей думать о ней в прошедшем времени… в местную школу. Никто не знает, куда она могла испариться.

И нигде не сказано, что ее удочеряли.

Вот только стоило мне повстречать в баре Шона Ортиса… Я все поняла.

Поняла,кто она такая. Она была моей.

Хотя чушь это все, никогда она моей не была. И не имеет ко мне никакого отношения. Мы принадлежим к разным мирам, наши дорожки никогда не пересекались и вряд ли пересекутся.

Вот только…

Я стискиваю виски основаниями ладоней. Хочется вопить во все горло, но нет силенок. Думаю о Шоне Ортисе – его лицо я самым первым увидела после долгих лет в подвале. О первом человеке, который со мной заговорил. О первом, кто проявил ко мне участие – впервые за всю мою жалкую жизнь.

Выражение глаз Ортиса в проулке за клубом – никак не выбросить его из головы. Жалость и тревога. Разочарование. Он увидел, какой гребаный бардак я развела у себя в голове. Увидел, насколько я разбита.

Я сжимаю зубами внутреннюю сторону губы и чувствую медный привкус. Там полно меди, целая горсть мелочи, а я ничего даже не почувствовала!

Вот дерьмо. Скребя языком по неровным краям ранки во рту, я мчусь в туалет для сотрудников – крошечный чулан, где едва хватит места выпрямиться в полный рост. Заперто. Ничего не понимая, я дергаю за ручку, колочу в дверь и для пущей убедительности даю ей пинка. Наконец раздается сдавленный голос Натальи: гнусавя хорошо знакомым акцентом, она грязно ругается и советует умерить мой чертов пыл. Знакомая картина; вряд ли случайно ей приспичило отлить именно в момент появления в нашем заведении полицейских. Шумит сливной бачок, и на пороге туалета возникает Наталья, чьи зрачки похожи на две чернильницы и при виде моего лица делаются даже больше. Она убирается с моего пути, не проронив больше ни слова.

Я закрываю дверь и щелкаю задвижкой. Подошвы прилипают к полу, а голову наполняет вонь канализации пополам с едким запахом промышленного чистящего средства. Склонившись над ржавой раковиной, я открываю кран, полощу рот холодной водой, а после промокаю губы свернутой туалетной бумагой.

Мои мокрые руки порхают к животу, забираются под пояс юбки и ныряют в нижнее белье, чтобы успокоиться на горизонтальном шраме – том самом, что остался после того, как из меня вырезали мою дочь.

Глава шестая

Что общего у всех похитителей, растлителей детей, серийных убийц и у прочих отбросов общества? В моем телефоне хранится немало полезных ссылок на ресурсы, которые могли бы помочь с ответом на этот вопрос, но вся суть сводится к одному: каждый из этих придурков чем‑то похож на головоломку, в которой недостает важной детали. Возможно, не все они психопаты в прямом смысле этого слова, но в их сознании совершенно точно что‑то сбоит. Этот дефект позволяет им не видеть в своих жертвах людей, способных на чувства и страдания. К тому же обычно они и сами подвергались насилию в детстве – ни дать ни взять дурацкая игра в салочки. Еще одна деталь, которую мой психиатр обозвала бы «механизмом преодоления»: один из надежнейших способов избавиться от накопившихся гнева, боли и мучений – причинить весь этот дрянной набор кому‑то другому.

По крайней мере, в теории.

Тому, кто кропает в Интернете подобные статейки, должно быть, крупно повезло не оказываться в одной комнате с подобными персонажами. Потому что, возможно, в моем имени недостает милого окончания – допустим, я даже среднюю школу не закончила, – зато я провела три долгих года, изучая одного из них вблизи. И моя собственная теория гласит, что им отлично известно о моей способности ощущать страх, боль и всю прочую палитру эмоций. Они знают это, иначе зачем утруждать себя? Можно же просто смастерить себе какую‑нибудь куклу вуду или купить уже готовую надувную, если никакой разницы нет. Но – дудки. Им позарез нужен настоящий человек, который живет, который дышит и который еще, желательно, кричит и умоляет о пощаде.

И вот теперь Шон считает, что на такое могла пойти я. Или, по крайней мере, иметь к этому отношение – и кто осмелится его винить?

В моих жилах бурлит паранойя, я рассеянна и неуклюжа, и, после того как бухой дальнобойщик чуть не затевает драку, вообразив, будто я специально ошиблась, отсчитывая ему сдачу, Дом отводит меня в сторонку и выпроваживает домой, выдав отгул до конца смены.

Первое, что я делаю по возвращении в квартиру, даже не сняв ботинки, – это хватаю ноутбук и валюсь с ним на свой матрас. Захожу на форум, где постоянно паслась раньше: «Разговор-о-заговоре». Его нельзя назвать рассадником здоровья и вменяемости, а в головах у некоторых из постоянных участников форума, вероятно, бардак куда страшнее моего, но я провела там добрых пять лет, то и дело пописывая что‑то под никомlostgirl14. Тема о моем похищении – «дело Эллы Сантос» – насчитывает около двадцати страниц сообщений и в основном излагает домыслы. Там есть самые разные теории – от удручающих (будто я нарочно не опознала своего похитителя из-за стокгольмского синдрома или чего‑то такого) до откровенно безумных. Впрочем, в последнее время мою историю погребли под ворохом других, посвежее и с более легкодоступными гнусными подробностями; первое, что я вижу, зайдя на сайт, – животрепещущая новая тема под названием «ОЛИВИЯ ШОУ: бесследное исчезновение богатенькой девочки». Пользователи строчат сообщения с пугающей скоростью. Они строят всевозможные догадки, но, лихорадочно проматывая посты, я не вижу, чтобы кто‑то хоть близко подошел к подлинно тревожащей истине.

Roswell82: Держу пари, тут разгадка проще не придумаешь. Может, они сами случайно ее грохнули. Как малышку Джонбенет⁴.

Mike6669: А я считаю, все ради выкупа. У девчонки богатые предки. Типа тошнотворно богатые. Денежки, само собой, не особо чистые, и кто‑то, понятно, остался недоволен при дележе… Выводы делайте сами.

Roswell82: Не-а. Готов спорить на что угодно, тут родители сами постарались. Видели фотку той дамочки под заметкой в «Трибьюн»? Блузка расстегнута чуть не до пупа! Кто станет хвастать сиськами, когда пропал ее треклятый ребенок?

Mike6669: Ага, я бы тоже ей вдул.

Поиск упомянутой статьи не отнимает много времени. Сам текст – всего два скудных абзаца, но фотография просто огромная, на пол-экрана. И конечно, никакой распахнутой настежь блузки нет и в помине. Просто белая рубашка на пуговицах, в вороте которой едва заметна ключица – ну, или даже просто тень от ключицы. Миссис Шоу – из тех женщин, кому можно дать от двадцати до сорока, хотя мне понятно, что ее возраст ближе ко второму варианту. Я приближаю лицо, чтобы изучить настолько подробно, насколько позволит низкое разрешение дисплея моего старенького ноутбука. Определенно, ближе к сорока, – и никакой тебе «пластики за минутку», до которой падки некоторые девушки из нашего клуба. Если она и делала что‑то с внешностью, то со вкусом и осмотрительно. Как итог, она если не потрясающая красавица, то достаточно привлекательная в прошлом женщина, лощеная и хранимая огромным богатством, никогда в жизни не имевшая нужды самой зарабатывать себе на жизнь. Прищурившись, я узнаю на ее лице выражение решимости: губы сомкнуты, точно она кусает их изнутри, подбородок тверд, а зубы стиснуты.

Я ожидала, что первое знакомство вызовет у меня прилив антипатии, и немного удивлена полному ее отсутствию. Однако, похоже, в этом чувстве я одинока: комментарии собратьев по форуму предвзяты и безжалостны.

Набитая силиконом богатая стерва. Вот что случается, когда такие, как она, спихивают детей на приходящих нянь, вместо того чтобы самим заняться их чертовым воспитанием.

Между прочим, в статье – ни полслова о нянях.

Она не выглядит сильно расстроенной. Как по-вашему, похоже, чтобы она хоть слезинку роняла?

Re: По ней даже не скажешь… Ну точно, это все из-за ботокса. Ха!

Где твоя дочурка, Джеки? Что ты сделала со своей дочерью?

Ну, все. На сегодня с меня хватит. Я захлопываю ноутбук и с такой силой отпихиваю его, что он с грохотом летит на пол. Приходится поднимать и проверять, все ли в порядке, а потом тащить заряжаться. Покупка второго ноута мне сейчас не по карману.

Я забираюсь в постель, и почти сразу меня затягивают на глубину кошмары такого размаха, что мое снотворное им не ровня. От таблеток только хуже: они не позволяют мне вынырнуть, вырваться из липкой хватки снов, какими бы невыносимыми те ни были.

Когда я, задыхаясь, отрываю голову от подушки, остается неясным, сколько мне повезло проспать – пять часов, пять минут или пять дней. Из-под одеяла, которым завешено мое окно, по потолку распространяется тусклое свечение. Рассвет в этом городе всегда похож на дождливый полдень, а когда большинство полудней дождливые… что тут говорить.

Влажные простыни липнут к потной коже. Вслепую нащупав мобильник, я щурюсь на тусклый дисплей: шесть утра.

Не в силах унять дрожь, добегаю до душа и включаю горячую воду. Ванная комната в моей квартире размером примерно с салфетку «Клинекс» – или, как с ухмылкой выразился кто‑то из моих полюбовников, в ней заодно можно посрать, пока чистишь зубы. Ванны нет, только пластиковая душевая кабинка, очень похожая на те, что устроены в психушке. Там сплошь пластик и плавно изогнутые формы, чтобы никому не захотелось сотворить какую‑нибудь глупость: скажем, намеренно раскроить себе башку о кафель или об острый угол.

Здесь все пластиковое по другой причине: хозяин моей халупы – настоящий скряга. Но, по крайней мере, по ту сторону полупрозрачной занавески нет медработницы, которая хищным ястребом следила бы за каждым моим движением.

Эти воспоминания и по сей день заставляют меня содрогаться. Помню, как плакала под струей горячей воды, потому что не могла смотреть вниз, не уперев глаза в свой чудовищно раздутый живот. И в итоге все время пялилась в потолок.

Воспоминания я задвигаю подальше, в какой‑то укромный уголок сознания, где они будут тихо гнить, пока не отравят меня целиком. Едва успеваю промыть волосы, когда вода из теплой превращается в ледяную. Со вздохом заворачиваю кран.

Пытаясь забраться обратно под одеяло, я понимаю, что заснуть по новой уже не смогу. Пока я принимала душ, пропотевшие простыни стали окончательно мерзкими – они холодные и липкие. Ничего другого не остается, и я залезаю в мешковатые джинсы и футболку с логотипом рок-группы, о которой никогда даже не слыхала: реликвия, доставшаяся мне от какого‑то парня, хотя не припомню, чтобы с ним спала.

Уже ближе к семи я шнурую ботинки и, продев руки в рукава куртки, в раздумьях замираю у входной двери. Возвращаюсь к тумбочке, чтобы закупорить дыру в подкладке кармана очередным комком из фольги. Я не настолько тупа, чтобы тащить в полицейский участок какие‑то стремные таблетки, но эти – мое лекарство, мне их выписал врач. Строго говоря. Вообще‑то, срок действия месячного рецепта истек две недели назад, но знать об этом никому не обязательно.

Я полностью готова к встрече с Ортисом. Насколько вообще могу быть к ней готова.

Когда я покидаю подъезд, еще не вполне развиднелось: улица пустынна, а ночные тени цепляются за каждую щель и прячутся по углам, не желая признавать поражение. Свет уличных фонарей – тех, что еще целы, стоит уточнить, – приглушен и рассеян в легком тумане, который тоже не намерен поскорее улетучиться. Все дышит затаенной опасностью, и в глубине моего сознания звучит звонкая трель тревоги: мне, как никому другому, следовало бы поостеречься. Я надеваю наушники и врубаю музыку на максимальную громкость. Сейчас без этого никак не обойтись.

* * *

Когда я тяну на себя тяжелую стеклянную дверь с логотипом полиции Сиэтла и захожу в участок, никто даже не оборачивается. Туда-сюда снуют мужчины и женщины в полицейской форме, трезвонят телефоны – над всей приемной, несмотря на ранний час, облачком смога висит гул всеобщего хаоса. Только когда я подхожу к ближайшему окошку и объявляю женщине за пуленепробиваемым стеклом, что меня зовут Лэйни Морено, та обрывает себя на полуслове, прикрывает ладонью микрофон телефонной трубки, в которую что‑то бормотала, и фокусирует взгляд, признавая мое существование.

– Вам туда.

Я смутно ожидала, что окажусь в одной из тех зловещих комнат для допросов из сериала «Место преступления»⁵, с серыми стенами и односторонним зеркальным окном, однако эта – скорее, захламленный кабинет директора средней школы. Худой вертлявый парень, знакомый мне по вчерашнему вечеру, встретил меня теплым приветствием и предложил сесть. Я не пожимаю протянутой руки – отчего‑то мне кажется, что она будет холодной и скользкой на ощупь, хотя без хоккейной майки этот парень почти хорош собой.

Я осматриваюсь. Закрыв за мной дверь, Вертлявый отсекает гул суматохи снаружи, сводя его к едва слышному шороху. Чувствую себя в ловушке.

– А где… детектив Ортис? – спрашиваю я вместо «здрасьте».

– Он сейчас занят, так что допрос проведу я, Лэйни. Если ты не против…

Судя по сдержанной улыбке, на самом деле этому парню до лампочки, устраивает меня такая перспектива или же нет.

В то же самое время я жутко сердита на Шона… вернее, на детектива Ортиса. Чем это он вдруг «занят»? Что за шуточки? Скриплю зубами с досады, и у меня тут же начинает ныть челюсть. Видно, мне и вправду стоило поспать подольше.

– Я детектив Моррис, Лэйни.

Моррис? Имя, подходящее для частного сыщика в плаще и фетровой шляпе. Не удивлюсь, если он станет называть меня «мэм»… От этой мысли мне становится весело, и я крушу нервный смешок стиснутыми зубами – прежде, чем тот успевает вырваться наружу.

Детектив хмурит светло-рыжие брови. У него типичное для рыжих лицо с бледными веснушками, рассыпанными по тонкому папирусу кожи. Несмотря на его молодость, кожа уже начинает собираться в бесчисленные микроморщинки и складочки.

– Что‑то не так?

Я качаю головой. Он бросает на меня последний долгий взгляд, а затем без предупреждения переходит к расспросам.Что ты делала в этот день и в это время?

Действительно, а что я делала?

– Была на работе.

– В восемь утра? – взлетают его брови. Детектив передает ими всю гамму своих эмоций, как милый щеночек, сохраняя губы сжатыми в короткую прямую все то время, пока молчит.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, чему он так удивляется.

– На моейвторой работе, – сипло объясняю я, хотя нумерация перепутана. Работа в продуктовом магазине – вот моя настоящая работа, которую я проставила в бумагах на аренду жилья и на получение кредитной карты. «Вторая работа» лучше подходит моим ночным сменам.

– Тут нечего стесняться, – сообщает мне детектив ровным тоном, окрашенным ноткой снисходительности. – Ты ведь не занимаешься в этом своем клубе ничем противозаконным?

Фырк, фырк. Видимо, эта фраза была кульминацией какой‑то шутки, которую я пропустила мимо ушей.

– Нет, ничем таким, – на всякий случай отвечаю я, не будучи уверена, что детектив Моррис ждет ответа. Вообще ничем противозаконным; я там даже не оголяюсь, хотя не объявляю об этом вслух.

– Итак… Как долго ты находилась в продуктовом магазине?

Я послушно отвечаю.

– С семи до двух, как и каждый день.

–Каждый день?

– Ну, бывают исключения… – запинаюсь я о мешанину собственных мыслей. – Рабочее расписание мне выдают еженедельно. Выходные у меня были в четверг и пятницу. Кажется…

И тут же проклинаю себя. Кто, черт возьми, не помнит выходных, которые были всего‑то на прошлой неделе? Но детектив продолжает подбрасывать вопросы, не размениваясь на многозначительные паузы:

– Во сколько ты ушла с работы?

Повторяю на бис:

– В два часа, как только отработала смену.

Перед Моррисом нет ни блокнота, ни планшета, ни компьютерной клавиатуры: все мои ответы он пишет на свой телефон. Так и должно быть? Как по мне, с его стороны это не особо… профессионально.

– Чем ты занялась после работы?

– Отправилась на пробежку, – говорю я. Не из какого‑то злого умысла, просто эти слова легко скатываются с языка, и я не успеваю их перехватить. Слишком поздно. Подмышки становятся клейкими, и, клянусь, нос детектива дергается, словно он чует это сквозь слои моих футболки и куртки.

Самой себе я могу врать сколько влезет, но ложь сотруднику полиции чревата неприятностями.

– А потом?

– Вернулась домой.

– Сразу домой?

– Да.

– Тебя кто‑нибудь видел? Бегущей?

– Что?..

– В вашем районе не очень‑то безопасно, правда?

Я пожимаю плечами.

– Давай перейдем ко вчерашнему дню, – дружелюбно, чересчур дружелюбно предлагает Моррис, и я понимаю, что он знает. Он, конечно, тоже в курсе, и вот мы оба сидим тут, опутанные моей ложью, и узел затягивается все туже с каждым новым моим словом.

– Так вот, вчера. Куда ты отправилась после работы?

Не дождавшись ответа, он уточняет:

– Сразу двинула домой?

И тем самым гостеприимно распахивает передо мной дверцу лжи, надеясь, что я сразу туда прошмыгну. Ждет, чтобы я соврала. Рассчитывает на это.

Осторожно опускаю подбородок: соглашаюсь, но не вслух, чтобы не оставить своего голоса в этой его потертой мобилке.

– Где‑нибудь задерживалась?

Ну конечно, задерживалась. Пробкой вылетев из «Серебряной пули», Сладкий уже не вернулся, так что мне пришлось сделать крюк и заехать к нему, чтобы забрать свои пилюли. Отняло не более четверти часа, и большая часть поездки прошла как в тумане: такая же привычная часть моего дня, что и чистка зубов. В основном мне запомнилось, как я без движения сидела в своей машине, торчала на светофоре, который не переключался целую вечность. Красный отсвет, ярче свежепролитой крови, тянулся ко мне по мокрому от дождя асфальту, а я барабанила кончиками пальцев по рулю, отрывала от него чешуйки искусственной кожи, прикидывая, не рискнуть ли проскочить. Улица была совершенно пуста со всех сторон – никто бы и не заметил. Никто бы не узнал. Но я не нажала на газ, опасаясь зоркости дорожных камер.

Черт! Камеры видеонаблюдения… Я насмотрелась достаточно серий «Места преступления», чтобы знать, как копы используют эти штуки.

– Да, задержалась. – Изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Сделала небольшой крюк, чтобы заехать… домой к одному знакомому. Но…

Детектив обрывает меня, прежде чем я успеваю объяснить… соврать… что‑то еще.

– К знакомому? Какому знакомому?

– Парень, с которым я вроде как встречалась, – поясняю я, едва ворочая непослушным языком. Надеюсь сменить тему, но Моррис вцепился в меня как клещ.

– И кто же он, этот знакомый?

– Просто один парень, которого я повстречала. Сла… Джеймс. – Ведь так зовут Сладкого на самом деле, правильно? Там точно что‑то простенькое – то ли Джеймс, то ли Джек… Или Джон? Как‑то так.

– Какого рода знакомство ты водила с этим Джеймсом? Фамилия у него имеется?

– Я не знаю фамилию, ясно вам? – Мой рот кривится, словно под языком обнаружилось что‑то кислое. – Мы едва знакомы, вообще‑то…

– Откуда вы знакомы?

– По работе.

– В продуктовом магазине?

– По клубу… – тяну я голосом, похожим на шипение гадюки. – Мне казалось, это очевидно. А вы точно детектив?

Моррис пропускает укол с хладнокровием истинного профессионала. А вот я, напротив, уже близка к тому, чтобы сорваться.

– Получается, он пришел в мужской клуб, – вслух рассуждает Моррис. – В стриптиз-бар, где ты работаешь…

– Где яразливаю напитки.

– Точно, – кивает детектив и откидывается назад в своем кресле. В очень удобном, эргономичном кресле с высокой спинкой. – Так он был клиентом?

– Что?

– Ну, если он явился в мужской клуб, значит, он – клиент. Иначе зачем бы ему там появляться?

– Может, и был. А что?

– У тебя есть привычка уходить с клиентами, Лэйни?

Я вскакиваю, даже не осознавая этого. Комната растет, расступается в стороны, и я нависаю над детективом в кресле. Воздух в легких тянет меня к потолку, как воздушный шарик.

– Хотите знать, занимаюсь ли я проституцией? Так, что ли?

– Я просто задал вопрос. – Пока Моррис это говорит, его лицо вдруг разглаживается, а лоб предстает идеальной плоскостью из тонкой веснушчатой кожи.

– Да, задали, но ответ отрицательный.

– Как долго ты пробыла дома у Джеймса?

– Я не… – Говорить мешает комок в горле, и его приходится проглотить. – Десять минут. Или пять.

Брови детектива взлетают вверх.

– Заняло всего пять минут?

– На что вы намекаете?

– Так, ни на что. Просто пытаюсь понять цель твоего визита к этому самому Джеймсу…

На его губах опять появляется та сдержанная улыбочка.

– А какое, на хрен, отношение это имеет к Оливии?

– Позволь, я сам с этим разберусь. Я ведь и правда детектив полиции, напоминаю на всякий случай. А ты просто отвечай на вопросы, будь добра.

– Да. Это заняло всего пять гребаных минут.

Мой голос дрожит. Я понимаю, что все сказанное записывается, но отступать уже поздно. Мои мерзкие слова застряли в цепях и микросхемах старенького смартфона с треснувшим экраном, и назад их уже не заберешь. Мой контроль над ними потерян навсегда. Люди будут слушать эти слова снова и снова, изучать и анализировать, сокрушенно качая головой. Унижение мешается во мне с яростью и бессилием.

– Если ты не способна вести себя прилично, можем продолжить беседу, нацепив на тебя наручники. Если так тебя больше устроит.

Я выравниваю голос.

– Мне нечего больше сказать. Я отправилась домой и легла спать.

– Живешь одна?

– Да. А что?

– Просто интересно, сможет ли кто‑то подтвердить твою историю.

Моюисторию.

– Да пошел ты!

И прежде чем он успевает что‑то еще сказать, я разворачиваюсь и ухожу.

Никто не останавливает меня, никто не окликает по имени. По крайней мере, так мне кажется. Единственный звук, который я отчетливо слышу, – это мой собственный пульс, гремящий в барабанных перепонках. Я закрываю глаза, и перед ними возникает образ: дом, в котором я росла, – настолько нереальный, что он кажется плоским, как театральная декорация. Тонкая стена, отделяющая мою спальню от спальни Вэл, и звуки оттуда, которых я изо всех сил стараюсь не слышать. Небрежные оскорбления, которыми меня закидывают соседские дети, – слова на букву «б» и на букву «ш», неизменно приводящие меня в ярость. Туфли Вэл на платформе, брошенные у входной двери, – туфли, которые я надеваю, пока она спит, и неуклюжим олененком ковыляю по гостиной. Самые красивые туфли в мире, думалось мне тогда: такие блестящие, яркие – на красных, черных или даже вовсе прозрачных каблуках, как у Золушки. Прекрасно зная, что она душу из меня вытрясет, если когда‑нибудь застукает в своих туфлях, я все равно их надеваю.

Паника скребется по углам моего подсознания – неотступно, настойчиво, с каждым мгновением все громче. Эту атаку я не хочу выносить в полицейском участке. Пусть лучше она настигнет меня на улице, под холодной моросью утреннего дождя. Я хочу встретить ее дома, в своей постели, или хотя бы на водительском сиденье своей машины, за надежно закрытой дверцей.

Бросив весь свой вес на дверь участка, я вываливаюсь наружу, в вонь горелой резины и дизельных выхлопов парковки. И влетаю в Шона Ортиса, сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Точнее говоря, лицом к груди – совсем как в кинофильмах, только без милой романтической окраски. Шерсть его куртки одновременно колючая и мягкая на ощупь, в чем убеждаются мои вскинутые в защитном жесте ладони. Удар от столкновения заставляет меня отшатнуться.

– Вот ты где, – замечает он, ничуть при этом не удивившись. Просто комментирует. Я впервые вижу Шона при дневном свете. Его глаза оказываются темнее, чем мне представлялось, а волосы – наоборот, светлее. Бледное утреннее солнце высвечивает прятавшееся в тенях серебро; седых волосков в шевелюре у Шона заметно больше, чем я разглядела вчера.

– Да, – согласно выдыхаю я. – Тут я.

Атебя здесь не было. Я думала увидеться с тобой, а тебя не оказалось. Ты оставил меня на попечение других – тех, кому на все наплевать. Вновь.

Шон мрачнеет, будто читая мои скачущие мысли. Его обращенный ко мне взгляд делается тверже.

– Да, мне только что звонили. Слышал, все прошло не очень хорошо?

Мое лицо вспыхивает, и я внимательно изучаю рисунок трещин в асфальте у своих ног. Десять окурков самых разных марок впитывают дождевую воду у края тротуара.

– Это очень важно. Неужели ты не могла взять себя в руки хотя бы однажды? Сама хоть понимаешь, как выглядишь со стороны?

– Я не сделала ничего плохого, – выдавливаю я из себя голосом, готовым треснуть и сломаться.

– Знаю. Этоих тебе нужно убеждать, а не меня.

Мои кулаки сжимаются под прикрытием длинных рукавов.

– Ты напрасно выставляешь себя виновной. Будто тебе есть что скрывать. Если этого ты и добивалась, поздравляю. Отличная работа. А Моррис…

– Моррис, – обрываю я его, выплевывая каждый слог яростным стаккато, – напрасно пытался выставить меня дешевой шлюхой.

Шон тихонько стонет.

– Пойдем со мной, Лэйн. Надо поговорить.

– Думаю, на сегодня хватит с меня разговоров.

Он обводит здание участка недобрым взглядом искоса, поверх моей головы.

– Не здесь. Где‑нибудь в другом месте. Где нас никто не услышит.

Глава седьмая

С опущенной головой я следую за Шоном к его машине. Он открывает дверцу и практически утрамбовывает меня на сиденье, точно попавшуюся преступницу (не то чтобы я стала противиться аресту). На полу валяются пустые банки из-под энергетических напитков, а смятые обертки от никотиновых пластырей заполняют все уголки и щели. Несмотря на это, от сидений отчетливо несет дымом.

Шон захлопывает дверь со стороны водителя. На меня он не смотрит.

– Пристегни ремень, – коротко велит он.

Я сижу на ладонях.

– Честно говоря, они бесполезны, знаете ли.

– Что?

– Эти пластыри от курения. Давно ими балуетесь?

Лицо Шона кривится, словно я лишний раз напомнила ему о чем‑то, что он тщетно пытался выбросить из головы.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои вредные привычки.

Он выруливает с парковки, судя по всему, изрядно превышая разрешенную скорость, – так несутся и мои торопливые мысли, которые я бессильна притормозить. Они мчатся по кругу, захватывая все больше моего внимания с каждой новой петлей. Пока листовка не попалась мне на глаза, я даже не знала наверняка, существует ли Оливия, есть ли у нее имя. И вот теперь они вообразили, что это я ее похитила, – по крайней мере, так думает детектив Моррис. Но тогда меня заковали бы в наручники, правда? Так почему я сижу здесь, а не на заднем сиденье полицейской машины, отделенная от Шона металлической решеткой?

Я бросаю на него косой взгляд.

– Разве вам нечем заняться? Может, лучше поищете пропавших без вести?

Каким‑то чудом мне удается не пропитать эти вопросы горечью.

– Одну уже отыскал. Вроде это ты.

Что ж, это обнадеживает. Значит, именно так он меня видит? Как навсегда пропавшую, хотя я никуда не исчезала вот уже десять лет? Впрочем, для него, да и для всего остального мира я навечно останусь «той девочкой с листовки». Звездный час, определивший всю мою жизнь.

А теперь еще и жизнь Оливии.

Не смей об этом думать, Оливию скоро найдут – Шон найдет, – и все будет хорошо. Эта девочка не сломается, подобно мне. У нее ведь есть родители, которые ее любят, а еще ее ищет полстраны, а еще… еще…

Я понимаю вдруг, что скриплю зубами, и сжимаю челюсти покрепче. Толку никакого.

Шон отвозит меня к круглосуточной забегаловке недалеко от Пайонир-сквер. На его месте я бы не оставляла приличную тачку в радиусе мили от этого места, но ему, похоже, наплевать. Я понимаю его резоны, только когда мы заходим внутрь: в этот час закусочная по большей части пуста. Несколько столиков заняты парочкой вконец осоловевших клиентов, еще не успевших отойти от ночных развлечений; парочка бездомных греют озябшие ладони кружками с безлимитным кофе за доллар; еще один столик оккупирован проститутками в стильных высоких сапожках, которые вовсю дымят и заходятся хриплым смехом. Когда Шон направляется к кабинке в дальнем конце, несколько завсегдатаев провожают нас скучающими взглядами. Судя по всему, приняли Шона за богатого бизнесмена, который явился сюда с единственной целью: прикупить у меня наркоты.

Вероятно, предстоящий нам разговор для «Старбакса»⁶ не подошел бы.

Я опускаюсь на лавку. Синий кожзаменитель пестрит сигаретными ожогами и местами порезан, порыжевшая набивка торчит наружу. Шон внимательно наблюдает за тем, как я охлопываю себя по карманам, чтобы выудить смятую пачку сигарет. Гладкая поверхность зажигалки ощущается в ладони знакомым рукопожатием старого друга. Я прикуриваю и, глядя Шону прямо в глаза, делаю первую, самую сладкую затяжку.

Шон щурится, на его лбу проступает голубоватая жилка, но он не требует от меня немедленно потушить сигарету.

Протягиваю ему пачку:

– Угоститесь?

– Лэйн…

– Я серьезно спрашиваю. Вас, наверное, уже дергает от всего этого «Никодерма».

– Если из нас двоих кто и дергается, так это ты. Тебе вообще удавалось поспать в последнее время?

К нашему столику шаркает официантка. Едва протискивается в проход между столиками. На бейджике, нацепленном на туго натянутую обширной грудью униформу, значится ее имя: «Патриша».

– Если собираетесь задержаться, нужно хоть что‑то заказать, – сообщает она вместо приветствия.

Мне определенно нравится это заведение.

– Девушка возьмет оладьи, – говорит Шон. – А я выпью кофе, черный кофе.

– Я тоже буду кофе! – возмущенно вскидываюсь я.

– Нет, ты будешь оладьи.

Я прожигаю Шона свирепым взглядом, но Патриша уже лизнула грифель карандашного огрызка, чтобы записать заказ. Я гляжу, как она удаляется вразвалочку, и пепел с кончика моей сигареты падает прямо на толстый пластик столешницы.

– Спасибо, мамочка.

– Тебя же колотит. Когда ты в последний раз что‑то ела?

Хочу ответить ему что‑нибудь дерзкое, язвительное, да только и правда не могу вспомнить. Антидепрессанты, они черт-те что творят с аппетитом.

В больнице я начала вытравливать назад все, что съедала, лишь бы живот не рос. Тогда меня стали кормить насильно. А питаться через трубочку в носу – это чертовски больно, доложу я вам.

Воспоминание об этом – как провод под напряжением, воткнутый прямо в затылок. На моей верхней губе выступают бисеринки пота, грудь и спина совсем мокрые под футболкой.

– Обязательно нужно поесть, – рассудительно сообщает мне Шон, – силы тебе еще потребуются.

Мне глубоко противны вся фраза целиком и каждое слово по отдельности. Пытаясь наметить возможные пути для бегства, я бросаю беглый взгляд за плечо.

Возвращается Патриша с подносом. Она небрежно шлепает на стол две кружки со сколами на ободках, а затем придвигает ко мне тарелку со стопкой толстых оладий. Над тарелкой клубится пар, а запахи жира и сахара просто оглушительны. Кофе представляет собой нефтяное пятно с белесой пленкой на поверхности. Мой желудок сжимается, хотя слюна рефлекторно наполняет рот.

Я невероятно остро чувствую на себе пристальный взгляд Шона, когда поднимаю вилку и начинаю пилить верхний оладушек. Кусочки валятся в разлитый по дну тарелки сироп.

Если это дерьмо коснется моего языка, меня точно стошнит. Вижу, Шон так и не притронулся к своему кофе.

– Почему ты отправилась в участок одна? Хоть бы мне позвонила сначала.

Пожимаю плечами.

– А разве ты не велел мне явиться без всяких звонков?

– Я вообще не думал, что ты придешь, если честно. По собственной воле.

– Почему нет?

Сама могу догадаться почему. По правде говоря, у Шона не было причин считать, что я могу прийти, – после всех тех ужасов, что я наплела ему прошлым вечером.

Он кивает – степенно, без улыбки.

– Значит, тебе не плевать.

Я едва не давлюсь кусочком оладушка, который пыталась впихнуть в себя.

– Ты говоришь с живым человеком, Шон. Я не робот. Я могу жалеть, что родила ее, но это не значит… – В моем горле знойная пустыня; поражаюсь, как мне удается выжимать из себя слово за словом. – Это не значит, что она заслужила… такое.

Он качает головой.

– Никто не заслуживает.

Шон ни на миг не отводит от меня мрачный прямой взгляд.

– Я тоже этого не заслужила.

– Конечно, не заслужила. Ты была ребенком. Таким же, как она.

Еще какое‑то время мы сидим молча. Пар, исходивший от оладий, постепенно тает, а жир начинает густой массой застывать на дне тарелки.

– Это он? – спрашиваю я. – Просто скажи правду. Тебе что‑то известно? Это сделал тот же самый… человек?

– Мы не знаем.

– Дерьмо собачье. Думаешь, я поверю?

– Я уже говорил. У нас ноль зацепок.

– И все же девочек он больше не похищал, – выпаливаю я. Глаза у Шона мгновенно сужаются, а его поза едва заметно меняется. У меня тут же возникает жгучее желание вернуть все как было, отмотать время назад хотя бы на пару секунд. Но слова уже прозвучали, и мне ничего не остается, кроме как закончить мысль, выложить все до конца, пока Шон сидит и так на меня смотрит, словно я собралась признаться… одному Богу ведомо в чем. – Не было других девочек. За все десять лет. Ни одной подходящей по возрасту или… по типу.

– О чем ты вообще говоришь? – Шон понижает голос, и хрипучие нотки его шепота скребут мне барабанные перепонки.

– Я… Я внимательно изучила все объявления «Эмбер»⁷, обо всех пропавших девочках. – Только покончив с признанием, я перевожу дух. – За последние… десять лет или вроде того. У меня… Мне не постоянно удавалось держать руку на пульсе, но…

– Лэйн, ты… – выдыхает он. – О Господи…

– Оливия подходит под его профиль, – упрямо продолжаю я. Решив, похоже, забить последний гвоздь в крышку этого конкретного гроба. – Ей десять. И она…

– Тебе не приходило в голову, что у нас есть особые профессионалы, которые над этим работают?

– И просто чудесно справляются!

– Там иные принципы. Почерк преступника не совпадает.

– Вы, копы, понятия не имеете, как именно он меня похитил. Никто даже не знает когда.

– Я в курсе. Социальные службы обнаружили исчезновение только после того, как твоя мать угодила под арест.

Шон трет поседевшие виски, и я замечаю его долгий взгляд на сигаретной пачке, которую я намеренно выложила точно между нами.

– Скорее всего, твой похититель решил действовать, потому что тебя могли долго не хватиться, если вообще хватились бы, – наконец произносит он подчеркнуто-спокойным, ровным тоном. – Потому что ты была легкой мишенью.

– В отличие от Оливии?

Шон медленно кивает.

– Он должен был понимать, что поиски поднимут немалый шум.

– А если он действовал спонтанно? Поддался внезапному импульсу. Многие из этих придурков так устроены, правда? Они просто видят подходящую жертву своего типа, и…

Слова пробкой застревают в моем горле. Оливия – не «тип» и не «жертва», она человек. У нее есть имя и родители, которые по ней скучают.

– Без шансов, – угрюмо роняет Шон. – Школу хорошо охраняли. Оливия не могла так запросто бродить по улицам днями напролет. У нее мама-домохозяйка, тетя, которая присматривала за ней время от времени, и наемная няня. Оливия никогда не оставалась в одиночестве дольше нескольких минут. Значит, кем бы ни был похититель, он потратил немало времени, наблюдая за девочкой и тщательно планируя свои действия. Он должен был изучить школу и ее окрестности, найти слепые зоны камер наблюдения. Расписание и все остальное. Он не мог не знать, кто такая Оливия и чем неизбежно обернется ее исчезновение.

– Значит, это сделал кто‑то, кто хорошо знал семью.

– В первый момент и я так подумал. Кто‑то, кто хотел крупно им насолить или просто позарился на выкуп, – но тогда мы бы уже получили от похитителей хоть какую‑то весточку. Проверили множество версий, но ничего существенного не добились. У обоих родителей – надежное алиби: отец с семи утра до позднего вечера был на деловых встречах, мать обсуждала с ландшафтным дизайнером обустройство участка вокруг их летнего дома. Тетя отправилась в школу прямо с последнего занятия в университете, как делала всегда, когда забирала племянницу. Вот только, доехав до школы…

– Не похоже… – сиплю я. – Маловероятно, чтобы это сделал… тот же самый человек.

– Поверь, рассматривать эту версию мне хотелось меньше всего. Но прошла неделя, и я вычеркнул все прочие варианты. К тому же… таких случайных совпадений попросту не бывает. – Шон встречает мой испытующий взгляд и удерживает его, ожидая, что я сейчас моргну, или упаду в обморок, или еще как‑нибудь выдам себя. Будто мне есть что скрывать. – Тебе самой так не кажется?

Глава восьмая

Над нашими затылками повисает тишина. Все банальные звуки закусочной, пьяное хихиканье за дальним столиком и гудение ламп накаливания над неподвижными рядами пакетов с картошкой фри – все это отступает на задний план.

– Лэйн, следствие по твоему делу хотят возобновить.

Эти слова увесистой оплеухой выбивают хаос скачущих мыслей из моей головы.

– Что?

– Заново перебрать все улики. Вдруг что‑то было упущено, нечто такое, что может привести к похитителю. Помоги нам. Дай подсказку, какой бы нелепой она ни казалась. – Впервые Шон по доброй воле отводит взгляд в сторону. – Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь…

– Ну, это вряд ли! – Мои губы сами собой, без моего вмешательства, растягиваются в кривой ухмылке. – Дело почти десять лет валялось без движения, и всем было глубоко по фигу.

– Я наслышан, ясно тебе? – Шон хлопает по столу обеими ладонями, заставляя наши кружки с кофе подпрыгнуть. – Я работаю копом дольше десяти лет. Думаешь, я не успел насмотреться на пыльные папки с недорасследованными делами? Все я видел, и все знаю, и расстроен этим не меньше твоего, но я такой один. А одиночка не в состоянии что‑то изменить.

– «Расстроен»? – в сердцах сплевываю я. – Ах, ты расстроен? Меня заперли в больнице и заставили родить от насильника! И забили болт на поиски злодея, решив дождаться, пока он не сделает того же еще с кем‑нибудь. На кой черт стараться? Всего-навсего очередная смуглая малявка из плохого района, да кого она интересует?.. Значит, ты все‑таки немного расстроен? Что ж, это меня утешило…

Я откидываюсь на спинку диванчика в совершенном опустошении. Услышать собственные слова было все равно что содрать с колена сухую корку давней, уже почти зажившей ссадины: я думала, ничего не почувствую, а теперь она опять саднит и кровоточит.

– Лэйн… Я просто хочу, чтобы ты была готова на случай, если кто‑то снова явится задавать тебе вопросы.

– Я уже рассказала им все, что знала. Десять лет назад. – Я хватаюсь за пачку сигарет, трясущимися руками прикуриваю еще одну, затягиваюсь поглубже (пока в глазах не начинают вальсировать темные пятна) и выдыхаю струйку сизого дыма. Вместо того чтобы успокоить, затяжка только усиливает мою нервозность. Не такая сигаретка мне сейчас нужна. – С тех пор ничего нового мне не вспомнилось. А, уж поверь, вспомнить я пыталась.

Не говоря ни слова, Шон тянется к моей пачке, вытаскивает сигарету и тоже прикуривает. Его веки трепещут, когда он делает затяжку, а плечи облегченно опускаются.

Я даже не могу придумать, что сказать. Просто смотрю, как он выдыхает дым и затягивается опять, чтобы привычным отточенным движением стряхнуть пепел в пепельницу.

– Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя не впутывать, – говорит он, – но постарайся кое-что понять. Я вовсе не всесилен.

– А какое…

– Я разговаривал с твоей бывшей начальницей, Лэйн. С Шарлин из «Щедрой корзины».

Мое возмущенное восклицание застревает в горле, а лицо окатывает жар, болезненный и унизительный. Оттенок моей кожи способен в какой‑то мере скрывать румянец, но спрятать его от себя самой я не в состоянии. Словно угодивший в охотничий капкан зверек, я встаю в оборону: шерсть дыбом, шипы наготове, какой бы безнадежной ни была ситуация. Слова теснятся на кончике языка.Что эта мелочная ревнивая сука тебе наболтала? Не верь ее россказням, она врет как дышит. И вечно лезет в мои дела. К черту ее! Вот серьезно, к черту Шарлин – и ее дерьмовую лавчонку, и ее так называемую благотворительность.

– Я знаю, что вчера утром ты потеряла работу. После того как, никого не предупредив, ушла с кассы и не вернулась…

– Вернулась! – перебиваю я. – Сказала, что выйду покурить. И попросила другую девушку подменить меня. Она, должно быть…

– Ты отсутствовала в течение двух часов. – Пристальный взгляд Шона буравит мне лицо. – А когда вернулась, то уже была, по выражению Шарлин, «под хмельком». От тебя несло алкоголем, и ты не могла идти прямо.

– Она просто искала повод от меня избавиться, – бормочу я. – Шарлин с самого начала терпеть меня не могла.

– А мне сказали, твоя выходка стала уже третьей по счету. Ей на самом деле хотелось дать тебе шанс, как она помогает всем своим юным подопечным, но…

– Я не ребенок.

– А еще она ничего не стала сообщать твоему социальному работнику. Потому что не хочет для тебя лишних проблем.

Теперь я первой опускаю взгляд. Уже догадываюсь, что ждет впереди.

– Знаешь, что еще она мне рассказала? Свой второй удар ты нанесла всего неделей раньше, когда сильно опоздала на работу. Бухая уже с утра. По словам Шарлин, похоже было, будто ты зажигала всю ночь напролет. А знаешь, что это был за день?

Я ничего не говорю, хотя ответ мне известен.

– Тот самый день, когда исчезла Оливия.

– И ты уже…

– Нет, я еще никому не говорил. Пока что. Но мне придется, ты ведь это понимаешь, верно?

Я приподнимаюсь с лавки, намереваясь уйти, но Шон хватает меня за руку чуть повыше запястья, и усаживает обратно.

– Заранее приготовься к тому, что всю твою жизнь разберут по винтику, минута за минутой. Учти, если ты ничего не изменишь, так и случится. Причем не только копы, но и репортеры. Но если ты прямо сейчас выложишь мне всю правду о том, что им предстоит о тебе выяснить, ничего не умалчивая и не приукрашивая, – тогда я, возможно, сумею чем‑то тебе помочь.

Заглянув ему в глаза, я почти готова в это поверить.

– Они постараются выставить тебя виноватой, а твои показания – не заслуживающими доверия. Они попытаются сломать тебя, вынудить вести себя так, будто тебе есть что скрывать. И тогда истина будет иметь все меньше и меньше значения.

– Спасибо, – говорю я, – основную идею я уже уловила.

– Будет гораздо хуже. В общем, если тебе есть что мне рассказать, сделай это сейчас.

Тишину нарушают только скворчащая где‑то на кухне фритюрница и равномерный плеск бьющей в раковину воды.

Шон вдруг кажется мне очень уставшим; мне почти жаль его. Наверное, из-за тусклого освещения он выглядит старше своих лет – далеко за тридцать или, может, сорок с хвостиком, я не выясняла. С очередным глубоким вздохом он давит свою сигарету в пепельнице, затем то же проделывает и с моей, которая все еще тлеет на краю: едва заметная полоска дыма тянется ввысь от столбика пепла на конце. Я пока так ничего и не ответила Шону.

– Сделаю все, что только смогу, чтобы уберечь тебя. Но защитить полностью не сумею, ты понимаешь?

– Не думаю, что у тебя получилось бы… – говорю я, не сводя глаз со своего угасшего окурка, раздавленного и вывернутого наизнанку. – Я по уши увязла в этом деле, так или иначе.

– Вовсе не обязательно.

– Нет, еще как обязательно. И не потому, что она… моя. Даже будь на месте Оливии любая другая десятилетняя девочка, я бы все равно увязла. – Я сгибаюсь над столиком и понижаю голос: – Тот мужик, он меня подкосил. Он разрушил мою жизнь, Шон. И если он провернет это с кем‑то еще, я не смогу сделать вид, что это меня не касалось.

Следуя за детективом, я выхожу из закусочной и иду к его машине. Мир стал зыбким и мутным. Я едва замечаю, что Шон обнимает меня за плечи, помогая удержаться на ногах. На этот раз он просто распахивает передо мной дверцу, не заправляя меня внутрь, будто преступницу. Я некрасиво хлопаюсь на сиденье и подтягиваю ноги.

– Отвезу тебя домой, – объявляет Шон, заводя мотор.

– Ты не знаешь моего адреса.

– Знаю наизусть.

Я рассматриваю свои драные на коленях джинсы (дыры – не из тех, что модельеры вырезают по велению моды, а самые обычные, появившиеся в процессе носки) и дергаю короткие лохмы по краям, кручу нитки в кончиках пальцев.

– Еще бы не знал. У тебя наверняка имеется вся история моей жизни, собранная в аккуратной папочке, не так ли?

– Я же детектив полиции. Так что да, имеется.

Голос Шона полон печали. Я отрываю глаза от своих коленей, но его взгляд устремлен на дорогу.

Он подъезжает к моему дому, когда нет еще и десяти утра. Мой район мирно спит после очередной разнузданной ночи. Самое безопасное время суток для посещения окрестностей, но Шон настаивает на том, чтобы проводить меня до двери.

Я не смотрю на него, пока вожусь с ключами, – и только потом понимаю, что кто‑то опять выломал замок входной двери. Со скрипом открываю дверь и только тогда обращаю к Шону озадаченный взгляд.

– Я сама смогу подняться на два пролета, – заверяю я его.

– Погоди немного, – просит он, скользя ладонью по моему плечу. Это длится всего миг, и я замираю на месте, сама не зная почему. – Хотел попросить у тебя прощения.

– За что?

– Мне не следовало устраняться.

А у меня не сразу выходит сообразить, о чем толкует Шон. Когда он встречает мой пустой взгляд и я наконец понимаю, что к чему, словно чьи‑то хищные когти царапают мне сердце. Мои щеки вновь охватывает жар.

– Стоило хотя бы навестить тебя. Там, в больнице. Подарить плюшевого мишку или что‑то в этом роде.

– Я была уже старовата для плюшевых медведей.

– Ты поняла, о чем я говорю.

Разве?

– Это ровным счетом ничего не изменило бы, – безучастно говорю я. – Так что пусть тебя это не волнует.

– Может, и не изменило бы, но я все равно выставил себя трусом.

– Неважно. После той ночи я о тебе даже не вспоминала.

Ложь, ложь!

– Ты была там совсем одна. Я мог хотя бы…

– Э-э-э, достаточно? – огрызаюсь я, в клочья раздирая хрупкую ткань момента. – Пожалуйста. Тебе нет нужды извиняться.

– Элла… – тихо говорит Шон. Произносит «чужое» имя – совсем не то, что указано в моих документах, больничных картах или уголовном деле. Между лопаток у меня пробегает дрожь.

– Той девочки больше нет. Я стала кем‑то другим.

– Лэйн?

Мне удается улыбнуться.

– Да.

Я вижу, как Шон разочарован. Он ожидал от меня чего‑то большего, но чего? Не я же все это устроила. Я не виновата! Кстати, именно так звучит припев песенки, под которую протекли десять лет моей жизни, – песенки, усердно исполнявшейся сводным хором социальных работников, психиатров и полицейских. Я была всего лишь ребенком. От меня ничего не зависело. Кто‑то недостаточно заботился обо мне, кто‑то другой халатно выполнял свою работу. И вот результат: теперь я – на всю голову двинутая, картонная пародия на человека, а моя дочь… она попросту исчезла.

Типы вроде моего похитителя ни за что не остановятся, пока их не остановят. Но я как ни старалась, так и не вспомнила ни единой долбаной детали, которая остановила бы его. И на протяжении десяти лет знала наверняка, что мой похититель обязательно проделает это заново уже с кем‑то другим, что это – лишь вопрос времени и что его новое преступление, нравится мне это или нет, тяжелой гирей повиснет на моей совести.

Но почему? Почему именно Оливия? Предполагалось, что у нее будет нормальная, хорошая жизнь. И вместо этого ей суждено уподобиться мне?

– Я буду сотрудничать, – заверяю я Шона. – Со следствием то есть, если потребуется. Повторю все, что уже рассказывала, если это как‑то поможет.

Он так близко… Его можно коснуться. Стоит только руку протянуть.

– Я ценю это, – говорит Шон, склоняя голову. Колючие тени от его ресниц россыпью щербатых звезд ложатся на скулы. – Знаю, что эти слова звучат бессмысленно и пусто, но это правда. Это много значит. Не только для меня.

В его глазах усталость и немного грусти, но уголки рта прячут намек на улыбку.

– Моя визитка все еще при тебе?

Да. Но я не киваю, не произношу ни слова. Мои глаза впиваются во все детали лица Шона, восполняя пробелы там, где не справились память с воображением: узор щетины на его подбородке, угол век, тонкие линии морщин, пролегших между темными густыми бровями. Эти линии делаются глубже, когда он ловит мой взгляд.

– Да, – наконец отвечаю я, морщась от звука собственного голоса, который тычет меня носом в суровую реальность. – Карточка у меня.

– Вот и хорошо. Позвони, если что‑нибудь понадобится. Все что угодно. Даже если в полпятого утра в воскресенье тебе просто захочется с кем‑то поболтать.

Улыбка Шона делается чуть шире, но так и не теряет оттенка грусти.

Не отрывая взгляда от его лица, я замираю, охваченная необъяснимым чувством. Подчиняясь инстинкту – тому самому, который обычные, не похожие на меня девочки доводят до совершенства, – я подаюсь вперед, вывернув щеку как раз под нужным углом, чтобы наши с Шоном лица оказались на одном уровне. В долю секунды, когда мои губы выравниваются с его губами, я обретаю абсолютную уверенность: он вот-вот потянется ко мне, чтобы поцеловать.

Ничего не происходит. Я прикрываю трепещущие веки, потом снова открываю, а Шон не сдвинулся ни на дюйм.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя проводил?

– Вполне, – с внезапной силой выдыхаю я. – Сама справлюсь.

После чего, развернувшись на пятках, взлетаю вверх по лестнице. Позорное бегство – вот как это называется. Добравшись до своей лестничной площадки, я слышу торопливый пульс: мое сердце стучит так, будто я только что поднялась на десяток этажей вместо двух, а лицо вовсю пылает. О чем, черт возьми, я думала? И вообще, кто я для Шона такая?

Внутри нарастает отвращение к себе самой, и, ткнувшись лбом в прохладную, шершавую поверхность двери, я позволяю себе содрогнуться, не торопясь доставать ключи. Груз только что сделанного обещания начинает оседать на моих плечах, устраиваясь там поудобнее рядом с чувством вины, растерянностью и всем прочим, что я незаметно на себе таскаю.

Пытаюсь отвлечься, опустошить сознание, но вместо этого представляю вдруг, как Шон возвращается домой, к своей жене-девушке-кому угодно. Обняв его, та вдохнет запах моего табачного дыма, застрявший в шерсти его модной куртки и в волосах. А он возденет глаза к потолку и объяснит, что это курила свихнувшаяся свидетельница, с которой ему пришлось провозиться все утро. А когда та отвернется, Шон, вероятно, выбежит на улицу, чтобы украдкой снова покурить.

Я прогоняю эту мысль, но на ее месте тут же возникает другая. Родители Оливии, которые, несмотря на все поиски в Интернете, так и остаются для меня неясными, безликими сущностями, бессонными в своем типичном пряничном особняке из мыльной оперы. И как лесной пожар, кочующий с ветки на ветку, мои мысли устремляются прямиком к Оливии.

Я дергаю воротник, пока мне не удается расстегнуть молнию, и срываю с себя куртку. Под лампой дневного света мои руки выглядят тонкими и призрачно-бледными, как кость, а шрамы темно-лиловыми мостками перекрывают бегущие под кожей ручейки вен. Я сжимаю виски между коленями и стараюсь дышать как можно ровнее и глубже, но приступ паники уже зажал меня в свои тиски и не собирается сдаваться без боя.

Судорожно пытаясь выудить из кармана ключи, я роняю их, приседаю, чтобы поднять. На миг теряю равновесие и цепляюсь за ручку двери, стараясь удержаться на ногах.

И тут же вмиг избавляюсь от лишних мыслей, поняв наконец, что дверь моей квартиры не заперта.

1.Созвучно с прилагательным lain (англ.) – «тупой», «негодный», «неполноценный». В качестве существительного lane (англ.) – «проселочная дорога», «переулок». (Здесь и далее прим. переводчика.)

2.Американская благотворительная сеть магазинов подержанных товаров.

3.Графический тест исследования личности, введенный в практику психиатрии швейцарским ученым Германном Роршахом (1884–1922), автором термина «психодиагностика».

4.Джонбенет Патрисия Рэмси (1990–1996) – победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в возрасте шести лет. Поиски убийцы результата не дали.

5.C.S.I: Crime Scene Investigation – американский телесериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса, с 2000 г. идущий на канале CBS.

6.Популярная сеть кофеен, основанная в 1971 г. в Сиэтле (штат Вашингтон).

7.«Эмбер Алерт» – экстренная система поиска похищенных или пропавших детей, действует в США и Канаде. Названа в честь 9‑летней Эмбер Хагерман, похищенной и убитой в Арлингтоне (штат Техас) в 1996 г.

Pulsuz fraqment bitdi.