Kitabı oxu: «Настоящее время»
«Странная штука жизнь. Не экономьте себя. Отдавайте себя. Не жалейте себя. И берегите тех, кто рядом, хоть это и самое трудное – беречь именно тех, кто близко… Даже если кажется, что у них, у близких, всё хорошо и им ничего от вас не нужно.
Потому что сроков никто не знает и потому что мы все очень друг другу нужны. Уже сейчас. Не только на хосписной койке, но и до нее. Ведь койка эта может и не случиться, а значит, времени долюбить и доцеловать может просто не быть…»
Нюта Федермессер
© Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера»
© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
КоЛибри®
* * *
Вот уже несколько лет кот Филя – символ Первого московского хосписа им. Веры Миллионщиковой. Сотрудники и гости называют его котом-терапевтом. А одна пациентка сказала о нем так: кот-утешитель…
ФотографияЮрия Козырева
Нюта Федермессер и сотрудники Благотворительного фонда «Вера», координаторы немедицинской помощи
ФотографияНадежды Фетисовой
К 30-летию Первого московского хосписа им. Веры Миллионщиковой
Выражаем глубокую благодарностьНюте Федермессер,учредителю Благотворительного фонда помощи хосписам «Вера», и его сотрудникам, работающим в учреждениях паллиативной помощи и предоставившим свои записи для этой книги:
Марине Аймаловой
Кристине Акриш
Алёне Бездниной
Алексею Васикову
Анастасии Жихаревич
Анастасии Лаврентьевой
Дмитрию Левочскому
Татьяне Лобановой
Марии Ломоносовой
Светлане Лоскович
Анне Мерцаловой
Дилнозе Муйдиновой
Екатерине Обуховой
Валерию Першукову
Анне Самойловой
Алёне Сапрыкиной
Мире Тристан
Надежде Фетисовой
Ольге Фоменковой
Екатерине Чекмаевой
Артёму Шалимову
Валентине Яловега
Благодарим
Наталью Ануфриеву, Анну Марченко, Елену Сазонову, Александра Сёминаза помощь в работе над книгой.
Мы не можем победить страх смерти. Но мы можем сделать не страшными последние дни жизни
• Паллиативная помощь1 – это исключительное право человека на то, чтобы провести последние дни своей жизни без боли и унижения, в окружении близких.
• Хоспис2 – это дом, в котором человек проводит последние дни своей жизни, чтобы не было страшно, больно и одиноко.
Заповеди хосписа
1. Хоспис – это комфортные условия и достойная жизнь до конца.
2. Мы работаем с живыми людьми. Только они, скорее всего, умрут раньше нас.
3. Нельзя торопить смерть, но и нельзя искусственно продлевать жизнь. Каждый проживает свою жизнь. Сроков её не знает никто. Мы лишь попутчики на последнем этапе жизни пациента.
4. Брать деньги с уходящих из этого мира нельзя. Наша работа может быть только бескорыстной.
5. Мы не можем облегчить боль и душевные страдания пациента в одиночку, только вместе с ним и его близкими мы обретаем огромные силы.
6. Пациент и его близкие – единое целое. Будь деликатен, входя в семью. Не суди, а помогай.
7. Если пациента нельзя вылечить, это не значит, что для него ничего нельзя сделать. То, что кажется мелочью, пустяком в жизни здорового человека, – для пациента имеет огромный смысл.
8. Каждый человек индивидуален. Нельзя навязывать пациенту своих убеждений. Пациент даёт нам больше, чем мы можем дать ему.
9. Принимай от пациента всё, вплоть до агрессии. Прежде чем что-нибудь делать – пойми человека, прежде чем понять – прими его.
10. Будь всегда готов к правде и искренности. Говори правду, если пациент этого желает и если он готов к этому… Но не спеши.
11. Незапланированный визит – не менее ценен, чем визит по графику. Чаще заходи к пациенту. Не можешь зайти – позвони; не можешь позвонить – вспомни и всё-таки… позвони.
12. Не спеши, находясь у пациента. Не стой над пациентом – посиди рядом. Как бы мало времени ни было, его достаточно, чтобы сделать всё возможное. Если думаешь, что не всё успел, то общение с близкими ушедшего успокоит тебя.
13. Хоспис – дом для пациентов. Мы – хозяева этого дома, поэтому переобуйся и вымой за собой чашку.
14. Репутация хосписа – это твоя репутация.
15. Главное, что ты должен знать: ты знаешь очень мало.
Прежде чем вы откроете эту книгу
Мне кажется,быть счастливым – невозможно. Думающего человека слишком многое выбивает из состояния покоя и радости: тревоги за детей, страх перед завтрашним днем, невозможность изменить свое отношение к происходящему, поиск ошибок в прошлом… На нас давит ответственность, обязательства, угнетает вина или стыд…
Но ведь бывает, что вот прямо сейчас – ты счастлив. Как это? Что мы чувствуем, когда счастливы? Когда мы это чувствуем? Я пыталась понять, из чего складываются мои моменты «сейчастья». И получилось, что я наполняюсь нужными для счастья молекулами, когда я выспалась, вылезла из-под теплого душа с мощными густыми струями, когда я на природе и в тишине, когда рядом нет незнакомых людей, когда я не тревожусь за детей и когда я не переживаю из-за невыполненных обязательств. И все это должно совпасть одновременно. Получается, я знаю, что я счастливая, но чувствую себя таковой я очень и очень редко. И каждое свое «сейчастье» я могу вспомнить…
Но раз я знаю, что делает меня счастливой, значит, я сама могу создать необходимые условия. Я сама могу сформировать свои молекулы счастья. Более того, оказывается, можно научиться отыскивать эти молекулы и в других обстоятельствах. Можно научиться замечать их, пропитываться ими, делиться ими и разбрызгивать их вокруг себя…
Эта книга – мой учебник «сейчастья». Оно не в достижениях, не в ожиданиях и не в воспоминаниях. Оно в настоящем времени. Оно тут, прямо сейчас. Мы живем тем, что будет, или тем, что было.
А герои этой книги живут сейчас. И другого времени для них нет. Так младенцы переживают каждое событие – на всю катушку. Слезы – самые горячие, если игрушка упала на пол. Радость – совершенно неповторимая, если папа кружит тебя по комнате. Так глубокие старики наполнены созерцанием и радуются всему, что происходит с ними здесь и сейчас: дождю, солнцу, знакомой мелодии, бутону на каждом цветке, червяку на асфальте… И так живут пациенты хосписов. Для них существует только одно время – настоящее. И вmemento mori не страх смерти, а радость жизни.
Истории в этом сборнике – экспресс-курс «сейчастья» для желающих найти смысл в неприметности каждого дня.
Нюта Федермессер,учредитель Благотворительного фонда помощи хосписам «Вера»
Нюта Федермессер
Время в хосписе совсем иное. Весомее, что ли. Тут в несколько минут разговора можно уместить целую жизнь.
Вера Васильевна Миллионщикова3, моя мама, когда-то говорила мне, что в хосписе время растягивается. А мне кажется, что тут оно словно бы останавливается – там и тогда, когда это важно самому пациенту.
Свидетелями этих маленьких вечностей в жизни наших пациентов становятся не только медики, но и волонтеры и координаторы в хосписах4. А кое-что им даже удается записать – короткие истории, похожие на те, что тридцать лет назад приносила домой утомленная работой мама…
Дилноза Муйдинова
За четырнадцать лет моей работы координатором в хосписе самое первое впечатление до сих пор не теряет своего вкуса.
На ум приходит именно это сравнение. Вкус сладкой горечи.
В тот момент я открыла книгу отзывов просто из некоторого любопытства, уважительного, но именно из интереса: что же можно написать в хосписной книге отзывов?
На первой же записи я как будто нырнула в бездонный колодец. Она мне напомнила самый короткий рассказ Хемингуэя про продажу детских ботиночек, неношеных5.
Только слова сына бывшего пациента меня не просто растрогали, а выдали все силы авансом для работы в этом месте: «Наш отец и дед – ветеран войны, генерал-майор в отставке, за время своей болезни испытал многое: и равнодушие, и хамство, и полное безразличие к своей судьбе. У вас он почувствовал себячеловеком! Он с огромной благодарностью говорил о вас и ушел из жизни спокойно, без обиды».
Уйти из жизни спокойно, без обиды и с благодарностью – я думаю, это единственное, ради чего стоит жить, какой бы жизнь ни сложилась.
Мира Тристан
Из чего состоит день координатора? Каждое утро, отправляясь в дорогу, я знаю (или думаю, что знаю), что нужно сделать сегодня. Что в первую очередь, что во вторую. Планирую. Как только открываю двери хосписа, все меняется, все перестраивается. И день строится в соответствии с фразой, которую недавно услышала: «Все идет по плану, который нам не известен».
Вот сегодня: занятия по кинестетике. Начинаю. Но в 11:00 обход в отделении во главе с главным врачом. Не могу пропустить. Бегу. Попутно прошу пищеблок сварить грибной суп из белых грибов для пациентов, которым очень хочется чего-то вкусненького.
Разговариваю с пациентами. Зоя Петровна плачет, проблемы в семье, нужно помочь. Из другой больницы вернулась наша пациентка, счастлива. Говорит: «Я домой вернулась!» Ей нужен крем для лица с кокосовым маслом. И нужно ее разместить в той палате, где ей будет комфортно.
Тамаре Фёдоровне нужен плеер с наушниками, слушать музыку. Владимиру Ивановичу книги подобрать для чтения.
Здесь нужен срочно священник. Еще нужно решить вопрос с доставкой и установкой аквариума, который отдает благотворитель. После обеда на прогулку. Пациентов везем на кроватях, колясках.
Спускаюсь на первый этаж, медсестры из приемного отделения просят показать хоспис родственнице пациентки, которая планируется к нам на госпитализацию. Идем. Пока ждем лифт, из грузового выезжает Людмила Семёновна на кровати. Спрашиваю: «Сигаретки взяли?» Любит Людмила Семёновна выкурить одну-две на прогулке. «Взяли!»
Стоим ждем лифт. Родственница будущей пациентки осторожно спрашивает:
– Скажите, а она что, правда курить будет?
– А как же! – отвечаю. – И чай пить на улице.
– А моя мама уже год на улице не была… – говорит она.
Идем, смотрим, рассказываю, что посещение круглосуточное, и это правда; что лежачих моют на специальной кровати; в холлах можно посидеть на мягком диване со своим близким и выпить чаю под приятную музыку. Каждую неделю мероприятия проводятся. Персонал очень заботливый и внимательный.
Приехала Анна, привезла диски с фильмами, это память нам от ее мамы. Теперь в нашем киноклубе помимо советских фильмов будет фильмотека «Классика зарубежного кино». А Сергей и Даша, волонтеры, наши незаменимые помощники, уже тележку с чаем и кофе вывезли на улицу. Угощают. Им спасибо не забыть сказать. А еще нужно с интересной пациенткой наш pr-отдел познакомить и написать о ней. И поздравить юную медсестру с днем рождения.
День заканчивается, а у тебя вопрос: «А ты сегоднячто сделал?» А завтра новый день, с новыми задачами. Но вечером ты заходишь к пациентам, и тебя благодарят за отличный грибной суп на обед, а у Зои Петровны высохли слезы, и она перестала пить валерьянку, потому что она не одна со своей проблемой, а мы будем ее решать вместе.
И родственнице, которая утром знакомилась с обстановкой, стало спокойнее, она смогла увидеть и почувствовать атмосферу нашего хосписа. И та пациентка, которую перевели из другой больницы и которая, по ее словам, «вернулась домой», будет сегодня хорошо спать.
Так, может, мы все что-то всё же делаем?..
Алексей Васиков
У нас в Доме милосердия, что в Поречье-Рыбном6, сегодня девятнадцать человек, в феврале мы приняли у себя девять новых жителей.
Отмечали день рождения Ивана Ивановича под русскую гармошку с застольем, пели частушки, играли в лото и в «Поле чудес». Пили вино под живое исполнение романсов и грустили под советский винил на веранде, глядя на тщетные попытки зимы вернуться в виде тающих на окне снежинок. У нас прошла выставка фигур из дерева, а 23 февраля были сто граммов и бутерброды с икрой.
Мужчины заняли три комнаты из восьми. Мужчины – это редкость, их очень ждут бабушки в столовой. Они приходят, когда «барыни» уже займут свои места. Приходят как бы нехотя, но ждут приветствий и взглядов.
Один грозный и важный. Но его душа тает, когда ты к нему с юмором. С юмором, но – как к старейшине, как к главному в стае.
Другой – как паровозик из Ромашково. Тот самый, из мультфильма, но в образе старика, торопящегося каждое утро услышать пение птиц. Сидит с сигареткой на качелях и медленно потягивает, так медленно, как будто густая жизнь в этот момент течет тут, в сейчасье.
Нюта Федермессер
В обычной больнице можно не знать пациента: поступил – пролечился – выписался. Пришел и ушел. Провел в больнице под наблюдением врача, скажем, неделю – и ушел домой восстанавливаться.
Но в паллиативной помощи не знать пациента нельзя. Без этого знания не получится помочь по-настоящему качественно. Уж если мы помогаем тем, кого нельзя вылечить, то прежде всего мы должны уметь любить и молчать, ждать и слушать. И слышать.
Помогать надо с учетом всех особенностей характера, с пониманием отношений в семье, с терпеливым и нежным вниманием к капризам, ворчанию, с желанием предугадать реакции пациента буквально на всё: на перемену погоды, на посетителей, на новую смену персонала, на концерт в холле…
У медиков, как правило, на это нет ни времени, ни сил.
А в хосписе без этих сил ничего не получится.
Дмитрий Левочский
Люблю читать вслух. Когда читаешь вслух, понимаешь больше. Есть даже какой-то термин для этого, но я его забыл.
В хосписе иногда просят почитать. Любопытно, что знакомые произведения превращаются для слушающих во что-то абсолютно новое, непознанное ранее.
Так, например, «Борис Годунов» совершенно поразил Светлану Ивановну, дня три она под впечатлением была, сказала: «В школе мы явно другую книгу читали…»
А Людмила Николаевна, напротив, совершенно разочаровалась в Алексее Толстом. По ее словам, «ничего более противного, мрачного и отвратительного, чем восемнадцатый век в глазах Толстого, я не знаю теперь. А раньше очень любила. Лет в двадцать».
А недавно опять читали Пушкина. На этот раз – для всех желающих.
Нет ничего лучше прозы Пушкина, правда?
Татьяна Лобанова
Это было в самом начале моего пути, все было впервые.
На меня тогда особенное впечатление произвел один молодой пациент. Его только привезли в хоспис, медсестры подготовили ему палату, он тяжело сел на кровать и сидел, опустив голову.
Смотреть на него было нелегко: невероятно худой, затуманенные глаза, резкие движения и много агрессии в тех коротких фразах, которыми он успел обменяться с медсестрами.
Наступило время обеда, и мне нужно было принести ему еду в палату, а войти было немного страшно. Я поставила тарелку супа на его столик, спросила, нужна ли ему помощь, чтобы поесть, и он грубо ответил мне: нет. Начал есть сам и опрокинул тарелку на пол. Я сходила за тряпкой, стала вытирать, он сидел и молча смотрел. А потом встал с большим трудом, посмотрел на меня неожиданно ясным взглядом и сказал:
– Простите меня, я очень сильно устал.
И обнял…
Наверное, в тот момент для меня открылась вся суть паллиативной помощи.
Анастасия Жихаревич
– Наталья Александровна, запыхались? Посидите.
– Настя, если уж играть, то выигрывать. Жизнь такая короткая, Настя.
Мира Тристан
– Олег Дмитриевич, как ночь прошла?
– Плохо.
– А чего так?
– Не храпел никто.
– Вот те на! Многие жалуются, когда храпят, а для вас храп как колыбельная?
– А то как же!
– Ну хорошо, будем исправляться!
Олег Дмитриевич в прошлом водитель-дальнобойщик, человек дороги и рева мотора.
А еще он знатный шутник, а юмор, как известно, помогает жить.
Нюта Федермессер
Еду домой и читаю по дороге чат наших хосписных координаторов.
Читаю и понимаю, что ничего мне больше не нужно. Делать бы свою работу и получать бы вечерами эти сообщения и фотографии как подтверждение того, что дело мамино растет и множится и день прожит не зря.
В саду Первого московского хосписа7 пациенты ловят немногие оставшиеся теплые денечки. В их жизни это последнее осеннее солнце и последние теплые дни. Это дорогого стоит.
В другом хосписе пациенты собрались в палате и читают вслух «Войну и мир». Когда болеешь – спешить некуда и появляется время на то, что ускользало от внимания в счастливой здоровой жизни. Хотя кто знает, какая жизнь счастливее…
А здесь пациентов привезли прямо на кроватях в холл на киносеанс. Ага. И у них тусовка. И полумрак, свет выключен. И персонал ходит на цыпочках, чтобы не мешать. И для кого-то из них этот фильм будет последним.
А в хосписе в Поречье под Ярославлем Петра Сергеевича вывезли гулять на улицу. И он до слез растрогался от запаха сырых кленовых листьев. Просто оттого, что смог увидеть, потрогать и почувствовать эту осень. И столько в нем радости и счастья от этого соприкосновения, что кажется мне, это его последняя осень…
Екатерина Чекмаева
Не устаю удивляться, насколько наши подопечные благодарные слушатели! Их радует атмосфера, музыка, улыбающиеся люди. Я вчера танцевала немного, но постоянно подходила то к одному пациенту, то к другому. Меня подозвала Нина Ивановна, попросила: «Я не могу потанцевать, потанцуй за меня». Потанцевала. Очень старалась, ведь танцевала за двоих.
У нас вчера в гостях была Татьяна, коллега из Сибири, они планируют открыть палату для паллиативных пациентов. Хотела посмотреть, что делают волонтеры в хосписе. Сначала я много показывала, рассказывала, как-то спокойно общались. А потом на концерте она подошла с горящими глазами, показывает мне руки: «У вас такая атмосфера, у меня прямо мурашки».
А Ирма из нашего пищеблока в свой выходной испекла для пациентов потрясающе вкусный торт «Нутелла» (двенадцать слоев тончайших имбирно-шоколадных коржей и воздушный крем). Полдня пекла, принесла.
Казалось бы: работает человек в хосписе, всегда с любовью и на совесть, – а в выходной опять стоит у плиты – хочет от себя принести угощение!
Мира Тристан
Первый день после отпуска всегда очень эмоциональный. Радуешься встрече со старыми друзьями и с волнением идешь знакомиться с новыми.
Л. из психоневрологического интерната, с ней мы уже знакомы. Она, как ребенок, встречает меня радостно, помнит мое имя, рассказывает, как звонила мне в отпуск, а меня дома не было. Волонтер Маша присылала мне от нее аудиосообщение, и в конце та просила обязательно принести ей шоколадку.
В другой палате М. А., мы еще не знакомы. Тонкая, интеллигентная, очень спокойная. Она сразу доверительно предлагает мне присесть на ее кровать.
– Удивительное это место. Я за свои восемьдесят лет многое повидала и думала, что удивить меня уже нечем. Оказалась неправа. До того, как к вам приехать, я такие боли испытывала! Так намучилась… Здесь помогли очень. А теперь вот даже не знаю: считать дни или не считать? Вы хоть сами осознаёте, какое дело делаете?
В следующей палате Л. Т. расспрашивает меня о моем отчестве, национальности, детях. Разузнав обо мне, испрашивает разрешение у своей жены: можно ли рассказать мне об их сыне и его жизни. Жена одобрительно кивает и улыбается, но при этом беспокоится, что он меня задерживает. Поговорили о детях и чаяниях родителей.
И дальше, из палаты в палату, разговоры, вопросы, просьбы, знакомства, молчаливые взгляды. Кто-то присматривается, кто-то прислушивается. Утреннее волнение улеглось. Переживания, как пройдут новые знакомства, утихли.
И правда, удивительное это место! За восемь лет не перестаю удивляться. Те, для кого ты здесь, сами тебя подхватят, направят, успокоят и поддержат.
Дмитрий Левочский
Е. была моей ровесницей. Ее привезли в хоспис в очень тяжелом состоянии, с сильнейшей болью. Когда ее везли через холл, боль шла от нее волнами, как жар от раскаленной печки, не знаю, как это еще передать.
В хосписе ей стало значительно лучше, боль ушла, появился аппетит, я угощал Е. черешней и разговаривал с ней о Викторе Цое – наши музыкальные вкусы хоть и отставали друг от друга по времени (сейчас я слушаю уже немного другую музыку), но все-таки были очень похожими.
К Е. часто приходила мама, читала ей вслух, часами сидела рядом, иногда мы вместе пили чай, разговаривая о разном, – оказывается, наши взгляды совпадали не только в музыке. Мама Е. показалась мне удивительно спокойной женщиной, она часто приходила на наши концерты, просто так, одна даже, без дочери, мы говорили иногда, глядя в высокий потолок, – я до сих пор стесняюсь прямых взглядов глаза в глаза.
Е. просила включать ей детские фильмы и читать детскую литературу, один раз я читал ей «Уроки французского» Валентина Распутина и, читая, с неловкостью отмечал про себя, что, хотя это произведение и проходят в школе, в шестом классе, оно совсем не детское, но Е. была не против – она спокойно засыпала под мой голос, дочитать рассказ до конца я так и не успел.
Однажды она пожаловалась, что ночью в темноте бывает страшно. Я разыскал у себя в кабинете ночник-проектор, который ярким лучом диодного света зажигал на стенах и потолке палаты звезды и луну. Е. поблагодарила и больше не боялась.
Она ушла, когда меня не было в хосписе. Мне рассказали, что перед уходом она была в сознании и спокойно сказала, что чувствует себя свободной.
С мамой Е. я встретился в хосписе через день, когда пришел на работу. Мы обнялись, стоя у крыльца, я тогда подумал, что до сих пор, наверное, ни с кем не обнимался в нашем хосписе, если не считать поздравлений от сотрудников.
Сегодня нашел в палате, где лежала Е., проектор-шарик с луной и звездами. Батарейки в нем сели, видно, что им очень часто пользовались, – аккумуляторы были довольно мощными.
Хорошая штука. Красивая, яркая, и с ней действительно совсем не страшно ночью.
Марина Аймалова
У Анны Вадимовны завтра выписка, накануне обязательное купание. Анна Вадимовна ходячая; медсестра пришла, чтобы пересадить пациентку на специальный передвижной стульчик для принятия душа и отвезти в ванную комнату, которая есть в каждой палате. Я помогаю раздеться.
– Анна Вадимовна, раздевайтесь, поедем купаться.
– Прямо сейчас?
– Да!
Анна Вадимовна снимает халат. Спрашивает:
– А комбинашечку тоже?
– Конечно!
– Я что, по коридору голая поеду?!
– Зачем по коридору? Ванная же вот!
– А-а-а! А панталончики снимать? (Очень красивые, в кружевах…)
– Конечно.
– Ну как же я, голая-то, в коридор…
– Да мы не поедем в коридор! Если, конечно, захотите, можем и по коридору вас прокатить, но не голую точно!
– Ну, конечно, куда мне голой-то… У меня груди никогда не было, вот была б хотя бы как у вас!
И тут Анна Вадимовна показывает на меня, а у меня шестой размер!
А сама Анна Вадимовна весит килограммов сорок пять, и рост у нее метр пятьдесят…
Я говорю:
– Анна Вадимовна,хотя бы?!
Анна Вадимовна задумывается:
– Ну да, наверное, не пошли б они мне, падала бы часто. От перевеса…
Хохочем все вместе… Наша Анна Вадимовна – истинная женщина в свои девяносто восемь лет!
Мира Тристан
Чего хочет человек, находясь в больнице? Хочет выздороветь и отправиться домой.
Чего хочет человек, когда он знает, что его болезнь неизлечима, и неизвестно, сколько еще осталось жить? Все равно хочет выздороветь и жить. Это естественно для человека – хотеть жить.
А что можем мы сделать для наших пациентов? Подарить им радость сегодня и сейчас, снять напряжение и страх своим вниманием и заботой. Увидеть каждого с его историей жизни.
Нине Ефимовне восемьдесят восемь лет, она практически не разговаривает, все отрицает или со всем соглашается. Поехали с ней на прогулку, говорим – именно говорим – друг с другом. Спрашиваю: как в войну жили, как юность прошла, тяжело ли было? Да, отвечает, тяжело. А что, спрашиваю, было хорошего в жизни? Все было хорошо, отвечает, жили весело и дружно. А сейчас в чем радость? Чтобы внук хотя бы один раз навестил, телевизор посмотреть, выпить чаю самостоятельно и сидя в кресле, а не лежа в кровати. Спасибо, говорит, что вы мне время уделили.
А рядом в палате Лариса Антоновна говорит: «И чего вы с ней возитесь?»
Ревность. Каждый, каждый хочет участия и заботы.
Валерий Першуков
Леокадия Платоновна совсем одинока: муж умер, детей не случилось, ни сестры, ни брата нет и не было. Родилась она в далекой сибирской деревне, получив необычное имя от чудаков-родителей, и жила там до встречи со своим будущим мужем, заезжим шофером. Привез ее муж в Москву еще совсем юной, и вот дожила она до старости в до сих пор чужом городе и теперь осталась одна. Сидит часами на кровати в палате, словно окаменев.
Сегодня в хосписе итальянская «тележка радости»8, и девушки-волонтеры вовсю стараются: все в нарядах в цветах итальянского флага, на тележке кусочки пиццы разных видов, в кастрюле горячая паста собственного производства с артишоками, на десерт нежнейший тирамису, виноград и сицилийский апельсин. Звучат итальянские песни, волонтеры предлагают угощения и снуют туда-сюда от тележки к столикам пациентов.
Леокадия Платоновна грустно взирает на все это великолепие и вдруг говорит, по-сибирски окая:
– Эх, девчонки, ну на кой мне эти ваши тирамисы сдалися! Чо я в их не едала-то? Ну акчо б вы мне картошечки б горячей приташшили да с сальцом и огурчиком соленым бы, вот оно б дело было, а не эта тирамиса.
Девчонки на мгновение ошеломленно зависли.
– Ну акчо, приташшим, – нашлась наконец Галина. – Завтра же и сварганим!
Так у Леокадии Платоновны появилась своя «тележка радости».
Алёна Сапрыкина
– Елизавета Петровна, у вас скоро день рождения. Какой подарок вам подарить?
– А сколько мне будет?
– Девяносто пять лет.
– Мне уже девяносто пять?! (Поворачивается к волонтеру.) Ёкалэмэнэ! Нет, ты представляешь, мне почти девяносто пять лет! Станцуем вальс?!
Светлана Лоскович
Я работаю координатором паллиативной помощи на выездной патронажной службе хосписа. Совместно с медиками мы помогаем тем пациентам, которые могут и хотят оставаться дома.
Переступая порог, ты знакомишься не только с пациентом, но и с его близкими, укладом дома, семьей, бытом – с его родной средой.
Это может быть любящая шумная толпа детей и внуков, а может быть печальное одиночество. Может быть старый мудрый кот, может быть капризная нечесаная собака или, наоборот, ухоженный верный пес… или сад на балконе.
К подопечному могут приходить дети, а могут коллеги по конструкторскому бюро; студенты, которых он учил; соседи, с которыми уже с течением лет многое связывает. Там, дома, может быть очень уютно. Или пыльно и запущенно…
Все это очень тонко, деликатно и глубоко. И нельзя никак потревожить эту жизнь!
И вот я пришла к Маргарите. Квартирка на третьем этаже без лифта. Цветы в вазе на круглом столе, красивая скатерть, чистые окна, легкие занавески, играет тихонечко приятная музыка.
Светлая! Легкая! Улыбчивая! Очень уверенная и одновременно трепетная Маргарита! Красивая невероятно! Ее дочери Кире двадцать шесть лет, у Киры рак.
Спрашиваю, чем помочь.
– Нужно оформить бумаги в соцзащите! И питание, Кире очень нужно специальное питание!
– Хорошо. Давайте вместе позвоним, всё узнаем, отправим документы – всё сделаем. И питание поможем закупить.
– Спасибо!
Звоним, узнаём, отправляем, ждать неделю!
Разговорились с Маргаритой:
– Света, жизнь моя закончилась двадцать лет назад. Накануне 1 сентября муж поехал за картой памяти для видеокамеры: дочка должна была пойти в первый класс, и он мечтал сделать кино про этот день! Трагически погиб… Все планы и мечты рухнули! А я так хотела уйти с работы, быть дома, забирать дочку из школы, делать с ней уроки, а потом гулять в парке. Вечером – ждать мужа с работы, вместе ужинать, снова гулять и – жить! Все оборвалось тем вечером. А недавно поставили диагноз Кире… Знаете, было бы очень здорово, если специальное питание будет со вкусом клубники! Кира так любит клубнику!
У меня рвется сердце… Как выносят эти красивые плечи столько испытаний?! Как эта красивая женщина остается такой жизнерадостной?! Откуда у нее силы заботиться о дочери, вести дом, любить, жить, быть красивой?!
Через неделю снова навестила их, вопрос с документами решен, я принесла тортик со свежей клубникой и сырным кремом. Кира и Маргарита радуются очень, мне так отрадно!
Выхожу из подъезда, автоматически поднимаю глаза на окна Маргариты, солнце слепит… Маргарита в красивом летнем ярком сарафане на балконе, а вокруг голуби. Много голубей! Очень много голубей! Я немного растерянно и удивленно смотрю… Маргарита замечает мое удивление, улыбается:
– Надоели они мне, назойливые очень, горластые! – говорит она, наливая воду голубям. – Ну а как? (Пожимает плечами.) Как? Нельзя же живое существо оставить без воды в такую жару!
Снова прощаемся, шлем друг другу воздушные поцелуи.
Сколько же любви и заботы может быть в человеке…
Господи, защити Маргариту и Киру…
Мира Тристан
«Знаешь, и хорошо, что нет комментатора, он только мешает. Я и сама все вижу».
В. И. не слышит, но это не мешает ей быть болельщицей «Зенита» и поклонницей Дзюбы.
Нюта Федермессер
Александр Петрович – бывший инженер, наладчик контрольно-измерительных приборов. Ему семьдесят. Его жене Валентине Ивановне шестьдесят пять. Вместе они уже сорок лет.
Сейчас супруги в хосписе. В своей комнате они принимают гостей – сына и невестку. Валентина Ивановна читает мужу газеты, вместе они смотрят концерты в холле и даже участвуют в мастер-классах по скрапбукингу.
Александр Петрович: Мы рады, что сейчас мы здесь. Вместе. Знаете, когда меня сюда привезли, очень болело.
Валентина Ивановна: И дома болело. Очень. Мучились мы несколько дней. Доктор к нам пришел, про хоспис рассказал. Что же вы так изводите себя, говорит. Вам в хоспис надо. А мы – ни в какую. Только дома, только вместе. Не знали, что здесь вот так.
А. П.: А вот однажды в выходные заболело нестерпимо. И до этого болело! У меня же рак, метастазы…
В. И.: А ведь еще летом мы отдыхать вместе ездили. К морю. Получили путевки в Геленджик от соцзащиты. Райское место: сосны, воздух, море, еда такая аппетитная. Наплавались, загорели. Гуляли подолгу. А вот из отпуска приехали – и на́ тебе. Посыпалось все. И я заболела: проблемы с желчным пузырем, операция. Да и у него внезапно опухоль выявили. Быстро все случилось.
А. П.: Сначала меня лечили. Плохо и больно было. А потом сказали, что дальше не будут. Врач мой мне так и сказал: «Оперировать опасно, риск большой, процент успешного исхода низкий». Я спрашиваю, сколько процентов успеха? Он сказал, что обычно 20 %, ну может 30 %. А я всегда был человек рисковый. Говорю, что даже если 10 % – лечите, режьте. Я не боюсь. Но доктор сказал: не возьмется, опасается, что организм уже не справится. Что не выдержу, мучения будут лишние. И только время потеряем.
В. И.: Он у меня всегда сам решения принимал. Всегда. Думал много, взвешивал. А потом как решал, так и делал. Окончательно, по-мужски.
А. П.: Да, я инженер, голова привыкла мыслить аналитически. Все за и против учитывать. Всю жизнь так. А с болезнью этой… Ну почему должно быть иначе? Все в жизни по определенным законам течет.
В. И.: Нам здесь нравится. Очень хорошо, все внимательные. Вот бежит сестра по коридору к другому больному. Видно, что занята. Но никогда не огрызнется на просьбу. Только скажет приветливо: «Конечно, я к вам подойду через пять минут. Всё сделаем». И спокойные все. И меня, не больную, а просто жену, успокаивают, объясняют всё. Я себе не позволяю ничего такого в палате. Если что, поплакать там, выхожу. Сестры подходят, обнимают, гладят, спрашивают, чего мне хочется. Вы знаете, они даже кормят меня. Приносят всё такое нежное, аппетитное. А ему – всё не по вкусу.
А. П.: Да изменилось все… В голове-то у меня образ еды привлекательный, а язык ее не узнаёт. И груша вот – не груша. И шашлык не тот.
В. И.: Но ведь здесь все очень вкусное. Нам даже еду иногда из ресторана приносят. Прямо заходят, предлагают заказать и потом приносят ресторанные блюда. Удивительно!
А. П.: Никто не представляет, что так может быть. Мы привыкли иначе. В больнице все строго.
Хоспис – это дом, где берегут жизнь, сколько бы ее ни осталось…
Надежда Фетисова
Когда я захожу в палату к Алле Евгеньевне, она всегда гладит меня по щеке и улыбается. А говорит она тихо-тихо.
В хосписе вообще суета отступает, тут время течет по-другому, а в комнате Аллы Евгеньевны еще больше затихает. Движения становятся плавными, как в замедленной съемке. Можно просто посидеть рядом, послушать ее тихий, спокойный голос, пока теплая ладошка гладит твою щеку.
Специально для Аллы Евгеньевны врач принесла веточки красной рябины. Она медленно дотянулась до ягод и улыбнулась: «Прикоснуться к осени…»
Анастасия Лаврентьева
Наше знакомство с одним из моих самых любимых пациентов, Владимиром Павловичем, началось с того, что он запустил в меня тапком.
Я вошла в палату, чтобы познакомиться и пригласить его на концерт. Выслушав меня, наш новый пациент сначала предельно популярно объяснил мне, что он работал аж целым директором в Останкино и поэтому в гробу видал все наши недоконцерты, далее послал меня в очень отдаленную местность и, чтобы придать мне ускорение, запустил в меня тапком.
– Ну и ладно! – ответила я ему. – Не хотите – как хотите.
Вообще мне нравятся такие пациенты: во-первых, тем, что их эмоции открыты и ясны, можно легко понять, что они чувствуют, и подстроиться под них; во-вторых, я уверена, что они не дадут себя в обиду и всегда скажут, если что-то их беспокоит.
С тех пор я заходила в палату исключительно к его соседу, беседовала с ним, предлагала то и это, а Владимиру Павловичу доставались только вежливое «здравствуйте» и улыбка.
Недели через две крепость пала. Он подозвал меня к себе и со скучающим видом процедил:
– Ну ладно, расскажите, что у вас там, какая программа на эту неделю.
И после этого мы с ним подружились. Он участвовал буквально во всем, даже раскрашивал матрешек на мастер-классе, причем, как и положено директору, руководил, а волонтер прилежно воплощала его решения в жизнь: «Аккуратнее давай, аккуратнее. Тонкие линии, ты понимаешь, что значит тонкие линии?!»
Через некоторое время ему, видимо, пришла в голову неожиданная мысль, что неплохо было бы извиниться за тапок. Но извинился он так же своеобразно:
– Знаешь что, это было, конечно, некрасиво с моей стороны, но я не буду извиняться, потому что нечего приставать к человеку, когда ему нехорошо.
– Ну кинули и кинули, Владимир Павлович, – ответила я весело, – чего не бывает в жизни, я не обижаюсь. Да тем более вы промахнулись.
Он со вздохом согласился.
Ольга Фоменкова
В нашей жизни есть дела, которые, сделав именно так, а не иначе, мы не сможем уже изменить, переиначить, как бы сильно нам этого ни хотелось. Например, выбрать платье для своей умирающей двухлетней дочери, чтобы похоронить ее в нем…
Сегодня, за несколько дней до новогодних праздников, мой рабочий день был не в стационаре. С одной из наших мам, Мариной, мы ездили именно за такой страшной покупкой: семья из другого города, Москва для них темный лес, да еще и в таком состоянии…
Маленькая Таня еще недавно была обычным, полным жизни ребенком. Несложная операция, неожиданная предрасположенность к тромбозам и кома; итог – паллиативное отделение. С этим миром девочку связывает лишь тонкая нить: искусственная вентиляция легких и кардиотоники. Родители и врачи знают, что счет идет на дни.
Вчера Марина долго говорила о том, что не хочет мучить ребенка в отделении реанимации, нужно отпустить… И еще о своей растерянности: не знала, как повезет дочку домой, во что оденет. Ей важно было одеть Таню в красивое голубое платье. Как что-то последнее, что мама сама еще может сделать для своего ребенка.
Я предложила свозить ее в магазин. Марина боялась этой поездки и попросила меня просто купить что-то на мой вкус. Мысль о том, что ей придется самой выбирать это платье, убивала ее. Я сказала:
– Подумай до завтра, и я сделаю, как ты скажешь. Мне кажется важным выбрать платье тебе самой. Оттого что мы поедем вдвоем, тебе, конечно, не будет легче, но мы сделаем это вместе и если тебе вдруг станет плохо, то я буду рядом, обниму тебя и помогу дойти до машины.
Мы поехали вместе: то и дело останавливались, плакали, обнимались – и ехали дальше… В «Детском мире», рыдая, вдвоем выбирали туфельки, колготки, кофточку… Нашли чудесное голубое платье. Марина так и не смогла подойти к кассе на оплату, это сделала я.
В тот момент приветливое щебетание продавщиц с перебором новогодних предложений и пожеланиями к наступающему новому году, если честно, и меня убивало. Хотя я понимала, что окружающие ни в чем не виноваты…
Позже Марина сказала, что такая помощь для нее была важнее всех утешительно-соболезнующих слов вокруг.
А у меня и сейчас смешанные чувства… Покупка вещей для близкого человека, чтобы проводить его в последний путь, – это то немногое, что мы еще можем в нашем бессилии перед горем. Я сама никогда не проходила этот путь и не знала, не задумывалась, насколько он тяжел.
Но я думаю, что поступила правильно, не согласившись на изначальную просьбу Марины выбрать одежду самостоятельно. Марина выбрала красивое голубое платье сама – то, которое хотела бы видеть на своей дочери…
Анна Мерцалова
В хосписе есть традиция: два раза в год наш волонтер, профессиональный бармен Сергей проводит мастер-класс с дегустацией коктейлей. Коктейли безалкогольные, очень вкусные, есть даже авторские! И в целом Сергей очень ответственно подходит к мероприятию: советуется со мной по меню, что пациенты предпочитают, может сделать специальные коктейли для диабетиков и «погуще».
Пациенты, их родные и персонал хосписа – сегодня все получили удовольствие! На самом деле Сергей всегда берет все составляющие с запасом, «чтобы порадовать и сотрудников в их нелегком труде».
Жена пациента говорит:
– Дочка наша на море, шлет нам фото с отдыха, а мы сейчас ей свои с коктейлем отправим! Как будто мы в отеле!
Мира Тристан
Дома у Валентина Петровича осталась жена Валентина Анисимовна. Валентин и Валентина.
У него нет мобильного, у нее дома только стационарный телефон. Она приехать не может, оба инвалиды.
Звоню на ее домашний и говорю: «Валентина Анисимовна, соединяю вас с Валентином Петровичем!» И отхожу в сторонку.
Пока они разговаривали и рассказывали друг другу, как они соскучились, мне вспомнилась песня Высоцкого:
«Девушка, милая, как вас звать?» – «Тома.
Семьдесят вторая». Жду, дыханье затая…
«Быть не может, повторите, я уверен – дома!..
Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!»
Нюта Федермессер
Они остались совсем одни. Без помощи и без поддержки. Шесть лет одиночества. Шесть лет, когда силы на жизнь давала лишь необходимость сопротивляться окружающему равнодушию. Шесть лет с мыслью о том, что ты больше никогда не встанешь, что ты обуза для жены. А у нее шесть лет унижения и борьбы с системой за памперсы, за функциональную кровать, за какие-то крохи ради достойной жизни своего недавно еще такого красивого и сильного мужа – судя по фотографиям, настоящего богатыря.
Она уже давно не плакала, а он давно не улыбался.
Первыми на рассказ об этой семье откликнулись волонтеры и сотрудники Первого московского хосписа. В выходные наша медсестра отправилась за двести пятьдесят километров от Москвы с кучей перевязочных материалов обрабатывать пролежни. Вернулась и сказала, что надо ехать еще раз. Что надо искупать, вывезти на улицу…
Тогда я написала пост у себя в соцсетях, а люди стали перечислять деньги.
Одна замечательная компания сразу откликнулась и поехала к пациенту устанавливать спутниковую тарелку. Ежемесячную оплату компания взяла на себя. Наш сотрудник на собранные деньги купил телевизор, DVD-плеер, кучу дисков с фильмами про животных, постельное белье и средства для стирки.
В очередные выходные уже на двух машинах наша медсестра с бригадой помощников отправились в путь. За пару часов телевизор был повешен, программы настроены.
Дальше предстояло страшное: помыть. Как следует. В ванной. С мылом и мочалкой. Чтобы ощущение свежей кожи и чистого тела доставило радость. Мыть тяжелого пациента со спастикой (скрюченными руками и ногами) непросто, в ванную не дотащить. Для этого «банщиков» было трое, а ванна была привезена надувная, которая ставится на кровать.
Дальше грустно. Когда Валерия повернули на бок, чтобы потереть спину, он сказал:
– Погодите, подержите меня так еще немного, не отпускайте. Я так давно не видел пол. Я много лет мечтал увидеть пол, а не потолок.
Страшно… Какие же мы идиоты и как мы не ценим то, что имеем… Много лет мечтал пол в своей комнате увидеть…
Еще неделей позже к ним с женой приехала целая машина от благотворителей: памперсы и пеленки, пенки для мытья, варежки для мытья головы, средства для обработки и профилактики пролежней, повязки, стерильные наборы, перчатки, кремы… Целая машина!
Сначала Анна сказала, что слишком много. Потом во всем разобралась и все разложила. Потом сказала, что просто не может все себе оставить и поделится с теми, кому тоже надо…
А я переживаю. Ведь «тоже надо» очень многим. Нас на всех не хватит. Эти «многие» чаще всего даже не знают, куда обратиться. Я переживаю, потому что боюсь, что мы своей помощью сделали хуже… Раньше они были одни и знали, что надо быть сильными. Они ни на кого не рассчитывали. А теперь они расслабились и стали много плакать. Оба. Я боюсь, что мы не сможем быть рядом столько, сколько надо… Ни хосписа, ни паллиативного отделения в их городе нет. А ведь мы в ответе за тех, кого приручили.
Мы скоро организуем еще одну поездку. Хочется понять, можно ли установить в доме подъемник и все же выехать на улицу.
Казалось бы, все здорово; когда столько отзывчивых людей, да еще и совсем незнакомых, – болеть и умирать становится не так страшно. Если человека нельзя вылечить, то это не значит, что ему нельзя помочь.
Но как же страшно за тех, на чью беду еще никто не отозвался! Кто так и лежит, дома ли, в палате дома престарелых или в отделении сестринской помощи, брошенный и ненужный, бывший богатырь, или бывший военный, или бывший слесарь, учитель, врач. Бывший…
Лежит и годами не видит пол в своей комнате.
Мира Тристан
Она прижала к своей груди мою руку и так горько заплакала, не открывая глаз, когда мы прощались. И сказала: «Как мало нужно человеку. Так мало».
Я после уже думала: и ведь правда мало нужно… Мы хотим многого, пока живем, пока полны сил и надежд, а на самом деле нужно очень немного.
Чтобы кто-то любил, чтобы быть кому-то нужным. Чтобы просто кто-то увидел тебя и проявил участие и немного заботы.
Так мало, но так бесконечно дорого стоит внимание!
Пусть там тебе будет хорошо, светло и покойно!
Дилноза Муйдинова
У нас в хосписе есть зооуголок. Пациенты и посетители приходят в восторг, когда неожиданно для себя впервые попадают в него. Все наши очаровательные питомцы – в клетках, и всем нам, конечно, хотелось бы видеть их свободными. Но теперь уже они прирученные и их нельзя просто отпустить.
А вот о домашнем коте многие точно мечтали. Поговаривали вслух, но столько было доводов против: аллергия у кого-то из сотрудников, вдруг кот станет охотиться на наших питомцев в зооуголке, неуместное хождение кота по палатам, кто будет за него отвечать, открытые двери на улицу, его туалет…
Как-то одной пациентке привезли из дома ее кота. Она по нему очень скучала, а он, как собачка, всегда был при ней, а на прогулках, не отходя далеко, сопровождал ее. Кота звали Германом. Потом Германа забрали домой как память о дочери и сестре…
А спустя ровно год одна из наших медсестер рассказала о коте, который оказался на улице. Вот уж она его нахваливала: какой красивый, как похож на Германа, какой чудесный и всеми во дворе любимый, как ему одиноко и скоро станет совсем холодно жить на улице, как дружит со всеми котами и кошками, а они, выгонявшие всех чужаков, его приняли… Было понятно, что она очень хочет, чтобы мы его взяли в хоспис.
Я была обескуражена: вспомнила все контраргументы и решила даже не думать всерьез об этой затее. Но однажды медсестра просто пришла в хоспис с котом в переноске, занесла его во двор через проходную, приговаривая: «К нам вернулся Герман» и делая вид, что это вовсе не чужой кот, а уж Германа-то все обратно примут. Я поняла, как она мечтает, чтобы он жил у нас, в нашем большом доме.
Поставили переноску во дворе, открыли дверцу, я взяла кота на руки, и все вокруг в один голос защебетали:
– Посмотрите, Дилноза, как он урчит, он вас уже полюбил и признал в вас хозяйку. Всё, теперь это ваш кот. Филя! Посмотри, как тебе тут будет хорошо!
Ну имя у него будет другое, решила я про себя. И, уже не выпуская кота из рук, поднялась в кабинет, немного оглушенная всем случившимся: ведь мы даже не согласовали его появление в хосписе ни с сотрудниками, ни с руководством…
Я посадила кота в кресло и задумалась: как пройдет его первая ночь у нас? Взять домой было нельзя, и он остается один в незнакомом месте…
На следующий день, придя на работу, я осторожно открыла дверь, боясь увидеть разрушенный кабинет. Но всё, как и сам кот, было ровно так, как я оставила перед уходом.
Кстати, только позднее мы увидели, что он урчит с каждым, кто к нему прикасается. Но лукавить не буду, у нас с ним сложились действительно особенные отношения.
Так Филя поселился у нас в Первом московском хосписе. А наша Анна Леонидовна, которой сто четыре года, внимательно разглядев его, сказала:
– Черный. Ну ничего, ничего.
Татьяна Лобанова
Тоже хочется рассказать что-нибудь интересное из нашей повседневной жизни, получается как-то коряво, но попробую.
К нам вчера новый пациент поступил, и медсестра стала его с хосписом знакомить: «Вон там чайный уголок, чтобы чаю попить, а еще у нас “тележки радости” бывают и концерты», – а он в шутку ее спрашивает: «А коньяк наливают?»
Ну, медсестра, не поняв шутки, подходит ко мне и говорит, что вот, мол, новый пациент коньячку хочет. И я, такая вся деловая, согласовала все с лечащим врачом, прихожу к пациенту торжественно с рюмкой и шоколадкой: мол, рада познакомиться.
А он в этот момент по телефону разговаривал с женой, видит меня и в трубку очень удивленным голосом:
– Тут коньяк принесли…
Кладет трубку, я ему говорю:
– Вы коньяку хотели?
А он:
– Да я вообще-то совсем не пью…
Ну в общем, мы смеялись сегодня с ним и всей палатой! Кажется, ему у нас начало нравиться…
Нюта Федермессер
Ему восемьдесят пять лет. Он бывший летчик-истребитель, у него десятки медалей и орденов.
Петр Сергеевич – пациент выездной службы хосписа. В стационар он приезжает по делам, а иногда и просто в гости на праздники. Например, на пикник в саду 9 мая.
А в этот раз он попал на фотосессию «Один прекрасный день». И очень кстати: в эти дни с супругой Ольгой Николаевной они отмечают годовщину свадьбы – тридцать шесть лет вместе.
Во время стрижки и пока супруге делали укладку, маникюр и макияж, Петр Сергеевич делится:
– Я не боюсь умереть. Знаете, смерти вот совсем не боюсь. Чего ее бояться-то? Да и возраст у меня уже такой… Больше всего боюсь не успеть сделать то, что хочу, что запланировал. Когда все сделаю, тогда уже и уходить можно. А пока нет. Вот мы сейчас дом строим. А как я жену оставлю с домом недостроенным? Нет. Так не пойдет. Снаружи я уже все сам сделал, только крышу нам по заказу делали. А так все сам. Теперь надо внутри доделать.
Анастасия Лаврентьева
Удивительным образом у нас в одной палате встретились два армянина, к тому же с одинаковыми отчествами – оба Арменовичи. Не могу сказать, что они с первой минуты были рады такому совпадению: Гагик Арменович уже привык к одноместному размещению, а Ашот Арменович приехал очень уставший и все время хотел спать…
Чтобы не тревожить их, кровати поставили так, чтобы пациенты друг друга не видели, да еще и разделили ширмами – оба к этому моменту уже не могли вставать…
К каждому постоянно приходили их большие семьи с провиантом: жены, дети, внуки, общались между собой, обменивались рецептами хаша и хашламы.
Понемногу оба Арменовича тоже начали общать-ся из-за ширм, но в основном часами спорили (и порой на повышенных тонах, так что приходилось заглядывать в палату и проверять, не пора ли разнимать) – про политику, экономику, вред курения и про то, каких писателей можно считать великими.
И вот в один прекрасный день Гагик Арменович захотел помыться в ванной, и его повезли прямо на кровати в специально оборудованную комнату. По дороге он говорит: «А ну-ка подвезите меня к этому упрямцу!», имея в виду своего соседа.
Медсестры с некоторой опаской подвезли кровать максимально близко к кровати Ашота Арменовича, и… что это была за встреча! Они протягивали друг другу руки, обнимались, плакали, смеялись, говорили что-то по-армянски. Мы стояли рядом и плакали и смеялись вместе с ними… Но каково же было наше удивление, когда вечером того же дня мы опять услышали жаркие споры из их палаты. Вот такая вот горячая армянская мужская дружба!
Гагик Арменович с первого дня в хосписе грезил изданием книги со своими рассказами, жил этим буквально. Он когда-то в юности издавался в Армении, потом писал в стол много лет, а приехав в хоспис, с порога заявил, что мечтает о книге.
Мы подключили волонтера-филолога Олю и мою подругу Алёну из Екатеринбурга, в то время она работала в издательстве. Честно скажу, было непросто: Гагик Арменович отстаивал свое ви́дение очень энергично, и все участники этой авантюры в процессе работы над книгой выучили армянские ругательства. А врачи хосписные только диву давались – откуда столько жизни и энергии в уходящем человеке, как будто он договорился с кем-то там наверху об отсрочке…
И вот спустя полтора месяца работы мы принесли ему только что вышедшую книгу и замерли в ожидании вердикта (накануне ночью не спал никто из нас).
Гагик Арменович долго гладил обложку, на которой изображен он и его маленький сын, идущие куда-то вдаль по дороге, а потом заплакал, разулыбался, и мы выдохнули… А он схватил ручку и начал подписывать и немедленно дарить: соседу по палате – за терпение, издателю в Екатеринбург – за то, что захотели помочь незнакомому человеку, родственникам – за любовь, медсестрам и врачам – за то, что изо всех сил поддерживали в нем жизнь все эти полтора месяца…
В общем, тираж почти полностью разошелся за полдня. Ну и, конечно, отмечали это событие всем хосписом – сначала пирогами, а потом приехали его дети, внуки, друзья детей, варили в саду хосписа потрясающую хашламу, и к вечеру не осталось ни одного неохашламленного…
Гагика Арменовича не стало спустя месяц после выхода его книги, и мы еще о многом успели поговорить и много чего отпраздновать. От него осталось мне армянское присловье «цавт танем» – «возьму твою боль»…
Книга его стоит в хосписной библиотеке на видном месте, но и без нее невозможно не вспоминать этого человека, так любившего жизнь…
Валерий Першуков
Оля – бухгалтер. А бухгалтер тоже хочет быть волонтером.
Пришла она впервые осенью, ближе к зиме, около семи вечера. Сказала, что хочет помогать в хосписе, но сможет делать это только в будни и после работы. Координатор тяжело вздохнул.
Зимой и к вечеру жизнь в хосписе замирает: кто-то из пациентов уже спит, кто-то смотрит телевизор, кто-то читает перед сном. Оля мужественно приходила по вечерам в течение месяца-двух, а потом призналась, что не уверена, будет ли приходить дальше.
– Я бы и рада ходить, но по вечерам дел мало и мне каждый раз неудобно, что я сваливаюсь на голову координатору, когда он уже устал после беспокойного дня и должен идти домой, а я прошу его найти мне хоть какую работу и задерживаю. Мне бы что-то понятное и стабильное.
– Тогда нам придется это придумать, – почесал затылок координатор и пригласил волонтера Олю присесть за стол. Через час все было придумано.
На следующей неделе в понедельник, ровно в 19:00, Оля и примкнувшие к ней волонтеры организовали игру в лото: сначала чаепитие с волонтерскими угощениями, затем сама игра командами с призами победителям, потом старые песни о главном под аккомпанемент гитары.
И так каждый понедельник! Вот уже почти семь лет с перерывом на ковидный карантин Оля и компания проводят лото для пациентов! Поначалу приходили всего несколько пациентов, потом желающих прибавилось. Через пару месяцев пришлось купить в холл большой круглый стол специально для вечерних посиделок.
– Представляешь, – хвалится мне Иван Иванович, встретив в коридоре отделения, – вчера в лото пять раз мы выиграли: вот смотри, сколько призов заграбастал! Сейчас приедет внук, похвастаюсь перед ним, неудачником!
И смеется.
– Смотрите, увижу, что играете на деньги, накажу, – поддерживаю я игру.
– Не, ну мы же опытные люди, никто не увидит, – подмигивает он мне единственным глазом.
Мира Тристан
Когда боль лишает сна, аппетита, света, жизни – человек ничего не хочет, ему не важно, как он выглядит; главное, что сейчас ему нужно, – это чтобы не было больно.
Когда к нам поступают женщины с болью, они ничего не хотят; но когда боль отступает, краски жизни возвращаются, снова хочется быть привлекательной, красивой, женственной. Хочется маленьких женских радостей. Поймите, здесь нет мелочей. То, что может казаться мелочью, безделицей для другого человека, для наших пациентов имеет огромное значение. Это очень важно.
До того, как случилась болезнь, у Елены было много увлекательных желаний. Ну например, выучить испанский язык и научиться управлять тренировочным самолетом. Во время нашего знакомства я задала вопрос: какие есть интересы сейчас, чего хотелось бы? «Трудно сейчас с интересами, – ответила Елена. – Ничего не хочется». И всё.
И ты не знаешь: как дальше? Как не стать навязчивой с предложением почитать, послушать концерт, посмотреть фильм, погулять – но и не оставить человека один на один с болезнью в стенах хосписа?
Через пару дней захожу поговорить и заодно так, между прочим, говорю, что к нам приходит сегодня парикмахер: может, есть желание подстричься? Нет. Но… вот если бы педикюр, а то самой сложно с этим сейчас справиться.
Есть желание!
Начинаем искать мастера. На наше счастье, сразу откликнулась волонтер Лиана. В палате включили музыку, подготовили все необходимое, расположились, и начался процесс. Видимо, в силу своей профессии феи красоты – обворожительные девушки с чувством такта. Лиана сделала маникюр и педикюр. Елена выбрала яркий красный лак. Когда работа была закончена, у Елены сияли глаза. «Сразу хочется надеть украшения, я их очень люблю», – говорит она. А еще через неделю Елена решила сделать стрижку. Результатом осталась очень довольна.
Позже она рассказала о том, насколько важна для нее эта возможность привести в порядок ногти и прическу. «Я не готова была приехать в салон в инвалидном кресле; и люди, которые привыкли видеть тебя здоровой, не готовы правильно реагировать на эти изменения. На лицах будет жалость и любопытство, а это не та реакция, которую хочется видеть».
В этот же день, разговаривая с дочерью другой пациентки, которую скоро выпишут и которой понадобится инвалидное кресло, слышу ту же историю. Что кресло, конечно, необходимо, но мама не сможет на нем выехать во двор на прогулку. Мама в этом доме живет много лет, и все соседи знают ее сильной, волевой женщиной. И вот она должна теперь предстать перед ними слабой и немощной… Она не хочет, чтобы за ней ухаживала сиделка, потому что это она всем помогала в своей жизни, а теперь помощь требуется ей самой.
Другая наша пациентка, Лариса, так и не смогла до конца своей жизни выйти на улицу, потому что не могла позволить себе сесть в кресло. Говорила: «Я только своими ногами».
И сколько таких историй!
А как сложно сходить в подгузник, когда уже нет сил, чтобы встать и пересесть на стульчак… Взрослому человеку в здравом уме это сделать настолько психологически сложно, что многие из последних сил просят поднять их и помочь сделать это естественным способом. И вот здесь нужно столько такта и терпения и родственникам, и медперсоналу!
В общем, начала как-то о боли физической, продолжила о красоте, а заканчиваю болью психологической. Это лукавство, что мы можем понять, насколько человеку тяжело. Сказать: «Я вас понимаю» – несложно. Пока человек не испытал это на себе, ему не понять…
Но проявить сочувствие и такт, видеть, слушать и услышать, помочь и поддержать – это всегда в наших силах.
Надежда Фетисова
Новый пациент Игорь Иванович.
– Доброе утро, Игорь Иванович, меня Надей зовут.
– Ну здравствуй, что тебе?
– Хотела с вами познакомиться.
– Когда я молодой был, я еще знакомился, а сейчас-то чего… Ну пошли знакомиться.
Берет меня за руку, идем в зимний сад. Сел за рояль и играл минут сорок по памяти.
– Сложно сейчас, болезнь плохая, пальцы совсем не слушаются. Всю жизнь играю. В сорок пятом мама достала пианино, посадила нас с братом: играйте. Брат-то мой не захотел, а я вот всю жизнь… Жизнь начал с пианино, с ним и закончу.
Татьяна Лобанова
В одном из хосписов наши волонтеры придумали «коробку желаний» и попросили пациентов написать свое заветное желание и опустить бумажку в коробку.
На другой день мы разбирали эти записки с мечтами, и когда в одной из них прочли «Познакомиться с Николаем Цискаридзе», то сразу поняли, кто это написал, – пациентка Алла очень любила балет и восхищалась Николаем Максимовичем.
Наш волонтер сделала у себя в соцсетях пост, что у одной из пациенток есть такая мечта… Я помню, что в тот момент очень скептически к этому отнеслась. А через два дня волонтер сообщила, что с нею связались и попросили телефон сотрудника хосписа, где лежит эта пациентка.
Николай Максимович приехал с букетом цветов, Алла об этом не знала, это был для нее настоящий сюрприз! Собрался весь персонал хосписа, было много фотографов, но после небольшой торжественной части мы оставили их поговорить наедине.
Мечта Аллы исполнилась. А на следующий день Алла ушла.
Марина Аймалова
Дарья Андреевна, девяносто восемь лет, обожает любые цветы и… селедку.
– Я просила сына (ему семьдесят четыре) купить у нас на рынке на Теплом Стане, а он мне то красную рыбу привез соленую, то какую-то икру. А я хочу се-лед-ку!
Сегодня на ужин Д. А. ела селедку. Захожу, спрашиваю:
– Дарья Андреевна, вы съели селедку? Вам понравилось?
– Я ее не съела, деточка, я ее проглотила!
Дилноза Муйдинова
Поразительно, как недавно поселившийся у нас кот Филя, эти четыре килограмма, покрытые мехом, не лишенные интеллекта, лени и очарования, так непринужденно изменил нашу жизнь в хосписе!
Как можно научить сотрудника любого медучреждения ходить с блаженной улыбкой по коридорам и холлам и с лаской заходить в палаты к пациентам? Никак. Это ощущения и чувства. Их можно только испытывать и переживать.
Вот лежит это чудо, ничего не делает, просто постоянно спит, а каждый и улыбнется, и что-то ему скажет доброе, и погладит. А наш медбрат, завидев кота на диване, попросит подождать сопровождаемую пациентку и остановится:
– Светлана Витальевна, минутку… Это очень важно. – И уткнется коту в живот, и просто будет вдыхать теплое и любимое существо.
Как вы думаете, была ли Светлана Витальевна недовольна тем, что ей пришлось подождать пятнадцать секунд и она могла наблюдать эту сцену? (Ситуация была не экстренная, пациентка и медбрат просто возвращались в палату после прогулки.)
А одна из наших медсестер рассказала мне: «Вообще-то я не очень-то… кошек. Но вот что со мной произошло. Сегодня ночью умерла пациентка. В хосписе она пожила совсем недолго, так как поступила в очень тяжелом состоянии. Родственники тяжело перенесли эту весть. И у меня на душе словно камень. Я стала убирать палату, мыла шваброй пол и повернулась почему-то к окну, в отражении я увидела себя, а на фоне моей фигуры стала видна мордочка Фили. Он смотрел на меня какими-то мудрыми глазами. Конечно, это моя фантазия, но я почувствовала самую настоящую поддержку. И не поверите, но мне стало спокойно и даже хорошо, поэтому я решила вам рассказать. Так что Филя меня тоже покорил…»
Светлана Лоскович
Помню, как я впервые пришла в хоспис. Сотрудники выдохнули: «Иди к Коле»!
Прихожу. Николай Сергеевич. Пациент после инсульта, лежачий, шестьдесят три года, внятно не разговаривает, но пытается… пытается! А когда совсем ничего вразумительного сказать не получается, тогда у него со злобой вылетает четкое, внятное: «Б…я!!!»
Я сначала, честно говоря, не понимала, как к нему подойти, что говорить, чего вообще делать-то… Стало ясно, почему с таким «выдохом» меня к нему направили: видимо, никому не было понятно, что делать.
Но я упорно к нему приходила. Узнала, что Николай Сергеевич преподавал в вузе английский, владел шестью языками. Как-то попросила его поговорить со мной по-датски, так его речь полилась ручейком – в отличие от русской. Мне, конечно, не проверить правильность, но очень заметна была разница, такая была легкость…
Раз прихожу в обед покормить Николая Сергеевича, там гречка с говядиной: гречка суховата, говядина жестковата, он жевал-жевал, а потом как плюнет с уже хорошо известным мне бойким, четким словом! И отказался есть вообще.
Так горько мне за него стало: думаю, взрослый мужчина, образованный человек, а насущную потребность вкусно пообедать – никак ему не организуем! Принесла бутерброды с колбасой и маринованным огурчиком. Съел! Показалось, что даже улыбнулся… и не ругался! Потом как-то клубнику привезли, я его угощаю, смотрю в ожидании, а он: «Вкусно! Как хорошо!»
Предлагала ему погулять, но он всегда отказывался. Так мы общались месяца два, и я никогда не могла предугадать, как сложится день: пошлет он меня или смилостивится.
А потом у меня у самой случилась тяжелая история – умирала любимая собака. Отвезла пса утром на диагностику, сама приехала в хоспис. И вдруг поняла, что забыла дома ключ от комнатки, где у меня хранятся все материалы и угощения. Катастрофа! Ни чаем пациентов напоить, ни поделки предложить помастерить, ни конфетку в руку подсунуть: ни-че-го! Закрыто! И так настроения никакого, из-за собаки глаза на мокром месте, да еще и ругаешь себя, что такая «расклеенная» на работе.
Делать нечего, решила возвращаться домой за ключом, но прежде, думаю, загляну к Николаю Сергеевичу, посмотрю, как он. Захожу, спрашиваю: «Может, погуляем?» – а он мне… кивает! В первый раз!
Я скорее медсестер позвала, одели его, в кресло пересадили, и мы пошли. Гуляем по парку. Лето. Не жарко. Небо чистое. Легкий ветерок. Я качу коляску, что-то рассказываю, потом предлагаю присесть на лавочку, Николай Сергеевич кивает. Мы останавливаемся. До этой остановки он не видел моего лица, я же качу кресло позади пациента, а теперь мы садимся друг напротив друга. Я расстроенная, это чувствуется, как бы я ни старалась скрывать.
Он внимательно смотрит мне в глаза (заинтересованно, что редкость) и вопросительно так дергает головой, мол: «Что с тобой?» Я, еще надеясь не потерять самообладания, отвечаю: «У меня собака болеет».
И всё! В тот самый момент слезы хлынули уже бесконтрольно. Николай Сергеевич изменился в лице. Взгляд стал очень участливым и выразительным, он смотрел на меня с большим сочувствием, а потом медленно поднял тяжелую руку и тыльной стороной ладони аккуратно вытер мне слезы…
Это было очень важное единение! Это было очень… по-человечески. В тот самый момент ослабленный и во многом беспомощный человек был сильным и уверенным: думаю, он был собой!
Через несколько дней Николая Сергеевича не стало, но в памяти у меня – тот летний дворик с сочной зеленью, легким ветром и сильным Человеком…
Нюта Федермессер
В одной из палат лежит бывшая сотрудница индустрии красоты. Придирчиво выбирает на «тележке радости» кремы. Нужного не находит. Снисходительно берет ночной крем для век. Демонстрирует, что ей болезнь нипочем – о себе всегда надо заботиться.
Другая специально от всего отказывается и говорит: у меня всё есть, спасибо, мне дочка всё-всё приносит, что я прошу.
Ясное дело, та-то, которая из красоты, она без детей.
Третья лежит ко всему безучастная и так тускло соглашается на все, что предлагаешь. А четвертая вообще аккуратненько так пару кремов и помаду гигиеническую с «тележки радости» взяла и под одеялко положила.
В этой палате мы всех женщин надушили разными ароматами: я принесла с собой чудесные запахи пачулей, жасмина, мимозы.
Прекрасная очень женская и очень живая палата…
Мира Тристан
Елена Петровна, возвращаясь после концерта в палату: «У вас хочется жить. К сожалению».
И немного позже: «А к Новому году когда готовиться будем?»
Дмитрий Левочский
М. Л. рассказывает:
– Сына я не смогла отпустить. Так и не смогла. Когда горе на меня обрушилось, я поняла, что значат слова «смысл жизни» – мы его не замечаем совсем, он для нас как воздух или моргание ресницами, а когда нас этого лишают, жить не то чтобы не хочется, не понимаешь просто, как дальше. Так же и с сыном было. Позвонили мне тогда и сообщили, что сына больше нет, несчастный случай на стройке.
Ну ходила на работу. Улыбалась всем, дела важные делала, бумаги заполняла, а вечером ложилась на диван – и я до сих пор не знаю, как я тогда продолжала жить.
– А что помогло вернуться? – это я решился вопрос задать.
М. Л. задумалась. Пока она думает, в тишине кислородный концентратор шипит – звук похож на механическое дыхание с равными интервалами, как будто бы уставший робот вдыхает и выдыхает.
– Время, – говорит наконец М. Л., – только время и вернуло всё на свои места. Да и то не всё. Это как шрам, знаете? Рана уже не болит, но рубец остался, он чешется и на него смотрят люди. Люди, кстати, очень по-доброму ко мне отнеслись, помогали, поддерживали, ночами сидели. Только вот это и вернуло. Время и работа. Мне все говорили: отпусти, живи дальше, воспитывай дочь. А я вот не отпустила, хоть и больше тридцати лет прошло. Он и сейчас со мной всегда, каждый день.
В палате рядом с М. Л. тихая соседка, которая предпочитает телевизор общению, и тихое механическое дыхание.
Я думаю, что засыпать под него хорошо. Как под звуки дождя – постоянного и неизбежного, как скорая осень.
Надежда Фетисова
– Она меня подкармливает…
– Он первый, кто принес мне печеньку, когда я только приехала…
Он – высокий, с интересными чертами лица (я бы даже сказала, красивыми), на вид лет около пятидесяти, человек без дома и, наверное, поэтому делает запасы еды и радостно принимает угощения. А еще мы зовем его Художник. Единственное, что он у меня попросил, это сказать, где, чем и с чего можно порисовать, ну и сигареты.
Она, мне кажется, – высокая, красивая женщина, со светло-голубыми глазами и морщинками вокруг них, что, как правило, выдает человека, много улыбающегося. Очень худенькая ввиду заболевания и практически не двигается. Страшная любительница поговорить: «А вам можно столько времени со мной сидеть? А можете еще посидеть? А вы еще придете?»
Живут они по соседству, и, выходя покурить на балкон, он всегда заглядывает к ней поболтать, благо ее кровать находится как раз рядом с балконной дверью, поэтому легко можно увидеть и услышать друг друга.
А на стене ее палаты висят работы нашего Художника. Пусть он не может рисовать из головы, только срисовывать, зато картины его яркие и позитивные, их он дарит всем-всем «за доброту».
Нюта Федермессер
Я вчера провела весь день с пациентами простым волонтером. Это замечательный, бесценный опыт. Возвращает понимание того, что действительно имеет значение. И дает силы, чтобы еще немного побороться в казенных кабинетах за качество жизни этих беспомощных стариков, которых я кормила и с которыми шутила вчера весь день…
В Москве у людей свободного времени мало, а дел, которые остаются несделанными, – очень много. Но вот почему-то кто-то выбирает не дела свои доделать, а в хосписе поволонтерить. Чтобы быть полезным, приехать надо с утра.
Утром можно помочь с перестилкой постелей, уборкой, кормлением. Чтобы приехать утром, надо рано встать, надо заехать в магазин: с пустыми руками как-то некрасиво, ведь к больным людям идешь в гости…
Я закупила по просьбе координатора всякую всячину для «тележки радости»: газеты, сканворды, журналы с картинками, сливки для кофе, закуску к спиртному (грибочки маринованные, огурцы, селедку), разные печенья, диетические десерты для диабетиков, свежие овощи и свежие ягоды – голубику, малину, клубнику. А! Еще красивую одноразовую посуду и подходящие по цвету салфетки. И влажные салфетки, чтобы вытирать руки.
Я никого не предупредила, что приду волонтерить. Не хотела смущать персонал. И не хотела, чтобы они готовились заранее. Припарковалась, вышла с сумками из машины, и – первая радость: охранник взял все сумки и сам отнес в волонтерскую комнату. Когда атмосфера располагает – охранники тоже становятся добросердечными волонтерами. В кабинете надела фартук и бейджик с надписью: «Нюта, волонтер».
«Тележку радости» мы компоновали с невероятной любовью часа полтора. Это непросто. Все разместить и расставить, сервировать, и надо, чтобы было на любой вкус: и сладкое, и соленое, и хрустящее, и теплое, и холодное, и чтобы выглядело аппетитно, ведь у кого-то совсем нет настроения есть, а у кого-то вид и запах еды могут вызвать приступ тошноты.
И мы поехали по всем палатам на шестом этаже. Это одно из самых тяжелых отделений, где бывает до семи смертей за смену, и пациенты там меняются часто, и для многих вчерашняя «тележка радости» была первой, а для кого-то останется единственной.
Господи, вы бы видели, как нас везде встречали… Видели бы вы, как радовались и зазывали нас слабой рукой в палату те, кто уже видел «тележку» раньше. Кто-то ждал кофе, кто-то хотел немного коньяка с лимоном, кто-то просто поговорить не про болячки.
В одной из палат двое мужчин после инсульта. Боже мой, какие у них жены… как они ухаживают и как наперебой – друг другу, мне, самим себе и своим мужьям – рассказывают про то, что их мужики самые лучшие. Показывают в телефоне фотографии грибов, которые они собирали вместе еще год назад; домов, которые их мужья строили своими руками; деревьев, которые они сажали; внуков, которых вместе растили… Столько в голосе уверенности в том, что он прежний, пусть и лежит, пусть и не встанет. Я никогда не смогу стать такой женой…
В другой палате мужчина, для которого юмор и заигрывания – единственный способ не сойти с ума от одиночества и беспомощности. Мы с ним выпили, решили завести роман и вечером встретиться еще раз, он выбрал на «тележке» кучу всякой всячины. Вечно, говорит, как только у меня что-то появляется, персонал все тырит, вот носки опять утырили. Я говорю: может, постирать взяли; давайте я вам новые подберу, у нас в тележке всё есть. Давай, говорит. Выбираю, даю.
– А не надеваете почему?
– А у меня руки так сконструированы, что на пару сантиметров короче, чем надо. Мне такими укороченными руками не надеть.
– Давайте я надену.
– Ну нет! Вы дама!
– Вот именно, и не каждый день мне такая радость выпадает: мужчине носки надевать.
– Да? Ну давай тогда, надевай, моя Магдалина.
Надели…
Еще сосед у него, в коме, с трахеостомой, ему ничего с «тележки» не пригодится. Но все же подхожу, смотрю, здороваюсь с ним, вижу, что у него руки сухие-сухие, ухо шелушится. Беру крем для рук, спрашиваю разрешения, растираю крем у себя между ладонями, чтобы не пугать его холодными руками, и начинаю гладить и массировать его пальцы, запястья, предплечья… Потом ухо массирую и думаю все время, как это тяжело должно быть: лежать неподвижно, все чувствовать, но без возможности пошевелиться, почесать нос, согнуть половчее в колене ногу…
Чешу ему нос. Голову чешу под волосами. Слышу, как он затихает, как меняется его дыхание, вижу, как он прислушивается к моим движениям. Чувствую, что ему приятно, вижу, что я не мешаю ему, не вторгаюсь, куда не просят…
Мира Тристан
Собаки у нас в хосписах частые гости9. Приходят с хозяевами раз в неделю, то пудель, то ши-тцу. А не так давно был собачий десант. Три мальчика и две девочки. Казалось бы, что нового увидишь, все уже привычно и понятно. Нет. Каждый раз удивление и понимание, что это нужно.
В палате сидит заплаканная дочь. Мама, Любовь Мироновна, лежит безучастная ко всему с закрытыми глазами. Молчат. Тишина. И тут заходит огромная Багира, алабай. Любовь Мироновна открывает глаза и приподнимается. Багира целует руки и смотрит своими добрейшими глазами. Дочь меняется в лице и в настроении. Говорит:
– Спасибо, я сегодня не знала, как маму растормошить. Не ест, не пьет. Плачет. Ничего не хочет. А тут улыбаться стала. Спасибо.
После обеда дочь гуляла с мамой на коляске. Обе улыбались. День по-другому выстроился.
Собакотерапия – великая вещь!
Валерий Першуков
Старшая сестра хосписа позвонила днем и сообщила, что наша пациентка Анна Ивановна требует координатора – не срочно, но требует. Встречи с другими пациентами и их родственниками и прочие дела совсем стерли из памяти требование встречи. На следующий день удалось дойти до палаты Анны Ивановны только к обеду. Анна Ивановна встретила координатора стоя: ноги широко расставлены, руки грозно уперты в бока – стойка бойца перед ударом.
И удар был нанесен сразу после сухого приветствия: координатор вообще не появляется в отделении и его прихода невозможно добиться; температура воды в термопоте не восемьдесят градусов, как указано в объявлении над чайным уголком, а ниже; ассортимент конфет в том же чайном уголке не соответствует стандартам; никаких мероприятий в отделении не проводится (накануне, кстати, был концерт); и вообще вся культурно-массовая работа в отделении запущена, координатор никудышный, не в пример предыдущему.
Маленькая, худая женщина со сжатыми кулачками, нахмуренными бровями и огромным животом (асцит) боролась с болезнью и всем этим несправедливым миром. Проглатываю претензии и спрашиваю:
– А что вы хотели кроме того, чтобы высказать критику?
– Я, – отвечает она, – как-то давно где-то на вокзале покупала хот-дог с сосиской в длинной булке, с кетчупом и майонезом, но без горчицы! Безумно вкусный! Купите мне такой же. Я, безусловно, оплачу вам его, можете не сомневаться.
С тех пор операция под названием «Хот-дог» практически не прекращалась. Волонтеры в чате обсуждали варианты поиска по всей Москве неизвестного хот-дога от неизвестного производителя в неизвестном месте, по пути в хоспис покупали образец продукта и несли Анне Ивановне. Реакция ее была неизменна: «Съесть я, конечно, съела, но ваш хот-дог – дерьмо». В конце концов процедура передачи очередного варианта булки с сосиской стала напоминать хорошо отрепетированный спектакль: медперсонал предупреждал Анну Ивановну о предстоящем визите, координатор появлялся в дверях палаты, щелкал пальцами и объявлял:
– А теперь – хот-дог!
– Заноси, – сидя с важным видом за столом и едва сдерживая улыбку, объявляла Анна Ивановна. – Позже зайдешь, я скажу вердикт.
Угасла Анна Ивановна очень быстро, буквально в один день. Я зашел к ней в палату и столкнулся с ее дочерью и врачами, они хмурились и что-то обсуждали.
– Ну, – говорю Анне Ивановне, – у вас сегодня много гостей, а я без хот-дога, зайду завтра.
– Давай мы хоть за ручку с тобой поздороваемся, – отвечает она, – что-то я сегодня не в форме.
Мы подержали друг друга за руки.
– Удивительно, – вдруг изумленно произнесла дочь Анны Ивановны, – она всегда со всеми воюет и всеми недовольна. А тут сдружилась с вами и с волонтерами, только об этом и говорит.
– Да знаете, проклятый хот-дог нас сдружил, – отвечаю ей, – и общее дело.
Анна Ивановна тихонько хихикнула в подушку. К вечеру она умерла.
Pulsuz fraqment bitdi.
