Kitabı oxu: «В поисках равновесия. Великобритания и «балканский лабиринт», 1903–1914 гг.»

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени М. В. Ломоносова

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

[204]

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (135)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., проф. Л. С. Белоусов (сопредседатель);

академик РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

д. и.н., проф. Н.С. Борисов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л. И. Бородкин;

д. и.н., проф. А. Г. Голиков; д.и.н., проф. С. В. Девятов;

д. и.н. О. Е. Казьмина; д.и.н. А.Р. Канторович;

гл.н.с., д.и.н. Л. В. Кошман; Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г. Ф. Матвеев;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С. В. Мироненко; к.э.н. С. В. Орлов; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е.И. Пивовар;

д. и.н. А. В. Подосинов; д. филол.н., проф. О. В. Раевская; к.и.н. Ю.Н. Рогулев; д.и.н. С. Ю. Сапрыкин;

член-корреспондент РАН, д. иск., проф. В. В. Седов;

д. э.н., проф. В. В. Симонов; к.и.н. О. В. Солопова;

к. и.н. А.А. Талызина

Монография подготовлена в рамках проекта, получившего финансовую поддержку РФФИ и Национального научного фонда Болгарии № 20-59-18007 Междисциплинарная научно-образовательная школа Московского университета «Сохранение мирового культурно-исторического наследия»

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 29.09.2021 г. (протокол № 5)

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор А. С. Маныкин (МГУ имени М. В. Ломоносова)

кандидат исторических наук Н. С. Гусев (Институт славяноведения РАН)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© О. И. Агансон, 2022

© Исторический факультет МГУ, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Благодарности

Это исследование неразрывно связано с моей работой и жизнью на кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ: сначала как студента и аспиранта, а затем сотрудника. Мне хотелось бы выразить самую глубокую благодарность коллегам по кафедре и ее заведующему, и.о. декана исторического факультета МГУ, академику РАО, профессору Льву Сергеевичу Белоусову за доброжелательную атмосферу, которая царит в коллективе и вдохновляет совершенствоваться в любимой профессии. Моя огромная признательность за поддержку профессору Александру Серафимовичу Маныкину, создавшему на истфаке целую научную школу по изучению истории международных отношений, к которой я имею радость принадлежать. Отдельные слова благодарности я хочу адресовать моему научному руководителю – доценту Екатерине Владимировне Романовой за ее внимание, ценные замечания и интересные идеи, которыми она щедро делится как со студентами, так и с коллегами. Я искренне благодарю доцента Александра Михайловича Фомина, который на протяжении долгого времени вдумчиво читал многие мои тексты и всегда высказывал полезные и дельные соображения, эта рукопись не стала исключением. Я выражаю признательность старшему научному сотруднику, ученому секретарю Института славяноведения РАН Никите Сергеевичу Гусеву, который любезно согласился выступить рецензентом этой книги и взял на себя труд ее внимательно прочитать и сделать ряд важных замечаний, которые я постаралась учесть на заключительном этапе работы над рукописью.

И last, but not least я от всей души благодарю моих родителей – Елену Валерьевну и Игоря Маратовича Агансон – за их терпение, неизменную поддержку и веру.

Введение

У входа в «лабиринт» (к постановке проблемы)

Череда памятных дат, пришедшихся на 2010-е годы: 100-летие Первой мировой войны (ее начало, ключевые кампании, окончание), Русская революция 1917 г., подписание Версальского мирного договора и т. д. – породила огромное количество новых исследований, актуализировавших события, ставшие прологом «некалендарного» XX века. К разряду «фаустовских» вопросов мировой историографии относится вопрос о происхождении Великой войны. Ибо невозможно выявить принципы, которые закладывались в основание новой системы международных отношений без понимания причин разрушения прежней. Любая новая система, как проницательно указывал советский историк Б.Ф. Поршнев, не может быть какой угодно, а может быть лишь такой, какую возможно построить из предыдущей посредством ее преобразования¹, а потому вопрос о соотношении элементов преемственности и изменчивости в чередовавшихся системных моделях являет собой фундаментальную проблему международных отношений².

Изучение истоков Первой мировой войны, казалось бы, дает нам ключ к постижению механизма возникновения глобальных конфликтов: нарастание нестабильности в условиях перегруппировки сил на международной арене, обусловленной ослаблением мощи одних великих держав и увеличением других; взаимодействие и взаимовлияние регионального и глобального уровней мировой политики; алгоритмы смены миропорядков; фактор общественного мнения в процессе принятия внешнеполитических решений и т. д. В этой череде серьезных теоретических вопросов выделяются два сюжета, между которыми, на первый взгляд, нет очевидной взаимосвязи. Первый – это форма глобального лидерства великой державы (в реалиях начала XX в. в роли таковой выступала Великобритания) и сложности его удержания в условиях трансформации многополярной модели международных отношений. Второй сюжет – накопление конфликтного потенциала в рамках регионального порядка вследствие заката многонациональных империй и постепенного возрастания удельного веса малых стран в международных отношениях, наглядной иллюстрацией чего являлись события на Балканах. Пересечение этих двух плоскостей, региональной и общесистемной, представляет собой интереснейшую тему для исследования.

К 1900 г. Британская империя являлась крупнейшей колониальной державой, владея 31 млн км² суши, на которых проживала четверть населения планеты, причем 11 млн км² этих территорий была присоединена в предшествующее тридцатилетие³. Созданная будто «по рассеянности»⁴, как писал апологет британского империализма Дж. Сили, Британская империя являлась сложным, причудливым организмом, включавшим территории различного политико-административного и правого статуса, управление которыми было в значительной степени децентрализовано. Империализм в его различных ипостасях воспринимался почти всеми слоями британского общества как платформа, способная генерировать новые экономические возможности как для метрополии, так и для зависимых территорий⁵. Если отбросить неудовольствие сторонников дальнейшей консолидации Британской империи относительно того, что она «не являлась политическим фактом, а была подобна фразе, влиянию, ощущению»⁶, обеспечение безопасности империи и, соответственно, морских коммуникаций представляло собой краеугольный камень внешней политики Лондона. Мощнейший военно-морской флот, превосходивший по тоннажу и техническим характеристикам флоты всех остальных великих держав вместе взятых, позволял англичанам успешно справляться с этой задачей.

Лондонский Сити по-прежнему оставался важнейшим финансовым центром мира: Англия сохраняла ведущие позиции в сфере инвестиций, банковского дела, страхования и международной торговли⁷. Вместе с тем Великобритания начала уступать в темпах промышленного роста США и Германии. Даже несмотря на последнее обстоятельство, казалось бы, сочетание всех вышеупомянутых факторов давало основание говорить о существовании Pax Britannica.

Однако на протяжении большей части XIX в. британское лидерство имело свои типологические особенности. По справедливому замечанию профессора Чикагского университета П. Шрёдера, будучи мировой державой, Великобритания не стремилась принимать на себя «бремя» лидерства и сопутствовавшие ему международные обязательства: она вмешивалась в события на европейском континенте только лишь в случае возникновения угрозы нарушения сложившегося баланса сил⁸. Лукавством будут рассуждения о том, что Англии удалось достичь гегемонии и на региональном уровне (мы не берем в расчет подконтрольные Лондону территории): Ближний и Средний Восток, Африка, Дальний Восток – британские интересы периодически сталкивались с устремлениями других великих держав на глобальной периферии. Поддержание эластичного равновесия, в том числе и за счет управления конфликтами, способствовало созданию благоприятной, комфортной для Великобритании международно-политической среды, в пространстве которой и реализовывался проект Pax Britannica. В свою очередь, такое положение дел достигалось во многом за счет внешнеполитических преимуществ, сопряженных с экономическим и военно-морским потенциалом Великобритании. Таким образом, сохранение «азиатской империи» и поддержание баланса сил на европейском континенте являлись двумя «китами», на которых базировалась внешнеполитическая стратегия Англии.

Перераспределение мощи на международной арене, обусловленное модификацией состава «европейского концерта» после объединения Италии и Германии, нарастание англо-германского соперничества на фоне усиления экономических позиций рейха и инициирования его руководством амбициозной морской программы, с одной стороны, и развернувшиеся процессы на региональным уровне, прежде всего на Балканах, обусловленные ослаблением многонациональных империй – с другой, свидетельствовали о начавшейся трансформации международных отношений.

В последней трети XIX – начале XX века в Юго-Восточной Европе происходила фундаментальная перестройка прежней политической конструкции вследствие кризиса двух полиэтничных империй (Османской империи и Австро-Венгрии), на границах которых усиливались малые национальные государства. Это вело к усложнению международных взаимодействий в регионе, их большей нюансированности за счет расширения числа участников. Закат Османской империи и монархии Габсбургов – мультисубрегиональных держав, сопрягавших несколько геополитических пространств и, соответственно, являвшихся важными элементами глобального баланса сил, оказал воздействие на функционирование всего системного комплекса, одновременно обозначив новую стадию в развитии Восточного вопроса – осевой проблемы международных отношений того времени. Неразрывно связанный с судьбой Османской империи, статусом ее европейских и азиатских владений, Восточный вопрос представлял для британской дипломатии дилемму военно-стратегического порядка, ибо речь шла о контроле над ключевыми коммуникационными узлами Восточного Средиземноморья: Черноморскими проливами Босфор и Дарданеллы и подступами к Суэцкому каналу.

Об историко-политологическом, нежели географическом, восприятии Восточного вопроса британскими экспертами свидетельствовал тот факт, что они рассматривали балканские земли, находившиеся под властью султана, как часть Ближневосточного региона (the Nearer East)⁹. По мере того как балканские провинции откалывались от Турции, они, на уровне делопроизводства Форин Оффис, меняли свою политико-географическую принадлежность, будучи переданными из департамента, ведавшего ближневосточными делами, департаменту, курировавшему работу со странами Юго-Восточной Европы¹⁰. Этот сдвиг от ближневосточных «врат» к «европейской периферии» нашел отражение и в трудах британских военных аналитиков, указывавших на Балканский полуостров как на естественный мост между Европой и Азией, который мог быть использован враждебными державами¹¹. Стратегические императивы, таким образом, задавали общее направление вектора британской политики на Балканах, тогда как ее внутреннее «наполнение» зависело от существовавшей расстановки сил на мировой арене и от событий в самом регионе.

Если переводить международные отношения начала XX в. на язык образов, то Балканы можно уподобить лабиринту. Стены его запутанных ходов формировали, с одной стороны, взаимоотношения местных стран, отягощённые исторической «наследственностью» и национальными идеалами, с другой – противостояние этих стран с полиэтничными империями, в основе которого опять же лежали этноконфесси-ональные мотивы. Великие державы, стремившиеся заполнить своим влиянием этот соединявший восток и запад «лабиринт» были обречены блуждать по его коридорам, в которых происходило неминуемое столкновение их интересов. Не избежала этой участи и Великобритания, пытавшаяся скорректировать траектории движения своих соперников и партнеров.

Каково же было отношение Лондона к «балканскому лабиринту»? Было ли совместимо его существование с британскими попытками вернуть утраченное равновесие, сохранив благоприятную для себя международно-политическую среду? Иными словами, в чем состояли базовые установки английской политики на Балканах в условиях дестабилизации ситуации в регионе и перегруппировки сил в мире?

Рассматриваемый период был насыщен драматическими событиями, разыгравшимися в Юго-Восточной Европе: международно-политическими кризисами (восстание 1903 г. в Македонии, Боснийский кризис 1908–1909 гг., Июльский кризис 1914 г.) и локальными конфликтами (Балканские войны 1912–1913 гг.), дипломатическими многоходовками, соперничеством военно-политических группировок великих держав, созданием и распадом союзов малых стран, внутриполитическими коллизиями, имевшими общеевропейский резонанс (как, например, обострение национального вопроса в Австро-Венгрии), гонкой вооружений и др. Для того чтобы ответить на поставленные вопросы и самим не затеряться в «балканском лабиринте», нам потребуются «нити Ариадны» – сквозные проблемы, вокруг которых будет выстраиваться повествование.

Во-первых, в фокусе внимания автора окажутся сюжеты, связанные с эрозией многонациональных Османской империи и Австро-Венгрии, а также реакция на этот процесс Великобритании, которая традиционно считала их своими союзниками на Балканах и, соответственно, ключевыми факторами регионального баланса сил. Угасание этих двух буферных империй было сопряжено с перспективой образования вакуума силы в регионе и последующим изменением геополитического рисунка Юго-Восточной Европы и Ближнего Востока.

Во-вторых, вопрос о кризисе Османской империи и Дунайской монархии побуждает нас исследовать модели взаимодействия Великобритании с независимыми балканскими государствами, прежде всего с Болгарией и Сербией. С одной стороны, эти славянские страны выступали как потенциальные наследники полиэтничных империй, с другой – пользовались особым покровительством России, которая в этот период превратилась из принципиального противника Великобритании на международной арене во внешнеполитического партнера по Антанте.

Тема внутриполитической дестабилизации Османской империи и Австро-Венгрии в результате роста национально-освободительных движений, а также активизации на этом направлении политики малых стран выводит нас на третий проблемный блок, включающий методы и механизмы проведения британского влияния в регионе.

И, наконец, четвертая «нить», которая будет струиться через все повествование – это взаимоотношения Великобритании с другими великими державами в процессе трансформации регионального порядка на Балканах.

Спектр исследовательских проблем определил и хронологические рамки работы. 1903 год был выбран в качестве нижней временной планки ввиду того, что он был отмечен рядом важных событий и решений как для внешнеполитической стратегии Великобритании, так и для истории Балканского региона. В феврале 1903 г. на заседании Комитета имперской обороны (КИО)¹² был сделан вывод о нецелесообразности для Англии защищать Константинополь: производилась ревизия одного из фундаментальных принципов ее ближневосточной политики¹³. Месяц спустя Порта даровала германским финансистам окончательную концессию на строительство Багдадской железной дороги, которая в будущем могла угрожать британскому доминированию в Азии. В мае того же года произошла смена правящей династии в Сербии, что в итоге спровоцировало обострение австро-сербских отношений и их вступление в кризисную фазу, а двумя месяцами позже, в августе, вспыхнуло мощное восстание в балканских вилайетах Турции (Македонии и Фракии), ознаменовавшее собой новый виток в развитии Восточного вопроса.

Верхний временной рубеж исследования – 28 июля 1914 г. – начало австро-сербской локальной войны, вылившейся в мировой конфликт, который поставил как перед Великобританией, так и другими государствами (и великими державами, и малыми странами) качественно новые задачи.

Некоторые методологические ориентиры

Для того чтобы начать движение по балканскому «лабиринту», нам необходимо нанести на воображаемую карту методологические координаты, что побуждает нас обратиться к некоторым подходам и концепциям из области теории международных отношений.

Анализ балканской политики Великобритании будет разворачиваться на трех уровнях: системы международных отношений, региона и внешней политики отдельного государства. Такой подход позволит нам создать относительно объемное представление о внешнеполитических целях Великобритании как мировой державы, их взаимосвязи с общесистемными процессами, роли Балканского региона в достижении этих целей и корреляции ситуации в Юго-Восточной Европе и международной обстановки.

Согласимся с профессором исторического факультета МГУ А.С. Маныкиным, который полагает, что Венская модель международных отношений, сложившаяся по итогам Наполеоновских войн, в модифицированной форме просуществовала до 1914 г. Ее структурная организация продолжала оставаться многополярной, а вектор развития по-прежнему определялся характером взаимодействия между великими державами. Несмотря на расширение их пула в связи с вхождением в него объединенных Италии и Германии (вместо Пруссии), не произошло радикального переформатирования системы. Кроме того, «правила игры», заложенные на Венском конгрессе 1815 г., продолжали действовать и в начале XX в.: «европейский концерт» и баланс сил оставались базовыми принципами во взаимоотношениях великих держав, стремившихся не допустить масштабного военного конфликта в Европе.

Наличие нескольких центров силы и, как правило, неравномерное распределение мощи между ними обусловливали подвижность многополюсных конструкций. Степень этой волатильности и, соответственно, ее деструктивный потенциал зависели от склонности ключевых игроков к использованию силовых методов для реализации своих программно-целевых установок. На фоне Венской многополярности уникальной выглядела позиция Великобритании, которая, если следовать парадигме структурного реализма, мир-системного анализа и теории «длинных волн», на протяжении XIX века частично исполняла функции лидера системы, внося вклад в организацию мирохозяйственных связей, но, как мы знаем, в начале XX века макроэкономическая ситуация изменилась¹⁴.

Для Великобритании, как уже отмечалось, были благоприятными такая конфигурация многополярной системы и такое соотношение мощи между ее центрами, которые позволяли бы ей достигать внешнеполитических целей, прежде всего обеспечения безопасности империи и морских коммуникаций без чрезмерных затрат экономических и военно-политических ресурсов. В свете этого «лидерство» скорее воспринималось Лондоном как способность влиять на международные процессы в нужном для себя ключе без принятия излишних обязательств и вовлеченности в конфликты. В этом смысле для Англии «лидерство» было в чем-то созвучно равновесию многополярной системы. Перегруппировка сил на международной арене неизбежно нарушала это равновесие и поднимала вопрос об инструментах его восстановления: традиционной политике баланса сил, вкраплениях «концертного» регулирования, попытках сближения с другими великими державами с перспективой коалиционного взаимодействия.

Вообще понятие баланса сил было одной из самых сложных и многослойных категорий международно-дипломатической практики эпохи Венского порядка, породившей жаркие споры среди историков и теоретиков-международников. С некоторыми оговорками можно выделить три подхода к его определению.

Первый подход, условно обозначим его «историко-эмпирический», в принципе не предполагает каких-то жестких, застывших формулировок, ибо баланс сил выступает в качестве активного действующего лица, как, например, это происходит на страницах классического труда британского историка А.Дж. П. Тэйлора «Борьба за господство в Европе»¹⁵. У Тэйлора, по словам П. Шрёдера, баланс сил наделен чертами субъекта: это что-то реальное, активное, осязаемое и производящее значимые результаты¹⁶. Базовым посылом Тэйлора является тезис о том, что все великие державы осознавали свою неспособность поглотить другие государства, а их взаимное соперничество гарантировало независимость малых стран, которые сами были не в состоянии ее обеспечить. Таким образом, в представлениях британского специалиста система международных отношений была подобна капитализму свободной конкуренции, а баланс сил – «невидимой руке» рынка А. Смита. Безусловно, это весьма смелое утверждение, но оно подводит нас к другому важному выводу: баланс сил запускал процесс саморегуляции многополярной системы международных отношений, что свидетельствовало о ее адаптивном потенциале, снижавшем риск обрушения всего системного комплекса и начала крупного военного конфликта.

Второй подход отчасти созвучен первому, т. к. тоже покоится на фундаменте «политического реализма». Британский исследователь Р. Литтл именует его «позицией соперничества»¹⁷. В соответствии с ним, баланс сил порожден чувством уязвимости, которое государства испытывают в анархической международной среде. Это негативное самоощущение и обусловливает их поведение на мировой арене: поиск путей создания противовеса своему реальному или потенциальному противнику (формирование союзов, наращивание вооружений и т. п.)¹⁸. Эта (нео)реалистская парадигма, казалось бы, объясняет внешнеполитические интенции как великих держав, так и малых балканских стран накануне Первой мировой войны и, таким образом, выявляет истоки континентального конфликта на уровне перераспределения мощи на глобальном и региональном уровне международной системы.

И, наконец, третий подход – это «ассоциативное видение баланса сил», уходящее корнями в «английскую школу» изучения международных отношений. Представители этого направления полагают, что на функционирование международного сообщества, помимо материальных факторов, оказывают влияние и нематериальные факторы, среди которых – признание великими державами своей коллективной ответственности в вопросах обеспечения международного порядка, а это, в свою очередь, накладывает на них обязательства по установлению и поддержанию баланса сил¹⁹.

П. Шрёдер, близкий по своим научным воззрениям к «английской школе», обращаясь к мирополитическим реалиям XIX – начала XX в., указывал на то, что в основе баланса сил лежали институты, нормы и международно-правовые практики. Он выделял три условия, при которых баланс сил успешно работал на разных этапах развития Венской системы: гегемония (размежевание сфер влияния великих держав на региональном уровне), «европейский концерт» (общее понимание великими державами принципов международного взаимодействия) и союзы великих держав как инструмент сдерживания и управления²⁰. Примечательно, что в своих более ранних работах Шрёдер противопоставлял понятия баланса сил и европейского равновесия²¹. Исследовав дипломатические документы той эпохи, американский историк пришел к выводу, что руководители европейской дипломатии мыслили, прежде всего, категориями политического равновесия, в понимании которого отразились все грани международной жизни: равное распределение мощи между различными центрами сил, стабильность и мир, борьба за власть и влияние в соответствии с государственными интересами, верховенство закона и гарантия прав. Более того, по мнению Шрёдера, перерождение политического равновесия в баланс сил вело к расшатыванию международной системы и возникновению большой войны. Ведь демонстрируемая великими державами озабоченность проблемой достижения военно-политического превосходства как способа удержания выгодного для себя баланса сил начинала превалировать над институциональными тенденциями к компромиссам и сотрудничеству.

Столь различное видение баланса сил, на первый взгляд, является иллюстрацией того, что английский исследователь Я. Кларк именовал противостоянием «кантианской традиции оптимизма» и «руссоистской традиции отчаяния» в представлениях о факторах трансформации международных отношений²². Но думается, эти подходы не столь антагонистичны, а скорее следует говорить об их дихотомии: они фиксируют разнонаправленные тенденции, которые формировали международно-политический ландшафт в начале XX в.

Обозначенные теоретические дискуссии позволяют сформулировать ряд рабочих методологических положений относительно понятий «баланс сил» и «политическое равновесие», которыми мы будем оперировать по ходу исследования. Так, политики и дипломаты рубежа XIX–XX вв. действительно воспринимали международные отношения как саморегулирующуюся систему, дающую пространство для внешнеполитического маневрирования, а значит, обладающую определенным запасом жизнеустойчивости. Баланс сил выступал как механизм этой саморегуляции. Что касается европейского равновесия, то оно являлось некой идеальной моделью, которая опиралась на предшествовавший положительный опыт взаимодействия великих держав и их готовность урегулировать существующие противоречия. Подтверждение тому – в целом «мирный» раздел колониальной периферии европейскими державами, а также довольно успешная практика созыва международных конференций, призванных решать наиболее острые вопросы международной повестки дня: достаточно вспомнить Берлинский конгресс 1878 г., не говоря уже о более ранних примерах – Венском конгрессе 1815 г. и последовавших за ним саммитах. Позже мы увидим стремление великих держав реанимировать этот опыт в контексте балканских перипетий начала XX в.: попытка выработки македонской программы реформ, проведение совещания послов в Лондоне для решения территориально-политических вопросов, поставленных Первой балканской войной. Однако у каждой из великих держав было свое представление о равновесии как наиболее оптимальном состоянии международной среды для реализации своего внешнеполитического курса или же необходимости «адаптации» равновесия для этих целей.

Еще одна важная теоретическая проблема, которая возникает в контексте взаимоотношений великих держав на Балканах, – это региональное измерение функционирования военно-политических союзов.

В связи со столетней годовщиной Первой мировой войны увидел свет ряд статей, в которых американские политологи экстраполировали конфликтное взаимодействие Афин и Спарты в V в. до н. э. на реалии начала XX в.²³ Эти дискуссии и излишняя схематизация событий американскими коллегами (Г. Эллисон, Ч. Мэйер) побудили нас на конкретно-историческом материале поэкспериментировать с концептом «Фукидидовой ловушки», чтобы понять его теоретический и исследовательский потенциал.

Описанный Фукидидом более 2,5 тыс. лет назад алгоритм возникновения большой войны между великими державами не теряет своей актуальности и по сей день. Локальное противостояние Коринфа и Керкиры из-за статуса Эпидамна (каждая из сторон считала его своей колонией) сопровождалось вмешательством двух лидеров эллинского мира – Афин и Спарты. Фукидид, за которым закрепилась слава не только первого профессионального историка, но и предтечи политического реализма, в своем труде по истории Пелопонесской войны обозначил такие базовые категории международных отношений, как соперничество великих держав (полисов) за гегемонию и проблема перераспределения мощи на международной арене, военно-политические союзы и механизмы их функционирования, трансформация регионального конфликта в мировой (в случае с Грецией V в. до н. э. общеэллинский)²⁴. Таким образом, вражда между Афинами и Спартой, находившимися во главе соответствующих союзов полисов, кажется универсальной аналитической матрицей, которая может быть применима к разным историческим эпохам.

Военно-политические объединения Древней Эллады классического периода – Пелопоннесский союз и Делосский морской союз, трансформировавшийся к 454 г. до н. э. в Афинскую морскую державу, – скорее служили прообразом НАТО и ОВД (блоков, сложившихся после Второй мировой войны), нежели Тройственного союза и Антанты. Возникшие как ответ на угрозу, исходившую от могущественной Персидской империи, древнегреческие симмахии (союзы) постепенно эволюционировали, превратившись в доминанту межэллинских взаимодействий. Полисы увязывали достижение своих внешнеполитических целей с поддержкой того или иного союза, частью которого они являлись. Спарта и Афины были безусловными гегемонами, «полюсами» силы греческого мира: именно они определяли структуру симмахий и принципы военно-политического и экономического сотрудничества между его членами, что коренным образом отличалось от роли Германии и Великобритании в рамках Драйбунда и Антанты. Две последние группировки держав сформировались в эпоху, не испытавшую общеевропейских потрясений²⁵, и скорее являли собой новый механизм поддержания баланса сил на континенте вместо отходившего в прошлое «европейского концерта». Австро-германо-итальянский союз и франко-русский альянс носили оборонительный характер и уравновешивали мощь друг друга на европейской политической сцене. В этом контексте принципиальным фактором, от которого зависел баланс сил, была Великобритания, последовательно проводившая политику «блестящей изоляции». Взятый Германией курс на завоевание «своего места под солнцем» при Вильгельме II привел к деформации существовавшей международной системы, которая не могла в себе одновременно совмещать Pax Britannica и Weltmacht Германии. Стремясь вернуться к «эластичному» равновесию XIX в., британские правящие круги сочли целесообразным упорядочить свои противоречия на колониальной периферии с Францией и Россией, заключив с ними соответствующие соглашения в 1904 и 1907 гг., ознаменовавшие окончание многолетней вражды и открывшие эру «Сердечного согласия» (Антанта). Поскольку жизненно важные интересы участников Тройственного союза (Австро-Венгрия) и Антанты (Россия) концентрировались на Балканах, то их межблоковое противостояние проецировалось на этот региональный уровень.

Таким образом, в начале XX в. система международных отношений приняла вид структурированной многополярности: функционирование двух военно-политических блоков не исключало наличия нескольких центров силы на мировой арене. Современники событий, политики, дипломаты, эксперты, мыслившие категориями традиционного баланса сил, не воспринимали появление соперничавших группировок держав как сугубо негативное явление международной жизни. В этом русле известный британский журналист Дж. Гарвин рассматривал становление «Сердечного согласия» как «дипломатическую реконструкцию», в основе которой лежала система гарантий, направленная против слома европейского статус-кво²⁶. И все же реальность оказалась более одноцветной и прозаичной, чем теоретические выкладки публицистов. Размежевание великих держав на военно-политические группировки сопровождалось обострением гонки наземных и морских вооружений и ростом численности армий, которые, как справедливо отмечают американский историк Д. Херманн и его английский коллега Д. Стивенсон, оказывали существенное воздействие на дипломатию начала XX в.²⁷

* * *

«Лабиринт» как рукотворное явление олицетворял собой мучительные поиски равновесия, к которому так стремились великие державы, а балканский контекст создавал причудливые коридоры, придававшие их движению неожиданные изгибы. Вопрос состоял в том, отвечало ли существование балканского «лабиринта» чьим-то замыслам, как это было в случае с Кносским лабиринтом (удержание чудовища); видели ли ключевые игроки выход из «лабиринта» или же, зайдя в тупик, предпочитали его разрушить?

Поскольку «балканский лабиринт» – это скорее метафора, которая помогает нам визуализировать международные процессы в Юго-Восточной Европе, то для их описания в категориях теории международных отношений мы будем оперировать понятием региональной подсистемы.

Термин «региональная» или «международная подсистема» начал фигурировать в аналитических работах по международным отношениям с конца 1950-х гг., что было связано с развернувшимся после Второй мировой войны масштабным процессом деколонизации, который обозначил перед правящими кругами бывших метрополий несколько важных вопросов. Во-первых, какова будет политическая организация того или иного региона? Ведь получение колониями независимости не означало автоматического разрешения всех жизненно важных проблем: в частности, между новоявленными государствами оставались неурегулированными территориальные противоречия. Во-вторых, перед великими державами вставал вопрос поиска модуса взаимодействия с новыми региональными игроками. В-третьих, в условиях существовавшей биполярности происходило смещение противоречий двух сверхдержав на периферию системы международных отношений, что неизбежно заставляло аналитиков задаваться вопросом о взаимодействии/взаимосвязи глобального и регионального измерений противостояния между СССР и США. В связи с этим специалисты-международники указывали на необходимость выделения нового уровня анализа, помимо существовавших страноведческого и общесистемного. Например, исследователь в области международных отношений П. Бертон предложил использовать так называемый «региональный подход» («submacro approach»), который позволил бы вписать обширный и разнообразный фактический материал по специфике развития государств региона и их взаимоотношениям в канву глобальной политики, избегая при этом чрезмерной концентрации внимания на роли сверхдержав²⁸. Для нас, прежде всего, важно то, что данный подход предполагает использование «подсистемы» в качестве аналитической модели, позволяющей рассматривать регион (в нашем случае Балканы) как автономную единицу, которая, будучи частью системы, функционирует по общим с ней законам, но вместе с тем уникальна и наделена присущими только ей параметрами.

В англоязычной литературе существует эквивалент термина «подсистема» («subsystem»), получивший широкое распространение в конце 1950-1960-х гг.: «зависимая» или «подчиненная система» («subordinate system»)²⁹. Его употребление обусловливалось стремлением авторов показать, что динамика развития региона определялась магистральным трендом конфликтного взаимодействия сверхдержав³⁰. Использование термина «подчиненная система» имеет как свои «плюсы», так и «минусы». С одной стороны, он подчеркивает высокую степень воздействия великих держав на межрегиональные взаимоотношения, с другой – в должной мере не учитывает важности непосредственно региональных процессов.

Плодотворной представляется разработанная Б. Бьюзаном и О. Уэвером концепция «комплекса региональной безопасности». По мнению исследователей, «на региональном уровне государства настолько тесно взаимосвязаны, что их безопасность нельзя рассматривать отдельно друг от друга»³¹. Этот тезис отчасти справедлив и для балканских государств начала XX в. (например, демонстрируемое ими, но далеко не всегда реализуемое на практике стремление к формированию региональных комбинаций или же их восприятие усиления соседа по региону как удара по собственным позициям). Примечательно, что сами Б. Бьюзан и О. Уэвер определяют Балканы первой четверти XX в. как «самостоятельный комплекс региональной безопасности»³².

Основы Балканской подсистемы были заложены в результате постановлений Берлинского конгресса 1878 г., подведшего черту под Восточным кризисом 1875–1878 гг. Эта подсистема отличалась эклектичностью. Помимо Греции, получившей самостоятельность еще в 1830 г., в регионе появилось три новых независимых государства – Румыния, Сербия, Черногория, а также Болгария, де-юре находившаяся в вассальной зависимости от Турции, но де-факто проводившая внутреннюю и внешнюю политику свободного государства. Кроме того, в Берлинском трактате 1878 г. было зафиксировано присутствие в регионе двух полиэтничных империй – Турции, в состав которой возвращались Македония и Фракия, и Австро-Венгрии, оккупировавшей Боснию и Герцеговину и вводившей свой гарнизон в Нови-Пазарский санджак. Англия в лице Б. Дизраэли и Р. Солсбери, принимавшая непосредственное участие в разработке Берлинского трактата, исходила из того, чтобы свести к минимуму влияние в регионе России, которая оценивалась британским истеблишментом как главный внешнеполитический противник. В расчетах Лондона Османская империя и Дунайская монархия являлись столпами нового регионального порядка, сложившегося на Балканах вследствие решений Берлинского конгресса.

В Берлинском трактате изначально были заложены противоречия, обусловившие быстрое накопление конфликтного потенциала в подсистеме. Незавершенность процесса национального освобождения балканских народов и отсутствие в данном документе четких формулировок относительно обязательств Порты в вопросе проведения реформ в европейских вилайетах являлись источником постоянной политической нестабильности в регионе. Однако до 90-х гг. XIX в. Лондон игнорировал эти факторы. В условиях нарастания англо-германского антагонизма на международной арене и проникновения Германии на Балканы и Ближний Восток представления Уайтхолла о потенциальной угрозе британским позициям в Азии изменились. Кайзер Вильгельм II и германские финансовые круги, по мнению отечественного исследователя Б.М. Туполева, воспринимали установление тесной связи Германии и Австро-Венгрии с Турцией как возможность «испортить жизнь англичанам в Индии». Соответственно, достижение гегемонии на Балканах являлось необходимой предпосылкой для «обеспечения и расширения германской сферы эксплуатации в азиатских владениях Турции»³³. В новых реалиях Англии пришлось не просто пересмотреть свою политику в отношении Балкан, но и «всмотреться» в то, что происходило непосредственно в регионе (т. е. на уровне подсистемы).

Каковы же были основные черты Балканской подсистемы международных отношении!

Во-первых, элементы Балканской подсистемы осознавали свою принадлежность к региону, а также связывавшее их историческое прошлое. На протяжении 500 лет территории Балканского полуострова находились под властью Османской империи, что, разумеется, наложило общий отпечаток на формирование местных обществ. Кроме того, перипетии исторического развития региона породили целый комплекс трудно разрешимых проблем, наиболее вопиющей из которых являлся македонский вопрос. Турция, продолжавшая ощущать себя великой исламской империей, не собиралась отказываться от своих европейских владений. Между тем недавно получившие независимость балканские государства мечтали воссоздать свои средневековые державы, аннексировав македонские территории. Как отмечал известный ученый, специалист по Ближнему Востоку того времени У. Миллер, историческая память нигде не была так чутка и долговечна, как на Балканах³⁴.

Во-вторых, правомерно говорить о существовании подсистемы в том случае, когда регион рассматривается другими (внешними) игроками как отдельный сегмент глобальной системы³⁵. Тот факт, что в 1878 г. на Берлинском конгрессе великие державы разработали документ, заложивший основы регионального порядка, свидетельствует о признании с их стороны Балкан как части системы международных отношений.

В-третьих, Балканская подсистема была полифонична. Этот термин мы позаимствовали из работы известного литературоведа М.М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», для того чтобы показать множественность позиций всех игроков, взаимодействовавших в рамках балканского политического пространства, их субъектность, вне зависимости от того, являлись ли они великими державами или малыми странами³⁶. Это многоголосье рождало поток внешнеполитических устремлений, создававших «балканский лабиринт».

В начале XX в. развитие Балканской подсистемы вступило в кризисную фазу, что обусловливалось переходом системоразрушающих факторов (национализма и экспансионизма) из латентного состояния в активное. Это предопределило выбор региональных игроков в пользу силового способа осуществления их национальных программ как единственно возможного³⁷.

В качестве основных параметров кризиса Балканской подсистемы выделим следующие аспекты:

1. Внутренний кризис Османской империи, вызванный ее прогрессирующим ослаблением и активизацией национально-освободительных движений в европейских провинциях султана. Турция была ключевым региональным игроком, а потому дезинтеграционные процессы на ее балканских территориях отразились на функционировании всей подсистемы.

2. Непримиримое соперничество балканских государств за европейское «наследство» султана на фоне обострения этноконфессиональных конфликтов в Македонии и Фракии.

3. Австро-сербский конфликт, выступивший на авансцену после прихода к власти в Сербии династии Карагеоргиевичей и чреватый перспективой упадка влияния Дунайской монархии на Балканах (что отразилось бы и на ее статусе великой державы).

4. Следует особо выделить внешний параметр кризиса Балканской подсистемы: столкновение в регионе интересов великих держав.

Безусловно, скептики могут возразить: любая теория упрощает историческую реальность, особенно на Балканах, где, подобно одноименному фильму Э. Кустурицы, «жизнь как чудо». Но методологические выкладки, словно маленькие фонарики, помогут нам не затеряться в этом вихре фактов и событий, подсвечивая наш исследовательский маршрут: подсистема как «лабиринт», то есть та самая ловушка, в которую попалась европейская дипломатия, пытаясь балансировать.

Говорят источники

Выработка и реализация внешнеполитического курса являются многомерным процессом, форму и направление которому придают личности, оказавшиеся у руля дипломатии в определенный исторический период. Безусловно, деятельность министерств иностранных дел носила и носит закрытый характер, и лишь узкая группа лиц принимает непосредственное участие в выработке и принятии внешнеполитических решений. Однако существующие в стране политическая система, традиции общественных дискуссий по тем или иным международным сюжетам, а также относительная самостоятельность такого института, как пресса, влияют (если не прямо, то косвенно) на формулирование внешнеполитической повестки дня государства, что хорошо иллюстрирует пример Великобритании. Соответственно, комплексный анализ политики Лондона на Балканах предполагает привлечение разнообразного круга источников: дипломатических документов (архивных и опубликованных), парламентских дебатов, материалов прессы и публицистики, литературы личного происхождения (мемуары, дневники, письма).

Значительная часть настоящего исследования строится на изучении внутриведомственной переписки Форин Оффис. Она включает в себя депеши и телеграммы британских дипломатических представителей за рубежом и высылаемые им из Лондона инструкции, ежегодные отчеты по странам мира, меморандумы и аналитические записки. Причем эти документы имели разный уровень конфиденциальности. С конца 1820-х гг. наиболее важные документы с точки зрения государственных интересов и безопасности Великобритании специально отбирались и отпечатывались для ознакомления с их содержанием сотрудников Форин Оффис, членов кабинета, а также служащих британских миссий за границей.

Вряд ли можно составить целостное представление о процессе принятия решений британской дипломатией, в том числе по балканскому вопросу, хотя бы вкратце не упомянув о том, как функционировал Форин Оффис в начале XX в. В 1906 г. был модернизирован аппарат делопроизводства британского внешнеполитического ведомства, в результате чего «дипломатический истеблишмент» освободился от канцелярской работы и смог сконцентрироваться непосредственно на политических вопросах. Высокопоставленные чиновники Форин Оффис приступили к исполнению своих обязанностей советников статс-секретаря по иностранным делам. Изменение в системе регистрации, а также практика изложения основных пунктов того или иного документа на специально прилагаемом листе позволили сотрудникам каждого из политических департаментов³⁸ выражать свои взгляды в форме меморандумов или заметок, которые затем просматривались вышестоящим начальством. Поощрение младших сотрудников к составлению меморандумов по наиболее злободневным вопросам позволяло им проявить инициативу и в определенной степени разделить ответственность с высокопоставленными коллегами. Несомненно, это повышало качество работы дипломатической службы.

Одним из нововведений той поры являлось включение в обязанности глав посольств и дипломатических миссий подготовки ежегодных отчетов о стране их аккредитации. Эти отчеты, как правило, были разбиты на несколько больших секций (и множество малых подсекций), в каждой из которых освещались изменения, произошедшие за год в разных сферах государственной жизни: во внешней политике, административном аппарате, экономике, торговле, армии, образовании, печати и т. д. Эти сведения позволяли составить всеохватное представление об уровне развития государства и влиянии различных факторов на его поведение на международной арене. Подготавливая ежегодные отчеты, посол (или посланник) в значительной степени опирался на информацию, предоставленную ему военным атташе и другими служащими посольства (или миссии), отвечавшими за конкретные вопросы в отношениях со страной пребывания. Предполагалось, что подобные меры помогут систематизировать информацию, стекающуюся из разных уголков мира от британских дипломатов и официальных лиц. В распоряжении статс-секретаря по иностранным делам, таким образом, оказался бы доступ к базе данных, содержащей сведения о связях Великобритании с иностранными державами, а также о межгосударственных отношениях других стран³⁹.

В монографии были использованы интересные и ценные материалы британского внешнеполитического ведомства, хранящиеся в Национальном архиве Великобритании в Кью. Среди них – «документы кабинета» (коллекция фотографических копий меморандумов за 1880–1916 гг., аккумулированных из официальных и частных источников и циркулировавших внутри кабинета⁴⁰ и писем-отчетов премьер-министра монарху о ходе обсуждения тех или иных вопросов на заседании кабинета министров⁴¹); материалы Комитета имперской обороны (КИО)⁴²; проекты международных договоров и соглашений, заключенных Великобританией с другими государствами⁴³.

Чрезвычайно важным источником оказалась общая корреспонденция из балканских государств (Болгарии и Сербии) и Австро-Венгрии: отчеты о беседах британских представителей с политическим и военным руководством, а также религиозными деятелями страны пребывания, обзоры прессы, сообщения «по горячим следам» о важнейших внутриполитических событиях и внешнеполитических решениях, доклады британских военных атташе о состоянии вооруженных сил и проводившихся маневрах⁴⁴. Интересные обобщения содержатся в ежегодных отчетах по балканским странам и Австро-Венгрии⁴⁵. На основании этих сведений в Лондоне делались выводы об их внешнеполитических приоритетах и региональной стратегии.

Безусловно, важную роль в выработке внешнеполитического курса Туманного Альбиона играл личностный фактор. В рассматриваемый период ключевые позиции в британском внешнеполитическом ведомстве заняла плеяда талантливых дипломатов. Э. Грею, возглавившему Форин Оффис в декабре 1905 г., в отличие от его предшественников лорда Р. Солсбери и лорда Г. Лэнсдауна, приходилось уделять много времени заседаниям в палате общин. Отчасти по этой причине сильно возросла роль аппарата министерства. Особую важность приобрела позиция постоянного заместителя статс-секретаря по иностранным делам, к которому стекалась информация из наиболее «значимых» для британских интересов стран и который координировал деятельность британских представителей в этих странах⁴⁶. С 1905 по 1910 гг. должность постоянного заместителя занимал Чарльз Гардинг, которого сменил на этом посту Артур Никольсон (1910–1916). К слову, в Уайтхолле за Никольсоном закрепилась репутация убежденного сторонника прорусской ориентации: он являлся одним из главных творцов англо-русской Антанты 1907 г. Его личная корреспонденция содержала не просто конфиденциальную информацию, но важные оценки и прогнозы относительно развития общемировой ситуации в целом и англ о-русского взаимодействия в частности⁴⁷.

Среди других наиболее авторитетных чиновников Форин Оффис, оказывавших заметное влияние на формирование балканской и ближневосточной политики Англии, следует выделить Луи Малле, помощника заместителя статс-секретаря по иностранным делам и главу Восточного департамента (1907–1912), Уильяма Тиррелла, личного секретаря Грея, а также Эйра Кроу, главного клерка Форин Оффис, ас 1912 г. заместителя помощника статс-секретаря по иностранным делам, возглавившего помимо руководимого им прежде Западного департамента еще и Восточный. Несмотря на тактические расхождения, ключевых функционеров Форин Оффис объединял общий взгляд на британскую глобальную стратегию: противодействие германской угрозе на международной арене посредством поддержания Антант с Россией и Францией⁴⁸. Эта линия четко прослеживается в их переписке, меморандумах, заметках.

Наряду с британскими архивными материалами в монографии присутствуют ссылки на документы из Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ)⁴⁹, Российского военно-исторического архива⁵⁰, Государственного архива Российской Федерации⁵¹. Порой русские дипломаты в силу конфессиональной и лингвистической близости с балканскими народами (в первую очередь со славянскими) более тонко чувствовали и понимали, в отличие от своих британских и других западных коллег, национальные программы и внешнеполитические установки местных обществ, а потому их анализ ситуации в регионе отличался большей точностью.

При написании работы нами активно привлекались сборники опубликованных дипломатических документов. В первую очередь речь идет об официальном издании «Британские документы о происхождении мировой войны», увидевшем свет в период с 1928 по 1938 гг.⁵²Поскольку в десятилетие накануне Великой войны Балканский полуостров неоднократно становился ареной серьезных международных кризисов, где в конце концов произошли события, послужившие отправной точкой глобального конфликта, составители серии Дж. П. Гуч и Г. Темперли значительное внимание уделяли сюжетам, связанным с развитием международных отношений в данном регионе. Им полностью посвящены тома 5, 9 и 10. Отметим высокое качество и полноту британской публикации по балканскому вопросу, что являлось заслугой Дж. П. Гуча и Г. Темперли – известных экспертов по данной проблематике. Гуч стоял у истоков Балканского комитета и, по его собственному признанию, располагал обширной информацией относительно хитросплетений ближневосточной политики⁵³. Темперли в 1917 г. подготовил фундаментальный труд по истории Сербии⁵⁴. Таким образом, Гуч и Темперли, будучи посвященными сторонами, а также непосредственными очевидцами событий тех лет, осуществляли публикацию архивных материалов, которые наиболее ярко и комплексно отражали узловые пункты международных отношений на Балканах – македонскую проблему, Боснийский кризис, австро-сербские противоречия, формирование блока местных государств, войны 1912–1913 гг., албанскую проблему.

Особых слов заслуживает масштабный издательский проект «Британские документы по международным делам», осуществленный ассоциацией американских университетов. Это многотомная публикация, разбитая по сериям (странам и регионам) и хронологии, включает в себя репринтное воспроизведение части конфиденциальной переписки Форин Оффис. Автором были задействованы тома из серии А (Россия)⁵⁵ и В (Ближний и Средний Восток) за период до 1914 г.⁵⁶

Британия проводила свой внешнеполитический курс не в вакууме, а в конкретном регионе, в котором поразительную дипломатическую и политическую активность развили местные игроки и который представлял немалый, а подчас и жизненно важный интерес для других великих держав. Поэтому в ходе исследования мы были вынуждены неоднократно обращаться к опубликованным дипломатическим документам других великих держав и балканских государств, чтобы выявить мотивы их поведения и понять, как они коррелировали с задачами британской политики в регионе.

В ходе написания работы автором использовалась советская публикация «Международные отношения в эпоху империализма»⁵⁷ и изданные в Титограде (Подгорице) документы из АВПРИ (тогда АВ ПР), освещающие события Боснийского кризиса 1908–1909 гг.⁵⁸

Определенного внимания заслуживают сборники документов из государственных архивов Австрии. Прежде всего надо назвать официальную австрийскую публикацию «Внешняя политика Австро-Венгрии от Боснийского кризиса 1908 г. до начала войны в 1914 г.»⁵⁹Любопытные сведения содержатся в австро-венгерских документах, изданных Македонской академией наук и искусств в Скопье⁶⁰ и Историческим институтом Сербской академии науки и искусств в Белграде (САНУ)⁶¹. Эти источники позволили нам оценить ситуацию на Балканах с позиций политики Дунайской монархии – одного из ключевых игроков в регионе.

Для более полного анализа роли балканского фактора во взаимоотношениях великих держав автором привлекались дипломатические документы Германии⁶² и Франции⁶³, издававшиеся по распоряжению министерств иностранных дел соответствующих государств. Кроме того, нами были задействованы официальные французские публикации, освещающие македонский вопрос⁶⁴ и события Балканских войн⁶⁵.

Поскольку одним из параметров кризиса балканской подсистемы являлось стремление местных акторов разрушить существовавший региональный порядок, то в работе невозможно было обойтись без использования дипломатических документов балканских государств – Болгарии и Сербии. Во-первых, следует упомянуть секретные документы из личного архива князя (с 1908 г. царя) Фердинанда Кобургского⁶⁶. В них запечатлена внутри- и внешнеполитическая подоплека провозглашения независимости Болгарии. Во-вторых, речь идет о фундаментальной публикации Отделения исторических наук САНУ: «Документы по внешней политике королевства Сербии»⁶⁷. Издание этой серии, начатое еще в 1980-х гг., было практически прекращено в 1990-х гг., однако в 2000-х гг. выпуск дипломатических документов, хранящихся в Архиве Югославии, был вновь продолжен. В некоторых случаях автор обращался к материалам из сборника «Внешняя политика Сербии, 1903–1914», составленного М. Богичевичем, бывшим посланником королевства в Германии⁶⁸. Однако, как подчеркивает известный отечественный сербист Ю.А. Писарев, необходимо критически подходить к использованию данной публикации, поскольку она составлена из похищенных во время Первой мировой войны сербских архивных документов, которые были «тенденциозно препарированы, переведены с приблизительной точностью, произвольно датированы и снабжены как купюрами, так и авторскими дополнениями»⁶⁹.

Нельзя не отметить разную интерпретацию одних и тех же событий в «европейских» и балканских документах. Зачастую болгарские и сербские политические деятели воспринимали слова западных дипломатов в выгодном для себя свете или же адаптировали вырванные из контекста фразы в соответствии с внешнеполитическими установками своих правительств. Естественно, это вносило некоторую неопределенность и путаницу в международные отношения в регионе.

Новые штрихи исследованию, на наш взгляд, придает введение в научный оборот дипломатических документов Османской империи. Нами использовались сборники документов, относящихся к событиям Боснийского кризиса⁷⁰, провозглашения независимости Болгарии⁷¹и Балканских войн⁷². Эти тома являются частью масштабного проекта

по публикации материалов министерства иностранных дел Османской империи, инкорпорированных в центральный Оттоманский архив в Стамбуле. Документы представляют собой политическую корреспонденцию между внешнеполитическим ведомством Турции и османскими миссиями за границей. Рабочим языком османской дипломатической службы, как правило, был французский. Многие османские дипломаты, аккредитованные при европейских правительствах, принадлежали к христианским общинам империи.

Особый интерес представляют собранные в отдельный сборник донесения Александра Мавройени-бея, турецкого посла в Вене в 1911–1912 гг. Мавройени, принадлежавший к старинной фанариотской семье, был последним христианином, занимавшим пост посла Османской империи за границей⁷³. Донесения Мавройени в Константинополь отличает концептуальное осмысление сложившейся к тому моменту расстановки сил в Европе и на Балканах.

Ценность турецких дипломатических документов как источника состоит в том, что они позволяют взглянуть на Османскую империю не как на «жертву» европейского империализма или страну, находившуюся в процессе полураспада, от которой ее балканские соседи только и жаждали оторвать «лакомый кусочек», а как на государство, пусть и сильно ослабленное, но не намеренное отказываться от защиты своей территориальной целостности. Именно этой целью, как видно из документов, руководствовалась Порта, вырабатывая свой внешнеполитический курс.

Следующий класс источников, который позволяет составить более нюансированное представление о процессе выработки балканской политики, – дебаты в британском парламенте⁷⁴. В политической жизни Великобритании парламент играл огромную роль, однако его отношения с Форин Оффис были далеко не безоблачными. С одной стороны, члены парламента большую часть времени уделяли обсуждению внутриполитических сюжетов, с другой – функционеры Форин Оффис были убеждены в том, что внешняя политика страны – это исключительно сфера ответственности профессиональных дипломатов⁷⁵. Тем не менее в начале XX в., особенно в период пребывания на посту статс-секретаря по иностранным делам Лэнсдауна, балканские «темы» и, в первую очередь македонский вопрос, не раз становились предметом продолжительных дискуссий как в палате лордов, так и палате общин. Подавляющее число выступлений по проблемам региона принадлежало представителям радикального крыла Либеральной партии, которыми была сформирована «группа давления» – Балканский комитет. Что касается Грея, то он скептически относился как к инициативам Балканского комитета, так и к вмешательству общественности в вопросы дипломатии в целом⁷⁶. В парламенте же главу Форин Оффис упрекали за то, что «Синие книги» (официальная подборка дипломатической корреспонденции) издавались крайне нерегулярно: в период с апреля 1908 по декабрь 1911 гг. не вышло ни одной⁷⁷.

Зачастую информация, содержащаяся в официальных документах, представлена с иного ракурса в источниках личного происхождения – воспоминаниях и дневниках. Политики, дипломаты, военные, общественные деятели, профессиональная активность которых пришлась на начало XX в., были весьма продуктивными мемуаристами, стремясь транслировать современникам и будущим поколениям свою версию драматических событий того времени. Прежде всего отметим воспоминания Э. Грея⁷⁸ и британских послов в ключевых европейских столицах: Эдварда Гошена⁷⁹ в Вене (1905–1908), а затем в Берлине (1908–1914), и Джорджа Бьюкенена в Петербурге (1910–1918)⁸⁰.

Информацию о ситуации в Османской империи, как в ее европейских провинциях, так и в Константинополе, мы можем почерпнуть из воспоминаний и дневников британских дипломатов и резидентов в Турции⁸¹. Из этой группы источников несколько выделяются дружеские письма, адресованные Джеральдом Фицморисом, главным драгоманом британского посольства в Константинополе (с 1907 г.), Джорджу Ллойду, дипломату-востоковеду, а затем члену парламента от Консервативной партии и губернатору Бомбея⁸². Письма Фицмориса, обычно написанные в сильной спешке, но живые, ироничные и пестрящие турецкими цитатами, отражают колорит политической и повседневной жизни Османской империи, менталитет турецких политиков и чиновников, а также особенности ведения ими дел с иностранцами. К слову, сам Фицморис был довольно критично настроен по отношению к стране своего пребывания.

Важные сведения об Австро-Венгрии содержатся, помимо дневников Э. Гошена, в воспоминаниях корреспондента «Таймс» в Вене Г.У. Стида⁸³ и второго секретаря британского посольства в Вене Дж. Д. Грегори⁸⁴. Они приподнимают завесу над внутриполитической борьбой австро-венгерской элиты и острыми межнациональными противоречиями, скрывавшимися за блестящим фасадом Дунайской монархии.

Для воссоздания более целостной картины политической обстановки на Балканах нами также привлекались мемуары и дневники дипломатов и государственных деятелей России⁸⁵, Австро-Венгрии⁸⁶, Франции⁸⁷, Сербии⁸⁸, Болгарии⁸⁹, Османской империи⁹⁰, а также македонских революционеров⁹¹.

Важным источником по исследованию внешней политики Англии, в том числе ее балканского направления, является пресса. В британском внешнеполитическом ведомстве не существовало отдела, координировавшего ее деятельность. Тем не менее функционеры Форин Оффис и представители Флит-стрит постоянно контактировали. Уайтхолл рассчитывал на страницах печатных изданий довести до сведения публики те или иные внешнеполитические решения и разъяснить их необходимость⁹². Поскольку свобода слова и плюрализм мнений в целом являлись нормой для Великобритании, то в прессе нашли отражения различные оттенки общественной реакции на актуальные международные вопросы и внешнюю политику правящего кабинета.

В ходе исследования широко привлекались публикации ежедневной газеты «Таймс», самого авторитетного периодического издания в Великобритании. За границей газета воспринималась в качестве полуофициального органа Уайтхолла. У «Таймс», как отмечал британский исследователь О. Хэйл, была лучшая иностранная служба новостей, а редакционный отдел не имел себе равных среди других изданий. На корреспондентов газеты в европейских столицах распространялись привилегии, подобающие дипломатам. Взаимоотношения между сотрудниками британских посольств и представителями «Таймс» характеризовались высокой степенью взаимодействия⁹³. Яркой иллюстрацией этого тезиса можно считать деятельность Г.У. Стида. Нередко благодаря своим разносторонним контактам в Австро-Венгрии, в частности с силами, оппозиционными Габсбургской монархии, он получал весьма ценную информацию, которая затем передавалась в Форин Оффис⁹⁴. Стид поддерживал дружеские отношения с Э. Гошеном, которого он часто снабжал важными сведениями, а также, по мнению английского историка Ф. Бриджа, помогал составлять ему донесения в Лондон. Корреспондент «Таймс» был действительно влиятельной фигурой и не раз приходил в столкновение с Ф. Картрайтом, сменившим Гошена на посту посла в Вене, по вопросу британской политики в отношении Австро-Венгрии. Показательно, что Форин Оффис в споре Картрайт-Стид отдавал предпочтение последнему и предоставлял ему свободу рук⁹⁵. Вместе с тем независимость действий Стида и его анти-австрийские взгляды не раз доставляли неприятности Форин Оффис. Так, австро-венгерский посол в Лондоне граф А. Менсдорф жаловался Грею, что венский корреспондент «Таймс» активно собирал неблагоприятную для Монархии информацию⁹⁶.