Kitabı oxu: «Треугольник. История, семиотика, литература»

© Тимашева О. В., 2022

© «Пробел-2000», 2022

Насмешливый, острый треугольник бровей…

– А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны. Последняя – это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо – чтобы дети спокойно спали по ночам…

Е. И. Замятин. «Мы»

Великая французская революция идей

Жил-был антиквар Василий Андреевич Верещагин – однофамилец знаменитого батального живописца и – как оказалось – прилежного историка Верещагина Василия Васильевича, чей труд «Наполеон I в России. 1812» не раз цитируется на страницах этой книги. Почему он мне вдруг вспомнился? В 1914 году антиквар Верещагин издал толстый том своих статей под названием «Памяти прошлого». Там была заметка «Старый шкапик», посвященная комоду, который принадлежал Наполеону в его ссылке на острове Святой Елены. А доставил этот «шкапик» в Россию, уже после смерти владельца, некий русский офицер, который входил в состав особого международного корпуса надзирателей за Наполеоном. В этой заметке написано, что оный русский офицер «всегда с почтением относился к императору». Вот тут я несколько запнулся. Загадкой для меня стало это почтение. Ведь Бонапарт, как ни крути, никакой не император, а узурпатор трона – так его называло русское общество, если следовать «Войне и миру» Льва Толстого. И уж тем более это должен был понимать русский дворянин, воспитанный в исконном почтении к законной – наследственной, укорененной – монаршей власти. А еще более удивительным мне показалось это «почтение к императору» со стороны русского офицера: ведь перед ним был поверженный агрессор и оккупант. Благородный человек и офицер, разумеется, не станет измываться над побежденным врагом, он проявит к нему милосердие, да; но – почтение?

Еще более удивительным для меня стало открытие поистине братской – на монаршем опять же уровне – любви русского императора Александра I к перекрасившемуся республиканцу, узурпатору Бонапарту (о чем, кстати, подробно рассказывается в огромном трехтомном романе-хронике «Государи-братья» Евгения Васильева и Виктора Смоктия).

Ничем иным, кроме как нестерпимостью тысячелетнего феодального застоя, я не могу объяснить всеевропейский восторг перед Наполеоном – повторяю, агрессором и завоевателем. Открытые Наполеоном шлюзы рационального жизнеустройства, национальной идеи и социальной мобильности не могли не затопить если не всю тогдашнюю ойкумену, то уж Старый Свет наверняка. Если даже русский царь был очарован обаянием перемен – что говорить о людях, голову которых не стискивала корона предков! Наполеон был бессознательным России и остальной Европы, ее бушующим социальным и философским «Id», перед которым отступало житейское «Ego» и даже «Super-Ego» легитимизма.

Наполеон, очевидно, необъясним без Революции, а Революция – без Просвещения, как необъяснимы романтизм и французская философия и новейшая литература Франции – без Наполеона.

Вот об этом, как мне кажется, трехчастная книга моего давнего, уже полувекового друга Оксаны Владимировны Тимашевой: образ Наполеона, семиотика Барта, современная литература.

Конечно, это мои дилетантские рассуждения. Чистейший импрессионизм. Тоже, кстати, французское изобретение.

Собственно говоря, всё, что я знаю про Францию, – я знаю из русских переводов и здешних артефактов. Дидро, Руссо, речи Робеспьера, Стендаль – особенно Стендаль «туристический» и «биографический»; классика социального романа; Лотреамон; и поразительный ХХ век. Увы, французский язык я так и не выучил, хотя мог бы, особенно с моим знанием латыни. Так, разве несколько фраз с первых страниц «Войны и мира». Во Франции не был ни разу. Ни Парижа, ни Лувра. Вернее, так. Был у меня один день в 1990 году – то есть несколько часов, с полудня до позднего обеда – в Страсбурге. Мой друг из Фрайбурга отвез туда – так, поставить ногу на французскую землю, посмотреть на розетку Страсбургского собора и съесть кусочек гусиного паштета (он же – «страсбургский пирог нетленный»). Хотя внешне всё было мало отличимо от Германии, которая в десяти верстах: Эльзас, сами понимаете.

Но тем не менее – читая эту книгу – я вдруг понял, что Франция – точнее, французская мысль, французская идея – воздействовала на меня куда сильнее, чем Германия с великими и любимыми философами от Канта до Ницше, Фрейда и Юнга. Чем Англия с ее величайшими поэтами, которыми я наслаждался в подлиннике. Пожалуй, главнее были только Греция и Рим. Эстетическое воздействие Стендаля и Флобера, бытовая плотность Бальзака и Золя, эмоциональное обаяние Камю, философская мощь маркиза де Сада (я не оговорился и не интересничаю, это один из худших писателей и лучших мыслителей Нового времени) и поразительная методологическая проницательность Фуко и Барта (ну и всех, кого мы тут обозначим как «иже с ними», хотя и Рикёр, и Делёз, и Лакан, и Лиотар, и особенно Батай – каждый достоин интеллектуального и эстетического оммажа). Не говоря уже о собственно литераторах, от Селина и Сартра – при всем их политическом различии – до наших современников, которым в этой книге посвящена завершающая, третья часть.

«Dieu, quelle virulente sortie!»¹ – сказал бы князь Василий Курагин в ответ на эту мою тираду.

Книга Оксаны Владимировны Тимашевой помогла мне разобраться в моих мыслях о великой революции идей, которую нам подарила Франция.

Полагаю, поможет и другим читателям. В связи с этим хочется отметить стиль изложения – очень ясный и иногда нарочито чуть-чуть старомодный, академический, словно бы сошедший со страниц традиционных «Ученых записок», когда автор объясняет, откуда цитата и что означает то или другое слово, и дает подробные и точные ссылки – и это хорошо.

Денис Драгунский

Вокруг Наполеона

Три наброска к портрету Наполеона
Стендаль, де Сталь, Шатобриан

Всякая идеология есть рационализация каких-то глубинных аффективных влечений. Романтизм рождается в тех слоях сознания (или подсознания), где стихийно совершается выбор героев и формируются основные психологические установки. Подлинный романтизм, как это неоднократно отмечалось, не есть только литературное течение, это также форма мирочувствования, новый способ переживания жизни. Художник в каждую данную эпоху проявляет и артикулирует тождество окружающей нас природы с той природой, которую люди носят в себе. Поэтому каждый шедевр своего времени – это своеобразный резонанс внешнего с внутренним².

Все романтические эстетики отмечают как важную составляющую или заметную тенденцию своего времени изображение реальных, но исключительных по своей судьбе и характеру персонажей, среди которых могут быть выдающиеся герои. С романтизмом связывают два понятия или явления: байронизм, то есть изображение героев, ощущающих и выражающих трагическое не соответствие между огромностью замысла и масштабами зла; и бонапартизм, то есть абсолютное сосредоточение на осмыслении одной личности, носителе субстанционального начала³. Личность Наполеона становится одновременно эталоном суждений о романтических поэтах и героях. В свою очередь, поэты эпохи романтизма часто суммируют грустные мысли о человечестве и о той власти, которую может обрести над ним один сильный и гениальный человек. В начале XIX столетия художники еще не делают акцента на унифицированной толпе, над которой вдруг возвышаются отдельные личности, как герои, так и антигерои. Различение толпы и героя, разрушение идеалов и создание идолов – это приоритет второй половины XX века. Французская революция, приведшая к Директории, периоду Консульства и Империи, стремилась показать, что героем, подобным Наполеону, может стать каждый. Наполеон – герой-символ, извлеченный «из крови и почвы», пришедший из страны чистых сущностей, «апофеоз западного человека»⁴, то есть это герой сакральный, священный, по природе своего возникновения – языческий. Гениальность Наполеона заключалась в том, что он остро ощущал природу своего таланта, понимал свой дар и какое-то время умело им пользовался. Это располагало к нему тех, кто потерпел неудачу с пропагандой просветительства, но также и тех, кто вынужден был сделать уступки Просвещению.

Думается, что именно отсюда возникает та общая позитивная тональность, в которой о нем говорят почти все авторитетные и талантливые авторы. Даже М. Ю. Лермонтов, комически изображающий французов в «Бородино» («Постой-ка, брат мусью»), не забывает всерьез им попенять:

 
Как женщина, ему вы изменили
И, как рабы, вы предали его⁵.
 

Однако художественных произведений, где Наполеон позитивен, вполне достаточно. Он весь «буря и натиск». Неукротимый, с развевающимися волосами, с умным и глубоким взглядом, он притягивает к себе простого солдата, вельможу и прекрасную даму. Простой солдат готов идти за императором на край света и умереть с его именем на устах. Вельможа радуется действенной политике и глубоким переменам после долгих лет застоя. Жозефина де Богарне восхищается отсутствием у него светскости, умным челом и мужеством главнокомандующего французской армией, который обратил на нее льстящее ей внимание.

Как писал А. С. Пушкин,

 
…И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
 

Такое убранство можно было найти в кабинете не только Евгения Онегина, но и многих других европейских денди. Возможно, для них Наполеон воплощал идею цельной гармоничной личности. Хотя это было утопией, иллюзорным воплощением высшего слияния человека и природы, неординарности и исключительно сти художественной натуры.

Иллюзии посещали также и другие головы, людей иного порядка – тех, кому выпало властвовать. Некоторое время в Европе поговаривали о браке Наполеона с русской принцессой; известно, что Бонапарт неофициально обсуждал возможность сватовства к великой княжне Екатерине Павловне. Такой жених не мог понравиться ее матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне. Для своей дочери она предпочла принца Ольденбургского: он и родовит, и России ближе. Однако пришло время, когда в Австрии для Наполеона нашлась другая принцесса – Мария-Луиза, внучка знаменитой Марии-Терезии, дочь Франца II, которая не посмотрела на то, что новый властитель Франции не был порфирородным. «…Высшее общество… составляет в Европе одно семейство». Так писала и говорила Жермена де Сталь; ее слова повторил и Пушкин⁶. Новый союз надолго определил политическую карту Европы.

Факт «отказа» Екатерины Павловны от брака с новым союзником России отозвался в русской литературе. Гавриил Державин создал «Послание к великой княгине Екатерине Павловне о покровительстве отечественной литературы». На ту же тему написана его трагедия «Евпраксия». Личность Екатерины Павловны была подвергнута активной мифологизации. Во многих драматических произведениях десятых годов XIX века можно было встретить подобную коллизию, так же как подчеркнутую мысль о том, что перед лицом столкновения с неизмеримо сильнейшим неприятелем, предлагающим постыдный мир, отрицательные персонажи предлагают пойти на унижение, а благородные (такими Державин видит С. Н. Глинку, Л. Н. Неваховича, А. А. Шаховского) предпочитают принять бой.

Французская литература в этот период вступила в эпоху романтизма, накал которого постепенно возрастал. Однако и жанры прошлого, XVIII века были еще в ходу. Это в первую очередь мемуары. Написать историю своей жизни значит выиграть поединок с вечностью. Записки, биографические заметки или мемуары пишут все, кто берется за перо. Это и короли, и министры, и вельможи, и придворные дамы, и военачальники, и судейские, и прелаты, и профессиональные писатели. Часто они затрагивают события небольшой давности, которые, однако, отошли уже в прошлое. Мемуаристы рассказывают о любовных интригах, воинских подвигах, высоком благородстве или расчетливой подлости. В начале XIX столетия все мемуары приобретают романтическую окраску.

«Повивальная бабка французского романтизма» (Белинский) Жермена де Сталь (1766–1817) встречалась в Петербурге и Москве с некоторыми из перечисленных выше русских авторов. У нее сложилось свое представление о русской литературе, которая к тому моменту, с ее точки зрения, недостаточно оформилась. С ней вполне согласился А. С. Пушкин, писавший в незаконченной статье «О ничтожестве русской литературы» (1834), что французская литература уже с начала XVIII столетия обладала всею Европою, к которой присоединилась и Россия – с того момента как «при стуке топора и при громе пушек» Петр Великий ее «спустил со стапелей»⁷.

«Удостоенная Наполеоном гонения» (Пушкин), обреченная на жизнь в Швейцарии и блуждания по Европе, де Сталь повсюду подвергала императора критике. Поклонница Великой французской революции, хотя и конституционалистка, она называла Наполеона порождением великих лет, которые он постарался смазать и забыть. Если революция его «отец», то он – «отцеубийца». Учителями де Сталь были принятые в салоне ее матери писатели-просветители, авторы XVIII столетия, пафос и риторику которых Жермена неплохо усвоила. Наполеон не терпел «идеологов» (негативное слово в его словаре), поэтому постарался от этой дамы избавиться, отправив ее в ссылку. Во многих своих работах Жермена де Сталь высказала всё, что думала о «чудовище».

Другой французский романтик, автор «Атала» и «Рене» Франсуа Рене де Шатобриан (1766–1848), дипломат в Риме до Наполеона, ожидавший от Бонапарта приличной дипломатической должности, думал об этом странном, но безусловно обаятельном человеке несколько по-иному. В опубликованных посмертно «Записках» он многое рассказал из того, что при его жизни еще невозможно было проговорить. Занятия этого писателя политикой и дипломатией, историей и эссеистикой позволяют с доверием отнестись к его оценкам, тем более что он стал теоретиком монархии, и это особенно интересно прозвучало в его труде «О Наполеоне и Бурбонах» (1814).

И наконец, всемирно прославленный автор психологических романов, еще во многом романтик, но уже реалист Стендаль (17831842), служивший офицером-интендантом в армии Наполеона, написал, как известно, две книги о Бонапарте: «Жизнь Наполеона» и «Воспоминания о Наполеоне». Его суждения о французском полководце отличаются от суждений его знаменитых при жизни современников. Он идеализирует молодого республиканского генерала, но в то же время демонстрирует ошибки императора.

Отражение Наполеона и войны с Россией во французской художественной литературе помогает точнее представить, какими были в европейском и отчасти в мировом общественном сознании цели, задачи и деяния Наполеона в России.

Пьер-Анри Бейль, известный небольшому числу современников под именем Стендаля, начал свои «Воспоминания о Наполеоне» в 1816 году. Работа продолжалась до тридцатых годов. Слово «воспоминания» (mémoire), появившееся для обозначения этого произведения в русском переводе, в данном случае не совсем точное, поскольку по сути этот неоконченный труд писателя – авторизованная история Франции эпохи Наполеона, на которую пришлась жизнь писателя. Стендаль не притязает на особенную литературность своих воспоминаний, но все-таки пишет так, «как хотел бы видеть историю Франции, написанную кем-то другим». Его цель – знакомство читателя «с исключительным человеком, которого он при жизни любил и после смерти уважает значительно более тех, кто пришел ему на смену»⁸. Отдельные главы из обеих книг издавались во Франции в пятидесятые годы XIX столетия, а полный текст того и другого сочинения был напечатан лишь в 1929 году.

Имя Бонапарта Стендаль впервые услышал в 1796 году в связи с сообщениями о поразительных победах итальянской армии. И поскольку значительная часть жизни Стендаля-дипломата, консула в Милане, оказалась связанной с Италией, наиболее подробно он пишет об итальянских кампаниях Бонапарта. Устанавливая отдельные факты и делая пояснения, возможно будет приобщить французов к гражданственности. «Любовь к Наполеону, – пишет он, – единственная страсть, сохранившаяся во мне, но это отнюдь не мешает мне видеть недостатки его ума и жалкие слабости, которые можно поставить ему в упрек». После такого заявления все равно ожидаешь панегирика, но Стендаль хотя и воздает должное романтизму, окрасившему его эпоху, тем не менее очень серьезно подходит к сущности данной исторической фигуры. Источники, которыми он пользуется для анализа деятельности выдающегося современника, – многочисленные опубликованные при его жизни исторические труды: «История Наполеона» Корвена, 1827; «История Наполеона» Вальтера Скотта, 1827⁹; «Политическая и военная жизнь Наполеона» Жомини, 1827; «История французской революции» Тьера; «Воспоминания» Бурьена; «Мемориал с острова Св. Елены» Ласказа, 1823, а также «Мемуары Наполеона, составленные генералами Гурго и Монтолоном», 1822–1827.

Освещение исторических событий в «Воспоминаниях Наполеона» Стендаля весьма неровное. Две главы писатель посвящает юности и семье Наполеона, его жизни на Корсике, затем восемнадцать глав отводятся им событиям 1795–1796 годов, и четыре главы в конце рассказывают о завершении героиче ского периода жизни Наполеона, об отношениях с якобинцами и Фуше. Заключительная XXIV глава книги рассказывает о графе Дарю, главном интенданте Наполеона, в ведении которого находились продовольствие и финансы армии, а также управление разделенными на интендантства завоеванными странами. Пьер Дарю был дальним родственником Стендаля, принявшим участие в его судьбе. Стендаль ушел служить в армию и благодаря именно Дарю оказался в интендантских войсках. Это позволило ему вести относительно вольную жизнь в армии, делать заметки, писать и читать.

Как самоучку Стендаля привлекали круг чтения Наполеона и первые его попытки себя реализовать. Он отмечает, что Наполеон «плохо читал» любимую просветителями книгу Монтескье «О духе законов», невнимательно пробежал Пьера Бейля «Исторический и критический словарь» и «Разум» Гельвеция, но зато прочел множество других книг, например многотомную римскую историю, из которой, видимо, понял, что полководцу необходимо заставлять свои войска действовать «1) из преданности родине; 2) из чувства чести; 3) из страха наказания; 4) из самолюбия или честолюбивых побуждений; 5) из корысти». Но самое главное – ему самому «пришлось найти мудрые мысли для управления войсками и Францией»¹⁰. Еще живя на родине, Наполеон написал два тома гражданской и военной истории Корсики. Этот труд не получилось издать из-за недостатка средств, но в 1793 году он напишет брошюру «Ужин в Бокере», которая будет опубликована. Ее слог, по мнению Стендаля, несколько тяжеловат, часто встречаются итальянизмы и неправильные обороты речи, но уже тогда нельзя было не признать за автором своеобразие мысли. Наполеон размышляет о моральном состоянии армии, интересуется пленными и их здоровьем – это станет известным как одна из его добродетелей. Одобрение народа получат и действия Бонапарта в борьбе с казнокрадами, занимавшими большую часть административных должностей.

В «Воспоминаниях о Наполеоне», в XXI главе «Молодой француз-живописец Бьоджи¹¹: простота и благородство его характера» Стендаль рассказывает о том, как значительно более известный художник Гро писал портрет императора. Наполеон встретился с молодым французом-пейзажистом Бьоджи, когда тот делал зарисовки в окрестностях озера Гарда. Чем-то ему художник понравился, и Наполеон стал часто приглашать его к обеду, поскольку тот был очень хорошим собеседником и человеком с достоинством. Главнокомандующий хотел склонить Бьоджи к занятиям батальной живописью и даже готов был дать ему офицерское звание, вожделенное многими гражданскими лицами как синекура. Однако Бьоджи категорически от этого отказался, подчеркнув, что военное дело – грубое ремесло. Главнокомандующий, как понял Бьоджи, мало разбирается в живописи. Он может приписать кисти Микеланджело картины более поздних художников. Но художника Гро генерал хвалил и считал, что «Наполеон на Аркольском мосту» тому очень удался. При этом Бьоджи отмечает, что Гро – единственный, кто решился в пору беззастенчивой лести императору передать синяки под глазами главнокомандующего. Наполеона изнуряла тяжкая грудная болезнь. Однако «изумителен был его взгляд, пристальный и глубокий, отнюдь не вдохновенный и не поэтический»¹².

В специальной главе о причинах, которые привели императора к гибели, Стендаль называет две, несколько неожиданные. Это, во-первых, предпочтение, которое император со времени коронования стал отдавать людям посредственным, и, во-вторых, сочетание обязанностей императора с обязанностями главнокомандующего. «Критическим мгновением» в судьбе Наполеона Стендаль считает битву под Лейпцигом, когда тот потратил весь день накануне решающей битвы на изучение дел, касающихся Испании, и затем проиграл сражение. Что же касается «людей посредственных», то первым в этом списке следует назвать Бертье – генерала-щеголя с изящными манерами, выдававшими его принадлежность к Сен-Жерменскому предместью. Он стал автором многих бедствий французской армии, начиная с битвы при Эйлау. Это всё, что в данном контексте хотелось бы сказать об этой книге.

Другая книга, «Жизнь Наполеона», была начата Стендалем в конце 1817 года. Она значительно менее самостоятельна, чем «Воспоминания…». Стендаль цитирует или пересказывает то, что узнает от других авторов, например, что Наполеон, став монархом, часто лгал в своих воспоминаниях. Он якобы приобщил французов к гражданственности, «установив для простолюдина тот же орден, что для маршала»¹³, и потомство, как кажется писателю, подтвердит суждение народа. В «Жизни Наполеона» прослежен весь путь этого сверхчеловека, и книга имеет завершение.

Отмечая необычные черты Наполеона, аристократия ищет и тонко использует его слабости, все более усугубляя его раздражение. Из самых известных его слабостей была прекрасная женщина Жозефина де Богарне, с которой генерала принудили расстаться ради суетной пышности и церемониалов двора внучки Марии-Терезии. Невзрачная наружность, маленький рост, бедность поначалу заставляли Бонапарта робеть перед женщинами, и он им цинично мстил. Однажды, встретившись на званом обеде с госпожою де Сталь, которую ему тогда так легко было привлечь на свою сторону, он грубо заявил, что ему нравятся только те женщины, которые занимаются своими детьми. Это не мешало ему приглашать многих дам своего двора в личные покои, заставлять их раздеваться и через две-три минуты отправлять обратно. Никого из них он не сделал своей любовницей. Женщинам, понятно, это не нравилось. Он часто заявлял, что вообще не любит праздных дам, которых слишком много вьется возле подчиненных ему мужчин. Желая хоть немного исправить общественную нравственность, он категорически выступал против внебрачных связей, смеялся над рогоносцами и любовными интригами, иногда сам насильно женил своих приближенных офицеров. Причем эти «сочиненные» им браки, как признавали потом, оказывались весьма удачными.

Русской кампании в «Жизни Наполеона» посвящены три коротеньких главы (LV, LVI, LVII), порядка 20 страниц. С точки зрения Стендаля, европейским монархам была нужна успешная война с Россией, чтобы отнять у нее возможность «вторгнуться в среднюю Европу». Разве не было естественным воспользоваться в этих целях моментом, когда Францией правил великий полководец, своим искусством возмещавший огромные невыгоды положения этой страны? Иными словами, война 1812 года – естественное следствие Тильзитского мира. Россия, давшая слово не допускать английские товары, не смогла выполнить свое обязательство, и Наполеон вооружился, чтобы покарать ее за нарушение договора, которому она была обязана, как ему казалось, самим своим существованием. Еще в Тильзите Наполеон имел право сокрушить ее.

Французский писатель напоминает, что прекраснейшая из европейских столиц, Петербург, была еще недавно пустынным болотом среди земель Швеции и Польши. Со времен Петра Великого Россия, по его мнению, верила, что в 1819 году (?) она станет владычицей Европы, а единственной державой, способной противостоять ей, будет Америка. Сама Россия была неприступна, силы ее возрастали. Для русских, с его точки зрения, существовала только одна преграда – знойный климат. Иными словами, Наполеон имел все основания вторгнуться в Россию, и 24 июня 1812 года он во главе четырехсоттысячной армии (в других источниках – шестисоттысячной) перешел Неман у Ковно. Начало кампании ознаменовали две политические неудачи. «Турки, люди столь же глупые, как и порядочные, заключили с Россией мир, и Швеция, трезво оценив свое положение, тоже выступила против Франции»¹⁴.

Не описывая никаких сражений, Стендаль рассказывает, что после битвы под Москвой Наполеон получил возможность восстановить Польшу, в чем, по мнению писателя, и состояла истинная цель войны. Наполеон достиг этого почти без борьбы. Из тщеславия и желания загладить свои испанские неудачи он решил взять Москву. Этот неосторожный шаг не имел бы вредных последствий, если бы император оставался в Кремле не более трех недель, но «посредственность его политического дарования» проявилась и здесь, послужив причиной того, что Наполеон потерял свою армию. Если бы он, полагает Стендаль, фланговым движением двинулся вправо и занял беззащитный Петербург, жители которого ни имели ни малейшего желания жечь свой город, то заключение мира в такой ситуации было бы обеспечено.

Стендаль критикует французскую армию, которая утратила прежнюю энергию и свою сплоченность, прониклась эгоизмом и развратилась. Дух армии к моменту войны с Россией глубоко изменился, из суровой, республиканской, героической она стала недисциплинированной, трудно повинующейся. Потому-то, полагает Стендаль, эта самая храбрая в мире армия сдавалась казакам и плохо вооруженным крестьянам: «Я сам видел, как двадцать два казака, из которых самому старшему, служившему второй год, было лишь двадцать лет, расстроили и отправили в бегство конвойный отряд в пятьсот французов» (это случилось позднее, в 1813 году, во время саксонской кампании)¹⁵.

Дисциплина французской армии расшаталась из-за грабежей, которые поневоле пришлось разрешить солдатам в Москве – ведь их не снабжали продовольствием. «Ничто, при характере французов, не является столь опасным, как отступление, а при опасности более всего необходима дисциплина, иначе говоря – сила»¹⁶.

Как офицер интендантской службы Стендаль пишет, что из-за недостаточной распорядительности интендантство умудрилось остаться без хлеба еще в Польше. Армии не объявили, куда ее ведут, не предупредили, что за 25 дней ей придется пройти 93 лье и что каждый солдат получит по две бараньих шкуры, по подкове, по два десятка гвоздей и по четыре сухаря. Полковникам и генералам не было предоставлено право выносить смертные приговоры солдатам, уличенным в мародерстве и неповиновении. «На обратном пути из Москвы в Смоленск шло тридцать тысяч трусов, притворявшихся больными, а на самом деле превосходно себя чувствовавших в течение первых десяти дней. Все, что эти люди не съедали сами, они выбрасывали или сжигали. Солдат, верный своему знамени, оказывался в дураках. А так как французу это ненавистнее всего, то вскоре под ружьем остались одни солдаты героического склада или простофили»¹⁷.

Известно также, что князь Невшательский приказом по армии от 10 октября разрешил всем солдатам, не чувствующим себя в состоянии делать в день по 10 лье, покинуть Москву, не дожидаясь выступления армии. Очевидец событий Стендаль пишет, что 19 октября, когда французы начали уходить из Москвы, светило солнце и была прекраснейшая погода. В России Наполеон, как думает Стендаль, потерпел поражение прежде всего от своей гордыни, но также и от климатических условий, в конце концов сразивших французов, еще не достигших Березины. Поражение на востоке стоило ему утраты влияния в Европе. «Мелкие государи перестали трепетать, сильные монархи отбросили колебания; все они обратили взоры на Россию: она стала сосредоточием неодолимого сопротивления»¹⁸.

Пропитанные атеизмом и язычеством французы удивлялись кротости и любезности храбрых русских. «Не воззвания и награды воодушевляют солдат на бой, а приказания святого угодника Николая». Маршал Массена рассказывал в присутствии Стендаля, что русский, если с ним рядом падает смертельно раненный земляк, должен передать привет его матери. «Россия, подобно Риму, имеет суеверных солдат, которыми командуют начальники столь же просвещенные, как и мы»¹⁹.

Изложенные выше факты составили содержание всего нескольких страниц! А последующие за российскими события были в жизни Наполеона не менее яркими, насыщенными и драматичными. Стендаль мастерски об этом рассказал, дополняя собственное видение явными и скрытыми цитатами из книг старших современников.

Такой знающей и правильно оценивающей его современницей была г-жа де Сталь, чьи философско-психологические суждения с ранних лет писателя занимали большое место в его размышлениях. Пожалуй, никого он не цитирует так же часто и так же близко к собственным мыслям, особенно когда ведет речь о вопросах искусства и литературы. В вопросах же философии, внутренней и внешней политики он ее оппонент. «Жизнь Наполеона» была написана в качестве возражения суждениям де Сталь о Бонапарте, высказанным в «Размышлениях о главнейших событиях Французской революции». Наполеон у де Сталь предстает как воплощение духа военщины и постигшего общество раболепия. Она противопоставляет его Бурбонам, позволяя себе обо всех говорить без пиетета. Это не нравится Стендалю; его собственные тексты шире и аналитичнее. Называя Наполеона величайшим со времен Юлия Цезаря человеком, он безжалостно анализирует его характер и совершенные им «оплошности», подчеркивая, что это ошибки буржуа-выскочки: он слишком высоко поставил то сословие, которое его приняло, и оказался жертвой своего природного простодушия и простосердечия.

Г-жа де Сталь иначе как олицетворением макиавеллизма и воплощением злого духа Бонапарта не называла²⁰. Она сосредоточилась на той мысли, что для управления своей немаленькой армией, а затем государством-империей он создает пять полиций, следивших одна за другой. Его министр Фуше даже имел своих доносчиц среди жен маршалов. Сама г-жа де Сталь, которой удавались не столько романы, сколько философские эссе, преследовалась как «сочинительница пасквилей». Обошлись с ней (она это признает) довольно мягко: в эпоху заговоров, когда возможны были тайные убийства и смерти от несчастного случая, ее не посадили в Бастилию, не гильотинировали – это осталось в прошлом, – а лишь выслали из страны. Общеизвестно, что наполеоновская полиция пролила очень мало крови, особенно по сравнению с якобинцами, но ей удалось раскрыть множество заговоров и выпадов против императора.

Публикуя в 1815 году свою книгу «О Германии», де Сталь привела в предисловии письмо, посланное ей от имени кабинета министров и генеральной полиции (3 октября 1810 года) и подписанное герцогом де Ровиго (впоследствии жившим в России дипломатом). Это письмо содержит упреки в том, что во всех своих публикациях писательница не находит достойного места для положительной оценки деятельности императора и без уважения относится к созданной им империи. Де Сталь предпочитает совсем другие исторические фигуры, восхищается другими народами, поэтому ей указывают пути, по которым она может выехать из Франции, и просят уведомить о том, который из них она выбрала. «Нечего сказать, – запишет она в своих заметках, – как изящно меня, мать троих детей, дочь отца, служившего Франции верой и правдой, выгоняют, и не находится ни единого человека, чтобы меня защитить»²¹.

Весной 1802 года Наполеон запретил салон г-жи де Сталь. Ее разговоры, ее увлекательное устное творчество, ее талант, ее «гений мыслительного почина» привлекали строителя нового государства. Он слушал и читал все созданное писательницей, всегда находя у нее «беспорядок в мыслях и воображении», «безнравственность» и «безбожие». Ей буквально было предписано выехать из Парижа и не подъезжать к нему ближе чем на 100 лье. Лишиться Парижа значило лишиться аудитории, где каждое ее слово ловили на лету.

Написав в изгнании книгу «О Германии», мадам де Сталь не предполагала, что навлечет на себя кроме гнева Наполеона еще и неудовольствие всех профранцузски настроенных европейцев, поскольку ей удалось доказать, что произведения Шиллера и Гёте не менее значительны для мировой культуры, чем произведения Расина и Вольтера. Книга де Сталь, как бы идя навстречу давним исканиям Н. М. Карамзина, «молодого тургеневского кружка» и Жуковского, переводила также и взор русских с Вольтера на Гёте. Ее в России не просто читали, но изучали, особенно в тех общественных кругах, из которых впоследствии вышли декабристы. Наполеону же книга «О Германии» показалась настолько ужасной, слишком «протестной», просто «революционной», что была им запрещена и сожжена (!) по его приказу.

Когда семнадцатилетний сын Жермены де Сталь Огюст в 1807 году проник к императору, чтобы ходатайствовать о разрешении для своей матери вернуться в Париж, тот сказал ему примерно следующее: «Она умна, очень умна, может быть, даже слишком умна, но ум ее не знает ни обузданности, ни повиновения. Она воспитана в хаосе революции и государства разрушающегося. Она составила себе из этого какую-то смесь. Все это может сделаться опасным: пламенная голова ее может породить последователей. Она меня не любит. Я не должен ей позволить возвращаться в Париж…» Так же иронично, как сыну Огюсту, он отвечает и ратующим за нее министрам Талейрану и Меттерниху: «Не желаю, – говорит он, – чтобы де Сталь была в Париже. Будь де Сталь роялистка или республиканка, я бы ничего не имел против. Но это двигательная машина, которая пускает в ход салоны. Такая женщина опасна именно во Франции, и я не хочу, чтобы она была здесь»²².

Наполеон как строгий инквизитор сжег десять тысяч экземпляров книги «О Германии». Кроме того, он окружил швейцарское имение отца г-жи де Сталь, где она жила, двойной цепью шпионов. И вот в мае 1812 года, незадолго до начала русской кампании, она решилась бежать в Швецию, в Стокгольм, где ей могли предоставить достойный приют. (Жермена Неккер получила фамилию де Сталь от своего мужа – шведского посланника во Франции.) Однако продвигаться пришлось окольными путями, через Россию, фактически по стопам Наполеона: де Сталь едет на юг и только потом на север, и везде ее встречают чрезвычайно предупредительно – она европейская знаменитость, ее книги популярны в России. В Киеве, на Украине, ее принимает граф Милорадович. Он от нее в восторге, она восхищена его светскостью и образованностью. В Белоруссии интересных встреч не было, зато в Москве, куда она попадает до Наполеона, ее принимают радушно и хлебосольно. Об этом де Сталь рассказала в опубликованной посмертно книге «Десять лет в изгнании» (1834).

Что знала писательница о России, что знали о России во Франции? Она сама отвечает на этот вопрос: «Несколько неприглядных исторических анекдотов, несколько русских, наделавших долгов на парижской мостовой, одно-другое красное словцо Дидро внушили французам убеждение, будто Россия состоит лишь из развращенного двора, из офицеров, камергеров и из рабского народа. Это большая ошибка»²³. Заметки европейской путешественницы превращаются в открытие незнакомой страны, в честное, нелицемерное суждение о ней.

Г-жа де Сталь пережила с Россией вторжение французской армии и быстрое продвижение к Москве. Военные неудачи России страшили ее, она боялась окончательного торжества Наполеона и очень сомневалась в русской армии, в русской судебной системе, в принципе в русской цивилизации – молодой, как называла ее г-жа де Сталь. Народившийся класс новых людей не обрел еще чувства чести – так думает она о расслоении французской нации после Французской революции и полагает, что такое же положение дел возможно и в России. Приглядевшись к русским, де Сталь напишет: «Я не заметила сначала народного духа, внешняя переменчивость впечатлений у русских мешала мне наблюдать русский народ. Отчаяние оледенило все умы, отчаяние – предтеча страшного пробуждения. В простом народе видишь непостижимую лень до той минуты, когда пробуждается его энергия: тогда она не знает преград, ничего не страшится: она, кажется, побеждает стихии точно так же, как и людей»²⁴. Отмечая суровую мужественность русского народа, которая не есть непреклонность, не есть варварство, она сравнивает (чужими словами) Россию с пьесой Шекспира, потому что «в ней величественно все, что правдиво, а то, что не величественно, – ошибка»²⁵.

С русскими людьми де Сталь впервые познакомилась у себя в салоне еще в Париже: ее навещали русские дипломаты и путешественники. Когда она, уже в изгнании, попадает в Вену, то там среди ее друзей – князь де Линь, семидесятидвухлетний старик, дважды фельдмаршал (Австрии и России), любимый собеседник Екатерины II, а также юный граф Сергей Семенович Уваров, тогда еще камер-юнкер. Имя г-жи де Сталь было хорошо известно в дворянских гостиных Москвы и Петербурга 1812 года. Как писательницу ее знают в России уже давно. В 1795 году Н. М. Карамзин перевел ее новеллу «Мелина» (она выдержала три издания). Далее последовали переводы новеллы «Мирза» (1801), «Двух повестей» (1804) и романа «Коринна» (1809). Ее читатели были повсюду: в уездных, губернских и столичных городах. Перед ней распахивались все двери, включая двери государя, хотя никто не забывал, что деньги ее отца расчистили дорогу Французской революции. Петербург и «грибоедовская» Москва (фамусовское общество) не слишком ею восторгались. Граф Ростопчин, министр иностранных дел при Павле I, называл ее по-французски «une pie-conspiratrice» – «сорока-заговорщица». Из некоторых частных писем стало также известно о том, что консервативные московские дамы рассуждали синонимично Наполеону, оценивая ее как «безбожницу» и «безнравственную женщину», «из-за которой и погиб Свет».

В Петербурге де Сталь сумела сблизиться с графом Петром Корниловичем Сухтеленом, голландцем по происхождению, служившим государю в качестве главного военного строителя портов, каналов и крепостей. Именно Сухтелен рассказал де Сталь об истинном положении дел в стране и о перспективах войны с Наполеоном, что ее особенно интересовало. Следует добавить, что она была восхищена сыном Сухтелена, флигель-адъютантом Александра I, с ее точки зрения, также «героя нового времени».

Жермена де Сталь сумела встретиться с Михаилом Илларионовичем Кутузовым, жена которого стала ее подругой, адресатом многих ее писем.

Он принял командование за пятнадцать дней до вступления французов в Москву и не мог прибыть к армии раньше, как за шесть дней до великой битвы, которую он дал у ворот этого города в Бородине. Я видела старца перед его отъездом. То был старец с самым привлекательным обращением и живостью в лице, несмотря на то, что он потерял глаз от одного из бесчисленных ранений, полученных за полвека его военной службы. Глядя на него, я боялась, что у него не хватит сил бороться с суровыми и сильными людьми, которые наводнили всю Россию со всех концов Европы. Я была растрогана, покидая фельдмаршала Кутузова. Я не могла дать себе отчета, кого я обнимала, победителя или мученика, но, во всяком случае, я видела в нем личность, понимающую все величие возложенного на нее дела… Перед отъездом генерал Кутузов отправился помолиться в Казанский собор, и весь народ, следуя за ним, кричал ему, чтобы он спас Россию²⁶.

По мнению де Сталь, в России гениальные люди встречались лишь среди военных – она вспоминает также Петра I и А. Суворова²⁷.

При всей спорности де Сталь про нее нельзя сказать (перефразируя Пушкина), что «она ленива и нелюбопытна». Она хочет знать всё – от английской философии до итальянской поэзии. В книге «О Германии» она сообщает, что ей нравится английский процесс воспитания, при котором люди крепко осознают чувство долга и чести. В Италии ее привлекает «энтузиазм» (собственный термин писательницы), иначе говоря, заводной характер итальянцев, а в России ее волнует, образно говоря, то, как приводится в действие «народная дубина» (тоже ее выражение).

Франсуа-Рене де Шатобриана считают, как и де Сталь, основоположником французского романтизма. Он был известен в России уже с первых его публикаций во Франции; его книги выписывали, продавали и переводили (декабрист Николай Тургенев и историк Михаил Погодин). Живые отклики на тексты французского писателя можно найти у В. Жуковского, Ф. Батюшкова, А. Пушкина и Ф. Тютчева²⁸.

Природный дворянин родом из Бретани, где у семьи Шатобриана было имение Комбург, никогда не пользовался привилегиями своего сословия. В сознательную жизнь он вступил после Французской революции 1789–1894 годов и потому зарабатывал на хлеб самостоятельно, литературным и дипломатическим трудом. Когда уже в преклонном возрасте, в Англии, где в молодости он провел несколько лет в эмиграции, ему предложили звание пэра и соответствующую его положению пенсию, он от нее отказался. У автора «Гения христианства» было недвусмысленное понятие о чести, хотя жизнь сложилась таким образом, что ему пришлось служить как роялистам, так и Бонапарту. В его позиции главным было понятие служения Родине, а также идея сословной чести и достоинства. Всю жизнь Шатобриана мучили мысли о будущем Франции, и он видел свою страну не иначе как христианской. Только на пути к Богу, полагал он, его страну ждет истинное возрождение. Увлеченный размышлениями о духовном, писатель честно и искренне рассказывает о своих встречах с Наполеоном, часто по-разному, как и Стендаль, оценивая его как правителя, как главнокомандующего и как человека.

«Замогильные записки» – это опубликованное посмертно произведение Шатобриана, где в основном и записано всё, что он думал о Наполеоне. Он смотрит на него то глазами республиканца, то глазами легитимиста, настойчиво отыскивая общественно значимые черты в облике и таланте этого человека, «вознесенного толпой». Автор уверяет своего будущего читателя (на прижизненную встречу с ним он не надеется), что прочел абсолютно всё написанное Наполеоном: от первых детских сочинений до романов, от брошюр и политических диалогов республиканского толка до писем Жозефине и пяти томов его речей, приказов и бюллетеней, испорченных «непрошеными редакторами» вроде Талейрана и других близких императору чиновников.

Однако лишь в дрянной рукописи, оставленной на Эльбе, я нашел мысли, достойные великого островитянина. Вот они:

«Обыденные радости так же противны моему сердцу, как и заурядное страдание».

«Не я даровал себе жизнь, не мне и отнимать ее у себя, пока она сама от меня не откажется».

«Злой гений являлся мне и предсказал мою гибель: предсказание сбылось под Лейпцигом».

«Я заклял ужасный дух новизны, бродивший по свету»²⁹.

В этом натура Бонапарта выразилась сполна, полагает Шатобриан. Он отмечает также, что любой набросок Бонапарта написан энергично, возвышенным языком – порождением революционного духа. С эмфазой, независимо от политических убеждений, писали практически все авторы той эпохи: Андре и Мари-Жозеф Шенье, де Местр и де Бональд, де Траси, Кабанис и Вольней. Антуан де Ривароль, журналист, писатель и ученый (1753–1801), написавший неоценимый для французской лингвистической традиции трактат об универсальности французского языка, тоже прибег к ораторскому стилю, изъясняясь напыщенно и с пафосом. Рассуждая о грамматике и словообразовании, об особом синтаксисе и инверсиях, он отметил также распространение французского языка, получившего, по его образному выражению, «имперскую власть». Это не противоречило идеологии Наполеона, который никого, кроме себя, в роли идеолога не видел. Многих литераторов, рассуждающих как наследники Просвещения, он не терпел, но на Шатобриана-романтика, излучавшего дух новизны, обратил внимание одним из первых³⁰.

В 1802 году, после принятия Законодательным корпусом памятного Конкордата министр внутренних дел устроил празднество, на которое Шатобриан был приглашен как человек, «воссоединивший силы христиан и поведший их в атаку», поскольку только что вышло его знаменитое эссе «Гений христианства» и это название было у всех на устах. «Каким-то образом, – пишет Шатобриан, – Бонапарт заметил и узнал меня. „Господин де Шатобриан!“ Толпа отхлынула, чтобы затем сомкнуться вокруг нас кольцом. Я остался в одиночестве. Бонапарт заговорил со мной, не чинясь: без любезностей, без праздных вопросов, без предисловий, он сразу повел речь о Египте и арабах, как если бы я входил в число его приближенных и он всего лишь продолжал начатую беседу. „Меня всегда поражало, – сказал он, – что шейхи падают на колени среди пустыни лицом к Востоку и утыкаются лбом в песок. Что за неведомая святыня на Востоке, которой они поклоняются?“»³¹

Возможное столкновение с мусульманством и мусульманским миром заставило Наполеона взглянуть иначе и на христианство, которое пыталась выкорчевать Французская революция. Его собеседники, наследники просветителей, предлагали ему взглянуть на эту религию как на астрономическую систему, в которой можно увидеть аллегорию движения сфер, геометрию светил. Но он видел в христианстве, несмотря на опорочившую католическую церковь инквизицию, много величия и счел необходимым именно это подчеркнуть. После этой встречи на празднике в честь соглашения с Римским двором, положившим начало официальному восстановлению католической религии во Франции, Наполеон решил послать Шатобриана в Рим, ибо сразу понял, чем этот начинающий, входящий в моду писатель может быть ему полезен. Это было в 1803 году. Пост министра иностранных дел занимал тогда Талейран, именно он оформил литератору назначение. «У Талейрана были прекрасные манеры, они нисколько не походили на манеры его подлого окружения; его мошенничество было преисполнено непостижимой важности, в этом осином гнезде развращенность нравов слыла гением, легкомыслие мудростью», – отметил мемуарист³².

Похвалив однажды «Гений христианства», Наполеон затем многократно критически высказывался по поводу других сочинений писателя. Ему не понравились его эссе «Бонапарт и Бурбоны», некоторые статьи и речь при вступлении в Институт. Не раз Наполеон сам выступал в качестве цензора, переставляя акценты в пафосных высказываниях Шатобриана. Тот часто бывал не согласен с тираном, не боялся его и страха или трусливого поведения себе не позволял. Строго и поэтично Шатобриан описывает «Сто дней» Наполеона. По его словам, на острове Св. Елены император осудил себя дважды: за войну в Испании и за войну в России. Задолго до многих – и словно под копирку написанных – биографий Наполеона Шатобриан отметил, что уже при жизни императора стали рассматривать не как реальное лицо, а как плод поэтических выдумок, как персонажа легенды, солдатских преданий и народных сказок. Таковы, с его точки зрения, Карл Великий и Александр Великий, во всяком случае, так их изображали средневековые эпопеи. А между тем триумф Франции стоил ей трех миллионов солдатских жизней. Сограждане Шатобриана жили в страданиях и неволе. Талантливый и могущественный властитель, Наполеон лишил своих соотечественников независимости и домашнего очага, тяги к свободе и самой свободы. И бедняки, и богачи украшали жилища его портретами и бюстами. Повсюду в Европе – в Италии, в Германии – можно было натолкнуться на его тень. «Может быть, время поторопилось предать картинку тиснению?» – вопрошает мемуарист своих будущих читателей. Лишь столетия могут по-настоящему закончить портрет великого человека.

Сопоставление небольшого количества довольно пестрых фактов, которые мы попытались идентифицировать, весьма объемно и по-человечески высвечивает эту популярную сегодня историческую фигуру – Наполеона Бонапарта. Ценность приведенных высказываний состоит в том, что, совпадая в общих чертах и демонстрируя нам тирана и деспота, они одновременно показывают Бонапарта как своеобразную личность, не случайно достигшую многих успехов в военном и общественно-политическом смысле. Наполеон прошел трудный путь защитника революции и полководца, и французские романтики, надо отдать им должное, были достаточно объективны в его оценке. Кроме того, они внушили современникам мысль, что Россия – уникальная страна и обращаться с ней надо очень осторожно.

Русская кампания не была для Наполеона, по мнению многих французов, ни особенно серьезной, ни выдающейся, ни исключительной. Свою ошибку вступления в Россию он понял сразу, хотя до самой смерти не так уж глубоко ее осознал. Ему, безусловно, нравились его прошлые отношения с императором Александром I, которого он, по собственному признанию, «любил почти как женщину».

Дискурсивный анализ одного послания Наполеона
Французская речь в последнем томе романа Л. Н. Толстого «Война и мир»

Современная русская литература в лице писателей, которых называют авангардными (Вен. Ерофеев, Вик. Ерофеев, Евг. Попов, Вл. Сорокин), часто отсылает читателей непосредственно к языку, которым она написана. Это значит, что писатели задерживают внимание своих гипотетических собеседников на отдельных словах и выражениях, речениях и присловьях, новой лексике и архаизмах. Можно сказать, они организуют нам очную ставку с тем, что асимметрично, угловато и выпадает из русла привычного разговора. Однако интерес к живой пульсирующей речи вовсе не такая уж новость. Русской литературе он всегда был свойствен и привычен. Скорее прежде читатели просто не обращали внимания на непосредственный интерес писателя к языку.

Вглядываясь в IV том «Войны и мира» Льва Толстого, где речь идет о 1812 годе и событиях Бородинского сражения, поражаешься тому, до какой степени автору интересна игра с языком, как любопытны ему различные языковые стили, смены регистров в диалогах, столкновения русского с французским. Это подчеркивали многие критики, в особенности Б. Эйхенбаум, считавший, что Толстой смешивает повествовательные и толковательные жанры, потому что в художественном отношении он не удовлетворен прежними формами и постоянно ищет новых³³.

C событиями, развернувшимися в 1812 году в Бородине, большинство соотечественников знакомо именно по роману Л. Н. Толстого «Война и мир», четвертый том которого исключительно им и посвящен (канун и дни «до и после» Бородинского сражения). Об этом написано немало книг и исследований – как о творческой биографии писателя, так и том, что им создано. Широко известно, что писатель сам перевел многочисленные «французские» вкрапления в романе на русский язык и сделал это в тот момент, когда решил изменить первоначальную структуру книги, превратив шесть томов в четыре.

Предлагая разговор о дискурсивном анализе одного послания Наполеона из IV тома романа Толстого, остановимся сначала на определении дискурса. Слово это имеет различные толкования, но в последнее время его используют для обозначения того, с чего начался разговор, – с живой, пульсирующей речи, с речи, погруженной в жизнь. В «Лингвистическом словаре» дискурс определяется как связный текст в совокупности с экстралингвистическими, психологическими и другими факторами; «текст, взятый в событийном аспекте».

Открывая IV том своей эпопеи о «Войне и мире», русский классик сразу погружает читателя в определенную языковую среду, где, как он выражается, происходит «трубение придворных трутней». Столь выразительная метафора при всем своем лаконизме имеет характерный признак стиля Л. Толстого³⁴: повторение (дважды) понравившегося ему слога, слова или выражения. В данном случае мы имеем дело с повторяющимся слогом – тру-тру, а значит, своего рода звукописью, расшифровывающей смысл слова «трубение», неологизма Толстого. В словаре В. Даля есть «трубить», одно из значений которого – «трезвонить, разглашать шум: кто во что горазд, тот в то и трубит»; но есть также слово «трубенка» – пчеловодство, рой из улья, последний рой.

В пресловутом салоне Анны Павловны Шерер читается вслух письмо «преосвященного» (титул епископа), написанное при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. «Искусство чтения, – пишет Л. Толстой, – считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова, совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие – ропот»³⁵. Письмо зачитывал князь Василий, и оно почиталось образцом патриотического и духовного красноречия. В связи с этим нельзя не обратить внимания на то, что эта реплика из глубокоуважаемого классика по характеру своему принадлежит области красноречия, ибо разговор о чтении заставляет нас ориентироваться в семиосфере. Иными словами, Лев Толстой, не зная о том, что текст – это продукт языковой системы, обучает нас умению разводить значение и смысл, то есть обучает нас структуре и семантике текста. Он и писатель, он же и критик нормы речи в определенной среде. Обратите внимание на последние слова преосвященного: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща Российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни…»³⁶ В ответ на эту псевдопатетику библейского содержания по-французски произносятся хвалы чтецу и сочинителю: «Quelle force! Quel style!» (Какая сила! Какой слог!)

Общее мнение выражено по-французски. Шла война, а горожане (и москвичи, и петербуржцы) продолжали посещать французский театр, слушали французские водевили, увлекались французскими актрисами. Лев Толстой пишет о тех временах, которые называют иногда пушкинскими, имея в виду не только начало расцвета творчества великого русского поэта, но также и то, что употребление французского языка для той эпохи было весьма органично. Как говорят лингвисты, оно не было маркировано, то есть не бросалось в глаза, было вполне естественным. Сам же Л. Н. Толстой живет и работает в другое время, поэтому и употребление французского языка героями (и русскими, и французами) в романе позиционировано сообразно этому другому времени. Однако писатель никогда не отказывается признать тот факт, что французская культура и в его время оказывала влияние на традиции его семьи, той среды, к которой она принадлежала. В Ясной Поляне французская музыка, книги и беседы на французском языке, сколько он себя помнит, всегда были частью повседневной жизни. С точки зрения Толстого, знакомство русского дворянина с лучшими образцами французской культуры было постепенным и есте ственным процессом и никоим образом не уничижало русскую сущность, но обогащало аристократические качества ума и духа.

Тема французской культуры и французского языка в «Войне и мире», по мнению Б. Эйхенбаума, имела два аспекта. С одной стороны, автор эпопеи хотел высмеивать и критиковать славянофилов, «чистых русских», людей с сильной волей и стойким сердцем, но невежественных во всем, что касалось Западной Европы и всякого образования. Одновременно ему нужно было утвердить образ образованного русского помещика в противопоставлении тенденциям, которые господствовали в изображении русских дворян в литературе того времени. Ведь либералы-западники рисовали помещиков преимущественно как жестоких невежественных деспотов³⁷.

Сам французский язык, как отмечает Б. Успенский, «нужен автору „Войны и мира“ не столько для соотнесения с реальной действительностью (описываемой в произведении), сколько как технический прием изображения»³⁸. Писателю необходимо передать индивидуальность стиля говорящего.

Передача французской речи объясняется также и тем, что Б. Успенский называет позицией объективного наблюдателя. Следя за своими персонажами, автор протокольно, со всей возможной точностью фиксирует услышанное, обращая внимание на фонетические особенности речи действующих лиц и семантику произведения.

Рассмотрение случаев употребления французского языка в прямой речи действующих лиц «Войны и мира» показывает, что прямая речь в романе вовсе не всегда обусловлена тем, на каком языке данное лицо действительно (в представлении автора) говорит в соответствующий момент, – она может иметь и чисто функциональные задачи, непосредственно связанные с проблемой авторской точки зрения.

Что имеется в виду под проблемой авторской точки зрения? Авторская точка зрения – это один из возможных подходов к вычленению структуры произведения. Проблема точки зрения имеет отношение к тем видам искусства, произведения которых по определению двуплановы, то есть имеют выражение и содержание (изображение и изображаемое). «Точка зрения» может иметь идеологический и фразеологический уровни. Идеологический уровень плохо доступен формализованному исследованию. Фразеологический – план речевой характеристики – единственный уровень, позволяющий проследить смену авторской позиции.

Например, мы читаем о том, что Кутузов посылает государю с официальным известием полковника Мишо. Лев Толстой характеризует его следующим образом: «Мишо, не знавший по-русски, но quoique étranger, Russe de coeur et d’âme, как он сам про себя говорил» (хотя иностранец, но русский в душе).

В данном случае через фразеологическую характеристику на французском языке выражена определенная авторская позиция. Было много людей, разговаривающих по-французски, и даже французов, сочувствующих и преданных России. В этой точке зрения и в дальнейших фразеологических характеристиках этого персонажа подчеркнуто идейное мировосприятие именно Л. Толстого. С этнопсихологической точки зрения он отнюдь не торопится создать образ врага. Это его credo и идеология.

Та же фразеологическая характеристика повторяется чуть ниже: «Мишо – quoique étranger, mais Russe de coeur et d’âme – entousiasmé par tout ce qu’il venait d’entendre» (Мишо, хотя иностранец, но русский в душе, почувствовал себя воодушевленным тем, что только что услышал).

Речь идет не об обращении: maman, papa или ma tante, а именно об отдельных содержательно значимых словах: «Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquée (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным» (mosquée – мечеть); «Убегая из Москвы, люди этого войска захватили с собой все, что было награблено. Наполеон тоже увозил с собой свой собственный trésor». Толстой перевел слово trésor как «сокровище», но мы знаем, что он имел в виду тот знаменитый обоз, который частично утонул при переправе через Березину. Золото и серебро, бывшие в этом обозе, ищут до сих пор.

«– Вам кого, сударь, надо? – сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.

– А, Весеннего? – сказал казак.

Имя его Vincent уже переделали: казаки в Весеннего, а мужики в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике». Автор использует разные позиции при обозначении (наименовании) одного и того же лица. В данном случае эти позиции сходятся.

Следует также отметить эволюцию наименований Наполеона, отражающую перемены общества в отношении к самому Наполеону. Сначала его называют Buonaparte (подчеркивая его нефранцузское происхождение). Князь Андрей зовет его Bonaparte (без и), а Пьер в противоположность называет его Наполеоном. Потом его называют chef du gouvernement français – главой французского правительства, иногда le Grand Homme – великим человеком, иногда l’Impereur français – французским императором. В IV томе «Войны и мира», где речь идет о командующем французской армией, Наполеона называют Sir, Votre Majesté. В ставке Кутузова его зовут Наполеон, в обществе и великосветских салонах звучит слово узурпатор или, как было сказано выше выспренним придворным языком, дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции³⁹.

Толстой щедро, не задумываясь об излишках, вплетает в текст своего романа многочисленные деловые бумаги и записки, постановления и извещения. Именно они вызывают особый интерес, потому что помогают тому, что мы выше обозначали как дискурсивный анализ, – рассмотрению текста в событийном аспекте. Если письмо преосвященного, прочитанное в первой главе IV тома, акцентирует и нюансирует нам его лжепатетику (в речевом варианте, в устах посетителей салона А. П. Шерер), то записка Кутузова во второй части тома лаконично обозначает победу: «…русские не отступили ни на шаг… французы потеряли гораздо больше нашего». Таковы первые слова Кутузова, на основе которых было составлено мнение о победе русского войска.

В последующих главах мы встречаемся с многочисленными официальными письмами, указами, донесениями, провозглашениями, воззваниями – со всем тем, что называется деловой речью. В теории речевых жанров М. Бахтина деловая речь, жанр делового письма характеризуются как особые, имеющие определенное тематическое содержание и некий языковый стиль. В них вынужденно происходит отбор словарных, фразеологических и грамматических средств, равно как соблюдается особая композиция.

Обратимся к короткому письму Наполеона к Кутузову от 30 октября 1812 года после долгого периода молчания.

Monsieur le prince Koutouzov. j‘envoie près de vous un de mes aides de camps généraux pour vous entretenir de plusieurs objets intéressants. Je désire que votre altesse ajoute foi à ce qu’ Il lui dira surtout lorsqu ’Il exprimera les sentiments d’estime et de particulière considération que j ’ ai depuislongtemps pour sa personne… Cette lettre n’étant à autre fin je prie dieu, Monsieur le prince Koutouzov, qu’Il vous ait en sa sainté et digne garde.

Moscoù, le 30 Octobre, 1812. Signe:

Napoléon⁴⁰

(Князь Кутузов… посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров с Вами о многих важных предметах. Прошу Вашу Светлость верить всему, что он Вам скажет, особенно когда станет выражать Вам чувствования уважения и особенного почтения, питаемые мною к Bам с давнего времени. За сим молю Бога о сохранении Вас под Своим священным кровом.

Москва, 30 октября 1812.

Наполеон)

Какую оценку этому письму дает сам Лев Толстой? Командующий войском, метафорически обозначенный как подбитый под Бородином зверь, пишет русскому военачальнику первые пришедшие в голову слова, не имеющие никакого смысла.

Наполеон посылает Кутузову уверения в чувстве уважения и особенного почтения, и это должно свидетельствовать о том, что князь Кутузов совершенно не воспринимается Наполеоном как супостат, скорее как герой. Однако Кутузов посчитал в той конкретной исторической ситуации это письмо оскорбительным и ответил по-французски: «Я был бы проклят, если бы на меня смотрели как на первого зачинщика какой бы то ни было сделки: такова воля нашего народа». Кутузов, конечно, отдает себе отчет в том, как дружны были Александр I и Наполеон, какие теплые симпатии еще недавно они питали друг к другу, однако он не царь, а главнокомандующий.

Между тем известно, что 19 марта 1865 года Толстой записал в своем дневнике: «Я зачитался историей Наполеона и Александра. Сейчас меня облаком радости и сознания возможности сделать великую вещь охватила мысль написать психологическую историю романа Александра и Наполеона. Вся подлость, вся фраза, все безумие, все противоречие людей их окружавших…»⁴¹ («Вся фраза» – то есть риторика. Затем в романе писатель выступает как ученый, как исследователь фразеологической паутины.)

Помня ли, зная ли о французском эпосе, о Роланде и его отчиме Ганелоне, Кутузов ответил Наполеону не как предатель Ганелон, а как Роланд или, точнее, князь Игорь. По этому поводу заметим, что Д. С. Лихачев подчеркивает большое сходство архетипов национального менталитета, авторского мышления в двух национальных эпосах. Он замечает многие черты типологической близости: вещие сны, знамения, приметы, заботливое перечисление военной добычи, сходство героев и многое другое. Например, трагичность поражения в этих эпосах усугубляется тем, что «войско идет навстречу неминуемой гибели, но не может вернуться из-за высокого чувства чести князя и его дружины»⁴².

Кутузов оценил принесенную ему в послании дань уважения, но как бы заранее отказался от возможных (вероятно, могущих последовать) сепаратных предложений, причем сделал это, сославшись на то, что он назвал l’esprit actuel de ma nation. В авторском переводе это звучит как воля нашего народа, хотя стоящее в оригинале слово esprit более соответствует духу и даже тому, что Жермена де Сталь называла энтузиазмом (ее слово), связывая эти свойства исключительно с проявлениями менталитета русской нации, с тем особенным чувством, которое, по ее мнению, можно уловить только у русских. Незадолго до знакомства с Россией она отмечала тот же энтузиазм у итальянцев. Этот психологический фактор, уловленный романтическим сознанием, подчеркнул для своего времени механизм интерпретации или видения национального характера. Писатели-романтики – первые в XIX столетии как психологи – обратили внимание на разницу этнических стереотипов, то есть на устойчивые, упрощенные, зачастую ошибочные представления о человеке как представителе конкретной этнической общности. Наполеон – в соответствии со своими представлениями о принцах (князьях) и о тех, кто хочет ими стать, – пытается мерить Кутузова по себе, не чувствуя эмоциональную сферу объекта. Он включает Кутузова в свой внутренний мир и полагает, что у русского командующего одинаковые с ним нормы и ценности. Наполеон делает ошибку в оценке не только полководца, но и всего русского народа – вот парадокс, – хотя и подневольного, но вольнолюбивого.

Попробуем теперь провести анализ этого письма в соответствии со схемой анализа текста делового сообщения, где осуществляется речевой акт, понимаемый как способ достижения человеком определенных целей. Он состоит из пяти компонентов: отправителя сообщения (Наполеон), адресата сообщения (Кутузов), формы контакта (письмо), характера референции (попытка установления контакта), способа кодирования информации (перевод эмоции – недоумения по поводу молчания фельдмаршала – на язык делового сообщения).

Анализ делового сообщения проводится с точки зрения жанровых особенностей: тематического содержания, включающего номинативное и коммуникативное содержание, композиционных характеристик и языковых средств выражения содержания.

К номинативному содержанию относится совокупность элементов ситуации объективной действительности, присутствующих в сознании отправителя, отражающихся в тексте и обусловливающих в определенной мере отбор языковых элементов при формировании самого текста. Номинативное содержание делового письма включает в себя данные об отправителе и адресате; входящие и исходящие данные письма; дату написания; обращение; заголовок к тексту; ссылку на дату-событие другого письма; событие как предметное содержание; определенную форму вежливости; подписи (разные); ф. и. о. подписывающего письмо.

Оценим теперь приведенное выше письмо, отправленное Кутузову с Лористоном⁴³, – с точки зрения жанра это скорее дружественное послание или записка, которую номинативно можно охарактеризовать следующим образом:

1. Письмо Наполеона Кутузову.

2. Лагерь Наполеона – ставка Кутузова в Тарутине.

3. 30 октября 1812 года (по старому стилю, или 17 октября по новому), день иконы Божией Матери «Прежде Рождества и по Рождестве Дева» (1827) и «Избавительницы».

4. Князь Кутузов (Monsieur le prince Koutouzov).

5. Просьба об оказании доверия генералу Лористону.

6. Специальных ссылок на предыдущие сообщения нет, но по тону письма чувствуется, что взаимное общение между Наполеоном и Кутузовым имело место. Данное письмо – не первое послание французского главнокомандующего русскому.

7. Нет слов о предшествующем данному письму событии – о Бородинском сражении, тем более о признании победы русских на Бородинском поле.

8. Необычно длинное выражение симпатии и полная учтивость в отношении русского командующего.

9. Объявление о подписи (signé) и приложение руки Наполеона (что заставляет задать вопрос, кто действительный автор письма: диктовал ли его Наполеон или оно ему было предложено для подписи?).

Теперь с точки зрения характера коммуникации можно отметить:

1. Очень неуверенное отношение адресанта к сообщению и другому участнику коммуникации, адресату (из чего, видимо, следует удвоение обычной фразы-клише для выражения учтивости).

2. Письмо написано в рамках деловой лексики (личное предложение в адрес Кутузова граничит с вызовом).

Известно, что отношение Л. Н. Толстого к движущим силам истории менялось: то он утверждал роль личности в истории, то отрицал ее, приходя к мысли о стихийном, «роевом» начале народной жизни. Документы, мемуары и письма были для него всегда безмерно важны. Прямое побуждение к использованию французской речи в письмах, посланиях и записках у Толстого идет от его внимательного прочтения следующих книг: «Идеи Наполеона» («Les Idées Napoléoniennes») Наполеона III, «Мемуары со Святой Елены» («Mémorial de Saint-Hélène») графа де ла Каза, а также «Воспоминания Мармона, герцога Рагузы» («Mémoire de Maremont, duc de Raguse»). Список изученных Толстым книг во многом совпадает с теми, что исследовал Стендаль, занимаясь своим «Наполеоном» и находясь в реальной близо сти от своего героя.

Кампания 1812 года глазами Андре Рачинского

Андре Рачинский – французский историк, доктор исторических наук, преподаватель Института политических исследований и Института восточных языков и цивилизаций. В Сорбонне (Париж) он защитил диссертацию о военных подвигах Наполеона и Александра I. Книга Андре Рачинского «Наполеон и Александр I. Война идей»⁴⁴представляет собой переложение для широкого читателя выношенных им и документально подтвержденных в диссертации тезисов о контактах и взаимоотношениях России и Франции в конце XVIII – начале XIX века.

Автор исходит из того факта, что Франция и Россия имели в этот период очень тесные культурные связи. Поэтому, с его точки зрения, военные эпопеи и Наполеона, и Александра I не были борьбой за территорию или жизненное пространство, а по сути обозначали только борьбу идей, идеологические конфликты. Это была эпоха кризиса многих общественных ценностей, и в первую очередь ценностей духовных, философско-религиозного характера. Из этого духовного противостояния родился, по мнению автора, «романтизм, разрыв между мечтой и действием, который лег в основу движения декабристов».

Андре Рачинский пишет о большом вкладе в культурное развитие России французской эмиграции, в частности аристократии, бежавшей от якобинской диктатуры. А. Рачинский демонстрирует в своей книге то, что прежде в истории не было принято выставлять напоказ: масонские связи Франции и России между 1800–1820 годами. Он объясняет особенности русского похода французов 1812 года и рассказывает о вкладе французов (барона Дамаса, Шуазеля-Гуфье, Сен-При и др.) в победы русской армии. Рачинский нашел новые документальные свидетельства плодотворной деятельности таких известных в нашей стране французов, как де Ланжерон, де Траверсе и дюк де Ришелье, сумевших обеспечить русское превосходство на Балтийском и Черном морях.

Весьма объективно А. Рачинский рассказывает о присутствии католиков в России, о борьбе Жозефа де Местра против М. М. Сперанского, которого французский философ считает проводником идей якобинства, поскольку он в своих предложениях по государственным преобразованиям пользовался кодексом Наполеона. Любопытно освещение французским историком вклада идей де Местра в политические концепции русских политиков-публицистов, таких известных масонов, как М. С. Лунин, М. Ф. Орлов, П. Я. Чаадаев и П. Б. Козловский⁴⁵.

Книга «Наполеон и Александр I. Война идей» содержит большой фактографический материал. Автор подробно останавливается на личности и того, и другого монарха, объясняет природу их взаимоотношений, вклад каждого в становление Священного союза и в историю своих стран. Он оценивает их прогрессивные и реакционные начинания, личностные проявления, взаимоотношения с подчиненными, с близким окружением, а также с чиновниками, придворными, дамами и военачальниками. Кампания 1812 года для французского историка – всего лишь звено в цепи непрерывных русско-французских отношений со всегда существовавшими, но внезапно вдруг обострившимися конфликтами.

Наполеон, который не был рожден в царской семье и не был продолжателем королевской династии, стремился так или иначе стать императором. Он не испытывал никаких угрызений совести. Французская республика, чтобы выжить, должна была защищаться, должна была экспортировать свою революцию, поскольку Франция со всех сторон была окружена враждебными новым порядкам государствами. Гений Наполеона сделал из него историческую фигуру, умеющую развязывать конфликты военным путем на всех направлениях. Военная слава узурпатора должна была убедить весь мир в закономерной логике его побед.

Начиная с 1812 года все страны Европы без исключения принимают участие в противостоянии сил на континенте. Экспедиция Наполеона в Россию была бы слишком рискованной без американского вклада в общую расстановку сил. Серьезные сражения американцев с англичанами отвлекали Англию от вмешательства во французские проблемы в 1812–1815 годах. В Европе же в это время как раз и состоялись три крупных сражения: в Бородине, Лейпциге и Ватерлоо.

Отправляясь на завоевание России, Наполеон многое продумал и хорошо предусмотрел. Он знал о мощном потоке французских эмигрантов в последние десятилетия ХУШ века в Россию. Этот поток особенно усилился во время «напряженной работы гильотины». В Россию бежали люди всех сословий, так или иначе пострадавшие у себя на родине, эта страна была притягательна для французов не меньше, чем Южная Америка для испанцев и португальцев. Она манила, как Эльдорадо. Обустроиться в России было проще, чем за океаном.

Французский язык в восемнадцатом столетии – это язык всей Европы, и в частности язык дипломатической переписки. Русский двор состоял из людей, говорящих исключительно по-французски. Среди чиновников французский язык также был в ходу, поскольку использовался обязательно наряду с русским. Французский был необходим всякому собиравшемуся сделать военную, министерскую или дипломатическую карьеру. В начале Х1Х века правящие круги России не изъяснялись иначе как по-французски, во всяком случае, в трех первых поколениях от начала века. Французская литература и философская мысль знакомы русским в Петербурге и Москве не меньше, чем в Париже и Лионе. Французские книги раскупаются в России быстрее, чем во Франции, не говоря уже о количестве экземпляров и числе читателей. Для поддержки салонных бесед по-французски, для изготовления французских блюд и создания замысловатых причесок возникает обширная французская диаспора, чтобы не сказать сразу – колония. В Россию едут повара, парикмахеры, учителя танцев, воспитатели. Как выразился один французский дипломат, «Россия кишит французами, как жаркие страны насекомыми». Портретистка Виже-Лебрен рассказывает в своих воспоминаниях, как прекрасно она себя чувствовала в любом русском обществе: всюду говорили по-французски и обычно в гостях можно было «на десерт» встретить соотечественников. Виконт Пюибюск в своих заметках о войне 1812 года пишет: «На Невском я как в Париже… Буквально все говорят по-французски».

Массированно французская знать перебиралась в Россию в 1789 году; после блужданий по Европе французы бросали якорь именно в этой стране. В Петербурге, например, обосновались самые престижные аристократические семьи: Монморанси, Рошешуар, Ларошфуко, Брольо, Полиньяк, Ля Тремуй, Дамас, Лаваль. Екатерина Великая все эти семьи поддерживала материально. Впоследствии представители этих семей поступают на царскую службу к Павлу I, а затем к Александру I. Французы работают везде – в министерствах и ведомствах, возглавляют войска на суше и на море, отдельные подразделения и целые армии.

Поистине билингвизм, то есть использование французского языка наряду с русским или даже больше, чем русского, сыграло колоссальную роль в русско-французских политических и культурных связях. Французский язык оказал влияние не только на русский синтаксис и словарь, но также и на становление некоторых идей, поскольку изучение науки и искусств происходило по-французски.

Как известно, существует разница русского и французского менталитетов и большие разногласия между словами-концептами, усвоенными в России с детства. Новые концепты, новые понятия усваиваются бескомпромиссно на языке оригинала. Изучение французской литературы и философии заставляло проглатывать слова-понятия из духовной области и полагать их своими собственными. «Нация», «республика», «права человека» – эти понятия усвоены были, что называется, не по-русски, а в их западном, французском значении, причем так же легко и просто, как, скажем, альков, мода, адюльтер и денди.

Курьезно, например, что брат Марата Давид, приехавший в качестве наставника для детей к одному крупному помещику, получил от русской императрицы высочайшее разрешение на преподавание в Царскосельском лицее. Став Давидом Ивановичем Будри, он преподавал А. С. Пушкину французскую литературу. Молодой корсиканец Наполеон Бонапарт хочет поступить на военную службу к русским, чтобы получить чин майора. Он же сватается к русской княжне и получает отказ. В галерее героев войны 1812 года в Эрмитаже есть не только Барклай де Толли, но еще немало французов, причем не только по фамилии, но и по рождению. Руководящий русским флотом на Черном и Балтийском морях маркиз де Траверсе служит русскому государю вернее, чем адмирал П. В. Чичагов (1767–1849), отказавшийся или уклонившийся от возможности разбить остатки французской армии после ее переправы через Березину. Конец жизни Чичагов провел во Франции, не имея никаких контактов с Россией. Маркиз де Санглан был назначен Александром I начальником тайной полиции и руководителем контрразведки. Маркиз де Кастельно служил главным театральным цензором. Маркиз Лярошкурбон состоял на службе у Павла I, потом у Александра I в качестве обер-шталмейстера. Ксавье де Местр руководил библиотекой Адмиралтейства.

Потомки Рюриковичей и Людовика Святого соединяют свои судьбы. Известны следующие браки: де Кэнзон женится на княгине Одоевской, граф д’Олон – на барышне Мордвиновой, дочери адмирала Мордвинова, граф де Ланжерон – на княгине Трубецкой, Ксавье де Местр – на Софье Загряжской, герцогиня Аглая де Граммон выходит замуж за будущего известного декабриста Давыдова, дочь графа Лаваля – за Сергея Трубецкого.

Французские скульпторы, живописцы, музыканты работают в домах самых разных русских аристократов и купцов. Например, Гишар – официальный скульптор царской семьи. Архитектор Тома де Томон строит биржу на Васильевском острове. В театрах ставят комические оперы Фавара и Гретри⁴⁶. В Санкт-Петербурге работают три французские труппы: оперная, ставящая трагедии и труппа комических актеров. Пресса с восхищением пишет о талантах божественной Филис Андрие, о мадмуазель Бертен, о баритоне Гарате, о великих исполнителях пьес Расина, Корнеля и Мольера – Доминьи, Лароше и Дюране. В 1808 году мадмуазель Жорж блистала в расиновской «Федре». Мадам де Сталь пошла смотреть этот ее незабываемый спектакль в 1812 году, но на этот раз актрису освистали. Де Сталь не знала, кому выразить свое возмущение поведением русских зрителей.

Думается, что из перечисленных разрозненных штрихов русской жизни картина возникает весьма впечатляющая. Французы в России – как у себя дома. Наполеон решил, что эта страна вполне готова к колонизации. Отправляясь в военный поход в Россию, он решил по-особому выстроить свою армию. Да, в ней будут, как обычно, солдаты, представляющие все европейские страны, возглавляемые французскими офицерами, но в поход вместе с ними пойдут также десятки тысяч французов, не носящих ружье: слуги, врачи, повара, маркитанты, женщины для борделей всех рангов, а также краснодеревщики, ювелиры, актрисы, певцы и певицы, портнихи, белошвейки, вышивальщицы, танцовщицы. Многие из французов берут своих жен и детей. Казалось, целая страна снялась с насиженного места и решилась освоить новое.

Никогда до русского похода Наполеон не был обременен таким количеством гражданских лиц. Историки располагают лишь списками убитых воинов, но число погибших в России французов неизмеримо больше. Сколько неучтенных лиц утонуло в болотах или замерзло в лесах!

Зачем вообще Наполеону были нужны гражданские лица? Андре Рачинский отвечает на этот вопрос следующим образом. Наполеон хотел объявить себя в России императором всея Европы. Став французским императором, он позаботился о том, чтобы утвердить себя в Европе, а теперь ему настало время утвердить себя еще и на европейском континенте от Ла-Манша до Урала. Беспредельность мечтаний Наполеона о власти привела к тому, что в 1812 году он заставил приехать в Париж папу Пия VII. Папа должен был благословить его как будущего верховного правителя всей Европы, может быть, даже вскоре приехать в Москву…

Наполеон очень хорошо был осведомлен об успехах католической церкви в России, о растущей пастве, о многочисленных аббатах, бежавших от революции и ставших воспитателями отпрысков благородных фамилий. (Случайно ли у Пушкина наставник Онегина-мальчика называется monsieur L’Abbé?) Аббаты продолжили дело многочисленных иезуитов, появившихся еще при Екатерине II. Большинство иезуитов в России были именно французами. Они открыли немало учебных пансионов и школ и преподавали там французский язык и французскую словесность. После революции к иезуитам присоединились другие католики: францисканцы и доминиканцы, занимавшиеся просвещением русских голов в Петербурге, Москве, Смоленске, Риге, Полоцке, Саратове, Астрахани, Моздоке, Одессе и некоторых городах Сибири.

В беседах с папой Наполеон пришел к мысли об унификации двух христианских церквей: католической и православной. В Москве, древней столице России, должна была состояться интронизация французского монарха, правителя всея Европы. Это событие должно было стать кульминацией русского похода и обозначить конец изматывающей войны, задуманной Александром I. Быть возведенным на трон в Кремле в присутствии тысяч москвичей и солдат, прошедших через всю Европу, означало бы для французского монарха объединение всех наций, единый кодекс, единые законы, единые принципы, мнения и интересы. Такой универсализм Наполеона, как ни странно, оказался сродни тому, что объявил, например, с трибуны Конвента аббат Грегуар. После победы Французской революции хорошо бы увидеть, что с лица земли исчезли все европейские границы!

На острове Святой Елены Наполеон, со слов его летописцев, скажет, что его целью в России была не агрессия, а мир и покой, реформаторство. Речь шла о континенте Европа.

Россия была в курсе планов Наполеона. Александр I оценивал свои силы как недостаточные для противостояния французам. При этом он задумывался не только о судьбах России и русской церкви, но и о судьбах мира и христианства вообще.

В Париже было немало русских агентов. Очень интересная информация исходила от полковника А. И. Чернышева⁴⁷, которого одинаково хорошо принимали у себя в альковах Каролина Мюрат и Полина Боргезе. У русских были свои люди во французских министерствах и ведомствах, откуда регулярно поступали к государю копии важных документов. Русские дипломатические службы знали все о передвижениях наполеоновских войск. У руководителя русской тайной полиции и одновременно шефа контрразведки маркиза де Санглана были сведения о 98 тайных наполеоновских агентах, работавших на русской территории.

Для русского официального общественного мнения в начале Х1Х века, накануне войны, было немалым удивлением узнать о назначении на ключевые посты таких лиц, как А. А. Аракчеев⁴⁸, А. Д. Балашов⁴⁹, А. С. Шишков⁵⁰, Ф. В. Ростопчин. Последний, как известно, стал генерал-губернатором Москвы. Именно Ростопчин будет автором сценария событий, последовавших вслед за оккупацией французами священного града.

Отдельную главку своей книги Андре Рачинский посвящает личности Ростопчина (1763–1826). Европейски образованный, знаток французского языка и культуры, Федор Васильевич Ростопчин поначалу незаметно служил при дворе, где был то в фаворе, то в немилости. Но его блестящий и острый ум всеми был замечен.

Екатерина II первой пригласила Ростопчина на царскую службу, Павел I назначил его директором почтового департамента и также «первоприсутствующим в коллегии иностранных дел». В 1800 году Ростопчин становится членом Государственного совета и руководит европейской политикой России. Его позиция в первые годы восемнадцатого столетия – это позиция франкофила: не вступать в антиякобинские коалиции, не развязывать войны и антиреволюционный террор. Он даже проповедует альянс России с бонапартистской Францией против Англии. Но в целом он критически настроен против Австрии, виноватой в «предательстве Суворова»⁵¹. Он считает, что России выгоднее не растаптывать постреволюционную Францию, но заняться отвоеванием Константинополя у мусульман. С помощью многих искусно задуманных интриг любящий Россию Ростопчин был удален от двора к концу царствования Павла I.

Его профранцузским настроениям приходит конец в 1806 году. Вместе со своим другом Воронцовым он пересматривает свои взгляды и 17 декабря 1806 года пишет Александру I специальное открытое письмо, предупреждающее его о «перехлесте» французских влияний и французского воспитания. Именно эти два момента он считает губительными для России. Его также беспокоят российские мартинисты, о которых он тоже напишет специальное послание.

Мартинисты в России появились в начале XIX столетия как поклонники учения Сен-Мартена. Философ-спиритуалист Сен-Мартен – автор популярной среди русских масонов книги «Истина и заблуждения» («Des erreures et de la vérité»). Русские мартинисты – люди очень просвещенные и честные, стоящие гораздо выше грубых развратников вольтерьянцев. Они преимущественно сугубые аскеты и пустынножители, склонные к проживанию в отдалении от света, в имениях, вдали от больших городов. Их отличает визионерство, желание пророчествовать. Однако то, что им представлялось достижимым в России уже сегодня, завтра потребовало бы значительно большего времени. Именно поэтому Екатерина II и другие монархи считали мартинистов своими врагами, они уж слишком торопили события.

В том, что касается власти, мартинисты вслед за Сен-Мартеном мечтали о мудром и законопослушном монархе. Это была основа политической концепции масонов. Их кумир Сен-Мартен писал об этом приблизительно следующее: «Не могу не признаться, что правление единого, без всякого прекословия, есть естественнейшее и сходнейшее с истинными законами, которые выше всего…»

Особенно осуждал Сен-Мартен «всяко противление» и «непокорство»: не подданный учредил себе законы политические и начальников, так и не его дело опровергать их. Он полагал, что человек духовный должен, как говорится, «по определению» быть верен своему государю.

Возникает законный вопрос, почему законопослушные и верные государю мартинисты вызывают негодование Ростопчина, высказанное им в специальной записке «О мартинистах», которую одни считают литературой, другие доносом? Дело в том, что, признавая государя за главное лицо в принципе, мартинисты могли в своих суждениях восставать против тех, кто им не нравился, а это мог быть их правитель и его приближенные. Ростопчин опасался тайной деятельности мартинистов. Он не без основания подозревал их в попытках дискредитации Александра I и в неправедном смущении умов современников. Если Ростопчин в своих «афишах» преувеличивал успехи российской армии, мартинисты в своих воззваниях их преуменьшали, если глава Москвы восхищался Александром I, мартинисты позволяли себе его критиковать и призывать народ к восторженной встрече Наполеона.

А. Рачинский справедливо замечает, что масоны не знали о контактах Александра I с Ростопчиным, а если и знали, то не догадывались о том, что между царем и тем, кого он назначил руководить Москвой, существуют особые отношения. Кое-что они обсудили, наверное, но кое-что обошли молчанием. А. Рачинский утверждает, что пожар, очистительный огонь, спасающий от позора поражения, обсуждался реально мыслящими русскими политиками, но никто не говорил о том, что отдаст приказ о поджогах домов. Еще до прихода французов в Москву некоторые крупные аристократы начали палить свои дома, их примеру последовали другие горожане. Мартинисты эти действия называли варварскими. Они распространяли прокламации, в которых говорили о том, что всем следует ждать – как освобождения – прихода Наполеона. Благодаря этим прокламациям Ростопчину удалось выяснить, кто придумал их обнародование и кто сочинял тексты. Выяснилось, что это личный секретарь директора Московского почтамта Ф. П. Ключарева⁵², а также некоторые другие, уже очень пожилые масоны: князь Н. И. Трубецкой, сенатор И. В. Лопухин. Они скончались вскоре после русско-французской войны. Секретаря Ф. П. Ключарева поймали и отправили к министру тайной полиции на дознание, а затем сослали в Воронеж.

Какие еще слухи распускали мартинисты? Ну, например, они заставляли всех обсуждать вопрос о том, что Наполеон – сын Екатерины II, которого она-де отдала на воспитание за границу, и сейчас подошло как раз время его возвращения. И еще якобы перед смертью царица потребовала, чтобы Павел сразу по своем воцарении отдал своему брату «по отцу – Наполеону» половину своих территорий.

30 августа Ростопчин приказывает закрыть все публичные заведения и ускорить отъезд из Москвы всех чиновников. В этот момент мартинисты из членов Сената оказывают ему прямое сопротивление. Это И. В. Лопухин, Д. П. Рунич (помощник почт-директора), А. М. Кутузов (поэт и переводчик). Все трое, как раз наоборот, убеждают коллег, друзей и знакомых во что бы то ни стало никуда не е здить и о ставаться в Москве. И тогда Ро стопчин постарался их выставить насильно.

А. Рачинский не называет Ф. В. Ростопчина, как это часто делают в России, «лукавым и мстительным вельможей-временщиком, хотя и талантливым писателем», наоборот, он воздает ему должное как русскому патриоту, хотя и женатому на француженке де Сегюр. Для того чтобы осуществить столь трудную миссию, как сдача Москвы, нужен был человек умный и сильный. Ростопчин оказался именно таким. Ростопчину было не так уж важно помешать военной победе Наполеона, сколько психологически, морально и идеологически противостоять супостату. Александр I положился на Ростопчина как на исполнителя своей воли. Его отношения с Ростопчиным были абсолютно конфиденциальны. Кутузову он не докладывал о том, что его как царя беспокоит. Отсюда, видимо, следуют недопонимание и некоторая враждебность в отношениях Кутузова и Ростопчина.

Французы могли предположить, что Ростопчин имел тайные инструкции об эвакуации города, чтобы помешать восшествию Наполеона на новый престол. Ростопчин ведь начинает с того, что убирает из Москвы великого князя Константина, брата Александра I, который своим присутствием мог бы поддержать французов, и действительно издает приказ об эвакуации населения (насильственной, если это необходимо) – чтобы лишить Наполеона поддержки его возможных сторонников и вообще присутствия зрителей, которые могли бы стать свидетелями его восшествия на престол.

Идеологические выпады, психологическая война – мы считаем эти понятия порождением современности. Но и в XVIII столетии, и в начале XIX века хорошо себе представляли, как можно организовать психологическое воздействие на мирное население, особенно во время войны, знали, что такое «запугивание» и как оно осуществляется. С тех пор мало что изменилось. Война идей в 1812 году достигает своего апогея. Соотнесение событий жизни государства с судьбами своих соотечественников было доступно людям просвещенным, но происходило оно по-разному с классовых позиций и в пользу государственности.

Ростопчин, хотя и действовал как будто без согласования с Кутузовым, поэтапно совершил всё, что мог и был должен. Разобравшись с мартинистами и великим князем Константином, он способствовал набору 80 000 добровольцев, побуждал дворян и купечество к пожертвованиям, поддерживал в народе бодрость и доверие, обращаясь к нему со своими знаменитыми афишами, или объявлениями, написанными простонародным языком, весьма живо и легко. Шестнадцать афиш позднее были изданы Сувориным.

Пожары в Москве начались еще до прихода французов в Москву. Кутузов был страшно этим недоволен и обвинял в самоуправстве Ростопчина. Ростопчин жаловался на Кутузова царю: «Я в отчаянье от предательских действий Кутузова по отношению ко мне». Командующий русскими войсками и командующий Москвой не были в курсе тайных инструкций, данных каждому из них. Таково мнение А. Рачинского.

Москва втянула французов как губка. Солдаты и офицеры Наполеона побросали свои пушки и начали грабить город. Из-за спин мужчин появились женщины, входившие в богатые особняки и забиравшие там в первую очередь серебро, а потом меха и все подряд, что сгодится для продажи в Европе.

В «Записках туриста» Стендаль, бывший, как известно, в разоренной Москве с интендантскими службами, отметил: «В этом городе есть семь или восемь дворцов, подобных которым нет в Париже…» В конце концов из 9158 зданий были разрушены 6532, не говоря о монументах и скульптуре. В богатых частных домах, где были домашние театры и концертные залы, служили сотни музыкантов. В дворцовых театрах Юсупова, Шереметева и Апраксина было помимо партера три ряда лож. Москва – это университетский город, очаг мартинистов, духовной Академии, богатой православной общины, библиотек, сокровища которых трудно переоценить. Жозеф де Местр восхищался библиотекой князя Д. И. Бутурлина⁵³, в которой насчитывалось 26 000 томов, у А. И. Мусина-Пушкина⁵⁴ была библиотека средневековых рукописей. Хорошие библиотеки были у Н. М. Карамзина, у Г. С. Салтыкова⁵⁵, И. П. Мятлева⁵⁶, М. А. Голицына⁵⁷, князя А. К. Разумовского⁵⁸. Эти русские собиратели и коллекционеры хранили у себя также рукописи и книжные раритеты, спасенные из огня 1793 года.

Французский император, который вез с собой две статуи, изображающие его в образе римского цезаря, весом полторы тонны каждая, вошел в Москву 2 сентября и оказался не в мирной древней столице, встречающей его хлебом-солью, а в опустевшем горящем городе. Путь его в Кремль шел среди полыхающих грандиозных костров. Из 275 000 москвичей, на которых он рассчитывал как на потенциальную публику, осталось только шесть тысяч, в основном русских священников и иностранцев.

Транспорт исчез. Ростопчин распорядился отдать подводы раненым под Бородином. Он же приказал убрать из Москвы 64 противопожарные установки и всех пожарных. Французы боялись селиться в роскошных особняках, их поджигали в первую очередь. Церкви и монастыри если не горели, то их использовали под отхожие места и конюшни. Простые русские люди, пишет А. Рачинский, были убеждены, что имеют дело с Антихристом, и не испытывали никакой симпатии к супостату. Ощущения победы у Наполеона не было. Вместо верховного правителя Европы он стал хозяином караван-сарая. На острове Св. Елены он скажет: «Чтобы чувствовать себя победителем, мне бы следовало умереть прямо там, в Москве». В глазах России Москва – мистический символ государства, она не может вынести оккупации. Кремль был окружен пламенем. Древние церкви на территории Кремля были разграблены, в конце концов Наполеон оттуда сбежал через потайной ход.

Столь красочные описания, встречающиеся у А. Рачинского, думается, навеяны ему двумя авторами, которым он посвящает специальные главки, – Жозефом де Местром и Яном Потоцким⁵⁹. Разумеется, он интересуется ими в первую очередь как историк, но понятно, что он держит в голове их художественные тексты: «Санкт-петербургские вечера» и «Рукопись, найденную в Сарагосе». Можно ли забыть сцену в женском монастыре, куда ворвались солдаты у Яна Потоцкого в «Рукописи, найденной в Сарагосе»? Поставленная блестяще в кино Войцехом Ежи Хасом картина, сделанная по произведению Потоцкого, получила премию на фестивале в Сан-Себастьяне. Высоко оцененное испанским режиссером Луисом Бюнюэлем, это кинопроизведение, безусловно, подействовало на художественное сознание современников, откуда, вероятно, такое внимание к отдельным сценам Потоцкого-писателя. Это отметили Жан Тюлар и Мишель Кадо, французские рецензенты книги А. Рачинского. Во всяком случае, вполне можно вообразить себе, как вели себя солдаты наполеоновской армии в русских монастырях и церквях и какие «приятные» впечатления они оставили по себе в России.

Что же касается самого Яна Потоцкого, то его Андре Рачинский вспоминает как тайного советника Александра I. Польский граф служил в русской империи, за что был удостоен ордена Св. Владимира I степени. К случаю напомним также, что он был талантливым ученым, историком и лингвистом (первое применение этимологии в исторических изысканиях), этнографом и естествоиспытателем. Андре Рачинский не жалеет слов для высоких оценок Потоцкого-славянофила и писателя. Что же касается де Местра, то в связи с ним можно вспомнить его афоризм: «Преувеличение есть ложь людей благовоспитанных».

Война 1812 года в книгах Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании» и Армана де Коленкура «Поход Наполеона в Россию. МЕмуары»
(Лица, судьбы, персонажи)⁶⁰

Новое обращение к книгам Жермены де Сталь и Армана де Коленкура представляется сегодня необходимым, поскольку речь идет о переизданиях, осуществленных в начале десятых годов третьего тысячелетия. Они снабжены интересными комментариями и замечаниями. Что касается книги Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании», то эта книга по-русски в полном переводе представлена читателям впервые. Известный исследователь французской литературы XIX века, и в частности специалист по творчеству Жермены де Сталь, В. А. Мильчина перевела эту книгу заново и целиком. В XIX веке и в начале ХХ из книги де Сталь на русский язык переводили лишь отдельные выдержки.

Так называемая русская часть «десятилетнего изгнания» («Путешествие по России») впервые была переведена Надеждой Ржигой в 1912 году для журнала «Русский архив». Этот текст затем был перепечатан в 1991 году в издании «Россия первой половины XIX века глазами иностранцев» (Л., 1991). Комментарии к творчеству де Сталь в переводе Надежды Ржиги прозвучали впервые у знаменитого исследователя французской литературы, «монаха в миру», театроведа С. Н. Дурылина в журнале «Литературное наследство» 1939 года. Эти тексты впоследствии часто цитировали критики-современники. Второй перевод тоже только «русской части» книги был исполнен Н. П. Анисимовой, он вышел в малотиражном издании «Война 1812 года и русская литература. Исследования и материалы» (Тверь, 1993).

В. А. Мильчина не только перевела всю книгу г-жи де Сталь целиком, но и очень подробно прокомментировала ее в предисловии «Жермена де Сталь и ее „философическая география“». Что под этим нужно понимать? Дело в том, что «изображение путешественником чужой страны в разные эпохи – это часто плод тенденциозной концептуализации, зависящей от множества факторов: личных убеждений пишущего, идеологической моды, исторической ситуации, степени изученности данной страны»⁶¹. Когда происходит не зависящее от автора подчинение географии неким философским конструкциям, как раз и возможно говорить о «философической географии». На госпожу де Сталь в начале ее размышлений очень большое влияние оказал Монтескье с его «климатической теорией». Он считал юг (Азию) родиной рабства, а север (Европу) – отечеством свободы. Согласно этой теории, психические и моральные свойства народов объясняются географическими и климатическими особенностями тех стран, где эти народы проживают. Г-жа де Сталь пошла в своих идеях еще дальше Монтескье и добавила к этим его наблюдениям общее разделение народов, даже независимо от географии, на «северные и южные», а вместе с ним и разделение квинтэссенции духовности – европейских литератур – также на «северные и южные». И эти размышления вовсе не были исключением в ее время, потому что, оказавшись волей судьбы в Германии и написав книгу о немецкой литературе, новой и незнакомой французам, романтической, она, как выяснилось, оказалась предательницей по отношению к литературе родной. Когда де Сталь изгоняли из Франции по настоянию Наполеона, министр полиции Савари написал ей: «Я счел, что воздух нашей страны Вам не подходит, мы же не дошли еще до того, чтобы брать за образцы народы, кои вас приводят в восхищение. Последнее ваше сочинение писано не французским пером»⁶². И это суждение было очень серьезным – по сути, автора обвиняли в отсутствии патриотизма в период его взлета во Франции.

В книге «О Германии» г-жа де Сталь вела речь далеко не только о литературе. Она рассматривала, и вполне в духе своего времени, национальный характер немцев и их национальную мораль. Выводы де Сталь встревожили Наполеона, поскольку писательница поставила северную литературу выше южной, немецкий романтизм выше французского классицизма. Германофильство, а до него еще и англофильство г-жи де Сталь воспринималось как политический вызов, совсем не будучи таковым. Французской писательнице нужна была интеллектуальная атмосфера Франции, в которой она выросла как французский автор, парижское общество, которое, как ей казалось, могло образовать даже людей неотесанных, и родной климат. Категория «национального» была для этой женщины совершенно необходима. Неоднократно она повторяла: нет ничего хуже, чем утратить звание нации.

Научили ли ее этому немцы? Отнюдь нет. О человеческих типах и характерах до нее рассуждали и Жан-Жак Руссо, и Лабрюйер, очень тонко выделявшие особенные черты характера не только французов из разных волостей, но и испанцев, англичан, итальянцев. На протяжении всего девятнадцатого века национальные типажи возникают во всех видах искусств и в литературе. По поводу каждого из европейских народов мы встречаем долгие рассуждения, достойные отдельного разговора. Они тем более любопытны, что в наше время к активному сравнению и изучению народов и народностей возвращаются специалисты по межкультурной коммуникации, выделяя черты современных европейцев с позиций ведения бизнеса и дипломатии, туристической активности и спортивных соревнований.

Кое-что стерлось из памяти о прошлом, но некоторые наблюдения эпохи романтизма до сих пор кажутся актуальными. Например, де Сталь пишет о французах и конкретно о подражании всему французскому у других народностей в книге «О Германии» (ч. 1, гл. 9), объявляя, что французам свойствен «разговор приятный и занимательный, почти из ничего возникающий, разговор, которому от прелести выражений сообщается заманчивость, который доставляет немалое удовольствие. Можно утвердительно сказать, никого не обижая, что одни только французы способны продолжать разговор такого рода»⁶³. Рассуждая подобным образом, тихо и непредвзято, г-жа де Сталь много доброго сказала и о немцах, и еще более о русских в знаменитой в России русской части своей книги «Десять лет в изгнании». Прежде всего, как ей показалось, она изначально обманулась в расстановке акцентов на народы северные и южные. Русские вроде бы народ северный, у них так холодно зимой, и все же русские, с ее точки зрения, народ не слишком северный. Писательница сформулировала свое видение этих людей следующим образом: «Русские имеют вид южного народа, обреченного жить на севере». Эта мысль у нее повторяется неоднократно. При этом русские никак не похожи на французов, вот беда. И прежде всего ей кажется, что русские не способны на беседы, к которым она привыкла у себя в стране, потому что они-де недостаточно размышляют.

Думается, это суждение надо оставить под вопросом, а вот следующее общее суждение в ее интерпретации привести целиком: «К счастью для русских, они по-прежнему остались народом, который мы именуем варварским, иначе говоря, ими движет инстинкт – подчас благородный, всегда невольный и предполагающий раздумья при выборе средств, но не при рассмотрении цели; я сказала, к счастью для русских, не потому, что намерена восхвалять варварство, но потому, что под этим словом я разумею некую первобытную энергию, которая одна способна заменять нациям удивительную мощь, даруемую свободой»⁶⁴. У русских «пламенная воля», для которой нет ничего невозможного. Для России вообще трудно найти место на философически-географической шкале. С точки зрения Жермены де Сталь, русские имеют более сходства с народами юга, чем с азиатами.

Исходя из этих общих суждений, из умозаключений о русской нации, г-жа де Сталь дает оценки отдельным русским, на ком ее память задержалась в книге воспоминаний. Из комментариев к мемуарам «Десять лет в изгнании», написанных ее сыном Огюстом (барон де Сталь Гольстейн), можно понять, что записи для этой книги были сделаны де Сталь в дни, часы и минуты пребывания в России. Она вела путевые заметки, но общее изложение увиденного и правку текста сделала позже. Вот почему в ее суждения невольно вкрались неточности, которые были и в первых переводах, но остались без комментария. В книге В. А. Мильчиной выверен каждый шаг писательницы, описаны все лица, встречавшиеся с ней.

Обратимся к некоторым из этих лиц, которые встречаются также в другом популярном издании на темы войны 1812 года – в книге Армана де Коленкура «Мемуары (Поход Наполеона в Россию)». Коленкур не рассуждает о нациях, не дает их противопоставлений, но его доброжелательность к русским и России у человека неподготовленного может вызвать удивление. Наполеоновский генерал, посол в России накануне войны 1812 года, участник военных событий с вражеской стороны, совершенно очевидный противник, даже враг, а пишет о России и русских, особенно об императоре Александре, с нежностью и мудростью человека, предвидевшего исход военного противостояния русских и французов. Все его беседы с Наполеоном свидетельствуют о том, что он ярко и точно излагал русскую точку зрения, русский подход к вопросу, русское его видение. И если ему не удавалось убедить Наполеона, то только потому, что эта харизматическая личность имела про себя, ни с кем не делясь, совсем другие планы, это был человек, видящий мир по-своему, то есть это был Наполеон, и этим всё сказано. Хочется подчеркнуть, что написанные постфактум по отношению к военным событиям мемуары Коленкура, конечно, лишены глубокого критического отношения автора к самому себе. Автор поневоле слегка себе льстит, но общая линия его поведения передана правильно. Кроме того, современники, как во Франции, так и в России, высоко отзывались о нем. Автор вступительной статьи к мемуарам Коленкура В. А. Волков приводит о нем слова Ф. де Сегюра: «Он склонен более к неустойчивости, чем к лести» – и суждение Александра I: «В его душе есть что-то рыцарское, это честный человек».

Мне представляется интересным сравнить некоторые лица в книге Жермены де Сталь с теми же лицами в книге Армана де Коленкура. Жермена де Сталь – писательница и жена посла Швеции во Франции, сама дипломат, умеющая выяснять всё, что ей нужно, в тонкой светской беседе. И в Москве, и в Петербурге было немало противников де Сталь, считавших ее не столько «отверженной» Наполеона, сколько его «шпионкой». Арман де Коленкур – профессиональный военный и дипломат, посол в России (1807–1812), лицо, приближенное к Наполеону, знавшее Россию очень пристально. Иначе говоря, это люди одного круга, умело держащие перо и весьма благосклонные к стране, о которой пишут.

Помимо Наполеона и Александра I (о видении каждым из этих авторов центральных исторических фигур речь впереди) есть еще немало русских людей, бывших в русском обществе на виду, на первом плане. Для начала сравним тех русских вельмож, дипломатов, военачальников, с которыми оба автора, де Сталь и Коленкур, встречались в официальной и неофициальной обстановке.

Александр Дмитриевич Балашов (1770–1837), с июля 1810-го по март 1812 года занимавший должности министра полиции и петербургского военного губернатора, в апреле 1812 года был с этих должностей уволен и в качестве адъютанта от Александра I прибыл с письмом в ставку Наполеона в окрестностях Вильны 26 июня означенного года. Он ожидал ответа на привезенное от русского государя письмо. Наполеон, как следует из источников, с ним беседовал дважды, один раз утром, другой вечером, и эти разговоры Наполеона с Балашовым были затем предметом острого обсуждения русских людей и иностранных дипломатов. О самом содержании беседы мадам де Сталь могла слышать как в московских, так и в петербургских салонах, либо находясь в Стокгольме. Что же касается Армана де Коленкура, то он лично присутствовал на этих встречах французского императора с русским гонцом.

Де Сталь: «В разговоре с г-ном Балашовым император Наполеон пустился в непостижимые откровенности, в которых мы могли бы увидеть следствие простодушия, если бы не знали, что для вящего устрашения император любит показывать, будто он выше любых расчетов. Неужели вы думаете, спросил он у Балашова, что мне есть дело до этих якобинцев-поляков? В самом деле, несколько лет назад г-н де Шампаньи письменно известил канцлера Румянцева о том, что Наполеон предлагает вычеркнуть из всех европейских трактатов слова „Польша“ и „поляки“. Какое несчастье для поляков, что император Александр не принял титул польского короля и не позволил всем великодушным существам сочувствовать интересам этой угнетенной нации.

Император в присутствии министра полиции осведомился у г-на Коленкура, бывал ли тот в Москве и что представляет собой этот город. Коленкур отвечал ему, что Москва скорее показалась ему похожей на большую деревню, нежели на столицу. А сколько в ней церквей? – продолжал свои расспросы Наполеон. Около тысячи шестисот, – отвечал г-н де Коленкур. Непостижимо, – изумился Наполеон, – разве в наши дни кто-то еще верит в Бога? – Да, ваше величество, – подтвердил г-н Балашов, – в него верят русские и испанцы. Прекрасный ответ, вселявший надежду, что москвичи станут „кастильцами“ Севера»⁶⁵).

Коленкур: «Балашев (sic!) привез письмо от императора Александра, и ему было поручено сделать на словах заявления, соответствующие содержанию письма, а именно запросить о мотивах этого нашествия среди полного мира, без всякого объявления войны…

Балашев был хорошо принят императором, который пригласил его на обед вместе с князем Невшательским, герцогом Истрийским и мною. Я был более чем удивлен этой милостью, которая, впрочем, не могла относиться лично ко мне, так как император давно уже отучил меня от этих милостей. Император прекрасно отнесся к Балашеву и много разговаривал с ним. Во время послеобеденной беседы его величество сказал, обращаясь ко мне: „Император Александр хорошо обращается с послами. Он думает, что своими любезностями делает политику. Из Коленкура он сделал русского“. Это был обычный упрек…

Вскоре он отпустил Балашева.

Перед обедом император поручил мне повидать этого генерала и сообщить ему, что он даст ему своих лошадей для возвращения в расположение русской армии. Когда Балашев вышел от императора, его величество шутя сказал мне, что я напрасно рассердился на его слова о том, что я сделался русским; с его стороны это была лишь любезность с целью доказать императору Александру, что я не забыл знаки его благосклонности. Его армии не смеют дожидаться нас, они уже не спасают ни чести своего оружия, ни чести правительства. Не пройдет и двух месяцев, как русские вельможи принудят Александра просить у меня мира»⁶⁶.

Известно, что г-жа де Сталь записала в своем «Путевом дневнике» (по сути, черновике «Десяти лет изгнания»), что речь у Балашова с императором шла о судьбе Валахии, столица которой еще была занята русскими войсками, однако России Бухарест уже не принадлежал и, согласно мирному договору, подписанному в Вене, вся Валахия отходила к Турции. Об этом опальная француженка знала из разговора с французскими дипломатами. Но русскому читателю, разумеется, интереснее знать, что думал Наполеон о России и ее православных верующих.

Сам Балашов, как это известно из его собственных записок и книги Н. Ф. Дубровина «Отечественная война в письмах современников 1812–1815 гг.» (СПб., 1882), уверил Наполеона, что в Москве 240 церквей. Однако сразу можно сказать, что это не так, разрыв с цифрами их предшественников и современников очень большой.

Подсчет московских церквей был проблемой, которая сильно интересовала многих иностранцев. В книге ганноверского резидента Фридриха Христиана Вебера «Преобразованная Россия» (Weber F. C. Das Verânderte Russland. V. 1. Frankfurt, 1721) автор, в частности, сообщал, что «в Москве уже есть полторы тысячи церквей, но местные жители хотят довести их число до 1600». В книге Леклерка (Leclerc N.-G. Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie moderne. Paris, 1785) их названо 270 и добавлено, что есть «множество часовен». У Кокса (Coxe W. Voyage en Pologne, Russie, Suède, Danemarc etc. Traduit en français par M. P.-H. Mallet. Genève, 1786) их названо «более тысячи».

По поводу силы православной веры русских г-жа де Сталь воскликнула: «Прекрасный ответ, внушавший надежду, что москвичи станут кастильцами Севера». Это значило, что русские будут оказывать французским войскам такое же сопротивление, какое оказывали им испанцы. С 1808 по 1813 год они вели против французов партизанскую войну, окончившуюся поражением последних.

Обмен устными репликами между Наполеоном и А. Д. Балашовым обсуждался во многих разговорах современников. В частности, существуют воспоминания А. Г. Хомутовой, написанные в 1830-х годах, задолго до публикации собственных записок А. Д. Балашова о его беседе с Наполеоном («Русский архив», 1891, кн. 3, с. 316). Из простого сопоставления цифр, дат, изданий, исследований о Московии можно сделать заключение, что неверны все цифры о количестве церквей, поскольку их разброс очень велик. Из поздних источников мы знаем, что в Москве было «сорок сороков», то есть 1600 церквей, но это фиксировали уже после пожара 1812 года, а так ли много церквей было накануне взятия Наполеоном Москвы, неизвестно. Единственное, что можно сказать уверенно, – что церквей и часовен было много, очень много.

В «Мемуарах» де Коленкура тот же герой дня, адъютант Александр Балашов, предстает в несколько ином контексте и с другими репликами. Его появление стало причиной разговора о «русскости» Коленкура, то есть о его знании русских изнутри и явной к ним симпатии, но также и в основном об откровенном желании Наполеона «отбросить русских в их льды», чтобы по крайней мере в течение 25 лет они не значили ровно ничего в политических делах Европы. Если в соприкосновение с цивилизацией русских Наполеона привел раздел Польши, то теперь нужно было, чтобы «Польша откинула их на свое место». Прошло то время, когда Екатерина II делила Польшу и могла напугать Людовика XV в Версале, при этом «ее превозносили все парижские болтуны». С точки зрения Наполеона, Александр I слишком возгордился, в особенности после Эрфурта. Приобретение Финляндии еще более вскружило Александру голову. «Если ему нужны победы, – сказал Наполеон, – пусть бьет персов».

Следует ко всему этому добавить, что при изучении материалов для создания романа «Война и мир» Лев Толстой узнал, что на вопрос Наполеона, обращенный к Балашову о «дороге, ведущей в Москву», тот будто бы произнес ту фразу, которую русский писатель решил привести в своем романе: «Русские, как и французы, говорят, что все дороги ведут в Рим. Можно выбрать любую дорогу на Москву. Карл Х11 выбрал дорогу через Полтаву». Таким образом, можно сделать заключение, что разговор Наполеона с Балашовым при закрытых дверях уже очень вскоре был растащен на фразы.

Теперь поговорим по поводу других вельмож, которые сдадут своего государя, по мнению Наполеона. Обратим взор на некоторых из них. Вот Александр Львович Нарышкин (1760–1826), обер-гофмаршал с 1798 года, обер-камергер с 1801-го, директор императорских театров (1799–1819). Про его дом-дачу, гостеприимство подробно рассказывает г-жа де Сталь в «Десяти годах изгнания», а про его сына (не называя его имени, обозначая его просто как «сына обер-камергера Нарышкина») достаточно подробно рассказывает Арман де Коленкур.

Де Сталь: «Целый день я провела в загородном доме обер-камергера г-на Нарышкина, человека любезного, покладистого и учтивого, но не могущего прожить ни дня без празднества; имея дело с ним, можно составить исчерпывающее представление о живости вкусов, объясняющей недостатки и достоинства русских. Дом г-на Нарышкина всегда открыт; если в нем не гостят два десятка человек, философическое уединение становится хозяину в тягость. Предупредительный с иностранцами, ни минуты не сидящий на месте и тем не менее в высшей степени способный к размышлениям, без которых невозможно правильно держать себя при дворе, готовый скорее раздарить свое состояние, чем расплатиться с кредиторами, жадный до радостей воображения и умеющий черпать их лишь из вещей, но не из книг, скучающий повсюду, кроме придворных зал, остроумный тогда, когда это ему выгодно, любящий роскошь более из щедрости, нежели из тщеславия, он ищет повсюду некоего азиатского великолепия, говорящего более о его богатстве и положении в обществе, нежели о достоинствах, принадлежащих ему лично…

Стол у г-на Нарышкина, по восточному обыкновению, ломился от фруктов, с той лишь разницей, что фрукты прибыли сюда из самых разных стран, что же касается мяса и овощей, то многочисленные слуги подносили их каждому гостю особо»⁶⁷.

Коленкур: «Сын обер-камергера Нарышкина, адъютант Винценгероде, стоял с несколькими казаками недалеко от наших постов. Видя, что Винценгероде не возвращается, он осведомился у местных жителей, что произошло с генералом. Они сказали, что его только что арестовали. Тогда, не возвещая о себе сигналами горниста, не вызывая какого-либо офицера или унтер-офицера для переговоров, он отправился к французскому посту, чтобы добровольно сдаться в плен, для того чтобы иметь честь не покидать своего начальника…

Винценгероде был признан военнопленным и отослан во Францию со своим адъютантом. Я снабдил Нарышкина деньгами, а на следующий день, побывав в нашем обозе, по слал ему пальто, так как на нем не было ничего, кроме мундира»⁶⁸.

Комментируя эти два пассажа, посвященные отцу и сыну Нарышкиным, можно сказать следующее. Дачу, на которой побывала де Сталь, Александр Львович унаследовал от отца, обер-шталмейстера Екатерины II. Об этой мызе под названием «Га! Га!» интересно рассказывает М. И. Пыляев в «Старом Петербурге» (СПб., 1889). «Дача Нарышкина стояла недалеко от Финского моря или, иначе, от Финского залива у Петергофской дороги, в самом благоустроенном из пригородов Петербурга». В своем «Путевом дневнике» де Сталь особенно отметила «кроткое лицо Марии Алексеевны Нарышкиной, хозяйки дома». Психологический портрет этой четы можно увидеть также в «Записках» Ф. Ф. Вигеля (М., 2000), однако этот автор отметил у Марии Алексеевны не кротость, а «крутой нрав, благородные чувства, бережливость и аристократическую гордость».

О сыне этой пары в плену не случайно позаботился Коленкур: он знал, что Нарышкины – семейство, близкое Александру. Однако сам молодой Нарышкин, добровольно пошедший вслед за своим генералом в плен, действовал, очевидно, из чувства долга и патриотизма. Винценгероде обвиняли в шпионаже и подстрекательстве французских солдат к дезертирству, и обвинения эти, конечно, были недалеки от истины, но Винценгероде вел себя достойно. Наполеон, лично побеседовавший с ним, упрекал его в том, что он служит России, будучи «по рождению немцем и подданным страны, которая находится под верховенством Франции» или, «во всяком случае, в союзе с ней», и прибавил, что раз Винценгероде является по сути подданным Наполеона, то он предаст его военному суду по обвинению в шпионаже.

О манере французского императора беседовать, говорить вещи абсолютно противоположные, часто противоречащие одна другой, упоминают многие из знавших Наполеона близко. К тому же император от всех своих собеседников требовал, чтобы на каждое его речевое высказывание ему тотчас давали ответ, то есть он каждого пытался «прощупать на гибкость». С русскими, однако, часто случался прокол, он натыкался на стену. Они его удивляли.

А вот еще один вельможа, для которого нашлось достойное место в воспоминаниях де Сталь и Коленкура, граф Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826), служивший в Коллегии иностранных дел с 1798 года. Павел I к нему очень благоволил. Павел мечтал о сближении с первым консулом Франции. Ростопчин тоже в молодые годы был активным сторонником союза с этой страной. При Александре I Ростопчин из коллегии был уволен и долгое время оставался не у дел из-за нерасположения к нему императора. Главнокомандующим в Москве он был назначен 29 мая 1812 года и занимал эту должность до августа 1814 года.

Де Сталь: «Знаменитый граф Ростопчин, чье имя постоянно упоминалось в бюллетенях императора, приехал ко мне с приглашением на обед. Разговор его, исполненный оригинальности, показывал, что, если обстоятельства того потребуют, он обнаружит характер весьма решительный. Я отправилась к нему в усадьбу, расположенную внутри городской черты; чтобы туда попасть, следовало проехать мимо озера через лес; при подходе Наполеона к Москве граф Ростопчин сам поджег эту усадьбу, одну из уютнейших во всей России. Казалось бы, подвиг столь славный не мог не вызвать восхищения даже у врагов. Император, однако же, уподобил Ростопчина Марату, забыв, что первый жертвовал собственным достоянием, второй же губил чужое»⁶⁹.

Коленкур: «Значительная часть города была превращена в пепел: северная часть его, более близкая к Кремлю, уцелела, потому что ветер повернул на запад… Прекрасные дворцы, окружающие Москву, были спасены от разрушительных замыслов; только дворец губернатора Ростопчина был сожжен дотла его владельцем, который выставил напоказ свою решимость – он считал несомненно ее весьма патриотической, – объявив о ней в афише, прибитой на дорожном столбе в его подмосковном имении Воронцове. Афишу принесли императору, который высмеял этот поступок. Он много говорил о ней в этом духе и послал ее на посмешище в Париж, но там, как и в армии, результат был совершенно противоположный. Афиша произвела глубокое впечатление на всех мыслящих людей, и по крайней мере, поскольку речь шла о поступке Ростопчина, пожертвовавшего своим домом, она встретила больше одобрения, чем критики. Вот ее текст: „В течение восьми лет я жил здесь счастливо в лоне семьи. Жители этой земли, числом до 1720 душ, покидают ее при вашем приближении, а я поджигаю мой дом, дабы он не был запятнан вашим присутствием. Французы, я оставил вам два моих дома в Москве с обстановкой стоимостью в полмиллиона рублей; здесь вы найдете только пепел“»⁷⁰.

В рассказах о Ростопчине оба французских мемуариста высказываются единодушно, но известно, что в «Путевых заметках», написанных в Москве, г-жа де Сталь так называемую афишу Ростопчина квалифицировала как «прокламацию деспотическую и жестокую». Она не описала подробно свое пребывание на обеде у Ростопчина, где в тот день были – это известно – Карамзин с женою (Погодин М. П. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866). Писатель Карамзин был совершенно не в духе де Сталь, она знала его как неинтересного собеседника и сухого прозаика в стиле Мармонтеля и, вероятно, поэтому никак не отметила его присутствие.