Kitabı oxu: «Литература в грязных ботинках. Сборник статей и эссе»

Редактор Павел Соколов

Переводчик Павел Соколов

© Ода Сакуноскэ, 2026

© Павел Соколов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0065-9164-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие составителя

Ода Сакуноскэ (26 октября 1913 — 10 января 1947) — один из самых парадоксальных и непримиримых голосов японской литературы XX века. Его тексты — это взрывчатая смесь откровенного натурализма, язвительной критики общества и почти исповедальной отчаянности. Наряду с Дадзаем Осаму, Сакагути Анго, Исикавой Дзюном и другими авторами представляет послевоенную декадентскую школу Бурайха. Ода не искал компромиссов с читателем или издателями и писал так, словно каждое слово могло стать последним.

Эта книга собрала лучшие публицистические работы Ода Сакуноскэ — эссе, литературные манифесты, полемические заметки и размышления о судьбе писателя в эпоху социальных потрясений. Здесь нет академической сдержанности или попыток угодить вкусам публики. Вместо этого — резкие, порой провокационные суждения, беспощадный анализ современной ему литературы и отчаянная попытка найти смысл в творчестве, когда вокруг — разруха и кризис ценностей. Ода не верил в «взросление» литературы, высмеивал попытки писателей казаться мудрецами и утверждал, что настоящий автор должен оставаться «ребенком и демоном» одновременно. Его критика коллег не просто полемика, а спор о самой сути литературы: должна ли она быть «судьбой» или всего лишь ремеслом?

Особое место в этом сборнике занимают размышления автора о природе творчества. Он признается, что был одержим поиском нового стиля, который взорвал бы привычные рамки. Его тексты — это постоянный эксперимент, балансирование между натуралистической «правдой жизни» и жесткой, почти циничной писательской волей. Сегодня, спустя десятилетия после его ранней смерти, проза и публицистика Ода Сакуноскэ звучат удивительно современно. Его неприятие лицемерия, отказ следовать канонам и готовность говорить неудобные вещи делают его фигуру важной не только для японской, но и для мировой литературы.

Эта книга — не просто собрание статей. Это манифест писателя, который верил, что литература стоит того, чтобы сгорать ради нее.

Я надеюсь, что издатели и переводчики обратят внимание на его творчество, которое относительно недавно перешло в общественное достояние и у нас, и в Японии. Первые его переложения на русский уже есть.

Павел Соколов

Мои литературные искания

По-настоящему изучать прозу я начал только в двадцать шесть лет. До этого всецело посвящал себя драматургии — к романам и рассказам почти не притрагивался. Помимо Достоевского, Жида и Кэйдзи, даже не знал толком, какие произведения выходят в ежемесячных литературных журналах. Зато пьесы читал запоем — правда, с педантичностью учёного, словно единственной целью было вывести теорию «чистой драмы». Сейчас вспоминаю это с улыбкой: какой же я был странный теоретик! По моим тогдашним меркам, романы казались бесформенными и даже неприличными.

В старших классах (я учился в Третьей высшей школе Киото) моими наставниками стали профессора Ямамото Сюдзи и Ибуки Такэхико, знатоки театра. Мы устраивали читки пьес, кривлялись — неудивительно, что меня потянуло к сцене. Хотя, если вспомнить, ещё в средней школе я сочинил пьесу о странствующих актёрах и был за неё отчитан. Даже в пятом классе писал сочинения в форме диалогов, вставляя слова «девушка» или «возлюбленная», которые учитель исправлял на старомодные «оная особа» и «оная девица».

Из драматургов обожал Чехова, Луначарского, Порто-Риша, Вильдрака, Кунио Кисиду — но в то же время дружил с поэтом Сирасаки Рэйдзо, жившим со мной в одном пансионе. Под его влиянием увлёкся Рембо, Валери и Малларме — и писал пьесы в их духе. Получалось нечто весьма странное. С девятнадцати до двадцати пяти создал четыре пьесы, две из которых опубликовал в студенческом журнале. Они остались незамеченными.

В двадцать шесть, бродя по Хонго (так и не поступив в университет), я прочёл «Красное и чёрное» Стендаля — и внезапно взялся за прозу. Мой стиль впитал манеру Стендаля, Кавабаты, Сатоми, Уно и Такии. В том же году написал два рассказа для того же студенческого журнала: второй — «Дождь» — заметили, а третья вещь, «Вульгарность», попала в список претендентов на премию Акутагавы по рекомендации Муроо Сайсэя. Четвёртая новелла, «Скитания», благодаря Нагаи Тацуо вышла в «Бунгакукай», а пятая, «Супружеские радости», удостоилась литературной премии.

«Эх, начал бы раньше!» — с досадой подумал я. Восемь лет потратил на пьесы и теорию «чистой драмы», когда мог изучать прозу. Хотя эти годы не прошли даром: неудачи в драматургии (я пытался подогнать тексты под схоластические теории) научили меня избегать заранее придуманных канонов. Кроме того, устав от диалогов, я свел их к минимуму в прозе, вплетая реплики в повествование — как в театре бунраку, где слова сливаются с текстом сказителя. Ещё один урок: пьеса жёстко ограничена временем (сцена = 30—60 минут), поэтому в прозе я стремился к лаконичности, как в хрониках — уже в «Дожде» это проявилось.

До «Супружеских радостей» я не был знаком ни с одним писателем лично — ничьих советов не просил. Заочными учителями стали Стендаль, Ален и литературная критика Кобаяси Хидэо (его эссе о Рембо я зачитывал до дыр).

С Сайкаку я познакомился поздно — уже после выхода «Супружеских радостей». Когда один читатель отметил сходство моего стиля с его манерой, я, хоть и задумывал когда-то «подражание» «Жизни любовника», удивился и обрадовался. Тут же набросился на книги Сайкаку — и признал его (вслед за Стендалем) своим учителем. Позже я перевёл «Дитя мира сего» на современный язык, а в прошлом году, несмотря на болезнь, написал «Новое прочтение Сайкаку».

Мой ключ к Сайкаку: «У него был взгляд реалиста, но рука — нет». Для меня он — воплощение духа Осаки (хотя я расширяю это понятие: Стендаль и Ален для меня тоже «осакцы»). Осака — не просто город, не мир долга и денег, каким его рисуют. И уж точно не карикатура в стиле Энтэцу и Атяко!

Так выходит, мои литературные искания — это поиск Осаки. Мой родной город и есть мой учитель. Ещё два автора не дают мне покоя: Масамунэ Хакутё и Утида Хяккэн. Их тексты пугают меня — в отличие от Кавабаты или Дадзая, чьи приёмы я понимаю. Из виртуозов восхищаюсь Такэдой Ринтаро (его мастерство лишено вычурности). Жду его возвращения с фронта — мечтаю встретиться в Токио. А вот Муро Сайсэй… преклоняюсь перед ним, но боимся даже подойти.

Из уже знакомых писателей — Фудзисава, Такэда, Кумэ, Катаока, Такии, Сатоми. Недавно встретил Иноуэ Томоитиро — его осимский говор согрел душу.

С момента моего «прозрения» прошло всего четыре года. Впереди — десятилетие, если здоровье позволит дожить до возраста Сайкаку. Думаю, литература спасла мне жизнь: несмотря на болезни и жёсткую критику, я пишу — и потому держусь.

Недавно друг спросил: «Ты бросил основное ремесло?» (он считает прозу моим побочным занятием). «Нет, ещё пьесы напишу», — ответил я. В прошлом году даже поставил любительский спектакль — получилось неплохо.

Столько всего впереди — как тут умирать?

1943 год

Мой метод чтения

Моё зрение идеально. Я благодарен за этот дар — и даже немного испытываю тщеславие по этому поводу.

А разве тщеславие не бывает разным? Без него человеку, пожалуй, и жить тоскливо. Даже крохотная гордыня — словно соринка, извлечённая ушной палочкой, — становится опорой среди житейских волн. Неужели лишь мелкие людишки тщеславны? Или только глупцы с ущербной душой? Вряд ли. Вот писатель издаёт собрание сочинений и пишет послесловие. Как бы он ни клянчил прощения, раз уж книга вышла — без доли самолюбования не обошлось. Можно твердить: «Как стыдно!» или оправдываться: «Издатель сам вырвал рукопись!» — но факт остаётся фактом. Если бы стыд был искренним, совесть не позволила бы печататься. Даже те, кто клянётся: «Писал не для публики!» — всё равно публикуются. А сколько авторов завещали не издавать свои труды посмертно?

Знаю, скромность — добродетель. Но сладость тщеславия сильнее — увы, удел мелких душ. Язвительный Ларошфуко наверняка сказал бы, что и скромность рождается из гордыни. Я, конечно, тоже грешен. Хотя бывают моменты, когда тщеславие испаряется — будто очки, сорванные с носа в толпе. Тогда остаётся полагаться только на зрение. К счастью, моё — отменное, и гордость быстро возвращается.

Вот моя теория: Мори Огай, Сига Наоя, Акутагава Рюноскэ, Ёкомицу Риити, Кавабата Ясунари, Кобаяси Хидэо — все эти гении не носили очков. А те, кто носил… Ну, вы поняли. Я не ношу — вот и повод для гордости.

Далее: Огай и Акутагава были ненасытными читателями. Говорят, книги портят зрение — не читай в метро, при тусклом свете, мелкий шрифт вреден (недавно «Иванами бунко» увеличила кегль). Но эти двое глотали книги где угодно, не разбирая шрифтов (хотя Огай печатал свои труды крупнее для старушки матери), и — что удивительно — не стали близорукими. Видно, крепкие от природы глаза — признак крепкого ума. Один врач утверждал, что 80% неврозов связаны с дефектами зрения. Я, конечно, подхватил эту теорию и вместе с таким же зорким, как я, Сугияма Хэйити, доказывал её нашим очкастым друзьям — к их досаде.

Чушь, конечно. Не все зрячие — гении, и не все безочковые писатели — таланты. Да и читатели без очков не обязательно лучшие. Моё зрение действительно острое: я запросто различаю знакомых в окне мчащегося поезда или в толпе. Рост помогает, но дело именно в глазах. Однако я не считаю себя ни умником, ни талантом. Моя «теория очков» — лишь жалкая попытка утешения. В чтении я особенно неуверен. Как Огай и Акутагава успевали столько прочесть? Где брали время? Как усваивали прочитанное? Хотел бы я знать их секрет. Поэтому заголовок «Мой метод чтения» меня слегка смущает.

Говорят, Огай никогда не позволял себе валяться при детях — наверное, и читал, сидя строго прямо. Я же, к стыду своему, не могу читать иначе как лёжа — хоть ночью, хоть днём. Никаких пометок карандашом или выписок: это лишило бы половины удовольствия. Да, я читаю ради удовольствия, а не учёбы. После Огая мне не нужно лезть в критику — достаточно насладиться самим текстом. Книги, из которых легко выудить «выводы», меня не радуют. Я ищу те, чей стиль опьяняет, как музыка. Эссе Алена и Масамунэ Хакутё не надоедают именно из-за стиля — их не разжуёшь за раз. Их нужно перечитывать — и в этом кайф.

Мой единственный метод: перечитывать. И окружать себя книгами, которые хочется открывать вновь.

В школе один профессор сказал: «Сто страниц „Анны Карениной“ обогатят вас больше, чем пятьдесят лет бедного опыта». Я запомнил это, но в двадцать два года, прочтя роман, получил лишь удовольствие — ни мудрости, ни ощущения «обогащения». Видно, был слишком молод. Классику, прочитанную в юности, нужно перечитывать. Если вам лень — зачем вообще брались? Японскую классику нам портили учителя, твердившие о «возрождении старины». Как плохой исполнитель губит прекрасную музыку.

Хотя перечитывать можно не всё — некоторые книги недоступны. Я не стану колесить за ними на край света. Пусть даже там скрыты великие мысли — не встретимся, так не встретимся. Как с несостоявшейся любовью: не познакомились — и ладно. Жалуются, что новые книги трудно достать. Но разве так уж много тех, без которых жизнь неполна? Та, о которой лишь слышал, на деле может разочаровать.

1943 год