Kitabı oxu: «Тренды. Эволюция моды от Античности до наших дней»

Audrey Millet

FABRIQUER LE DÉSIR: HISTOIRE DE LA MODE DE L’ANTIQUITÉ À NOS JOURS

© Fabriquer le désir, Editions Belin / Humensis, 2020 Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение

Мода, представляя собой нечто промежуточное между обольщением и желанием, волнует обеспеченных и скромного достатка потребителей, ученых и гигиенистов, политическую и промышленную элиту. Сегодня ее исследуют во многих направлениях: с точки зрения экономики, производства, гендера, удовольствия…

В этой работе я придерживаюсь подхода исключительно с точки зрения целостности социальной истории. Речь отнюдь не идет об исчерпывающем освещении этой темы, но ее обзор предлагает новые направления для молодых исследователей, ориентиры и ключевые понятия, облегчающие понимание текстов любителям и студентам.

С собранными в разделе библиографии трудами лучших мировых специалистов эта книга детализирует основные действующие силы становления системы моды, настаивая при этом на ее выдающихся элементах. Ношение пояса в Афинах, античные сандалии, средневековая обувь, гардероб Екатерины Арагонской, эпоха колониализма, движение La Sape, утопия нацистской женской одежды, объяснение подростковой моды…

Написанию этой книги предшествовало множество реальных событий из жизни стилиста, превратившегося в историка и пережившего этап погружения в историю искусств. Ремесленники и модельеры, работающие в своих мастерских, не получают предписаний от государства. Они сами принимают решения. Таким образом, потребление – это не изобретение XVIII и XIX веков. Желание и удовольствие движут людьми, начиная с античных времен. Как утверждает французский философ и социолог Жиль Липовецкий, после Второй мировой войны мир переходит от капитализма потребления к капитализму обольщения ¹. Однако я считаю, что желание является прелюдией к человеческим поступкам уже много столетий. Нет причин отрицать подъем капитализма начиная с XIV века. Системы производства и швейного дела были уже прекрасно обкатаны еще до окончания эпохи Средневековья и начала эпохи Возрождения.

Мне также хотелось исследовать неопровержимые факты, относящиеся к производству текстиля – занятию, которому женщины и челядь предавались на протяжении многих веков. Вряд ли Пенелопа сама ткала всю одежду для домочадцев. Следовательно, необходимо было задаться вопросом, действительно ли концепция прет-а-порте или готового платья и унификация размеров датируются XIX веком. Наконец, постановку вопросов не может направлять одно лишь исследование истоков какой-либо системы, объекта или тенденции.

Последующие десять глав не эквивалентны по размеру. Каждый период рассматривается на основе сравнительной методологии и в соответствии с имеющимися в моем распоряжении трудами. Производство, швейное дело, действующие лица, элиты, потребитель, ткани, профессиональные приемы портных, заказчики, адаптация и неприятие, гендер, тело, навязывание стилей, одеяние и нагота, музыка… всему этому я не уделяю одинакового внимания в каждом периоде. При этом я стараюсь найти ответы на вопросы, цель которых заключается в попытке составить представление о системе, находящейся в вечном движении обожаемой и критикуемой моды. Ведь, как известно, моду часто считают пустячной и бесполезной частностью истории. История предмета, с которой вы познакомитесь далее, служит тому доказательством.

Больше всего пробелов в источниках, относящихся к греческой и римской античности, а некоторое количество из них написано даже позже, чем анализируемые периоды. Историю моды невозможно написать, базируясь только на единственном источнике, как это часто бывало на протяжении продолжительного времени. В частности, печатные источники нередко создают проблемы в ходе их интерпретации. Они часто лишены описаний одежды, поступков, бюджета и повседневной жизни потребителей.

Периодизация, согласно которой зарождение моды относится к концу Средневековья, предлагала решать проблемы в хронологическом порядке. На самом же деле деление на исторические периоды не может быть единым для всех предметов исследования. Великая чума, падение Гранады, взятие Константинополя, открытие Америки… нужны ли они для изучения истории моды? Более того, ритм установления специфических экономических систем, расширение клиентуры и овладение технологиями разнятся в зависимости от географических зон и соответствующих политических режимов. Европа не является однородным и единым целым.

Вызывают сомнения и другие принципы деления: в 1789 и 1815 гг. Французская революция и Венский конгресс не меняют индустрию моды глубинным образом. Зато начало второй волны индустриализации, примерно 1860–1890 гг. вызывает к жизни механизацию промышленности и применение инноваций в области химии. Можно говорить о «долгом периоде модернизма». Последствия Первой мировой войны, пусть и глубоко изменившей мировую геополитику, сказались на предмете нашего исследования лишь в 20-х гг. XX века. Зато культурные, научные, экономические и социальные трансформации Второй мировой войны неоспоримы, но они, как мы поясняем в этой книге, явно приписываются современной эпохе. Поэтому мы решили разделить вторую половину XX века таким образом, чтобы сделать точкой отсчета 80-е гг. Тогда не происходит резкого разрыва в подъеме индустрии моды, но уже ощущается конец старого мира.

Широкое присутствие англосаксонских источников в библиографии напоминает о том, что во Франции исследования моды, за некоторыми исключениями, были отодвинуты на второй план и происходили закулисно, их презирали за меркантильность. Французская университетская культура, не тяготея к иерархичности и категоризации, все еще отдает приоритет исторической, а не жанровой живописи и отрицает сложность швейной отрасли. Между тем французских историков Люсьена Февра, Фернана Брожеля, социолога Пьера Бурдье, философов Ролана Барта, Жиля Липовецкого, Даниэля Роша заинтересовало исследование одетых тел.

Так, Барт разобрал во всех деталях, каким образом одежда вписывается в исторический контекст. В своей статье 1957 г. Histoire et sociologie du vкtement, quelques observations mйthodologiques («История и социология одежды, некоторые методологические наблюдения») он излагает историю костюма и его недостатков ². Барт, в частности, опирается на критику основанной на «историческом контексте» концепции Февра³. Одежда – это якобы событие, то есть датируемый, однородный феномен, испытывающий на себе влияние политики, религии и экономики. Появление фижм, закат кринолинов, зарождение коротких стрижек… Барт обвиняет историков моды в произволе.

С тех пор нам приходится пристально изучать структуру этого протянувшего во всех направлениях свои щупальца индустриального монстра, в которого превратилась забота о внешнем виде. Вместо того, чтобы усомниться в важности этой отрасли, я предлагаю свой анализ, исходя из ее движущих сил и значимых примеров, что позволит понять ее смысл и проследить за ее взлетом, осознать ее необходимость и отклонения от нормы. Поэтому в данной книге вам предлагается история того, как выглядели полностью одетые люди, включая аксессуары и макияж.

Исторические перспективы

Как правило, моду воспринимают в соответствии с хронологией изменчивых фасонов или с разносторонней критикой культурных влияний, интерпретируемых с исторической точки зрения ⁴. История моды свидетельствует о важности изменений внешнего облика.

Она также раскрывает тайны создания одежды, аксессуаров и косметики, рассказывая о том, какое участие они принимают в конфигуративном определении общества и почему им принимаются или отвергаются.

Первым периодом значительных перемен считается XIV век. Одновременно с развитием меркантильного капитализма мода в европейских городах, судя по всему, переживает расцвет ⁵. Будучи престижным занятием, она подвергается влиянию разнообразных перемен вкуса, достаточно распространенных для того, чтобы вызвать желание заполучить новые предметы одежды ⁶. Стирание классовых различий и ускорение смены стилей все больше и больше ассоциируется с гендером и производственным контекстом.

Система моды зарождается и устанавливается, когда утверждаются культурные ценности и смыслы, в частности те, что придают большое значение выражению индивидуальности ⁷. Тем не менее, и мы остановимся на этом, становление моды в XIV столетии не происходит «внезапно». Речь идет просто об эффекте все более многочисленных письменных источников, встречающихся начиная с конца Средневековья. Распространение моды, проистекающие из этого факта эксцессы и рационализация производства наблюдаются начиная с периода Античности.

Расцвет моды ассоциируется с европейским «цивилизационным процессом». В Средние века работа с текстилем, в частности процесс изготовления тканого полотна, якобы стала уделом женщин. Однако трудно поверить, что женского труда было довольно для того, чтобы одеть всю Европу. Вероятно, бурно развивающаяся отрасль стала и мужским делом, поскольку играла весьма важную роль в экономике. В любом случае, интерес к внешнему виду спровоцировал проявление индивидуальности, подтолкнул человека к самопознанию и осознанию своего места в мире⁸.

Одетое тело является главным средством выражения: бросить перчатку – значит проявить неповиновение. Намеренная манипуляция социальными смыслами, заложенными в одежде, повышает значимость моды. Новые предметы одежды уготованы в основном для элиты. Между тем бедные люди тоже одеваются. Значит, нужно обратить внимание на подержанную одежду – старье – для того, чтобы разобраться в системе приобретения вещей, редко вызывающей сомнения у исследователей.

Массовое производство также поднимает некоторое количество вопросов. Обычно датируемое концом XIX века, оно делает моду доступной для большинства населения. Но одной Пенелопы за ткацким станком недостаточно для того, чтобы обеспечить все Восточное Средиземноморье. Система распространения обуви в Риме во время спортивных состязаний также доказывает, что уже создавалась рационализированная организация производства. Моду в XIX столетии отличает обязательное следование общепринятой норме, унификация внешнего вида, даже ограничения для тела. Но расширение предложения открывает возможности для персонализации. На заре XX века мода каждые двадцать лет претерпевает глубокие изменения.

XX век – это действительно эпоха производства, потребления и средств массовой информации. Массовая мода стала популярной эстетической формой, средством повышения собственной самооценки и самовыражения. Прогресс в области технологий и производственных материалов позволяет приобретать менее дорогие, более удобные и привлекательные предметы одежды. Если развитие отрасли рекламы и продвижения моды, видимо, приводит к безграничной диверсификации, то маркетинговые стратегии зарождались на улице, на визитных карточках или в газетах еще за много веков до этого времени. Итак, индустрия моды, усложняясь, каждые десять лет структурно меняет предметы одежды ⁹.

Мода стала широко распространяться благодаря средствам массовой информации. Они, все как один, подстегивают воображение. Начиная с 20-х гг. прошлого века модный журнал или голливудский фильм навязывают идеализированные образы чрезвычайно широкой публике. Сетевые магазины и продажи по почте способствуют проникновению моды в городские районы и сельскую местность.

В это же время реорганизуемые торговые приемы, маркетинг и реклама утверждают роль лидера в моде. Культ дизайнера, модного дома, бренда и сильных личностей обеспечивает выживание иерархических структур, в основе которых заложены понятия качества, стиля и индивидуальности ¹⁰. Но опять же, есть немало примеров, предшествовавших XIX и XX векам. По мнению американского историка моды Валери Стил, Кристиан Диор якобы является последним модным дизайнером, кардинально преобразившим женский силуэт своим New Look (новым обликом)¹¹. Согласиться с этим – значит забыть о роли Ива Сен-Лорана (1936–2008) и его обновляемом гардеробе. Все-таки согласимся, что послевоенные трансформации поразительны.

Сегодня, как представляется, перемены в моде, предлагающей нам разнообразные альтернативы, нередки. Это отчасти верно. Тем не менее неновая одежда позволяет выразить свою индивидуальность.

Структура, покрой и общий силуэт меняются нечасто – каждые десять лет. Индивидуальный образ нужно искать в соединении новой, винтажной одежды и вещей, получаемых в результате вторичной переработки. Кроме того, правила моды легко опознаваемы: мягкие или геометрические пропорции, короткий или длинный подол, широкие или облегающие рукава, пастельные или флуоресцирующие цвета. Волшебная формула, заключающаяся в том, что от одного лета до другого необходимо сменить весь гардероб, отлично известна, раскритикована и устарела. Так журналистка Тери Эджинс заявляет о конце моды, но только в ее известном нам историческом варианте ¹².

Определенные исторические периоды характеризуются ускорением изменений в сфере моды. Гипермодерн, на первый взгляд, отмечается наплывом «новшеств». Зато у доиндустриальной и индустриальной экономики есть нечто общее: мода вызывает бурные споры, ее хулят, обвиняя в многочисленных грехах.

Обвиняемая мода

Производство мебели или архитектура никогда не подвергались той систематической критике, которая слышится в адрес одежды и внешнего облика. Уже многие столетия чиновники, философы, моралисты, политики и университетские преподаватели клеймят перемены: тщеславие, распущенность, надувательство, ничтожность, путаницу в социальном статусе или смешение жанров.

Потребительская мода также подвергается критике. Расточительные люди освобождаются от неношеных, но вышедших из моды вещей. Одежда, доступная все большему числу людей, превращается в мишень, а порицаний становится все больше ¹³. Между тем чрезмерное увлечение ювелирными украшениями было предметом едкой критики в древних Афинах. Более того, гардероб принимает активное участие в определении идентичности. Феминистские группировки настойчиво нападают на каблуки, на которые отчасти возлагается ответственность за более низкий, по сравнению с мужчинами, социальный статус женщин.

На протяжении XIX столетия в рамках все большей открытости потребления модная одежда становится синонимом расточительства, ассоциирующегося с новыми формами потребления. Американский экономист и социолог Торстейн Веблен приводит этот факт в своих работах в качестве главного аргумента, все еще часто повторяемого в наши дни ¹⁴. Развивающаяся буржуазия кичится своим богатством посредством показного потребления, пустых трат и эксклюзивных форм досуга. Одежда служит идеальной иллюстрацией выражения этой культуры и означает демонстрацию своего социального статуса. То есть расточительство приводит к ненависти и отвращению.

Веблен намекает и на то, что новая мода принимается, чтобы избавиться от предыдущей, нелепой, до тех пор, пока последняя также не превратится в нелепую. Женская одежда воплощает в себе эту динамику в большей мере, чем мужская, так как единственная роль хозяйки буржуазного дома заключается в том, чтобы продемонстрировать платежеспособность ее мужа. Викторианское платье становится индикатором досуга: оно – с его тяжелыми юбками, корсетами и кринолинами – не дает возможности работать. Мода отдаляет от производственной системы, становящейся уделом рабочих. Веблен порицает все эти характерные черты модного гардероба не только потому, что они низводят женщину до уровня личной собственности мужчины, но также и потому, что мода по сути своей иррациональна и бесполезна. Он выступает за рациональный и утилитарный наряд. Многие авторы упоминают о необходимости реформировать одежду¹⁵.

Итак, различные более или менее прогрессивные движения ставят перед собой цель трансформировать отношение к одежде. Причины могут носить социальный, политический, медицинский, моральный или художественный характер¹⁶. Для реформистов проблему представляют корсеты и широкие юбки, так как они ограничивают подвижность женщин. Медики и консерваторы в своих выступлениях также критикуют корсет, обвиняемый в основном в том, что он ограничивает способность к продолжению рода. Другие считают его инструментом физического угнетения и сексуальной объективации¹⁷ либо же приспособлением, стоящим на службе у сексуальной власти женщины¹⁸. Да и мужчину в его тесном воротничке, жилете и облегающем пиджаке тоже критикуют. [Британский психолог] Флюгель считает такой костюм иррациональным, так как он трансформирует тело, придавая ему «неестественную» форму, и потому что он следует безумному ритму моды¹⁹.

Критика разного рода, известная задолго до XIX века, находит своих сторонников и сегодня. Недавно одни интеллектуалы назвали одежду отвратительным и иррациональным объектом. Французский социолог и философ Бодрийяр обвиняет систему моды, так как красота не может быть связана с циклами, с сезонами или с тенденциями. Если бы красота являлась частью гардероба, она точно положила бы конец моде. А последняя, по причине своей эксцентричности, бесполезности и смехотворности, представляет собой отрицание красоты ²⁰. Впрочем, Бодрийяр полагает, что в сфере моды красота – вещь «неприемлемая», так как она покончила бы с переменчивостью, что является не чем иным, как «радикальным отрицанием» красоты.

Веблену и Бодрийяру оппонирует американский социобиолог и писатель Уилсон, упрекая их в непонимании удовольствия. Их речи базируются на субъективных установках: полезность, ничтожность, расточительство. При этом Уилсон настаивает: «Отрасль моды вполне рациональна»²¹. Более того, оба интеллектуала задаются вопросом, в чем причина перемены моды, и утверждают, что речь идет о поиске красоты. Это размышление о причинах, если не учитывать фактора красоты, сводит их доказательства на нет. Уилсон считает своих оппонентов слишком большими детерминистами, неспособными уловить амбивалентность и противоречивость моды, не говоря уже об удовольствии, которое она доставляет ²².

Добавим, что статусность гардероба волнует тех, кто о ней говорит. Анализ неизбежно приобретает интимный, сексуальный и моральный характер. Он напоминает о собственном физическом состоянии, прилипает к коже и телу. Действительно, равнодушие интеллектуалов к овладению историей моды тормозит исследования по этой тематике и, следовательно, осмысление вездесущей отрасли. Большинство фирм всегда полагают, что женщина более склонна к покупкам, в частности навязанным, к украшению дома и что ее проще одурачить рекламными обещаниями.

Таким образом, ее легче обвинить с точки зрения морали. Такие выражения, как «жертва моды» или «Панургово стадо», низший статус, до которого низведена одежда, соответствуют критическим замечаниям в адрес женщин или дизайнеров, то есть тех, кто претенциозен и чувствителен.

Великие фрески

Первые книги по истории моды, опубликованные в Европе, относятся к эпохе Возрождения. В период 1520–1610 гг. в Германии, Италии,

Франции и Голландии появилось более двух сотен трудов, посвященных одежде. Эти небольшие книжечки для зажиточных потребителей состоят из эстампов, сопровождаемых короткими текстами, часто на латинском языке, описывающими наряды современников.

Любопытство, которое вызывает одежда, ощущается во внимании, проявляемом к наряду «Иного», чужака. Книги об одеяниях перуанцев, американских индейцев и африканцев свидетельствуют как об интересе к экзотике, так и о невежестве европейцев. Невероятные изображения дикарей сталкиваются с фантазиями цивилизованной аристократии.

В период 1760–1830 гг. издания множатся благодаря заинтересованности богатых потребителей и развитию печатного дела, облегчающего труд рисовальщика, в частности литографии. Романтизм XIX столетия приводит к изданию крупных обобщающих хронологических трудов, в значительной степени навеянных фантазией и подпитанных ностальгией. Четыре амбициозных тома английского картографа Томаса Джеффериса²³ освещают весь познанный мир – как древний, так и современный.

Сегодня начинания подобного рода больше не в моде. Однако они служат ярким доказательством рано развившегося интереса к изучению одежды, и автор уже чувствует, что мода – это «пробуждение желания ²⁴». Создается впечатление, что желание, отнюдь не являясь признаком первоначальной индустриализации или общества потребления, с античных времен служит движущей силой и определяет диапазон гардеробов.

Ностальгия по прошлому особенно ощущается в произведениях второй половины XVIII века. Очарованность греческим и римским одеянием, зачастую идеализированным, вызывает к жизни многочисленные публикации, среди которых Costume des anciens peuples («Костюм древних народов») Мишеля-Франсуа Дандре-Бардона (1772). Последующая неоклассическая мода отчасти порождена этим возвратом к Античности. Неоготика стимулирует влечение европейца к одежде Средневековья. Тогда в моду входят строгость и научность, и авторы настаивают на «аутентичности» деталей, которыми «готические» наряды снабжают закройщиков, швей, художников, архитекторов и дилетантов.

Такое фантазийное видение истории продлилось до XX столетия.

В это время авторы уже осознают связи, существующие между модой и образом жизни. Художник и коллекционер Джозеф Стратт дает целостное представление об англичанах как о народе, переплетая нравы и обычаи, разные виды оружия, одеяния и привычки, начиная со Средневековья и заканчивая XVII веком ²⁵. Хотя он ссылается на литературные источники и манускрипты, результат грешит непреодолимым желанием к категоризации и одержимостью прогрессом цивилизации.

Страстную и увлекательную историю любви, окрашенную склонностью к экзотике и фантазии, переживают Мода и Восток. Этот фантастический Восток очерчен географически: Турция, Аравийский полуостров, Индия, Китай и Япония. Начиная с античных времен, он подпитывает воображение изготовителей одежды. Тюрбан и «китайские безделушки» не дожидаются XVIII столетия, чтобы появиться в гардеробах. Тем не менее индустриализация способствует распространению «восточных» вкусов за пределами европейских дворов.

Отношение к чужестранному, к этому «Иному», обычаи которого интригуют, поскольку они отличаются от обычаев стран Запада, двойственно: недоверие вполне уместно, так как отличие пугает, но оно и завораживает, даже превращается в навязчивую идею. Альбом «Китайский костюм» Уильяма Миллера (1800), переизданный в 1805 г. с рисунками художника и гравера Уильяма Александера, официально сопровождавшего посольство графа Макарти в Китай, служит лишь одним из многих примеров. В нем переосмыслена Турция, Египет выдуман заново, а индианки представлены как объекты сексуального вожделения. Мода вдохновляется фантастическими представлениями, отражающими настроения современников. Начиная с XV века расширение границ мира способствует тому, чтобы поставлять ключи к перемене вкусов. Однако европейское общество также служит источником вдохновения.

Развитию шумных, зловонных, опасных, как революции, городов противопоставляется картина сельской, спокойной и трудолюбивой Европы. Начиная с XIX столетия на гардероб оказывают влияние книги, описывающие одеяние европейских крестьян. Происходит встреча утопии и романтизма: сельская Европа населена пышущим здоровьем крестьянством, одетым в живописные наряды. Эти произведения также говорят об империалистических и гендерных предрассудках. В костюмы наследственных земель Австрийского дома 1804 г. одеты покорные, романтизированные крестьяне родом из Центральной, Южной и Восточной Европы. Их образы визуально и буквально противопоставляются польскому платью, приписываемому еврейкам. Антисемитизм проникает в гардеробы.

Но, в общем, XIX век, находящийся под влиянием колониализма и зарождения этнологии, свидетельствует об интересе к местным особенностям и создает гардеробный фольклор ²⁶. В то же самое время писатели придумывают линейную и прогрессивную историю идеальной Европы.

Безудержный рост прекрасных сказок об историческом французском костюме особенно заметен начиная с 1820–1830 гг. Камиль Боннар составляет справочник, оказавший огромное влияние на публикации второй половины XIX века, в частности на произведения Горация де Вьель-Кастеля ²⁷. Историк моды Лавер в данном случае не ошибается: эти книги «великолепны и наполнены эрудицией».

Однако эти крупные обобщающие труды описательны, карикатурны и линейны. Придется дождаться развития психологии, философии и социологии, чтобы увидеть, как изменятся произведения о моде.

Сложная конструкция дисциплинарного поля

Англосаксонский подход радикальным образом изменяет «Теория праздного класса» Веблена (1899). Эта книга, переведенная на французский язык историком Рэймоном Проном (1905–1983) лишь в 1970 г., смогла наложить отпечаток на историю моды во Франции в ее европейских границах ²⁸. Между тем это монументальное произведение.

В то же время философия проявляет интерес к культурным смыслам. И все же аналитические работы остаются практически игнорируемыми историей моды. На протяжении первых трех десятилетий XX века издания по-прежнему излагают линейную прогрессию от доисторических времен до эпохи Просвещения.

Подходы мало отличаются от тех, что были в ходу в XIX столетии. Желание дать исчерпывающие сведения – грех, мешающий пониманию моды.

В частности, показательна Bibliographie gйnйrale du costume et la mode («Общая библиография костюма и моды») Рене Кола (1933).

Автор составляет библиографию, следуя хронологии и географии.

Динамика перемещений и перемен неощутима, позволяя верить в очевидность европейской модели, подсказывающей «правильное» поведение, одежду и задающей тон другим народам. Особенно подчеркивается ее цивилизаторская миссия. Между тем в трех работах, оставшихся практически не замеченными, применен метод анализа через предметы.

Так в 1904 г. Элизабет Макклеллан исследует одежду радикально отличающимся от прежних способом. Ее анализ основывается на костюмах, которые носили испанцы, французы, англичане, нидерландцы, шведы и немцы в Северной Америке с 1607 г. по 1800 г.²⁹ Это исследование, не вызвавшее широких обсуждений, во многих отношениях примечательно. С одной стороны, оно разрушает мужскую монополию на описание моды. С другой стороны, автор работает с предметами, «реликвиями прошедшей эпохи, сохраненными и попавшими мне [ей] в руки при подготовке этой книги».

Для Макклеллан речь идет о «подлинных исторических документах по данной теме»³⁰. Наконец, она интересуется не только одеяниями элиты, но и включает в свои исследования повседневную одежду, в частности, рабочую.

Второй исключительно важной работой, где внимание автора было сосредоточено на артефактах, одежде и аксессуарах, стала книга художника Талбота Хьюза (1869–1942). В 1913 г. его частная коллекция становится частью собрания Лондонского музея Виктории и Альберта. Будучи жанровым художником и портретистом, он интересуется деталями одежды прежде всего ради собственных картин. Плод своих изысканий он публикует в журнале Dress Design ³¹.

Талбот блестяще обобщает костюмы, начиная с XVI столетия и заканчивая 70-ми гг. XIX века, оставаясь при этом внимательным к деталям, декору и покрою ³².

Наконец, оригинальную аналитическую методику развила Таласса Крузо (1909–1997), первая хранительница отдела костюмов Лондонского музея, ориентированного на социальную историю. Будучи дипломированным археологом, окончившим Лондонскую школу экономики, она исследует предметы, не отделяя их от экономического и социального контекста. Первый каталог музея, созданный в 1933 г., демонстрирует ее интерес к одежде, производству и потреблению ³³. Эти исследования остались совершенно незамеченными.

И все же новаторские дисциплины рано заинтересовались модой.

После эссе, вышедшего из-под пера Георга Зиммеля, этой тематикой завладела социология.

В своем эссе «Философия моды» (1905) Зиммель вводит тему моды в сферу интересов социологов. По его мнению, социальная функция моды крайне важна: посредством подражания эта функция придает единообразие внешнему виду человека. Чтобы быть опознанным, нужно подражать. Выбор одежды, конструирование нового тела руководствуются желанием принадлежать к какой-либо группе.

В центре его исследования – принцип нисходящей модели (top down model), коды обеспеченного класса, распространяемые на низшие классы. Тем не менее копируемые высшие классы все быстрее и быстрее обновляют свой гардероб, прежде всего для того, чтобы их не смешивали с группой подражателей. В 20-е гг. прошлого века история моды начинает подпитываться четвертым подходом: психологией.

Психология одежды вызывает новые споры о функциях гардероба и моды. В 1920 г. в Нью-Йорке на эту тему рассуждает Фрэнк Алва Парсонс (1868–1930) в своей работе The Psychology of Dress («Психология платья»)³⁴, за ним следует Джон Карл Флюгель со своим трудом Psychology of Clothes («Психология одежды»)³⁵. В 1930 г. последний интересуется психологической значимостью одежды в качестве украшения тела. По его мнению, одеяние есть расширение телесного «я»: облаченное в костюм тело выставляет себя напоказ, отодвигая на второй план тело биологическое. Флюгель также замечает размывание мужского тела, в XIX веке уступающего место женскому. Отказ от демонстрации мужественности отмечает поворот в подходе к телу жителей западного мира. В Англии историки одежды рассматривают историю моды как совершенно социальный факт.

Итак, в 1933 г. имеют место три различных подхода: описательные методики, порой ориентированные на социальную историю; осуществляемые консерваторами исследования, сосредоточенные на предметах; и более персонализированные теоретические подходы, развиваемые специалистами, главным образом, мужского пола. Это деление остается неизменным в течение пятидесяти лет.

Под влиянием Флюгеля врач Сесил Виллетт Каннингтон и Джеймс Лавер, хранитель рисунков в Музее Виктории и Альберта, занимают позицию в пользу исследования моды, отталкивающегося от женщин, стиля и сексуальности ³⁶. Будучи весьма плодовитыми авторами, они, начиная с 1931 г. и заканчивая 60-ми гг. прошлого века, публикуют успешные книги, расширяющие охват публики, которая интересуется историей моды.

Джеймс Лавер объясняет сложности, с которыми сталкивается историк: данная область считается несерьезной, эфемерной, не имеющей культурной ценности, «своего рода крутящимся ментальным флюгером, указывающим направление ветра»³⁷. Лавер, знакомый с творческим и коммерческим процессом, живо интересуется общественной историей и обладает глубоким знанием исторической моды. Он становится популярным благодаря своим конференциям, радиоинтервью и выступлениям на телевидении. Что касается Каннингтона, то он продолжает свой упорный труд, основываясь на изучении вещей. Он также пишет о покупках, которые делают женщины, и об их мотивации ³⁸.

Вслед за Макклеллан и Крузо историки развивают подходы, отталкивающиеся от вещей как таковых. В 50-е годы прошлого века Дорис Лэнгли Мур, коллекция одежды которой была принята Музеем костюма в Бате, публикует две книги, до сегодняшнего дня не нашедшие широкого признания ³⁹. В ее методологии важное место занимает экспериментирование: в частности, она заставляет живую модель носить платье 1800 г., не забывая о прическах и украшениях той эпохи.

В интересах сохранности костюмов сегодня невозможно прибегнуть к ее методике. Тем не менее она позволила ей разрушить популярные мифы: прозрачность женской одежды, чрезмерно тонкая талия… Что касается Лэнгли Мур (1902–1989), то она набрасывается на некоторые ориентиры Флюгеля и Каннингтона: женская сексуальность не может рассматриваться как движущая сила покупки.

Как историк моды она изучает социальные и культурные правила приличия, избегая таким образом классовых обобщений ⁴⁰. После Второй мировой войны Анна Бак, хранительница Галереи костюма в Плэтт-холле, разрабатывает кропотливую методику анализа гардероба. Ее интересуют музеография и хранение вещей. Бак формулирует полезные аналитические приемы, рассматривая артефакты как архивы.

Нора Во, следуя идеям Талбота Хьюза, изучает покрои и способы пошива одежды, концепцию которых она преподает в лондонской Центральной школе искусств и ремесел. Ее подход базируется на вещи, но, возможно, ему недостает концептуализации. Эту методологию углубляет британский историк одежды Дженет Арнольд, которую регулярно приглашают по обе стороны Атлантики, в частности когда речь идет о реставрации поврежденной одежды или реконструкциях для кино и театра.

1980–2020: новые подходы

Великая трансформация истории моды начинается в 80-е гг. прошлого века: она зарождается на университетских курсах и приобретает легитимность под пером Элизабет Уилсон ⁴¹. Итак, исследование женской одежды обращается к удовольствию, которое испытывает носящая ее женщина. Значительное влияние на эти изыскания оказали культурологические и гендерные исследования. Принятие этой сферы совпадает с рождением в 1997 г. научного журнала Fashion Theory: The Journal of Dress, Body&Culture. Под руководством Валери Стил, директора нью-йоркского Технологического института моды, журнал заставляет признать себя эталоном критического анализа одетых тел.

Старые методологии не исчезают. Однако завязываются дискуссии о важности обсуждения специализированных тем, основанных на артефактах, которые являются главными противовесами теориям ⁴².

В Северной Америке и Европе музеи также идут по пути критических выставок. В 90-е гг. прошлого века, благодаря Ричарду Мартину и Гарольду Кода из музея Метрополитен и Клэр Уилкокс из Музея Виктории и Альберта, выставочные каталоги утверждаются как справочные издания. Тем не менее связь между, в частности, международной индустрией моды и музеями дала пищу многочисленным дебатам. В самом деле, чтобы воспользоваться необходимой финансовой поддержкой мецената, музей становится площадкой для рекламы.

Пришествие «концептуальной» моды открывает новые дискуссии, в которые вступают в своих работах Кэролайн Эванс, Дженифер Крейк и Кристофер Бруард. Журнал Fashion Theory также выступает в авангарде развития этой темы. «Скорее, представляемая, чем продаваемая», так Бруард настаивает на самосозидании моды ⁴³. Радикальные концепции, осуществленные дизайнерами, скорее задаются вопросом о гендере, иерархии, отходе от канонов вкуса и дефиле. Мода говорит о моде, модные вещи больше не носят.

В 2003 г. Кэролайн Эванс в своей книге Fashion at the Edge («Мода на грани») поясняет, что мода 90-х гг. XX века используется как инструмент, позволяющий «исследовать болезненные аспекты современной культуры» и изучать ее собственные характеристики «отчуждения и нигилизма». Она срывает покров с темной стороны рыночной экономики, ослабления общественного контроля, роста рисков и неуверенности, как главных элементов «модернизма» и «глобализации». Как утверждает Эванс, «темная история двадцатого века как будто наконец догнала модный дизайн»⁴⁴.

Что касается Дженнифер Крейк, то она настаивает на непостоянстве моды ⁴⁵. Бинарность предлагаемых систем может вызывать вопросы, но достоинством ее работы является то, что она разрушает предрассудки и клише. Например, она противопоставляет молодость и старость, мужественность и женственность, инклюзивность и эксклюзивность. Она приходит к выводу, что необходимо провести анализ для того, чтобы понять системы моды как способы формирования собственного «я» посредством одежды, аксессуаров и поступков.

Мода пытается снизить напряженность, урегулировать конфликты и разъяснить двусмысленности.

Даниэль Рош, сегодня заведующий кафедрой истории эпохи Просвещения в Коллеж де Франс, выпустил в свет историю одежды во Франции. Так, его труд La Culture des apparences («Культура внешнего вида») позволяет заглянуть в шкафы людей, живших в XVIII веке ⁴⁶. Смысл его шага заключается в отношении к одежде как к всеобъемлющему социальному явлению, позволяющему объединить экономическую, общественную и политическую историю.

В Англии профессор Хартфордширского университета Джон Стайлз концентрирует свое внимание на народной одежде. Этой истории «снизу» помогает отличное знание Стайлзом волокон и тканей. Как и у Роша, его исторический подход дает возможность раскрыть правила ношения одежды, описать подъем индустриализации и выявить стремление кем-то казаться.

Работы, проведенные группой Максина Берга, а затем Джорджио Риелло в Уорикском университете, вписываются в глобальную экономическую перспективу. Их приемы весьма эффективны ⁴⁷. Предмет исследования, разумеется, принимает во внимание одежду, но также движимое имущество. Хронология расширяется до начала эпохи капитализма. Чтобы представить такой длительный период, начиная с XV века и заканчивая XXI, необходимо коллективное творчество.

Поэтому созывают лучших специалистов, чтобы тщательно исследовать стратегии участников процесса (от ремесленника до фабриканта), закулисье быстрого развития глобализации и экономическое и социальное влияние вездесущей отрасли.

История моды включает в себя критические подходы, выстроенные на основе психологии, истории технологий, экономики, социологии, истории материальной культуры и культурологических изысканий. Мода как предмет исследования оказывается в центре этих подходов, дополняющих друг друга и разумно объединяющих объект и теорию. В современном обществе мода, безусловно, стала фундаментальной культурной связью, но ее предназначение всегда заключалось в пробуждении желания. Именно за этой историей я и предлагаю вам проследить.

Часть первая
На заре системы моды

Глава I
Одежда и убор в Греции

Мода – это социокультурный феномен, для которого характерно утверждение каких-либо стилей на ограниченный период. Во времена Античности изменения, как представляется, происходили медленно, несомненно, растягиваясь на сотни лет, так как в обществах подобного типа традиция остается нормой. Не нужно судить о скорости изменений, исходя из наших собственных кодов, характерных для индустриальных обществ. Собранные признаки, зачастую фрагментарные и порожденные в ментальном пространстве, с которым нам еще предстоит познакомиться, тем не менее достаточны для того, чтобы уловить отношение к одежде.

Древние периоды легко поддаются анализу, так как шумеры, вавилоняне, ассирийцы и египтяне оставили археологические артефакты: статуэтки, ткани, ювелирные украшения – и письменные свидетельства, подтверждающие формы организации и иерархичность. Благодаря сухому пустынному климату Древнего Египта в погребениях сохранилось множество предметов, аутентичных образчиков ткани, одежды и аксессуаров. Заслуга оставленных древними цивилизациями письменных документов заключается в том, что они проливают свет на нормы или культурные установки и ценности, которые несут в себе гардероб и аксессуары. Но не удивительно, что самая полная и самая доступная документация относится к греческому миру.

Именно поэтому в первой главе мы только коснемся Месопотамии или Египта, но в основном сосредоточимся на греческом гардеробе.

Это было понятно Ролану Барту: ведь одежда является языком, опирающимся на формальную и организованную систему ⁴⁸. Индивидуальный же выбор, который мы делаем и от которого отказываемся в зависимости от коллективных норм, свидетельствует об экономической и производственной системах, характерных для определенной эпохи, об общественных и моральных ценностях, о деловитости и коммерческих отношениях.

Одеяние: равенство, нейтральность и ценности

Ксенофонт (430–355 гг. до н. э.) в своем трактате «О доходах» помещает красивую одежду и золотые украшения в категорию «излишеств», также как роскошные дома и мебель. Исследование греческой одежды долгое время страдало от такой оценки. Ведь в этом случае наряд выглядит «уравнительным и не информирует с первого взгляда ни о социальном положении, ни о возрасте». С тех пор подобная нейтральная позиция подверглась пересмотру ⁴⁹.

Одежда отлично раскрывает принадлежность к возрастной группе, к гендеру и социальной группе, а также отличает людей от богов.

Одежда, как и нагота в частности, противопоставляет категорию свободных граждан другим – женщинам, метэкам (иноземным поселенцам), рабам, варварам. Однако, прежде чем уточнить заложенные в нее значения, необходимо рассказать о значимых в хронологическом смысле переменах в гардеробе ⁵⁰.

Историю Древней Греции обычно делят на архаический период (800–500 гг. до н. э.), классический период (500–323 гг. до н. э.) и эллинистический период (с 323 г. до н. э. до поглощения Греции римлянами). Но начиная с V века до н. э. одежда претерпевает значительные изменения. Информация о предыдущих периодах отсутствует, и наше понимание искажено, в частности, выцветшими от времени греческими скульптурами, наводящими на мысль о тирании белого цвета.

Хитон, то есть туника, – основная одежда, предназначенная для мужчин, женщин и детей. Его размер, форма и способы крепления, в отличие от общего вида, варьируются с течением времени. Прямоугольный кусок ткани складывают пополам вдоль и обертывают вокруг тела под мышками, с одной стороны остается складка, с другой – открытый край.

Верхнюю часть полотнища набрасывают на плечо, соединяя с тканью на спине. Драпированную ткань зашпиливают на одном, а затем на другом плече. Наконец, опоясывают талию. В жизни банальность этой вещи стимулирует к разнообразным вариациям. Часто верхний край ткани откидывают назад, создавая декоративный сюжет. Варьируется ширина складок. Украшенные пояса или ремни размещаются выше или ниже.

На протяжении архаического периода туника называлась хитоникос или дорический пеплум. Она изготовлена из льна и подогнана по фигуре, у мужчин она короткая и доходит до бедер. Женский дорический пеплум, напротив, опускается до земли. Он крепится длинной декоративной брошью в форме кинжала. Тщательно украшенные броши, сделанные из кости, шипов, растительных или животных материалов, позволяют закреплять одежду начиная с эпохи неолита (9000–3300 гг. до н. э.).

Шумеры начиная с 5000 г. до н. э. используют железные и костяные иглы, а богатые египтяне – бронзовые декорированные броши.

В погребениях находили также и пуговицы. Туника, которая иногда собирается в складки, изготавливается из легкой шерсти или льна, затем на нее накидывают шаль или другую ткань. Наблюдается явная тенденция к облеганию фигуры.

Примерно в 500 г. до н. э. туника сужается и крепится на плече одной декоративной застежкой, очень похожей на английскую или современную безопасную булавку. Римляне назовут ее фибула, в наши дни этим термином обозначаются большинство древних булавок.

Преимущество отдается шерсти, льну и смешанному шелку. И снова персонализация наблюдается на уровне пояса и плеч, при этом к тунике добавляется шерстяная, льняная или шелковая шаль ⁵¹.

В период между 300 и 100 гг. до н. э. эллинистический хитон облегчается, его подпоясывают под грудью. Именно этот силуэт будет вдохновлять стиль «на античный манер» в искусстве начиная с Ренессанса и вплоть до XX столетия. Главным отличием мужской и женской одежды по-прежнему остается длина. Разумеется, туника указывает также на уровень доходов. Бедняки носят вариант хитона под называнием экзомис – простой прямоугольник ткани, закрепленный на плече и оставляющий свободной одну руку, что облегчает работу.

Существуют также региональные особенности гардероба, в частности «персонализация» афинской культуры. Элита перенимает восточные элементы, желая отличиться и повысить свою самооценку.

Эту гипотезу подкрепляют изображения на вазах и скульптурные рельефы. Они демонстрируют не только выстраивание гендерной или классовой идентичности, но также установление идентичности этнической. Афинянин следует своесобственной культурной модели, свойственной свободному гражданину и герою: его культурная восприимчивость свидетельствует о его превосходстве.

Тем не менее встает вопрос о причинах перемен. В том, что касается индивидуализации, отношения между Афинами и персами в классический период способствуют знакомству с восточными предметами. Что же касается перехода от дорического хитона к ионическому хитону, то Геродот объясняет этот момент с помощью забавной истории. Это изменение произошло после того, как одна женщина заколола острой шпилькой застежки гонца, прибывшего с вестью о военном поражении афинян. В истории Геродота можно сомневаться, но примерно в 550 г. до н. э. туника полностью изменятся и с тех пор крепится небольшими завязками на длину руки ⁵².

Когда в конце V века до н. э. возникают такие идеалы, как физическое здоровье и равенство, они становятся предметом обсуждения.

Легенда Геродота уже забыта… Одежда уже становится инструментом идентифицирующей коммуникации, сигнализирующим о социальном и политическом статусе и гражданских идеалах.

Представляется также, что мода затронула отдельные аксессуары. В египетских погребальных камерах уже встречаются кожаные мешки, которые подвешивались на палки (2886–2160 гг. до н. э.). Но в Греции они распространяются параллельно с монетизацией общества. Даже если эти мешочки прячутся в складках ткани, они, видимо, не являются важной частью гардероба. По мнению историков, шляпа становится модным предметом начиная с эпохи Возрождения.

Однако что же тогда думать о разнообразных многоцветных критских головных уборах на женских фигурках из обожженной глины? Головы статуэток покрывают плоские береты, треуголки с розетками, завитыми перьями и лентами. Разнообразные изображения греческих женщин на классических вазах – с зачесанными наверх волосами, охваченными повязкой или сеточкой, – прекрасно демонстрируют раннюю персонализацию прически.

Экономика и изготовление одежды

Чтобы иметь возможность поговорить об экономике гардероба и внешнего вида, необходимо вспомнить о трех неразделимых элементах: производстве, швейном деле и распространении. Хотя темпы развития моды во времена Античности несравнимы с темпами современной эпохи, тем не менее экономика гардероба предполагает наличие мест, предназначенных для продажи, инструментов, необходимых для производства, традиций и торговых связей между отдаленными регионами. Впрочем, интерес к внешнему виду возникает в еще более глубокой древности.

В самом деле, на севере России археологи обнаружили расшитую мамонтовыми бусинами одежду, которую носили подростки, найденные в погребении во времена позднего палеолита. Этот артефакт говорит о развившихся в глубокой древности мастерстве, умении и сноровке. Для обработки, сверления и пришивания бусин необходимы материалы, инструменты, очевидная ловкость рук и определенный опыт. Весьма вероятно, что такими навыками владеет только один человек в племени. Что касается других его членов, то одни специализируются на обработке шкур, другие – на сборке одежды либо на ее отделке. Специализация служит доказательством того, что молодого человека, принадлежавшего, несомненно, к высокопоставленному семейству, привлекала роскошная одежда.

Другие примеры показывают, что экономика гардероба вписывается в обмен готовыми продуктами и полуфабрикатами между удаленными друг от друга на большое расстояние регионами. Китайский шелк, лен из долины Нила, индийский хлопок, овечью шерсть из Месопотамии перевозят уже во времена Античности вопреки опасности, подстерегающей в пути, в частности по морю. Появляются коммерческие центры, приобретающие известность. Как правило, они располагаются рядом с политическими центрами, где велик спрос на изысканную продукцию, такими как Византия или Сицилия ⁵³. Такие обмены стали возможны благодаря квалифицированной и компетентной рабочей силе.

Печальный образ Пенелопы, сучащей пряжу в ожидании Одиссея, долгое время наводил на мысль о том, что этот труд был исключительно женским и выполнялся в гинекее (женских покоях). Женские занятия, вероятно, сводились к спокойному изготовлению тканей и управлению слугами. Таким образом, ойкос – это хозяйственная единица, которая располагается дома и где перерабатывают сырье. Уже на первых вазах архаического периода можно увидеть овечью шерсть, ткачество и изготовление материи под крышей семейного дома. В женских погребениях оставляют прялку и веретено. Вдобавок, в V веке до н. э., согласно Гортинскому закону⁵⁴, в случае развода женщине доставалась половина изготовленной ею материи.

Производимая в Греции шерсть очень распространена во всем Средиземноморском бассейне. Но начиная с VI века до н. э. чаще встречается лен, вероятно, выращенный в Египте и Ионии, в Малой Азии, где обосновались греки. Позднее на острове Кос развивается шелковое производство, пришедшее из Китая и Персии, хотя ткани из чистого шелка изготавливали редко. Сочетание волокон льна и шелка действительно позволяет снизить расходы, создавая при этом декоративный эффект.

Описи святилища в Бравроне, месте инициации женщин, говорят о разборчивости в одежде: виды, цвета, украшения и волокна проходят тщательный отбор. Еще нет пособий по швейному делу, но предметы правильно сшитой и крайне похожей – даже одинаковой по фасону и размеру одежды – свидетельствуют о передаче знаний из уст в уста или в пределах гинея.

Однако рост товарообмена требует создания мастерских, способных удовлетворить повышающийся спрос. Начиная с архаического периода импорт престижной мужской одежды указывает также на новый стиль жизни элиты, неизбежным следствием чего становится обесценивание женской работы с тканями в ойкосе, поэтому женщины, желающие утвердить свою значимость и статус, становятся зависимыми от мужчин ⁵⁵. В конечном счете, изделия, предназначенные для торговли, шьют в специализированных мастерских, вписывающихся в необходимые инфраструктуры, способствующие быстрому развитию товарообмена.

Сегодня историкам хорошо известны два места – порт и эмпорий (торговое поселение), то есть фактории, столпы торговли с дальними странами. В архаический период местная и региональная торговля развивается одновременно с колонизацией, начиная с торговых площадей, агор, в центре городов, панегирий (торжественных собраний по поводу проведения общественного праздника) либо крупных религиозных празднеств, сопровождаемых торговыми ярмарками. Международная торговля охватывает пространство от Иберийского полуострова до Черного моря и от Кавказа до Египта, а ее центром становится Эгейское море. Порт выполняет тройственную функцию: загрузка и разгрузка судов, складирование и транспортировка товаров, перевозка грузов, предназначенных для местной торговли. Коммерции сопутствует строительство портовой инфраструктуры.

Свидетельства Диодора Сицилийского и Страбона вкупе с археологическими памятниками Пирея и Тасоса позволяют понять эволюцию оснащения портов, примитивного в V веке до н. э., но начиная со следующего столетия более специализированного. Это доказывают достижения технического прогресса, затронувшего обустройство складов, которым греки, несомненно, обязаны александрийским инженерам.

Перевозка товаров и товарообмен увеличиваются, на особых чиновников возлагается обязанность слежения за торговой и налоговой дисциплиной портового рынка. Они поручаются за сделки, становятся посредниками между покупателями и продавцами, контролируют замеры и взимают портовые пошлины. Агораномы (смотрители рынков) несут ответственность за порт и распределение на агоре. Что касается судовладельцев, то они также могут покупать или продавать свои собственные товары. Если торговля в лавке не позволяет сколотить состояние, то у покупателей и судовладельцев есть другая возможность обогатиться. Расположенные в портах частные банки обеспечивают первоначальные морские займы, несмотря на риск кораблекрушения и нападения пиратов ⁵⁶.

Экономическим сердцем Древней Греции является город. Он отличается от сельских и более удаленных районов, прилегающих к его окраинам и образующих вместе с ним полис. Власть здесь принадлежит свободным гражданам, в число которых не входят дети, иноземцы, женщины и рабы. Однако полис также можно понимать как публичную власть, превосходящую положение правителей и тех, кем они правят. Жители полиса контролируют расходы и доходы. Магистратура выполняет регулирующую функцию, контролируя рынок и наказывая мошенников. Случаются разные ситуации, но жители полиса через политическую власть оказывают влияние на экономику. Начиная с классического периода именно полис формирует рамки экономики гардероба и внешнего вида.

И греки поняли, насколько выгодно организовывать места для распространения достойной доверия продукции. Лавки обеспечивают перевозку и розничную продажу импортируемых товаров. Лавка-мастерская ближе к клиентам, чем к сырью. Рабочая сила не ограничивается семьей. Вычленяется два вида клиентуры: местная и международная. Согласно археологам и аттическим [афинским] ораторам, начиная с IV века до н. э. дома переделывают в лавки-мастерские, также становящиеся элементами городского пейзажа.

Тем не менее на профессию ремесленника посматривают косо. Ксенофонт, между прочим, желает запретить гражданам заниматься ремеслом, как это было в Спарте и Фивах, поскольку занятие подобного рода расслабляет тело. Но уже возникает понятие «местной фирменной продукции», относящееся к ремеслу, занимающемуся изготовлением предметов роскоши. Эту продукцию можно перевозить на дальние расстояния, она становится для полиса источником гордости.

Навыками овладевают в совершенстве. Краски, изготовляемые из растений и минералов, свидетельствуют как о стремлении к великолепным эффектам, так и о настоящем техническом мастерстве. Фиолетовую краску [пурпур], пользующуюся крайне высоким спросом, получают из брюхоногих моллюсков. Окрашивание, отбеливание и некоторые другие приемы отделки требуют специальных установок, причем вне дома – по причине того, что в процессе производства выделяются вредоносные пары. Техническое мастерство прослеживается также в вышитых узорах и качестве тканых изделий.

Некоторые складчатые вещи намекают на то, что женщины владеют приспособлением для обработки и сохранения складок на ткани – несомненно, речь идет о горячем прессе ⁵⁷.

Пелопонесская война (431–404 гг. до н. э.) меняет рынок труда. Женщины начинают торговать лентами, как мать Демосфена. Более точные документы эллинистического периода доказывают, что зависимость женщин становится все более и более формальной, они отстаивают свое право управления имуществом. Таким образом, переход от классического периода к эллинистическому отмечен стимулированием ремесел.

В частности, в 420 г. до н. э. кожевнику Клеону открывается доступ в политический класс. Именно на агоре располагаются лавки и мастерские, здесь работают объединенные в корпорации торговцы лентами, красильщики и парфюмеры, парикмахеры, брадобреи.

В «Воспоминаниях» Ксенофонта Сократ, впрочем, советует именитым афинянам открывать текстильные мастерские, где они могли бы использовать труд родственниц. Предлагаемый ассортимент позволяет удовлетворять все потребности, что дает возможность прикрыть различные части тела. И все-таки там говорится о том, что не следует этим злоупотреблять, дабы не провоцировать чрезмерных эмоций.

Эмоция, как средство обольщения

Хотя современные социологи безудержно эксплуатируют связи между языком гардероба и эмоциями, мало кто из исследователей задается вопросом о том, каким было это соотношение в древности ⁵⁸. Сложность состоит в следующем: физическое проецируется на психологическое, конкретное – на абстрактное. Однако конкретное универсально, тогда как психологическое должно быть деликатно проанализировано с учетом контекста. Эмоция – это дисфункция обычного поведения ⁵⁹. Именно поэтому она вызывает позитивную или негативную реакцию. Если речь идет о внешнем виде, эта дисфункция влечет за собой одно требование – чувство меры. Часто на избыточную привлекательность или, напротив, на небрежность показывают пальцем.

Умение одеваться и наряжаться – это своего рода искусство. Речь, конечно, идет о техне (ремесле, искусстве), одновременно техническом и научном умении, конструирующем тело с целью представить его постороннему взгляду. То есть одежда играет в высшей степени социальную роль, о ней судят, ее оценивают и обесценивают. Тот, кто судит, относит человека к определенной категории, настаивая на его достоинствах и отмечая его недостатки. Красивая внешность в большой степени зависит от социальных условностей, отражающих то, чем являются порядок и беспорядок в одежде.

Женская красота позитивна, если она выражает себя ради ойкоса и полиса. Женщина должна отражать красоту мира посредством правильного подбора гардероба. Что говорить о неряшливых и/или неумеренно пышных нарядах? В этом случае закон указывает пальцем на неверных супруг и гетер, женщин, которые торгуют своим благорасположением. Полис устанавливает правила для того, чтобы воздействовать на поведение личности. В Локрах в VII веке н. э.

Залевкос запрещает супругам свободных граждан перемещаться без сопровождения и носить особого рода одежду, дабы не быть перепутанными с куртизанками. Вышитые, пурпурные и слишком броские туники, а также драгоценности – это украшения соблазнительниц с сомнительными нравами.

Эти замечания применимы и к мужчинам, носящим золотые украшения и роскошную одежду. В таких нелепых нарядах невозможно быть достойными гражданами. Наряды, разумеется, вызывают эмоции у обвинителя, он считает себя оскорбленным. По общему мнению, они являются признаком недостаточной воздержанности, излишества, даже хаоса в полисе.

Шкатулка с ювелирными украшениями или с косметикой, ящичек для драгоценностей, найденный в Аттике и декорированный красными фигурками, авторство которого приписывается личному художнику богатого афинянина Мейдиаса, жившего в V веке до н. э., указывают на правильные и неправильные установки в смысле одежды.

Женские фигурки изображены одетыми в длинные туники, они украшены венками, головными повязками и драгоценностями. Одна завязывает сандалию, другие держат или принимают жемчужное ожерелье. Сцена выходит за рамки описания простого туалета. Афродита, стоящая позади колесницы, одета в длинный, подпоясанный на талии хитон, ее волосы подняты высоко над головой и охвачены повязкой. На ней надеты браслеты, серьги и жемчужное ожерелье.

Перед богиней стоят эроты Потос (бог любовной тоски) и Гедилог (покровитель слов любви и нежности), на ногах у них сандалии, а длинные волосы украшены венками из цветов. Эрот или эрос – действующее лицо особого порядка, он порождает красоту и придает ей блеск, будоражит желание обольщать и пробуждает влечение.

Между тем, как поясняет специалист по греческой истории, профессор Флоранс Гершанок, изображение навевает мысли о красоте, счастье, игривости, правильном порядке, здоровье, желании, обольщении и приятных словах⁶⁰. Здесь нет чрезмерности или разрушения порядка. Все гармонично.

Начиная с архаического и заканчивая эллинистическим периодом поэты, историки и законодатели, отнюдь не отрицая женской красоты, приветствуют ее как естественное продолжение женского тела и его сияния. Однако грань между блаженством и коварством (которое превращается в угрозу) очень тонка. И именно боги одевают женщин.

В VIII веке до н. э. Гесиод в своем сочинении «Теогония» представляет фактически бестелесную женщину, описанную посредством ее нарядов. Наряд позволяет иметь красивую наружность. Пандора, созданная по приказу Зевса и вылепленная из глины Гефестом, затем была одета Афиной.

[Афина], нарядив ее в белое платье, повязала ей пояс […], накинув ей своими руками на лоб вуаль с изысканной вышивкой […]. На голову она надела ей золотую диадему, выкованную самим Хромым […]: она была изукрашена разнообразной резьбой […] – и бесконечное очарование исходило от драгоценного украшения […].

Термин космос, обозначающий одновременно красу и упорядоченность, обобщает элементы предназначенной для обольщения одежды. Женщина здесь – девушка, но также нимфа и цветущая грациозная супруга. Она рождена для того, чтобы выйти замуж.

Действительно, в день свадьбы нимф (молодых девушек) наряжают и выставляют на всеобщее обозрение как «эротические объекты», в частности во время пиршества и во время свадебной процессии.

Они должны вызывать желание, без которого не может быть сексуального влечения. Исходящий от них аромат и их красота находятся в совершенной гармонии. Блистая в роскошных одеждах «женщина видит, как усиливается ее сексапильность». Фальшивая, искусственная Пандора – это навязанный стереотип женщины, провоцирующей любовное влечение, то есть той, которая сумела найти свое место ⁶¹.

В самом деле, в ойкосе достойная супруга – обольстительница, тогда как вне его она должна одеваться целомудренно и сдержанно.

Возраст не имеет большого значения. Замужняя женщина обязана быть привлекательной. Аристофан в своих комедиях рисует ее портрет. Дома она носит «туники, выкрашенные на спине в шафрановый цвет», не сшитые и без пояса, и легкие туфли. Также, согласно Овидию, необходим макияж и «выщипанный лобок»⁶².

В общем, в частной жизни женщина должна быть сексуально доступной. Чтобы доказать свою сексуальную готовность, необходимы соблазнительные и эротичные украшения для тела. Чтобы добиться такого приятного тела, нужно пройти через несколько следующих друг за другом этапов.

«Разумность туалета»

Сложные отношения между здоровьем и одеждой в Греции сформированы медицинскими убеждениями. По меньшей мере, вплоть до XVI века жители Западной Европы верят в то, что причиной болезней является состояние «гуморов», паров, происходящих из самой глубины тела и выделяющихся через поверхность кожи. Как полагали греки, влажная и холодная атмосфера мешают этим гуморам проникать через эпидермис и воздействовать на внутренние органы, оберегая их таким образом от воспаления и развития болезней. Следовательно, чтобы сохранить здоровье, предпочтительнее правильно выбирать волокна, из которых изготовлена одежда. Самыми здоровыми для носки считаются натуральные волокна. Лучшее из них – шерсть, так как она хорошо впитывает воду и, значит, влагу.

Однако, прежде чем нарядиться, тело следует подготовить! Волосы, бороды и волоски на теле, ассоциируемые с мужественностью, имеют огромное культурное значение. С волосяным покровом связаны разнообразные представления: он ассоциируется с религией или сексуальностью, отбрасывая либо принимая некоторые смыслы.

В Греции он имеет двоякое значение. Аккуратно подстриженная борода типична для философа, тогда как обычный мужчина тщательно бреет бороду, чтобы отличаться от варвара, бородатого чужестранца, не владеющего греческим языком, живущего на севере или на востоке. Но в других культурах развиваются концепции, довольно сильно отличающиеся от греческой ⁶³.

В императорском Китае (начиная с 2205 г. до н. э.) такой влиятельный мужчина, как судья или офицер, носит бороду. Между тем волосяной покров также ассоциируется с нецивилизованными народами, живущими за северной границей. После императорского периода китайцы наконец начинают тщательно бриться. C волосками на теле связывают представление о дикости, о чем-то далеком, варварском. Вероятно, это производит впечатление физической регрессии, ассоциирующей человека с животным ⁶⁴. Также в Древнем Египте заплетенные в косы и уложенные так, чтобы быть направленными вверх, бороды ассоциируются с высоким общественным положением. Правители и правительницы носят фальшивые золотые бороды. В Месопотамских империях завитая и богато украшенная борода служит признаком высокого социального статуса.

В Античности в периоды, когда носили короткие волосы, длинные волосы на лице могут также обозначать некий момент в жизни, в частности траур. Волосы также являются социальным индикатором: если в I веке после Рождества Христова свободный мужчина носит бороду, то раб бреется. Затем наблюдается обратная тенденция. У готов, саксонцев и галлов становятся нормой длинные усы, которые до Средних веков остаются признаком благородного происхождения.

Важен не только волосяной покров, но и аромат. Он служит прекрасным индикатором нравов общества и усилий личности, стремящейся измениться и персонализировать свой запах. Египтяне считаются первым народом, усовершенствовавшим свою жизнь и смерть благодаря применению пахучих ингредиентов, смешиваемых и сжигаемых во время религиозных церемоний. В 2000 г. до н. э. исмаилитские торговцы открывают ароматические сокровища, доставляемые по Пути благовоний⁶⁵, которые очаровывают египетских клиентов.

Цветы, травы и специи, которые ценились дороже золота, вызывают восторг и восхищение. Впоследствии благодаря товарообменам важность, придаваемую аромату, постепенно начинают осознавать за пределами Египта ⁶⁶.

Распространение этой традиции тесно связано с греческой цивилизацией. Начиная с греко-микенской эпохи (1500 г. до н. э.) греки верят в существование божественных существ, постигаемых в откровении через ароматы и благовония. После завоеваний Александра Македонского, открытия им четырех путей специй и благовоний в обычай входит использование сандала, корицы, мускатного ореха, нарда, росного ладана и костуса. В это время греки начинают применять кастореум, мускус, цивет и серую амбру. Благовония, как считали, обладающие божественным или легендарным происхождением, в частности мирра и ладан, абсолютно необходимы при религиозных церемониях. Рождение, свадьба и похороны также сопровождаются курением благовоний и ароматными притираниями, якобы обладающими очистительными свойствами.

Осознававшие важность гигиены и красивого сложения греки следуют советам Гиппократа (460–377 гг. до н. э.): врач предписывает прием лекарств на основе мальвы, тмина, сои в виде курений, втираний и ванн. После омовений в публичных банях, бывших местом общения, мужчины и женщины умащивают тела маслами ириса или майорана ⁶⁷.

На сотне ваз VI–V веков до н. э. можно увидеть изображения обнаженных девушек – не атлеток и не проституток, – принимающих омовение в банях. Этими интимными сценами украшены вазы на банкетах, так как обольщение и красота являются жизненно необходимой составляющей женской идентичности. Мужчины ведут себя так же. Туалет атлета невозможен без определенного набора предметов гигиены ⁶⁸.

Стригиль (чтобы соскребать грязь, масло и пот), губка и маленький сосуд с маслом – предметы, необходимые для очищения тела.

Обычно их находка свидетельствует о том, что на этом месте была палестра (частная гимнастическая школа). В данном случае речь, разумеется, идет о женской вселенной, где умение обольщать и красота достигаются с помощью ритуалов, необходимых для подготовки тела к тому, чтобы оно стало желанным ⁶⁹. Таким образом, косметические средства принимают участие в созидании красоты, но их роль совершенно не похожа на ту, которую они играют в XX веке.

Во времена Античности косметические средства, такие как кремы и лосьоны, являются субстанциями, облагораживающими кожу. Они маскируют или окрашивают, это называется «гримом» в театральном контексте или «декоративной косметикой» в повседневной жизни ⁷⁰. Такое фундаментальное различие, наследие античного мира, определяет их применение в глубокой древности. Красные губы – составляющая женской красоты – подчеркиваются искусственными средствами.

В Древнем Египте делают декоративную косметику, смешивая измельченную в порошок красную охру с жиром или воском. Косметика, как и одежда, служит сексуализированной оболочкой. Греки воспринимают декоративную косметику как украшение, оставляя нам разбор (комических, философских, медицинских) речей, в которых позорят женщин, пользующихся косметикой ⁷¹. Из боязни жесткой критики инструменты соблазна, косметика для век и губная помада, используются умеренно. Традиция делать маникюр также очень древняя. Маникюрные принадлежности, в частности инструменты для сдвигания кутикулы, были найдены в египетских царских погребениях, датируемых 4000 г. до н. э. Однако ничто не позволяет утверждать, что ногти тоже красили.

Если верить мифологии, то, видимо, главенствующее положение для того, чтобы давать советы в качестве первого мастера маникюра в истории, занимает Эрос. По крайней мере, известно, что он подрезает ногти спящей Афродите, а затем разбрасывает их на пляжах всего мира, где они превращаются в оникс – полудрагоценный камень, в переводе с греческого обозначающий одновременно «ногти», «копыто» и «коготь». Нужно ли видеть в этих излишествах безудержное обольщение и, следовательно, опасность? В любом случае, прекрасная Афродита проснулась с подстриженными ногтями, что означает, что за ними необходимо ухаживать ⁷². Маникюр не требует больших затрат, и, значит, вне всякого сомнения, его широко практикуют как мужчины, так и женщины. Последним этапом овладения искусством одеваться является подбор ювелирных украшений.

Если одни украшения стоят баснословно дорого, то другие изготавливают из недолговечных материалов. Начиная с архаического и заканчивая эллинистическим периодом, они становятся лишь разнообразнее ⁷³. Украшения используются все чаще по мере того, как яркие, весьма причудливые узоры на одежде в архаический период сменяются изящными рисунками на ансамбле однотонного цвета в демократических Афинах ⁷⁴. Женщины уже носят серьги, браслеты, кольца и кожаные, костяные, медные ожерелья или ожерелья из позолоченной древесины.

В V веке до н. э. богачи предпочитают золото, используя также инкрустации из эмали или камней. Эти драгоценности служат признаком высокого социального положения, проявление которого, вероятно, необходимо контролировать. Если ознакомиться с законами, установленными в святилищах, женщины как будто слишком увлекались ювелирными украшениями, в частности «во время общественных празднеств, чему необходимо было препятствовать».

На настенной росписи в Геркулануме (I век до н. э.) изображена девушка с прической, с серьгами, в ожерелье, с браслетами и в золотой диадеме, тогда как на служанках нет ни единого украшения.

Как пишет Ролан Барт, сама материальность украшения – готового продукта с жесткой конструкцией, в отличие от струящейся одежды, для изготовления которого требуются умения и специфические технологии, – превращает его в модный объект в общей экономике гардероба. Украшение служит отличительной деталью. Будучи конечным этапом наряда, оно обозначает «осознание» композиции туалета ⁷⁵.

Итак, эпиляция, бритье, прическа, аромат и украшения с античных времен являются элементами арсенала, необходимого для создания облика. Внимание, уделяемое предварительным и конечным этапам, указывает на то, что грек ничего не оставляет на волю случая.

Технологии, применяемые для выращивания ароматных растений, укладки причесок, ухода за нежной кожей и превращения золота и древесины в украшения, свидетельствуют о продвинутой культуре красоты, которая придает некую «основательность» одежде, одновременно скрывающей и разоблачающей. Язык, социокультурная роль одежды и тела создают облик, который, в частности, определяет гендер ⁷⁶.

Гендерные признаки

Когда жены афинских граждан организуют празднества в честь Деметры, чтобы способствовать процветанию полиса, Еврипид выступает в их защиту. В своей комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» (411 г. до н. э.) Аристофан описывает элементы женского костюма с головы до пят: повязки, сетки и головные обручи, а чтобы прикрыть тело, было принято надевать платье шафранового цвета, строфион (пояс из мягкой кожи) и пеплос (женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, без рукавов, надевавшаяся поверх туники), характерные для наряда афинской женщины. У них светлая кожа без волосков, длинные волосы, но, более того, именно специфические элементы наряда становятся нормированными маркерами гендерной идентичности. Одежда обозначает и гарантирует отличие тел, имеющих половые признаки.

Между тем женская одежда проста. Женщин главным образом отличают компоновка и качество тканей, их природа, цвет и орнамент, иными словами, великолепие одежды ⁷⁷. Также в роли женских атрибутов выступают некоторые волокна (такие, как лен), фасоны и вещи. Для определения пола характерны два элемента: вуаль и пояс.

Прослеживаемое в греческом искусстве обязательное ношение вуали вне дома для замужних и взрослых женщин, вероятно, с целью отличаться от куртизанок, до сих пор является предметом споров.

Вуаль, вероятно, служит индикатором статуса супруги. Однако происхождение и роль женской вуали в античном греческом мире, собственно, в Греции, в Малой Азии, Египте и Южной Италии, вызывает вопросы ⁷⁸. Ношение вуали, в частности на публике или при встрече с чужеземцами, носило общий и традиционный характер для всех социальных категорий, вуаль – это ключевой элемент для понимания социальной структуры. Этот убор, покрывающий голову или лицо женщин, является продуктом доминирующей мужской идеологии и символизирует молчание и незаметность женщин ⁷⁹. Вуаль разделяет полы, указывает на этапы женской жизни – особенно на страх запятнать себя в сексуальном смысле слова – и служит средством женского самовыражения. Это многозначный предмет: порой его терпят, порой он подчеркивает сделку с мужской идеологией.

Что касается пояса, который носят вне дома, то он располагается на талии или под грудью. Во время праздника Апатурий⁸⁰ он даже воспринимался как аксессуар, наделенный сексуальной коннотацией ⁸¹. Связь богини Афины с коварством и браком информирует нас о типах поведения, характерных для перехода из юного состояния в состояние супруги. Приписываемые поясу смыслы носят одновременно религиозный, социальный и политический характер.

Если говорить о коварстве, то девушка превращается в супругу благодаря поясу, индикатору перемены социального статуса. Пояс задает ритм сексуальной жизни девушек, в то время как юноша становится взрослым, начиная носить оружие. Развязывание пояса и, следовательно, снятие оружия символизируют выполнение сексуального акта. Пояс восхваляет силу и ранг как в гимнасии, так и на поле боя. Его политическая и моральная значимость ощутима.

Также женский пояс говорит как о целомудрии и нравственной чистоте, так и о сексуальной привлекательности. Что касается белья, то оно пока не обладает эротической притягательностью.

Идея о необходимости прослойки между кожей и одеждой рождается в Древнем Египте. Но она говорит о символе, связанном, скорее, со статусом, чем с эротическими традициями или гигиеническими привычками. На греческих изображениях не видно нижнего белья. Тем не менее речь идет об условности изображения, ни в коем случае не свидетельствующей об исторической правде.

Бюстгальтеры в виде лифа носят, в частности, атлетки, танцовщицы и обычные женщины. Эротический потенциал белья в искусстве и литературе будет эксплуатироваться только начиная со второй половины IV века до н. э. и особенно в эллинистический период ⁸².

В Древней Греции отношение к наготе в спальне, в термах и гимнасии, видимо, отличается в зависимости от пола. Искусственная обнаженность не означает наготы. Начиная с VIII века до н. э.

она, прежде всего, определяет гендер, противопоставляя одетую женщину обнаженному мужчине. Однако на изображениях в бане или гимнасии можно увидеть обнаженную или полуобнаженную атлетку.

Итак, одна-единственная сущность может быть определена с помощью двух женщин: мужественной на вид Аталанты (VI век до н. э.) и Афродиты – воплощения торжествующей красоты, изображенной в виде статуи в золоченом подобии бикини, найденной в Помпеях и хранящейся в музее Неаполя. Женщина-атлетка прославляет культ красоты в Афинах. Таким образом, она становится парой мужчине, предостерегая его от мужского тщеславия.

Несмотря ни на что, женский и мужской гендеры соответствуют друг другу, тот и другой конструируются как пара. На первый взгляд, обувь, в частности сандалии, будто бы является вещью, пригодной для лиц обоего пола. Однако это совсем не так.

Обувь: сандалии и полевая обувь

Спрятанная стопа – мощный сексуальный стимул, но в античные времена она на виду. В Египте сандалии являются символом власти и путешествия в загробный мир, тогда как в Греции связи между религией и сандалиями не существует. Сандалии, изготовляемые кожевниками-сапожниками, состоят из кожаной или пробковой подошвы и удерживаются на ноге с помощью тонких ремешков. В помещении греки ходят босыми, но различные виды сандалий определяют статус того, кто их носит вне дома. В целом, египетские и греческие женские сандалии не отличаются большим количеством ремешков и украшений, мужские сандалии меньше прикрывают пальцы ног.

Когда Александр Великий в IV веке до н. э. объединяет греческие народы, рост богатства влечет за собой развитие развлечений, искусств, наук, спорта… и производства сандалий. К счастью, подробные описи восполняют археологические пробелы. В них перечислена различная обувь, имевшаяся в наличии: низкая, высокая со шнурками, с более или менее толстой подошвой… Закрытые башмаки, видимо, выполняют особую функцию. Они защищают ноги на пересеченной местности во время военных игрищ или на охоте ⁸³.

К 1660–1200 гг. до н. э. в Месопотамии жители гор носят закрытую, мягкую обувь, похожую на мокасины, изготовленную из коры, шкур и веревки, выкроенную каменными ножами и сшитую костяными иглами. Чтобы хорошо защищать стопу, обувь снабжена платформой с ремнями, перевязями или петлями. Для особых случаев требуется более совершенная обувь. То есть нужно контролировать вес, гибкость и амортизацию обуви. Самой очевидной характеристикой известной нам сегодня спортивной обуви является наружная подошва из вулканизированной резины. Народ майя добывает натуральный каучук из сока гевеи начиная с 1600 г. до н. э. Однако натуральный каучук необходимо перерабатывать, так как на жаре он плавится, а на холоде твердеет и ломается. Технология вулканизации еще неизвестна, и подошву делают также из твердой древесины.

Тем не менее месопотамская обувь обеспечивает тот же эффект, что кроссовки или кеды ⁸⁴.

Как мы видели, греческий гардероб очень кодифицирован. Между тем результатом такого множества предписаний и условностей является постоянное нарушение правил ношения одежды.

Против нарушений правил гардероба

Ролан Барт объясняет, что в определенный момент система гардероба определяется через «принуждения, запреты, допуски, искажения, фантазии, соответствия, исключения»⁸⁵. Если природа излишеств различается в зависимости от восточной или западной культуры, от того, кто вершит суд, то сами крайности типичны для всей истории одежды и моды. Приговоры помогают понять отношение судей к гендеру, сексуальности и одежде. Представляется, что мода является предметом гендерного исследования, так как женщины испокон веков ассоциируются с непостоянством и изменчивостью ⁸⁶.

Итак, вплоть до XIX столетия мода свидетельствует об их слабости и сверхтерпимости ⁸⁷.

Женский наряд задолго до возникновения иудеохристианских учений становится предметом едкой критики, позволяющей понять, что такое отсутствие чувства меры. Ксенофонт [Псевдо-Ксенофонт] в «Конституции афинян»⁸⁸ жалуется на беспорядок в гардеробе, являющийся признаком политического беспорядка в полисе в конце V века до н. э.

Противоположной моделью представляется суровая Спарта. Там граждане носят тканую одежду. Илотов, находящихся в зависимости от них, можно мгновенно опознать благодаря звериным шкурам. То есть главную роль играет социальное положение носящего одежду.

Но, если присмотреться поближе, чрезмерная роскошь беспола.

Азиос [Самосский], поэт, живший в VII веке до н. э., говорит, что подобное поведение было свойственно как мужчинам, так и женщинам. Во время почетной процессии в Самосе, посвященной богине Гере, руки участниц сплошь увешаны искусно отделанными браслетами, их длинные волосы тщательно заплетены в косы, украшены золотыми заколками и золочеными лентами, ниспадающими на грудь и плечи, перед глазами проплывают великолепные одежды, а белоснежные туники ниспадают до земли ⁸⁹. Проводится политика борьбы против роскоши элит. Но эти эксцессы также указывают на политический сбой, а именно на тиранию.

Пифагорейцы, такие как Финтис в IV или III веке до н. э., ратуют за отход от городских обычаев и отказ от пышных одеяний. Белый цвет, простота и отсутствие прозрачной вуали – вот идеальное сочетание для женщины. Речь идет о том, чтобы избежать извращенной зависти со стороны других женщин и того самого кокетства, которое выдает честолюбие. Очевидно, чрезмерные цены на золото и изумруд, камень, считавшийся тогда самым дорогим, также не должны разрушать этот гармоничный облик. Таким образом, женщина избегает роскоши.

Существует множество предписаний по поводу гардероба. Если одни праздники требуют пышности и продуманного образа, то другие вынуждают участников ограничиться в украшательствах. Таким образом соблюдается благочестие и строгий порядок. Если же это не так, гинеконом, чиновник, в обязанности которого входило слежение за городскими нравами, выполняет функцию «полиции моды», и ему разрешается срывать красивые наряды. Роскошь мужского гардероба, в частности, указывает на то, что носящий его нарушает супружескую верность или же извлекает доход из своих сексуальных услуг ⁹⁰. Запреты относительно одежды касаются храмов и святилищ, участия в процессиях или присутствия на похоронах, например, в городе Линдос на острове Родос, в Андании, что рядом с Мессенией, и в Сиракузах на Сицилии.

Случай продемонстрировать свои самые красивые наряды предоставлялся на свадьбе. К платью невесты, завязанному лентами, добавлялась вуаль, венок из цветов или изысканная диадема.

Но в V веке до н. э. реорганизация в полисе добирается и до свадебного наряда. Закон запрещает, в частности, приносить на церемонию более трех нарядов. Речь идет не об уменьшении приданого, а о желании магистрата ввести общепринятые нормы. Три наряда уже означают много времени и денег, потраченных на церемонию.

Эти правила свидетельствуют о престиже женщины в доме, поскольку свадьба – это момент дележа, обмена и дарения. Женский наряд должен соответствовать общественным нормам ⁹¹. Предписания относительно одежды, декоративной косметики и причесок – как в Андании, так и в Мессении – полны религиозных запретов, со всей откровенностью свидетельствующих об утверждении общественного контроля.

Какова реакция политической власти в том случае, если одежда и украшения подчеркивают стремление отличиться и служат желанию повысить свою самооценку и выделиться? Роскошь и наслаждение, чрезмерная роскошь, признак излишества и распущенности архаического периода, в эллинистический период регламентируется законами о роскоши. Эти постановления носят предписательный характер, то есть они указывают, что именно люди должны покупать и носить. С другой стороны, они могут определять запретные товары. По правде говоря, цель этих предписательных постановлений не в том, чтобы ограничить личную свободу, а в том, чтобы контролировать поведение, особенно чрезмерное потребление.

Согласно поэту Пиндару (518–438 гг. до н. э.), «в городе локрийцев эпифезерийских царит Порядок». Автор восхваляет строгий город Локры:

Свободную женщину должна была сопровождать не более, чем одна служанка, если только она не была пьяной, не выходила из города ночью и у нее не было любовника; она не должна была наряжаться в золотые украшения и в пурпурные одеяния с вышивкой, если только не была проституткой; мужчина же не должен был носить ни золотых колец, ни плаща на манер милетского.

Внешний вид как будто ясно определен. Диодор Сицилийский в преамбуле к своей «Исторической библиотеке» сообщает о своде законов VII века до н. э., приписываемом Залевкосу, мифическому законодателю локрийцев (речь, в действительности, идет о труде пифагорейцев, в V и VII веках до н. э. управлявших некоторыми полисами). Этот текст прекрасно передает беспокойство, которое охватывает правительства, столкнувшиеся с беспорядком, порожденным излишествами. Согласно преданиям, в 594 г. до н. э. афинский архонт Солон [высший сановник Афинской республики] якобы был первым, кто запретил нарушившим супружескую верность женщинам надевать украшения и принимать участие в городских праздниках. В случае непослушания они лишались своих великолепных украшений.

Право издавать законы о роскоши сохраняется не за одной лишь политической властью. Общественные или религиозные принципы также ограничивают ношение некоторых вещей. В сравнении с изданными законами, в юридическом смысле этого слова, нередко упраздняемыми или отменяемыми через несколько десятилетий, они гораздо долговечнее. В частности, эти своды могут касаться материалов, например, запрета на льняную и шерстяную одежду, объявленного в Левите⁹² (IV век до н. э.) и соблюдаемого ортодоксальными евреями.

Греческие архаический и классический периоды являются благодатной почвой для понимания гардероба и его вариантов. Политические факторы, культурные влияния и изменение социальных ценностей уже оказывают воздействие на внешний вид. Военные завоевания, победы и поражения обусловливают принятие или отторжение иноземных стилей. Безразличие к мужской или женской одежде – всего лишь иллюзия ⁹³. Гендеры разделены и определяют необходимость подчиняться общественным и моральным правилам. У каждого гендера свой гардероб. Семейное положение или возраст еще больше усложняют конструирование тела.

Женщины рано оказываются в центре полемики, где их обвиняют в кокетстве и тут же подозревают в безнравственной жизни.

Наконец, религиозные верования вступают в конфликт с ростом богатства.

Таким образом выкристаллизовываются дебаты относительно тщеславия и роскоши. Споры о тщетности перемен, путанице в социальной субординации и бесполезности моды идут со времен Древней Греции. Впрочем, они доказывают, что производители одежды соперничают в изобретательности, желая предложить клиентам средство, позволяющее отличаться от других. Головные уборы, пояса, вышивка, использование горячего пресса для создания ниспадающих складок; огромный выбор доступных товаров, созданных умельцами, обладающими мастерством, опытом и способностью убеждать.

Одежда провоцирует эмоции, к которым стремятся, но также и резко критикуют. Даже если для создания идеального – непременно умащенного, крепкого и надушенного – тела недостаточно одних лишь нарядов, система снабжения и перевозок, характерная для товарообмена в Средиземноморском бассейне, приносит прибыль производителям одежды. Склады, торговые корабли и рабочая сила позволяют утолять желания и удовлетворять потребности населения. В конце греческого господства интерес к внешности передается находящемуся в процессе становления Риму, новой мощной державе в Средиземноморье и Западной Европе.

Глава II
Римляне и мода

За несколько веков племя с Авентинского холма изменяет карту Средиземноморского бассейна. Римская территория со времен Республики до Империи увеличивается и, в конечном счете, составляет географический массив, охватывающий земли от современной Англии до Среднего Востока, включая в себя Северную Африку. Таким образом, это неоднородное пространство объединяет под одним штандартом разные народы со своими культурными ценностями.

Этруски, одна из групп, занимающих в 800 г. до н. э. Италийский [Апеннинский] полуостров, оставили многочисленные свидетельства о своей одежде. Римское господство стало возможным только после краха афинской демократии, в частности после смерти Александра Македонского в 323 г. до н. э. Поскольку данная часть Средиземноморского региона находилась под греческим господством, его влияние во многом отражается на жизни римлян. Но одежда наиболее восприимчива к элементам, информирующим о некоторых аспектах статуса того, кто ее носит. Экспансия римского мира обеспечивает безграничные возможности.

На первый взгляд, римская мода представляется роскошной в том смысле, что она как будто касается только аристократов. Однако это отнюдь не так. Она затрагивает все слои населения. Безусловно, не народ создает моду, но источники показывают, что он стремится подражать, так как быть модным – значит приписывать себя к определенному социальному классу. Если у термина «мода» нет эквивалента в Империи, феномен тем не менее достаточно значим для того, чтобы называться ritus (обряд, ритуал) или mos (обычай, обыкновение) – словами, часто сопровождаемыми производным novus (новый). Подчеркнуть новизну означает принять обновленные манеры. Но новизна раздражает: Рим, одержимый своей доблестной историей, не желает марать своего величия.

Римское господство множит различия. Начиная с 50 г. до н. э. римляне – это не только жители Рима, их гораздо больше. Влияния ассимилируются или отвергаются по мере поражений и побед. Встреча с иноземцем и столкновение с ним лицом к лицу подпитывают интерес к одежде. Как следствие, законодатели постоянно пытаются дозировать эти влияния, чтобы обеспечить порядок, не потрясая основ римских нравов.

Итак, космополитичный город Ромула принимает в своих портах китайские шелковые ткани, эфиопское золото, тирский пурпур…

Есть также склады для зерна и для одежды. Экономические представители, работники и промышленность организуют свои дела так, дабы удовлетворить растущий спрос. Но римлянин – жертва не больше, чем грек. Одежда и аксессуары не только наряжают человеческое тело, они также украшают человеческую природу. Желание нравиться, отличаться, создавать свою новую идентичность – вот что движет римской модой и оживляет дебаты между моралистами и прогрессистами ⁹⁴.

Импорт, производство и распространение: расширение мира

Исследования на тему римской моды меньше страдают от подозрений в недостаточной упорядоченности, чем те же исследования греческой моды. Так, римская культура по сравнению с греческой часто выглядит декадентской и погрязшей в роскоши. До нас дошло значительно больше разнообразных источников морализаторского толка. В то же время их анализ позволяет предположить наличие настоящей, основанной на неравенстве и очень организованной культуры внешнего вида.

Драматург Плавт (245–184 гг. до н. э.) приводит новые способы сообщений об изысканных новинках, в том числе о придумывании слов «для того, чтобы каждый год называть одежды: повязка, рубашка, вышитая туника, желтый, как ноготки, цвет, шафрановый цвет», «царский цвет», «иноземный цвет», «цвет медовой росы». Предложение налицо, и оно обновляется. В своей комедии «Эпидик» Плавт добавляет:

«От этого можно заболеть желтухой»⁹⁵. Очевидно, что на тунику нужно накинуть модную паллу⁹⁶. Греческий плащ, также перенятый женщинами, к инициативе которых относятся благосклоннее, носят по-разному. Тем не менее соблюдаются приличия, вечные приличия…

Так, писатель Тертуллион (160–220 гг.) напоминает, что Тиберий угрожает матронам, пренебрегающим столой⁹⁷, стеснявшей движение под плащом. Но запретите новую моду, и вы увидите ее повсюду. Она неудержима ⁹⁸. Чтобы добыть эти соблазнительные новинки, римляне организуют импорт, производство и распределение, используя для создания разнообразной одежды ресурсы и ноу-хау своей империи.

Расширение римского мира, начиная со времен Республики и заканчивая периодом Империи, влечет за собой глубокие изменения в повседневной жизни. Изменению и персонализации римского гардероба сопутствуют экономическое развитие, торговые связи, освоение морских путей и завоевания. Организуются очень опасные экспедиции, начиная с походов на Восток и заканчивая Дальним Востоком. Переход Греции под римское владычество становится сигналом к полному разрушению и концу господства Коринфа как коммерческого центра.

В то же самое время римляне завоевывают Азию. Карфаген, главный портовый город Средиземноморья, бьется в агонии после победы Сципиона в 146 г. до н. э. Товары притекают именно в Рим, новый центр мира. Итальянские купцы обустраиваются в факториях, начиная с Западного Средиземноморья и заканчивая Малой Азией. Римская власть, словно дирижер, меняет Коринф на Делос, свободный порт с 166 г. до н. э. Город превращается в перекресток коммерческих операций в Западном Средиземноморье. Делос, считавшийся интернациональным городом, защищенным от иностранного господства, принимает товары от различных общин. Итальянцы лишь управляют им.

Такого рода нейтралитет обеспечивает развитие торговых отношений и множит рынки сбыта. От Понта Эвксинского до Александрии растут центры, направляющие предметы роскоши в Рим.

Но именно Александрия заслуживает титул самого крупного порта Средиземноморья. В этом космополитичном городе, где римляне сталкиваются с греками, арабами и индийцами, торговлей чаще всего занимаются евреи, составляющие, впрочем, 40 % населения.

Активность Александрии стимулирует, в частности, дорога, связывающая ее с Египтом, откуда прибывают золото, бериллы, аметисты и изумруды.

Само собой, что с учетом пиратства, непогоды, эпидемий и войн состояние может испариться за один день. Человеческие прихоти подпитывают торговцы, подвергающиеся разнообразным опасностям и усеивающие путь моды своими телами ⁹⁹.

Чувствуется полет фантазии, сопутствующий изготовлению тканей разной природы и обработки. Хотя на Италийском полуострове в ходу овечья шерсть, но выгода от тонкорунной овцы не та, что от овцы с обычным руном. Тонкорунная овца, содержащаяся в загоне, дает самую нежную шерсть. Вырисовывается география производства шерсти: одни ее виды поставляются из Тарента и Апулии, тогда как другие импортируются. Римский поэт Варрон (116–27 гг.

до н. э.) и эпиграмматист Марциал (40–104 гг. н. э.) расхваливают качество шерсти из Милета, что в Малой Азии. Что касается льна, то, как сообщает Плиний, его изначально выращивают в Этрурии и Кампанье, а в конечном счете импортируют со Среднего Востока.

Во II веке до н. э. популярность завоевывает индийский лен. Развитие торговли в Восточном Средиземноморье позволяет получать тонкие ткани, используемые для изготовления домашнего платья, носовых платков и косынок. Египет, Сирия и Сицилия являются центрами, где работают знаменитые производители. Известно об интересе к хлопку. Он легче, чем лен, поддается окрашиванию, и, хотя его редко используют для пошива одежды, если не считать муслина, из-за своей дороговизны он становится предметом роскоши. Но признаком наивысшей утонченности остается шелк.

После битвы с персами в 66 г. до н. э. Рим перенимает роскошный и блестящий шелк, чьи качества разнятся в зависимости от его происхождения. В Ассирии он тонкий, прозрачный и желтый.

Китайский шелк отличается белизной. Если шелк из Коса, скорее, похожий на ассирийский, и пользуется некоторой популярностью, то он быстро теряет привлекательность. Видимо, он действительно плохого качества: маловероятно, что шелкопряды в Косе питаются листьями тутового дерева. Окрашенные, расшитые вышивкой и яркие шелка стоят дорого. По свидетельствам Тибулла, Овидия или же Горация, при Августе (27 г. до н. э. – 14 г. н. э.) они становятся синонимами непомерной роскоши.

Впрочем, когда ткут ткань из шелка, его часто смешивают со льном или хлопком, придающими материалу легкость и снижающими его стоимость. Эта мода начиная с I века н. э. до такой степени затрагивает как женщин, так и мужчин, что Тиберий решением сената стремится запретить мужчинам носить шелковую одежду. Она якобы делает их женоподобными…

Однако историк Светоний пишет, что его преемник Калигула становится первым, кто носит шелк. По словам Иеронима [Стридонского], в III веке шелка завоевали популярность как у мужчин, так и у женщин. Отметим, что шелкового производства не существовало потому, что римлянам был неизвестен секрет разведения шелковичного червя, ревниво хранимого китайцами. Придется дождаться развития животноводства при Юстиниане для того, чтобы Византия стала важным производственным центром.

А как обстоят дела с сопутствующими шелку кожами и мехами, ассоциируемыми в коллективном сознании с варварами? Республика их игнорировала: их принадлежность к нецивилизованному миру отнюдь не вызывает желания, а для того, чтобы отличиться, довольно пышности тканей, вдохновленных Востоком. Однако, как указано в эдикте Диоклетиана в III веке до н. э., развивается скорняжное ремесло. Виды кож весьма разнообразны: бычья кожа, козлиная, баранья, лисья шкура, шкура гиены либо же леопарда.

Меховые одеяния прибывают в Рим в V веке вместе с германским нашествием и в 416 г. окончательно попадают под запрет. Они, несомненно, считаются предметом роскоши и способом отличия, так как их носят, несмотря на то что итальянский климат этому как будто не способствует. О широком выборе, предлагаемом потребителям, говорит наличие разнообразных красок. Их доставляют из Сидона или Тира – городов, расположенных на территории современного Ливана, богатеющих на товарообмене с Дальним Востоком.

Самой распространенной и дорогой краской является пурпур, цветовая гамма которого охватывает оттенки от фиолетового до гранатового, в том числе и синие. Пурпур, добываемый из мурексов (брюхоногих моллюсков), требует труда квалифицированных ремесленников, что оправдывает его цену. Впрочем, импорт не ограничивается сырьем. Восточные торговцы заполняют трюмы своих судов разнообразной готовой продукцией, в частности вуалями, особенно популярными у женщин ¹⁰⁰.

В то же время множатся поставщики модных изделий. Центры городов захватывают сукновалы, вышивальщицы, золотых и серебряных дел мастера, бахромщики, красильщики в розовый, оранжевый, желтый и фиолетовый цвета, ткачи, работающие со льном, торговцы бельем, обувью, сапожники и производители сандалий.

Они без устали трудятся, чтобы удовлетворить растущий спрос.

Если отдельную одежду по-прежнему шьют в частных домах, лавки предлагают более совершенные вещи. Передача знаний и умений происходит в гильдиях и местах, предназначенных для производства и пошива.

Как свидетельствуют дошедшие до нас вещи, мужчины и женщины, работавшие в этих структурах, обладают определенными навыками, позволяющими разнообразить продукцию. Хотя нам ничего неизвестно о субординации и специализации работников, они, разумеется, являются составной частью резерва рабочей силы, и хотя бы часть из них должна владеть мастерством пошива льняных или кожаных изделий, покраски, резьбы по дереву, инкрустации драгоценными камнями, вышивки крестиком…

Но очевидно, что красивой одежды недостаточно. В римских городах размещаются также парикмахерские, посещаемые, главным образом, средним классом, так как в те времена женщинам из высшего общества волосы укладывают рабыни. Рабыня, которая моет свою хозяйку, выщипывает ей волоски, накладывает косметику, одевает, подбирает для нее аксессуары, причесывает, безусловно, обладает специфическими навыками. В городе открываются мастерские, где отбеливают холсты, делают духи и стеклянную посуду. Развитие этих модных отраслей привлекает внимание государства, осознающего выгоду от инвестиций в мануфактуры.

Так происходит начиная с 383 г., когда императоры Грациан, Валентиниан II и Феодосий устанавливают государственную монополию на пурпур. Таким образом, Египет переходит во владения императора и пополняет имперскую сокровищницу. Начиная со времен Республики и заканчивая правлением династии Антонинов, растет количество обувных мастерских. Отныне доступны сандалии разного цвета, а самые роскошные покрыты золотом и украшены камнями. Болонья поставляет особенно ценные вещи, и отдельные мастера делают состояние. Поэт Марциал приводит в пример обувщика, ставшего достаточно богатым для того, чтобы предлагать свою продукцию во время спортивных состязаний ¹⁰¹.

Наконец, территория империи покрыта сетью ярмарок, где встречаются и продают свою продукцию торговцы. Бордо, Лион и Арль, Марсель, Шалон-сюр-Сон, Карфаген, Малага, Антиохия или Тир – вот неполный список тех мест, где обмениваются товарами разные миры, где новинки вызывают удивление и растет число сделок.

Такое расширение возможностей, объясняющееся в значительной степени экспансией империи, не остается без последствий для идеологии, определяющей гардероб.

Искусство одеваться: самоконструирование через отличие

Во многих культурах в создании дресс-кода принимает участие Иной или чужак. Римские завоевания акцентируют отличительные признаки, присутствующие в облике побежденных. К варварам относятся с презрением: это голые, волосатые, безбородые или бородатые галлы, те, кто носит торквес (шейное кольцо с несомкнутыми концами), как жители Востока – все, от дака до германца, одетые в штаны, туники, плащи и фригийские колпаки, с косматыми волосами и бородами. Что касается женщин, то что говорить об их развевающихся на ветру волосах и одежде, оставляющей неприкрытыми плечо или грудь?

Римская гражданственность строится с учетом этих этнических и географических отличий. Оратор, сознающий, что одежда – зеркало души, драпирует свое одеяние, чтобы выступить с речью, сопровождаемой ясными и доходчивыми жестами. Его намерения выражаются через тогу ¹⁰². В повседневной жизни одежда с первого взгляда указывает на статус того, кто ее носит. Благородный римлянин отличается от гражданина, а свободный гражданин – от раба ¹⁰³.

Пример с сандалиями прекрасно иллюстрирует взаимосвязь изысканности и морализаторства. Первые римские сандалии похожи на греческие, без различения левой и правой ноги. Вдобавок, носить их разрешается не всем: все зависит от положения в обществе. Когда империя охватывает Грецию, Египет и затем север Европы, сандалии диверсифицируются. Калиги¹⁰⁴, название которых происходит от греческого слова калики, предназначаются военным. Они защищают стопы римских центурионов во время долгих походов на север.

Но когда климат, грязь и снег вынуждают воинов перейти на более закрытую обувь, на Западе начинается закат их популярности.

Во II веке, когда мощь Империи слабеет, сандалии становятся менее замысловатыми и сводятся к простым ремням V-образной формы.

Модели видоизменяются в зависимости от социального положения. Патриций носит обувь из красной кожи, на каблуках, которые крепятся ремешками из черной кожи, с пряжкой из слоновой кости в виде полумесяца. Сенаторы носят тот же вид обуви, но без пряжки.

Во времена Империи пряжка становится престижным украшением, которое императоры даруют тем, кому желают покровительствовать.

Что касается женщин, то они носят не сандалии, а мягкую «белую обувь» из кожи, скрывающую «уродливые ноги». Таким же образом, с помощью поднимающихся по голени ремешков, следует скрывать ноги с сухой кожей ¹⁰⁵.

На падение Римской и Византийской империй наложила отпечаток христианская мораль. Выставление тела напоказ становится грехом. В III веке, когда святой Клемент Александрийский проповедует женскую покорность, он запрещает им показывать пальцы ног. В Византии подразумевается, что обувь должна прикрывать стопы. Сандалии римского типа остаются уделом высокопоставленных церковных чиновников, а украшение обуви ограничивается кругом высоких сановников.

Римская туника (хитон) доходит до колен. От края до края идет вертикальная пурпурная полоса, обозначающая статус. У императора и сенаторов полосы шире, чем у всадников. Начиная с I века до н. э. точное расположение и ширина полосы (клава) изменяются.

В конечном счете их носят все благородные мужчины.

В первое время обычные граждане и рабы не пользуются такими знаками отличия, но они становятся все более и более обыденными. За пределами дома носят накидки с капюшоном или без него ¹⁰⁶.

Поверх туники гражданин надевает тогу, необходимую для создания законченного образа. Она служит символом гражданства. Тога из белой шерсти выкраивается в форме полукруга, узкая часть располагалась на плече, затем полотнище драпируется вокруг спины, проходя под правой рукой, и возвращается на грудь и на плечо. Для тоги характерны более или менее глубокие и широкие складки, в зависимости от богатства ее владельца.

Тога изменялась, начиная с периода Республики и заканчивая временами Империи. В последнем столетии Республики ее размер, в частности, достигает 5,6 метра в длину и 2 метров в ширину.

Драпировка требует особо сложных навыков, превращающих тело в искусно выстроенную композицию. Ткани, украшения и цвета разнятся в зависимости от политического и религиозного контекста.

Во времена Республики при выборе кандидата в римский магистрат принято надевать белую тогу, что связано с престижем должности, с ее смыслом и необходимостью отличаться от других. В конце концов, в период поздней Античности тога становится церемониальной одеждой и отличается по фактуре, форме и цвету.

В гардеробе гражданина ее замещает синтезис¹⁰⁷ – мужская одежда, которую надевают на обеды, поскольку тога слишком громоздка для подобных случаев. Тунику же носят с перевязью через плечо, которую можно ослабить, чтобы освободить руки для движения. Тога и синтезис отражают образ жизни, адаптированный к социальному статусу и рангу ¹⁰⁸.

Хотя туника, на первый взгляд, кажется пригодной для обоих полов, это отнюдь не так. Кроме того, что она диктует поведение, она ясно подтверждает пол индивидуума. В Риме женский наряд мало отличается от наряда гречанок эллинистического периода. Поверх нижней туники надевается вторая туника, очень похожая на греческий хитон. Сверху драпируется палла¹⁰⁹, сделанная по образцу греческого гиматия¹¹⁰. Цвета могут быть разными. В конце республиканского периода римлянка носит маленький корсаж, сжимающий и делающий менее заметной пышную грудь.

Что касается свободных и замужних женщин, то они на людях надевают столу. Это длинное одеяние с поясом на талии или под грудью служит символом скромности и целомудрия. Одежда отличает взрослую римлянку от рабыни, чужестранки или девочки. Если говорить о детях, то сыновья римских граждан одеваются так же, как взрослые.

Мальчики и девочки носят тогу с пурпурной полосой (тога претекста). В пятнадцать лет мальчики надевают отцовскую тогу, что является символом гражданства. Также после того, как римским мальчикам дают имя, они носят буллу, своего рода шейное украшение круглой формы, в которой хранится амулет, защищающий от злых чар. Девочки тоже надевают материнскую одежду с наступлением половой зрелости¹¹¹.

Одеяние – признак дискриминации, с первого взгляда указывающий на социальное положение. Тога, разумеется, униформа свободного гражданина. Она олицетворяет ценности римской цивилизации, так как отличается от одежды, ассоциирующейся с варварами или иноземцами. Одежда создает систему отношений схожести и отличия. Она обозначает статус, возраст, пол, принадлежность к определенной группе, превосходство или подчиненность. Итак, гардероб используется своим владельцем для того, чтобы выдвинуться на первый план.

Квинтилиан в «Наставлениях оратору» настаивает на визуальном впечатлении, которое производят жесты одетого в тогу оратора ¹¹².

Это сложное искусство. Дабы оставаться достойным и уважаемым человеком, не следует подражать женщинам и актерам ¹¹³. В этом смысле тога формирует римских граждан. Но ее недостаточно. Широко используется персонализация как отображение созидания собственного «я», жаждущего отличаться от других.

От накладных волос до эпиляции

Тога как одеяние, являющееся носителем крайне политизированных кодов, не дает разгуляться фантазии. То есть римскую моду нужно искать не здесь. Начиная с волос и заканчивая бритьем, римлянам предоставляется множество возможностей, которые часто принимаются и регулярно подвергаются критике.

От одного периода к другому прически заметно отличаются друг от друга. В годы Республики мужчины, как правило, ходят с бородой, потом гладко бреются во времена Империи вплоть до правления императора Адриана (117–138 гг. н. э.), который носит бороду.

Первое бритье соответствует определенному этапу в жизни юноши.

По этому поводу каждая семья организует праздник, на котором волоски дарят богам. Своими переменами мода, как правило, обязана влиятельным личностям. Введенная Александром Великим мода на греческий манер, предписывавшая бритье, после Пунических войн навязывается благодаря Сципиону. Особенно ей следуют мужчины старше сорока лет, объясняя это стремлением к чистоте и желая скрыть возрастные изменения. Что касается молодых людей, то они носят короткую бородку.

В своих биографиях императоров Светоний приводит многочисленные ссылки на растительность на лице и на прически, сравнивая их с портретами на монетах. Он отмечает, что Август «был не склонен к кокетству и так мало внимания обращал на свою шевелюру, что когда спешил, то призывал сразу несколько парикмахеров; что касается бороды, то он то подстригал ее, то брил, при этом он в это время читал или даже писал». Дальше он добавляет: «У него слегка вьющиеся, ближе к светлым волосы и сведенные брови».

Перемены ощущаются с начала денежной реформы 64 г.: шевелюра становится гуще, а кудри – более явными; на шею спускаются весьма заметные вьющиеся пряди, к которым следует добавить густые бакенбарды и небольшую бородку. Кроме того, Светоний отмечает, что волосы Нерона «отдавали рыжиной» (subflavo capillo) и что «в его манере одеваться и его наряде настолько не хватало достоинства, что он всегда стриг свои волосы ярусами, так что во время его поездки в Ахею они даже ниспадали с затылка». Нерон – один из тех императоров, которые предпочитали создавать образ, соответствующий римской моде; он завивал волосы, что совершенно не нравится Светонию – так же, как ему не нравится сам этот человек.

Растительность на лице служит еще и признаком ярких эмоций.

Когда Октавиан после своего разрыва с Секстом Помпеем в 44 г. до н. э. больше не бреется, она служит знаком его печали. Также, сохраняя длинную бороду, можно прослыть философом. Что касается Адриана, то он предпочитает носить бороду по эстетическим соображениям. «Он был высокого роста, хорошо сложен, с красиво уложенными волосами и густой бородой, скрывавшей отметины, полученные им при рождении». Нам не дано знать, хорошо ли скрывал Адриан под своей бородой некрасивые отметины, но на барельефах колонны Траяна¹¹⁴ он изображен бородатым.

Эта мода сохраняется вплоть до эпохи правления императора Константина, подтверждая тем самым, что феномен объясняется не только индивидуальным эстетическим выбором. Изначально длинные и плохо ухоженные волосы в классический период трансформируются в короткую и гладкую прическу. Она, если забыть о прическе Нерона, отличается простотой. Некоторые правители из династии Антонинов завивают волосы или обладают более пышной шевелюрой, но мода скоро возвращается к короткой прическе ¹¹⁵.

Что касается женских причесок, то, относительно простые в I веке до н. э., они настолько усложняются, что требуют добавления накладных волос, локонов и кос, уложенных в величественные сооружения.

Усложняющаяся прическа становится противовесом относительно простому наряду. Она говорит о возрасте и положении женщины.

И супруги, и девственницы-весталки – женщины, жизнь которых посвящена богине Весте, – все носят особую прическу. Тонкие накладные пряди чередуются с узкими лентами. Все остальное покрыто вуалью. Девушка же просто собирает волосы в пучок на затылке.

Эту же прическу как символ смирения рекомендуют отцы церкви девственницам и женщинам-христианкам. В день свадьбы шесть кос завязывают ленточками и скручивают на макушке как символ девственности. Голову невесты покрывает ярко-оранжевая вуаль, поверх которой надевают венок из флердоранжа и мирта.

Во времена Республики прически становятся разнообразнее: вплоть до правления Траяна (98–117 гг. н. э.) доминируют завитые волосы, затем в моду возвращаются косы. Если Плавт намекает, что кудри указывают на чужеземца, то при Цезаре они украшают лицо, в конечном счете прикрывая лоб, виски, затылок и макушку и создавая своего рода диадему. Поэт-сатирик Ювенал (50–128 гг. н. э.) так описывает их: «Сколько наслаивающихся друг на друга ярусов, сколько архитектуры в этом здании»¹¹⁶. Но, возможно, речь идет о прическах, типичных для приема.

Овидий поясняет, что каждая женщина должна выбирать ту прическу, которая лучше подчеркивает ее достоинства. Волосы могут волнами ниспадать на грудь, быть перевязанными нитями жемчуга, собранными в золотую сеточку, или, проще, завязываться ленточками. Чтобы сменить прическу, не требуется много приспособлений, и весьма вероятно, что обычные женщины добавляли к ней что-то свое.

Как бы то ни было, наведавшись на Марсово поле, можно купить накладные волосы, изготовленные из шевелюр германцев. Накладные пряди, продававшиеся по цене золота, вероятно, предназначались знати, но и они могут быть принесены в жертву моде.

Как уточняет Овидий в «Искусстве любви», часто они служат для того, чтобы располагать волосы ярусами, скрывать проплешины или черные пряди ¹¹⁷. Действительно, в начале имперского периода в моде были светлые волосы, и, вероятно, римлянка-брюнетка прилагает много усилий для того, чтобы приблизиться к эталону.

Несмотря на то что накладные волосы кажутся неплохой уловкой, можно еще окрасить волосы или, скорее, осветлить их. Как пишет Плиний (23–79 гг. н. э.), нет ничего проще: достаточно воспользоваться галльским сапо, своего рода мылом, производимым из буковой золы и жира ¹¹⁸.

В конце концов, начиная с правления Траяна сложные прически мало-помалу исчезают. На волнистые волосы надевают повязку, прикрывающую уши. Моду на одежду и прически вводят, в частности, императрицы, а затем ее быстро перенимают женщины, принадлежащие к римской, итальянской и провинциальной элите ¹¹⁹. Однако, прежде чем создать сооружения из кос и добавить накладные пряди, ленты и сеточки, необходимо подготовить тело ¹²⁰.

Обольстительное тело

Всегда готовый дать совет Овидий пишет: «Ваши ноги не должны быть усеяны жесткими волосками». Римлянам известны бронзовые щипчики для эпиляции, так называемые вольселлы, размер которых варьируется от 5 до 11 см. Также они пользуются кремами для эпиляции. Один из них состоит из дегтя, растворенного в масле и смешанного со смолой и воском. Это касается как мужчин, так и женщин.

Август, например, делает эпиляцию ног, сжигая волоcки нагретыми ракушками. Изображения на керамике демонстрируют данный этап туалета, состоящий в том, что волоски сжигают пламенем маленькой лампы. Стригиль – нечто вроде скребка из гнутого железа – сначала использовали этруски после битв, затем им стали пользоваться римляне, моясь в термах. Если его как следует заточить, им можно удалять волоски.

Римлянину нравится безволосое тело. Однако историки изменили свое мнение по поводу безволосого женского лобка. Римлянка, разумеется, очерчивает его, но речь скорее идет о том, чтобы удалить лишнее, чем полностью оголить. Подмышки и ноги, напротив, должны быть без волосков. Как и греки, римляне тщательно заботятся о гигиене. И очень важную роль играет запах ¹²¹.

Как поясняет Овидий, действительно необходимо избавиться от «резкого козлиного запаха» под мышками, который отравляет дыхание. К уходу за телом относятся со все большей требовательностью, в частности с момента введения эллинистической моды. В первую очередь речь идет о том, чтобы мыться мыльной пастой. Она родом из Галлии и сначала использовалась как лекарство от кожных болезней. Несмотря на то что ею пользуются в банях, всеобщим достоянием она становится лишь во II веке.

Доступны два вида мыла. Первый вид, который делают из золы морских растений, получают путем выщелачивания карбоната натрия или соды. Второй, мягкий, изготавливают из растительной золы, получаемой путем выщелачивания растительной щелочи или поташа (углекислого калия). Итак, приемы экстракции из воды, используемой как растворитель в пористой среде, уже применяются в косметике.

Что касается духов, то они позволяют камуфлировать запахи. Если в XVIII столетии сосут розовые пастилки, то в Риме тратятся на освежающие пастилки, замешенные на старом вине или ягодах плюща и мирры. Духи как косметическая субстанция очень популярны во времена Империи, что далеко не всегда было так, поскольку их совсем не использовали в архаичном Риме. Только после территориальной и, следовательно, культурной экспансии римляне, вступавшие в контакт с этрусками и финикийцами, учатся ценить свойства душистых веществ. Именно финикийцы поставляют в Империю разные экзотические ароматы. К концу периода Республики их потребление становится повсеместным и со временем лишь возрастает:

конец этому, по причине экономического упадка, положит только падение Римской империи. Уже в I веке римляне потребляют около 2 500 тонн ладана в год!

Отношения с Востоком до такой степени способствовали моде на ароматы, что в 189 г. до н. э. их, как указывает Плиний, законодательно запрещают. Век спустя следующая похожая мера прекрасно показывает, что запрет не имел никакого эффекта. В первое время предпочтение отдается коринфскому ирису, затем приходит мода на розу из Фаселиса, которую сменяет неаполитанская роза (где разводят собственные розарии), сицилийский шафран, айву из Коса, испанский дрок… Тела умащивают ароматными веществами, смешивая их с маслом и смолой, в результате чего получается густая текстура, которую невозможно разбрызгивать. Те же самые ингредиенты используют для приготовления лосьонов для тела и лица ¹²².

Один из них, предназначенный для лечения солнечных ожогов, также считается афродизиаком. Вероятно, им пользовалась Клеопатра (60–30 гг. до н. э.), чтобы привлечь Марка Антония. Что до царицы Савской, то, как известно из священных писаний, чтобы завоевать сердце царя Соломона, она использует редкие специи из Йемена.

В частности, в легенды вошли свойства мирры. Также говорят, что каждая капля пота Мухаммеда, когда он поднимался на небо, превращалась в самый драгоценный из цветов – розу. Аромат и запах уже являются средствами обольщения. Впрочем, Плиний, согласный в этом смысле с Цицероном, считает, что единственная польза от духов – это возможность нравиться другим.

Таков этот предмет роскоши, самый бесполезный из всех. Жемчуг и драгоценные камни все-таки переходят наследникам, ткани некоторое время сохраняются; духи же моментально испаряются и, так сказать, умирают при рождении. Нет лучше рекомендации для духов, чем если проходящая мимо женщина, которая пользуется ими, привлекает их испарениями даже тех, кто занят совсем

другими делами. Они продаются по сорок динаров за либру. Вот сколько стоит удовольствие, доставляемое другим, поскольку тот, кто душится, сам этого не ощущает ¹²³.

У римлян запах – неотъемлемая часть обольщения, важнейший критерий красоты. Приятный запах – признак хорошего здоровья, и мужчины, наравне с женщинами, прибегают к различным ароматам. Например, в термах римлянин каждый день принимает благоухающие водяные ванны, и ему делают массаж с цветочными маслами. Из-за очень резкого и часто малоприятного запаха, выделяемого тогдашними средствами ухода за собой, женщины применяют множество разнообразных ароматов. Чтобы скрыть неприятные испарения, они наливают духи в алебастровые или стеклянные флакончики или вазочки из оникса, как видно на фреске «Вилла Фарнезиа» I века до н. э.¹²⁴. Дезодорант делают на основе квасцов, ириса и лепестков розы.

Как указывает Плиний в своей «Естественной истории», в Риме продают разнообразные духи.

Среди самых известных и, по общему мнению, самых древних духов – те, что состоят из миртового масла, каламуса (аира обыкновенного), кипариса, хны, мастикового дерева и коры гранатового дерева. Что до меня, то я думаю, что самыми распространенными были духи, состоящие из розы, поставляемой отовсюду. Состав розовых духов долгое время был очень прост: омфациум (омфалитическое масло из недозрелых олив), цветок розы, цветок шафрана, киноварь, каламус, мед, тростник, соляной цветок (мелкокристаллическая соль) или анхуза (род травянистых растений), вино. Таким же способом делают духи из шафрана: добавляют киноварь, анхузу и вино. Тот же метод применяется при изготовлении духов из майорана: добавляют омфациум и каламус.

Чтобы запастись духами, достаточно наведаться в Викус Турарикус, квартал Велабр в Риме, где собираются парфюмеры. Что касается корицы, то она стоит бешеных денег: во времена Империи – 300 динаров за склянку, то есть 1 000 евро в современном эквиваленте. Однако, по мнению Плиния, в начале имперского периода наивысшей роскошью, абсолютным излишеством считаются египетские духи метопион. Какой смысл платить 40 динаров за либру (327 граммов) эфемерного аромата¹²⁵?

В литературных источниках также излагаются сведения об интенсивном использовании декоративной косметики. Специально обученные косметическим хитростям рабы овладевают этими приемами. Губы красят хной и кармином, киноварью или соком тутовых ягод, либо ярко-красным соком, получаемым из пены красной селитры.

Что касается улыбки, то пробелы восполняют золотые зубные протезы, крепящиеся с помощью золотой проволоки. Если зубы шлифуют камнем, то популярностью, благодаря своим отбеливающим свойствам, пользуется орешек чернильный и мочевина.

Пена красной селитры оживляет щеки, создавая иллюзию вечной молодости и контрастируя с черными бровями. Добавьте немного желтого шафрана на веки, чтобы оттенить цвет волос. Цвета позволяют подчеркнуть белизну лица, покрытого мазями и белилами – смесью оливкового масла и известкового молока, к которой добавляют экскременты крокодила или родосский белый свинец.

Белизна отличает цивилизованную женщину от женщины из варварского племени.

Уход за кожей и ее сохранность служат признаками римской идентичности. Так, хлебный мякиш со ржаной мукой и сброшенным по весне оленьим рогом, смешанный затем с медом и винным камнем (кристаллическим осадком), улучшает состояние кожи. В эпоху Августа расхваливают также полезные свойства ослиного молока.

Уборные выглядят, как настоящие небольшие мастерские алхимиков, напоминая нечто среднее между кухней и баней. Если греки не красят ногти, то римляне используют смесь бараньего жира с кровью.

Уход за конечностями, столь важными частями тела, служит средством выражения, персонализации и отличия. Множество ремесленников, портных, протезистов или парикмахеров потакают желанию мужчин и женщин стать заметными, отличаться от других.

Однако приумножение ухищрений вызывает большое недовольство.

Гонка за новой модой несовместима со смирением, приличием и респектабельностью римского гражданина.

По свидетельству писателя Авла Геллия, в 142 г. до н. э. Сципион Эмилиан критикует военачальника Гая Сульпиция Галла, так как «он поливается духами и одевается перед зеркалом, бреет брови, ухаживает за своим лицом и выщипывает волоски на бедрах»¹²⁶.

Хрисогон¹²⁷, описанный Цицероном в его речи «В защиту Секста Росция», тоже не исключение из правил: «С каким видом, с аккуратно уложенными и надушенными волосами он расхаживает по Форуму в сопровождении кучи сторонников, одетых в тогу гражданина:

посмотрите, с каким презрением он смотрит на всех, он, который не приемлет сравнения ни с кем». Даже всегда готовый дать совет Овидий указывает, что в мужчине должно нравиться «простое изящество»¹²⁸.

Однако римляне любят покрасоваться. Заставлять других признавать себя, доминировать, быть первым и быть примером для подражания – значит заявлять о своем ранге и зарабатывать репутацию. В высшем римском обществе каждый праздник, торжество или выход в свет – это возможность утвердиться в роли законодателя моды.

Вариации и постоянство: желание утвердиться

Вопреки общепринятому мнению, одеяние римлян претерпевает явные изменения. Умение и манера драпировать тогу позволяют привести в гармонию тело и дух. Остающиеся неприкрытыми локти и колени говорят о крепком телосложении. В целом неизменная римская тога между тем позволяет выражать чувства, подыгрывать сдержанным или страстным движениям и принимает участие в обольщении.

Когда рождается и развивается какая-либо мода, это говорит о том, что мужчины и женщины испытывают потребность отличаться от других. Когда этой моде начинают следовать все остальные, она свидетельствует о заразительной потребности подражать, вероятно, присущей человеческому роду, и о способности к обновлению культуры.

II век до н. э. отмечен так называемой «эллинской» модой. Начиная с VII века до н. э. греческая и римская культуры становятся неразделимы благодаря торговым отношениям. Точнее, греческая мода уже основательно встроена в римскую жизнь, в ней нет ничего поразительного или по-настоящему нового, и, следовательно, она не может считаться модой в Риме, как в первое время. Зато возрожденный эллинизм порывает связи с размытым италийским эллинизмом, отнюдь не отчуждающим себя от римской культуры.

Древнегреческий историк Полибий (203–126 гг. до н. э.), приступая к рассказу о македонских войнах, упоминает о постоянном обмене между аристократическим классом и греками, в частности, во время дипломатических миссий. Римлянин, приобщаясь к красоте, украшает свои виллы греческими статуями и живописью.

Впрочем, именно в это время полководец Сципион Африканский начинает ежедневно бриться, тогда как старики ходят с длинными волосами и бородами. Однако новые манеры не принимаются в мгновение ока. Действительно, в 300 г. до н. э. варвар, прибывший с Сицилии, понапрасну пытается ввести моду на гладко выбритое лицо ¹²⁹. Гораздо заметнее влияние Сципиона, одевающегося на греческий манер в плащ и сандалии, и его жены, украшающей себя множеством драгоценностей.

В Риме на женщину в богатом уборе могут посмотреть благосклонно, так как ее внешний вид отражает ее статус. Но греческая мода создает проблему: обилие ювелирных украшений связывается в сознании с греческой женщиной и антиримским настроением ¹³⁰. Тем не менее Сципиона или его жены это, по правде говоря, не касается. С учетом их положения не слишком важно, что их обвиняют в аморальности.

Хотя Полибий считает драгоценности супруги соответствующими ее рангу, не станем забывать, что этот грек тоже не смотрит на мир глазами римлянина.

На деле, нужно признать, немного слез было пролито на алтарь античной простоты. Это новое открытие эллинизма через завоевания воздействует на моду, но также на интеллектуальную, в частности поэтическую, и политическую жизнь. Такие авторы, как Плиний, Флор, Дион Кассий, Полибий или Тит Ливий, сходятся в одном:

«Появление чужеземной роскоши в Риме началось с возвращения армии из Азии». Обогатившийся победитель, стимулируемый такой экзотикой, – плодородная почва для навязывания эллинской моды ¹³¹.

А как обстоят дела с принятием римской одежды на побежденных территориях? Невозможно описать все, что передавалось или отвергалось. Тем не менее в эпоху Империи появляются провинциальные римские общины со своей спецификой и местными обычаями.

Многообразия здесь не меньше, чем того общего, что характерно для римских образцов. Чтобы углубиться в подробности, пришлось бы понять разнообразную обстановку в римских провинциях.

История взаимного терпения и адаптации развивается вплоть то того времени, которое называют апогеем Империи, вдохновляемым Pax Romana¹³², «веком Антонинов». Археологи обнаружили в местечке Лексден на территории современной Англии сожженные останки высокопоставленной персоны, захороненные примерно в 15 г. н. э.

Тело лежало под курганом вместе с погребальными принадлежностями, состоящими из амфор, кольчуги, фрагмента золотой канители и медальона с изображением императора Августа ¹³³. Местное население, в частности представители политического класса ¹³⁴, переняло элементы римских обычаев. Но курган также указывает на то, что эти элементы были адаптированы к местным верованиям.

Пределы «принятия чужеродного», вероятно, заслуживают особого изучения ¹³⁵.

Ювелирные украшения также подвергаются серьезным изменениям.

Как культурное наследие, которое носят испокон веков и которое было широко доступно в виде колец, браслетов, подвесок и ожерелий, они становятся предметом подлинного поклонения. Обогащение Рима и его экспансия влекут за собой лихорадочную страсть к золоту, что доказывают ограничения, наложенные во времена Республики «законом Оппия». И вновь победы и завоевания задают ритм новой моде.

После победы Помпея над понтийским царем Митридатом, обладавшим легендарными запасами золота и драгоценных камней, в моду вошли кольца с инкрустациями из жемчуга и камней. Удивительная деталь: в уши вставляют одну, две, даже три пары серег. По мнению Сенеки, некоторые мочки ушей стоят столько же, сколько два поместья! Отметим также большую разницу между штифтами сережек, которые могут достигать от нескольких миллиметров до сантиметра в диаметре. Даже очень дорогой бриллиант мало привлекает римлян, но высоко ценятся изумруд, затем берилл (аквамарин) и, наконец, опал. Уже существуют их имитации, то есть люди среднего достатка способны покупать модные изделия.

Так, по словам Плиния, при Августе особенно в ходу цветной хрусталь, имитирующий изумруд. Но после возвращения Помпея сердца римлян завоевал жемчуг, и непревзойденный вплоть до XVII столетия жемчуг из Персидского залива или с берегов Индийского океана требует снаряжения экспедиций либо импортных поставок.

Если во времена римского господства наблюдается очевидное обновление гардероба и ювелирных изделий, то внешний вид людей в целом типичен для всей цивилизации. И именно в рамках четко установленных категорий переопределяется личность, меняются детали, возникают новые нюансы и различаются ткани. Мода не синоним тотальной перемены, она возникает в знакомом контексте. Она обходит традиции, поскольку реагирует на дисфункцию.

Доказательством тому служит тога, главное одеяние римского политического деятеля. Тело демонстрирует самообладание, ведет себя цивилизованно, скрывает интимные детали, физическое состояние и настроение. Одежда защищает от натиска пришедших извне страстей. Перемена, нередко спровоцированная встречей с иноземцем или Иным, воспринимается как перелом, осквернение того, что может рассматриваться как общее благо, и делает возможной самоидентификацию. Однако к выходу за пределы дозволенного часто подталкивают многочисленные законы, предписания и запреты.

Нарушение порядка

На протяжении всего древнеримского периода сосуществуют различные виды нарушений правил гардероба. Ношение тоги стало предметом многочисленных комментариев. С ней обращаются в зависимости от желания и амбиций. Если она крепится на плече, то символизирует спокойствие; если драпировка небрежна, это говорит о волнении; если она узкая, то наводит на мысль о строгом уме; если же она волочится по земле, то свидетельствует о распутных нравах, как тога Цезаря, о чем сообщает философ Макробий (310–430 гг.).

Тога становится объектом едкой критики со стороны политических противников, видящих в ней отклонение от нормы. Но есть и другие нарушения дресс-кода¹³⁶.

Во времена Республики в начале имперского периода туники с длинными рукавами считаются аномалией в мужском наряде.

Хотя в период Византийской империи к ним относятся терпимее, слишком длинные или слишком короткие рукава всегда рискуют вызвать впечатление, говорящее об утрате мужественности, что демонстрируют портреты, составленные моралистами или историками. Чем больше туника прикрывает руки, тем она порочнее, то есть она несовместима с поведением гражданина и ораторской жестикуляцией, установленной Цицероном или Квинтилианом.

Итак, туника как элемент нижнего белья, также как тога, говорит о статусе и нравах¹³⁷.

В 528 г. император Восточной Римской империи Юстиниан собирает документы по древнему праву, чтобы составить свод законов.

Вторая часть этого свода устанавливает систему классификации одежды, отождествляющейся с женской или мужской в зависимости от ее фасона или цвета. Потребность во введении четких правил может показаться запоздалой, но речь идет о том, чтобы поставить в один ряд законы о собственности и об одежде.

Пурпурный, шафрановый, зеленый, синий, фиолетовый и черный цвета считаются женскими, тогда как неокрашенная одежда остается уделом свободного гражданина. Тем не менее рекомендуется относиться к цветной одежде с умеренностью. В самом деле, краска значительно повышает стоимость тканей и свидетельствует о состоянии владельца одежды. Итак, роскошь женского наряда требует регламентации, так как она быстро превращается в нарушение. Ткани из Коса или тонкие, экзотические, прозрачные либо цветные шелка в том случае, если их носит мужчина, говорят о легкомысленных нравах и намекают на распутство.

Цицерон приводит подробности одеяния: платье шафранового цвета, тюрбан, женские сандалии, ленточки пурпурного цвета, лиф, кифара и головной убор. Наряжаться столь нелепым образом считается «постыдным»¹³⁸.

Мода и политическая сцена тесно связаны, так как новизна и недолговечность создают почву для соперничества. Древние обычаи несовместимы с современностью. Блистать также означает быть современным. При этом модная одежда позволяет лишенному политической власти человеку быть заметным, заставить считаться с собой.

В целом, мода – суицидальное явление. Она становится тираном и приводит к расточительности. После ее принятия и распространения она улетучивается, как дым, словно ее никогда и не бывало.

Тогда сталкиваются две крайности: бесконечно обновлять свой наряд – значит разориться, в то время как быть немодным – значит быть смешным. Кроме того, в модном предмете всегда можно увидеть потенциальную угрозу морального разложения общества.

Критики никогда не выдвигают претензии к оригинальности и не высказывают требований – как персональных, так и коллективных, – поскольку их речи звучат в определенном политическом или юридическом контексте.

Закон против загнивания нравов

Если проанализировать строгость и количество законов одновременно с количеством модных вещей и возрастающим разнообразием предложения, представляется сложным устоять перед искушением и, следовательно, соблюдать все предписания. На самом деле, сандалии кажутся хорошим примером доступного предложения, начиная с периода Республики и заканчивая временами Империи.

Греческие сандалии одинаковы для правой и левой ног. Галльские или вавилонские сандалии отличаются простой или двойной подошвой. Одни предназначены для путешествий или для дома, другие подбиты мехом, они белого, пурпурного цвета, с вышивкой, с камнями или покрыты золотом. Сандалии, которые крепятся кожаными ремешками, носят дома, но, как утверждают историки Тит Ливий, Светоний и Тацит, правители Сципион Африканский, Тиберий и Германик нарушают правила. В период Империи в моде белые, красные и золотистые башмаки. Однако эволюция обуви слегка ускользает от нас, поскольку ее делали из разлагающихся материалов.

Что касается Ювенала, то он объясняет, что каждому сезону соответствует свое кольцо: зимой носят массивные, а летом – тонкие.

Сезонность, вдохновленность переменой отлично указывают на то, как создается мода. Следовательно, чтобы вернуться к порядку, достаточно проанализировать предпринятые меры ¹³⁹.

Юридические источники на протяжении всей римской истории свидетельствуют о нормах и запретах, касающихся одежды. Эти знаменитые законы о роскоши ограничивают чрезмерную пышность отдельных тканей, тогда как другие законы сокращают использование пурпура, чтобы не создавать конкуренции фигуре императора, или, в период Поздней Античности, запрещают носить в Риме варварское одеяние, такое как браки ¹⁴⁰.

Страх разложения нравов чувствуется уже в законах Солона (640–558 гг. до н. э.), регламентирующих траур и расходы на погребение. Эти законы, о которых дважды упоминает Цицерон, невзирая на сомнения в их правдивости и происхождении, нацелены в основном на похороны. Римские законодатели объединяются, чтобы упорядочить поведение людей, что подтверждает их обеспокоенность.

Во время Второй Пунической войны, в 215 г. до н. э., вдохновившийся греческим примером Катон навязывает lex Oppia («закон Оппия»). Он касается непосредственно женщин и запрещает им носить переливающиеся одежды и украшения весом более полунции золота¹⁴¹. Здесь мы снова встречаемся с институтом греческих гинекономов, отмененным Плавтом в момент упразднения закона. Новый закон нацелен на аристократическую роскошь, как свидетельствует об этом ограничение числа приглашенных на банкеты.

Как пишет Тит Ливий, через двадцать лет женщины устроили публичные манифестации за отмену закона Оппия. Политическая и экономическая ситуация больше не способствует ограничениям.

Уже семь лет назад закончилась война с Карфагеном, и из Греции потоком прибывают богатства. Зато консул Катон Старший противится отмене закона: если бы женщины увидели, что их требование удовлетворено, это означало бы, что они имеют политический вес.

Закон Оппия – лишь начало принятия законов о роскоши. Цезарь запрещает носить жемчуг женщинам моложе пятидесяти пяти лет, не имеющим ни мужа, ни детей. Итак, мода на жемчуг подстегивает амбиции Цезаря. Однако Плиний указывает, что жемчужные серьги носят даже женщины со скромными доходами. Автор уверенно доказывает, что закон не сдерживает эту моду ¹⁴². Запреты касаются, в первую очередь, женщин.

В комедии Плавта «Клад» старый скупец Эвклион говорит, что обеспеченные женщины ужасны: они требуют «пурпур и золото, служанок, […] повозки, которые возили бы их, и представляют собой не что иное, как разорение, убыток для своих мужей»¹⁴³.

Ношение пурпурных одежд в Тире, что одновременно является модой и роскошью, вызывает особую озабоченность. Светоний сообщает, что Цезарь обязан предпринять меры, дабы умерить это пристрастие. Август разрешает носить пурпурные одежды только магистратам (начальникам высокого ранга). Позднее Аврелий запрещает мужчинам носить обувь желтого, зеленого или красного цвета, так как эти цвета позволено носить только женщинам.

Во II веке необходимость регламентации поведения снова требует вмешательства императора.

Количество законов, направленных на ограничение гардероба и украшений, роскошных вещей, экзотики, цветов и форм, демонстрирует свою неэффективность. Если бы население соблюдало их, его не приходилось бы постоянно призывать к порядку. Жажда роскоши, страстное желание подражать и экзотические веяния как будто неудержимы. Эти законы – всего лишь бесплодные попытки.

Как напоминает Овидий: «То, что разрешено, лишено очарования, то, что запрещено, возбуждает»¹⁴⁴.

Шерсть, хлопок, шелк… разнообразие тканей и смешение волокон, имеющихся в наличии в Риме и провинциях, свидетельствуют об интересе населения к своему гардеробу ¹⁴⁵. Широкая гамма доступных цветов и открытие текстильных мастерских позволяют предполагать, что предметы одежды были поистине разнообразны. Рабы составляют большую часть необходимой рабочей силы ¹⁴⁶. Ткачеством и крашением занимаются в заведениях, где работает до сотни человек, и они разбросаны по всей Империи.

Так, некоторые города славятся тем или иным ремеслом ¹⁴⁷. Сектор производства одежды процветает, и дела идут прекрасно ¹⁴⁸. Везде совершают сделки и договариваются о ценах. Что касается торговли с дальними странами, в частности китайским шелком, то в дело вмешиваются посредники. Специализация некоторых ремесел, таких как изготовление женской обуви, сандалий или мягких туфель, доказывает важность разделения труда. Если говорить о ювелирах, то они соревнуются в изобретательности, обрабатывая жемчуг, золото или полудрагоценные камни. Локализация ремесленников по различным кварталам говорит об отраслевой организации производства.

Для римского гардероба характерны более ощутимые изменения, чем для греческого ¹⁴⁹. Роль украшений и аксессуаров также возрастает, что указывает на обесценивание наготы. Нужно признать, что территориальные завоевания обеспечивают Риму важные источники сырья для производства предметов гардероба, даже если основной одеждой остается туника. Как следствие, в одежде римлян много разнообразия ¹⁵⁰.

Наконец, внешний вид помогает выстраивать социальную иерархию. Начиная с детства и заканчивая вдовством, одежда выполняет функцию символов, определяющих роли, предписанные индивидууму ¹⁵¹. Тот факт, что в период римского господства могло наблюдаться смешение кодов, превышение полномочий и вольности, ставится под сомнение. Речь идет о том, чтобы не выходить за рамки своего социального положения.

Глава III
Одежда и средневековая эстетика

В 476 г., после падения Западной Римской империи, Зенон становится единственным хранителем императорской власти в Византии. Историки считают разделение Римской империи в 395 г. концом римского господства на Западе, который постепенно попадает под контроль кочевников. Последствия этого события, сказавшиеся на одежде, носили явно карикатурный характер.

В IV–IX веках Византия становится главным культурным и политическим центром после периода нестабильности, который оказывает влияние на западноевропейские дворы. Вероятно, только экономический подъем в X веке обеспечил медленное становление такого явления, как мода, среди элит. Однако, хотя Западная Европа переживает смутные времена, мода и ее переменчивость существуют еще с античных времен.

То есть речь не идет о рождении или о возрождении моды. Предводитель варваров носит торквес, и волосы у него не косматые, а уложены в искусную прическу. Варварская культура не отрицает различия и подражания в том, что касается внешности. Обнаружить природу таких трансформаций – немыслимая затея.

Некоторые историки поддерживают идею о том, что своим возникновением мода обязана появлению циклических изменений. Но всякая новизна обречена на угасание, и совершенно неуместно сравнивать скорость средневековой экономики гардероба с ее скоростью в эпоху Возрождения, Просвещения или, особенно, с XX веком. Точно так же излишнее внимание к мелким деталям прически отнюдь не доказывает существования экономики моды.

Историк должен признать, что он не владеет всей полнотой информации, прежде всего о периоде до XIII–XIV веков. В прическах, обуви и фасоне одежды появляется много нового ¹⁵². В самом деле, от недифференцированных для мужчин и женщин форм одежда переходит к значительно более явному визуальному разделению полов.

Застежка на пуговицах меняет задрапированный силуэт, придавая одежде более облегающий вид. Более того, гардероб подчиняется христианской идеологии, двигателю обновления общества. На отступления посматривают косо. Мода – не средневековое изобретение, и периоды нестабильности тоже способствуют трансформациям силуэта.

Ложный дебют моды

Если бы каждый кризисный период соответствовал приостановке в развитии моды, то пришлось бы отсчитывать первые шаги китайской моды только от «Большого скачка» и дождаться конца СССР, чтобы представить себе вариации в гардеробе его граждан…

вплоть до следующего кризиса. Не нужно воспринимать предыдущие периоды как архаизмы, скорее, следует понять, в чем их специфика.

Социальный, экономический, технический или политический кризис с особенной откровенностью свидетельствует о значимых переменах в моде. Уже проанализирован взрывной рост городов в Северной Европе после нестабильного периода начала Средневековья и его последствия для материальной культуры. Как объясняет французский историк Фернан Бродель, развитие импортных поставок через Антверпен, Делфт и Амстердам, стабилизация государств и рост числа итальянских банков способствовали обновлению гардероба ¹⁵³.

С подъемом торговой буржуазии классовые различия стираются, а желание добиться более высокого положения в обществе служит двигателем перемен. Новизна и выражение человеческой индивидуальности мотивируют систему моды. Они позволяют ей расцвести и задержаться надолго ¹⁵⁴. Мода нередко ассоциируется с «цивилизаторским» процессом. Картинка из Эпиналя¹⁵⁵, изображающая ткачиху, вырабатывающую ткань в домашних условиях, одновременно пренебрегает ее ролью вне дома и важностью мужского участия в этой системе. Тем не менее развитие моды в средневековом обществе повлияло на становление индивидуума и на понимание его места в мире ¹⁵⁶.

Ощутимы две активные внешние силы: коллективные нормы, в основном поддерживаемые Церковью и государствами, и самовыражение личности, сотканной из страстей и желаний. С помощью одежды тело становится средством самовыражения, например, бросить перчатку – значит сделать вызов, способный привести к дуэли. Намеренная манипуляция социальными смыслами, приписываемыми одежде, способствует тому, что моде придают чрезмерную значимость. Кроме того, в искусстве ощутимы крупные перемены: в частности, готический стиль приходит на смену романскому.

Общество не находится в застывшем состоянии. Контакты с Востоком, безусловно, не столь многочисленны, но они существуют, и крестовые походы указывают направление изменений посредством притока новых товаров с Ближнего Востока. Однако главной характеристикой эпохи является нестабильность, царящая в Европе вплоть до IX века. Долгое время казалось, что дату рождения моды следует отсчитывать с этого момента.

Одежда: стабильность и нестабильность

Раннее Средневековье в Западной Европе долгое время страдало от образа темных веков. Нам мало что известно о том, как одевались люди в первые пять столетий этой эпохи, но римские формы как будто сочетаются с местными фасонами. Мужчины носят длинную или короткую тунику поверх сделанных из полосок кожи или ткани штанов, к которым причисляют браки, широкие или облегающие брюки. Что касается женщин, то они носят нижнюю тунику и верхнюю тунику, на которую надевают накидку или плащ. Волосы замужних женщины покрыты вуалью. Византийское влияние проявляется в ношении шелков и лент, которыми украшены рукава, вырез и подол.

В политическом смысле это нестабильный период, но в XI и XII веках базовый гардероб практически не изменяется. Мужчины носят нижнее белье, очень похожее на трусы, и рубаху. Женщина довольствуется широкой льняной рубашкой, но нагота под платьем может вызывать сомнения. Верхние туники, с капюшоном или без него, одинаковы для обоих полов. Сделанные из шерсти, на груди они крепятся фибулой или застежкой. Мужчины, занимающие высокое положение и не испытывающие потребности в физической активности, носят более длинные туники.

Нижняя туника часто бывает цветной или сделанной из ткани, контрастирующей с остальной, видимой на уровне подола одеждой, ворота или оконечности рукавов. В раннем Средневековье основные линии мало подвержены изменениям. Нужно дождаться перемен в политической, экономической, технологической и общественной жизни, чтобы одежда подверглась новой мутации.

После падения римской власти в Европе местные правители управляют остатками древней империи. Карл Великий (768–814 гг.), король германского племени, называемого «франками», распространяет свою власть на часть Западной Европы, затем в 800 г. в Риме папа возлагает на него императорскую корону. И хотя империя переживет Карла ненадолго, организованное феодальное общество все-таки формируется.

Население собирается вокруг сеньоров и их замков. Открываются торговые ярмарки, а дороги становятся безопаснее. Европейская экономика процветает, и растет количество судов. Церковь выполняет роль объединяющей силы, начиная с папы в Риме и заканчивая местными епископами в крупных городах. Стабильность и блеск власти невольно вызывают к жизни новую моду.

Призыв папы, требующего от феодалов и их солдат освобождения Святой земли от мусульман, захвативших контроль над этим регионом, дает возможность еще раз наведаться на Восток – тысячи человек с готовностью откликаются на этот призыв. Причины?

У одних – религиозный фанатизм, у других – возможность грабить чужеземцев.

Последствия для гардероба были серьезными. Крестовые походы (1095–1291 гг.) позволяют привозить новые ткани с адаптированным к европейскому наряду узором. В то же время в гражданский костюм включаются элементы военной одежды. Крестоносцы способствуют развитию торговли и возобновлению отношений с Ближним Востоком. Европейские купцы пользуются моментом, чтобы возобновить производственные связи и торговлю.

Технологические прорывы в производстве тканей, такие как мокрое валяние шерсти, горизонтальный ткацкий станок и прялка, увеличивают производственные мощности текстильной промышленности. Наконец, гильдии как профессиональные организации устанавливают нормы и закладывают основу для оплаты труда работников.

Последствия для гардероба были значительными. С одной стороны, в XIII–XIV веках терминология все больше усложняется и запутывается. Как доказывают английские термины той эпохи, названия предметов одежды часто имеют французское происхождение. Появляются новые вещи, такие как гарнаш – широкое, подбитое мехом одеяние с воротником или капюшоном, с разрезами, а иногда с рукавами, которое надевается поверх платья ¹⁵⁷. Их разнообразие указывает на то, что стало больше доступных вещей другого кроя и прилегающих к телу.

Французский язык по-хозяйски чувствует себя в европейских шкафах. Слова завоевывают английский язык: котт (cotte – длинное и широкое платье с крупными складками) заменяет термин «туника», а сюрко (surcot – длинное или короткое платье с поясом, с рукавом или без него) – термин «верхняя туника». В конечном счете экономическая и политическая стабильность приводит к нестабильности в гардеробе.

Организация производства: от нового к подержанному

Развитие экономики производства одежды требует безопасности сухопутных дорог и коммерческих путей, а также порядка в городских центрах – своего рода легких ремесла. Отдельные регионы Италии, Германии, Фландрии и Англии превращаются в известные текстильные центры, специализирующиеся на обработке разного рода волокон. Странствующие торговцы поставляют товары на региональные ярмарки. Такое бурное развитие стимулирует обмены, способствуя заключению сделок и развитию валютных операций.

Жители Северной Италии становятся первопроходцами в бухгалтерии, банковском деле и юридической системе. Облегчается организация торговли. Возможно, Великая чума XIV века объяснялась блохами, жившими в мехах, которые перевозили караваны по древнему Шелковому пути. Впрочем, исчезновение мехов из гардероба стало одним из последствий этой санитарной катастрофы ¹⁵⁸.

После этого эпизода сочетание невиданной концентрации населения в городах, возрастающей роли коммерческой жизни, изменений в распределении богатства (в частности, подъем торговой и производственной буржуазии) и стабилизации государств приводят к более четкой организации ремесел. Возрождение парикмахерского дела в городской зоне объясняется развитием гильдий брадобреев, которые кроме бритья занимаются также лечением фурункулов и зубов клиентов.

Гильдии, своего рода специализированные профессиональные ассоциации, контролируют этапы производства. В основе этой системы лежит нередко продолжительный период ученичества, заканчивающийся аттестацией в соответствии с определенными критериями, которая дает разрешение быть принятым в коллектив. Такие ассоциации охватывают всех квалифицированных ремесленников: шляпников, ткачей, сапожников… Цель этих правил – гарантировать качество продукции и ограничить конкуренцию. Некоторые из них также определяют разрешенное максимальное вознаграждение ¹⁵⁹. В каком-то смысле они формируют первые принципы защиты потребителя.

Мир, изначально принадлежавший, скорее, мужчинам, тяготеет к феминизации, чтобы контролировать уже известные сферы деятельности. Тем не менее женщины не играют никакой роли в управлении. Швейное дело как организованное ремесло берет свое начало в Средневековье, когда в крупных европейских городах обосновываются гильдии портных.

Слово французского происхождения tailleur (портной) появляется в XIV веке. Портные разрабатывают, кроят, подгоняют и отделывают одежду «на заказ», то есть пошитую для одного-единственного клиента. Таким образом, персонализация идет намного проще, чем в промышленной экономике. Пошив некоторых вещей, таких как льняные доспехи (рубахи под кольчугой), делает это ремесло престижным и пользующимся хорошей репутацией.

Действительно, в 1100 г. Генрих I жалует королевские права и привилегии оксфордским портным. В 1299 г. Лондонская гильдия портных и мастеров, изготавливающих льняные доспехи, получает герб.

Объявленная в 1466 г. как компания, она наконец присоединяется к крупным торговцам-портным. Франция выделяется тем, что различает парижских портных и ремесленников, изготавливающих льняные доспехи. Организация мужских ремесел подсказывает, как упорядочить женский труд. Так, в 1485 г. официальный статус получают французские белошвейки ¹⁶⁰.

Но такая регламентация служит прежде всего для того, чтобы ограничить сферу, где работающие женщины могут чувствовать себя свободно, ведь над ними постоянно висит подозрение в разврате и склонности к скандалам, направленным на дискредитацию общественных устоев. Однако фактически это разделение на мужскую и женскую сферы производства фиктивно, так как мужчины и женщины контактируют на каждом этапе производственной цепочки.

Поскольку система мер радикально изменялась на протяжении всей истории, встает вопрос о единообразии измерений между разными географическими зонами. Перед портными всегда стояла трудная задача – создать трехмерную одежду для ассиметричных и разнообразных телесных форм. Итак, модельеры разрабатывают сложные системы для измерения тел своих клиентов. В частности, они пользуются большой деревянной линейкой с зарубками, соответствующими ширине большого пальца [откуда позднее произойдет английское слово «дюйм»]. Каждой стране, даже каждому городу соответствует своя система мер, и для того, чтобы перейти от кастильской мерки к французской или лионской, необходимо конвертировать ее.

Итак, портной должен быть хорошим математиком, обладающим абстрактным мышлением. Между тем, как указывает большинство более поздних пособий, ни одна система не заменяет внимательного взгляда и руки профессионала, замечающего тончайшие нюансы осанки. В пошиве одежды важное место занимает интуиция.

И все-таки основой западного гардероба, несомненно, остаются подержанные вещи, то есть старье. Как следует из архивных источников, торговцы ношеными вещами разбросаны по всей Европе. Дамы из высшего общества отдают свою одежду в благотворительные учреждения, которые могут их затем перепродать старьевщикам.

Последние же обеспечивают социально-экономические категории скромного достатка, для которых новая одежда слишком дорога. Торговцы подержанной одеждой, которые не могут владеть собственной лавкой, иногда арендуют лотки на рынках либо продают вещи с торгов просто на улице ¹⁶¹.

Начиная с 1266 г. во Флоренции одна корпорация розничных торговцев принимает в свои ряды торговцев подержанной одеждой.

Внутри этой корпорации постоянно возникают ссоры между торговцами «новой» и «ношеной» одеждой. Во Франции гильдию старьевщиков презирают, так как ее дела идут как нельзя лучше.

Ее обвиняют в дороговизне, в сбыте ворованных товаров и связи с беднотой и преступниками, на которых лежит клеймо неблагонадежности. В середине XIII века парижские старьевщики, чтобы исправить негативное представление о себе, стремятся официально подтвердить свой статус, доказывая, что их ремесло подчиняется определенному порядку.

Если мы прекрасно распознаем структуры, общие с экономикой гардероба времен Античности, то восприятие одетого тела совсем иное. Огромную часть греческого и римского гардероба определяет связь между религией и приличием. В христианском Средневековье она все еще запечатлена в сознании людей. Церковь строит новое общество, используя наряд для того, чтобы установить и утвердить свою власть.