Kitabı oxu: «Инспекция. Число Ревекки»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Вера Копылова
Издатель: Павел Подкосов
Главный редактор: Татьяна Соловьёва
Руководитель проекта: Ирина Серёгина
Ассистент редакции: Мария Короченская
Художественное оформление и макет: Юрий Буга
Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская
Компьютерная верстка: Андрей Ларионов
В оформлении обложки использовано фото: Alamy / Legion-Media
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© О. Кириллова, 2024
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024
* * *

Инспекция
роман
– Пепел на грузовиках вывозим к Висле и сбрасываем, течением уносит. Зимой посыпаем им дороги, весной удобряем поля и теплицы в Райско. Когда позволяет время, дробим кости и продаем одной местной фирме, они уже перерабатывают в суперфосфат и перепродают дороже – как удобрение. Только в этом году отправили им без малого восемьдесят тонн. Выкручиваемся в общем-то.
Я окинул взглядом огромную территорию, обнесенную высокой бетонной стеной с колючей проволокой, затем снова посмотрел на говорившего.
– В целом устройство несложное, – продолжил роттенфюрер, – совсем скоро будете ориентироваться здесь как дома, гауптштурмфюрер. Лагерь поделен на зоны, каждая окружена забором. Заключенным из одной зоны строго запрещен доступ в другую без специального разрешения или сопровождения. Весь периметр огорожен забором и двумя рядами проволоки, под напряжением только внутренний ряд. На караульных вышках мощные прожекторы – когда горят все, ночью светло как днем. Увидите, пробивают каждый закоулок. К забору нельзя подходить не только снаружи, но и внутри. Если какая-то полосатая собака вздумает подойти ближе чем на три метра, с вышки стреляют без предупреждения. Бараков много, в одном только Биркенау почти двести штук, но все равно не хватает, продолжаем достраивать. Сортиры, душевые, всё как и везде…
– Сколько душевых приходится на каждый барак? – спросил я.
– По одному сортиру и душевой на девять-десять бараков. Не по норме, конечно, но сейчас везде не по норме. Вот те бараки – КБ1, санчасть, – продолжил он, – больничка и амбулатория, но туда лучше не ходить. Тиф, дизентерия, чесотка – этого добра навалом. В разгар эпидемии косит целые бараки. К сожалению, иной раз и наших парней может зацепить. Может, слышали, недавно скончалась жена штурмбаннфюрера Цезаря, который руководит сельскохозяйственным отделом. А сейчас и сам он в больнице. Говорят, шансов мало, вряд ли выкарабкается, да. – Он замолчал, давая мне осознать всю серьезность положения, затем добавил: – Так что вы уж сделайте укол против брюшного тифа, крайне рекомендую.
Я кивнул. Мы продолжили обход лагеря.
– В бараках стараемся четко разделять: арийцы из рейха, в основном политические и уголовники, – отдельно, поляки – отдельно, евреи – отдельно. У баб, конечно, бардак знатный, все вперемешку, но у этих порядка никогда не было, там нечего и пытаться. Бараки стандартные, разделены на дневную и спальную части, в спальной – нары в три яруса. Положено, конечно, по одному телу на настил, но нам их прут столько, что блоковым2 приходится распихивать по двое-трое в лучшем случае. Норма одеял, естественно, прежняя – на одного. В бараки мы тоже без надобности не суемся – хоть и не больничка, но заразы тоже достаточно, а нет, так вшей точно подцепишь. Там блоковые и без нас отлично справляются.
Резкий порыв холодного ветра заставил меня поднять воротник плаща – перед поездкой я сдал его в мастерскую, чтобы мне подбили его дополнительно мехом. Благоразумно, как оказалось, – несмотря на отсутствие снега, морозило здесь уже нещадно. Из-за угла деревянного барака появилась женская колонна: лысые, в тонких полосатых обносках, треплющихся на ветру, женщины семенили друг за другом по пять в ряд, уставившись в землю.
– Что на них за тряпье? Неужели нельзя выдать что-то лучше? – спросил я, вспомнив вполне приличную одежду, которую мы выдавали в Дахау зимой.
– А что лучше-то? Здесь же ничего не списывается, тряпье ходит по кругу.
– Как это по кругу?
– Раз в несколько мес… недель… в общем, как придется, забираем у них белье и одежду, отправляем в наши швейные мастерские, там это приводят в порядок, латают, подшивают, потом везут в дезинфекцию на прожарку, вшей подкоптить, – он усмехнулся, – после снова выдаем заключенным.
– А стирка?
– Нет такого, – он пожал плечами. – Иначе окончательно развалится.
Я посмотрел на высокую кучу мусора, сваленную возле одного из бараков. От него несло кислой капустой. В этой куче копошились несколько заключенных.
Провожатый проследил за моим взглядом.
– Лагерная кухня. Гоняем, конечно, но некоторые дошли уже до такой стадии, что ни палкой, ни дулом не отгонишь. Скотина, что с них взять? Смотреть тошно. – Он сплюнул и растер грязным растоптанным сапогом.
Мы прошли дальше. Бараки заключенных напоминали конюшни: длинные, серые, без окон.
– Это штабной, внутри канцелярия, но там вы, кажется, уже были.
Я кивнул.
Прямо перед окнами канцелярии приседали заключенные. Рядом стоял эсэсовец, в руках у него был хлыст, которым он стегал тех, кто, по его мнению, не проявлял достаточного усердия.
– Сели! Встали! Выше! Сели! – И он снова стегнул очередного арестанта. – Жаба! Ниже жопу!
Движения заключенных действительно напоминали лягушачьи прыжки. Несколько стариков уже валялись в стороне без сознания. Они были настолько измучены, что даже удары хлыста не могли привести их в чувство. Остальные, судя по всему, были на пределе. Глаза многих уже закатывались, красные напряженные лица блестели от пота, из последних сил они выпрыгивали с места, стараясь удовлетворить надзирателя взятой высотой. В этот момент очередной заключенный завалился на спину. Раскинув руки, он судорожно хватал липкими губами воздух. Эсэсовец уже двинулся в его сторону, а у того не было сил даже попытаться увернуться от хлыста. Щелчок – и черная кожаная полоса рассекла лицо и грудь лежавшего на земле. Он взвыл от боли.
– Бергер не дает спуску этой швали, у него не забалуешь, – усмехнулся мой сопровождающий.
Он подошел к надзирателю и перекинулся с ним парой слов, затем вернулся и сообщил:
– Одного из этой команды поймали, когда он болтал с кем-то из женского через проволоку. Ничего, вся команда за него попрыгает, в следующий раз и близко не подойдет к заграждению. По-другому они не понимают.
Мы дошли до автомобиля.
– Как раз вовремя, – мой спутник посмотрел на низкое серое небо, – скоро дождь начнется. Это уж надолго.
Он открыл передо мной дверь, затем быстро оббежал машину и сел за руль. Мы поехали в основной лагерь, который находился километрах в пяти от Биркенау, но не стали заезжать в него, а обогнули и выехали на дорогу, идущую вдоль берега Солы.
– В ту сторону, – роттенфюрер махнул рукой вперед, – город. А там, – он кивнул в противоположную, – деревня Райско, там тоже наши подсобные хозяйства. Моновиц будет километрах в семи отсюда.
Рядом с местом, где мы остановились, была установлена большая табличка: «Зона концентрационного лагеря "Аушвиц". Вход воспрещен. Стреляют без предупреждения». С шоссе был виден роскошный комендантский дом, окруженный садом, в котором несколько заключенных подстригали оголенные ветви. Мы двинулись дальше. Возле шлагбаума пришлось предъявить документы. Сразу за шлагбаумом расположилась главная караульная, рядом – комендатура, в которой я уже побывал.
– Тут-то бараки основательнее, это бывшие польские казармы, – мимоходом пояснил мой водитель.
В главном лагере все бараки были построены из красного кирпича.
Мимо караульной двигалась странная процессия. Впереди понуро плелись около сорока заключенных в цепях. Их подгоняли вооруженные конвоиры. Сзади шли сотрудники гестапо, у многих в руках были короткие полицейские кнуты и папки с документами. Следом несколько секретарей несли пишущие машинки.
– Кто это?
– Вы не в курсе? С недавних пор у нас проводят заседания чрезвычайного полицейского суда. Перенесли из Катовице.
– У них нет подходящего места для судебного заседания? – удивился я.
Роттенфюрер усмехнулся и многозначительно посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
– В лагере можно сразу же привести приговор в исполнение. Когда это делали в Катовице, местное население реагировало, скажем так, не всегда спокойно, да и родственники подсудимых могли оказаться рядом. В общем, много ненужных забот.
– По каким делам они здесь?
– Кто-то из Сопротивления, кто-то из сочувствующих, кого-то поймали на прослушке вражеского радио. Одно и то же, в общем-то. У нас ведь что удобно – они еще могут и провести допрос соответствующим образом. После богеровских качелей еще никто не молчал.
– Что за качели?
Мне стало интересно.
– Наш обершарфюрер Богер из политического отдела придумал приспособление, которое развязывает любые языки! Да вы и сами можете увидеть.
Мы двинулись по улице вдоль бывших казарм, пока не дошли до последнего ряда. Барак, к которому вел меня мой спутник, ничем не выделялся среди остальных. Рядом со входом красовалась неприметная табличка «11». Мы поднялись по каменным ступеням на крыльцо. Через несколько мгновений после нашего стука в дверном окошке показалось лицо часового. Пока он переговаривался с роттенфюрером, я внимательно рассматривал здание и только сейчас понял, что отличие от остальных бараков все же имелось: окна были заделаны, оставались лишь щели шириной не больше ладони.
Мы зашли внутрь и оказались в длинном темном коридоре. Его пересекали более узкие проходы. В каждом было по несколько дверей, обитых толстым листовым железом, на уровне головы в них были прорезаны крохотные оконца. Даже в коридоре дышалось с трудом, воздух был спертый и пыльный, я представить не мог, что же тогда творилось в закупоренных камерах.
– Туда лучше не заглядывать, – сопровождающий будто понял, о чем я думал, – внутри вонь такая, что с ног сбивает.
Я догадался, что это были стоячие одиночки.
Пройдя по коридору насквозь, мы попали во внутренний двор. Он был огорожен высоким каменным забором, который примыкал к соседнему блоку. Это создавало эффект колодца. Окна того блока были наглухо забиты досками.
– Видите тот черный участок стены возле забора?
Я посмотрел на кусок стены, обложенный изоляционной плиткой.
– Это и есть ваша расстрельная стена?
Он кивнул, но тут же оговорился:
– Правда, если приговаривают больше двух сотен, то ведут сразу в крематорий, иначе слишком хлопотно. А если человек сто, то газ не тратим. Иногда зондеров3 сюда гоним, чтобы они подержали особо строптивых за уши.
– Зачем?
– Чтоб прижимали им головы к земле, иначе кровь фонтаном. Потом вся форма грязная. Отскакивай не отскакивай, один черт, летит…
Я еще раз окинул взглядом высокий забор, полностью скрывавший двор от любопытных глаз.
– Место, конечно, укромное, кроме того, стараемся использовать тут только мелкокалиберное оружие, но, сами понимаете… Даже громкую музыку пытались включать, но все равно каждый в лагере знает, что здесь происходит.
В углу двора я заметил несколько переносных виселиц, но спрашивать про них не стал.
Мы вернулись в здание и поднялись на второй этаж. Одна из дверей была приоткрыта. Оттуда раздавались глухие и протяжные стоны. Я заглянул. Посреди комнаты стояли два деревянных козла, соединенные толстой металлической штангой. На ней, как баран над жаровней, висел лицом вниз полуголый человек, подвешенный на штангу за вывернутые вверх руки и за ноги, соединенные кандалами. В комнате находились еще двое. Один просматривал какие-то бумаги, другой бил висящего кнутом по пяткам и ягодицам. Иногда удары были такой силы, что тот делал полный оборот вокруг штанги. По ногам его стекали тонкие струйки крови, собиравшиеся в лужу. После очередного удара голова заключенного безвольно повисла на обмякшей шее. Эсэсовец с документами заметил это и сделал знак другому, чтобы остановился. Взяв со стола крохотный стеклянный флакон, он поднес его к носу заключенного. Тот не реагировал. Тогда эсэсовец тряхнул склянку и почти прижал к ноздрям. Заключенный дернулся, тело его начало сотрясаться от конвульсий, но глаза он так и не открыл. Эсэсовец кивнул второму, тот продолжил.
Я отошел от двери.
– Раньше использовали два стола, теперь, как видите, усовершенствовали. В наших же мастерских и изготавливаем приспособления, – не без гордости произнес роттенфюрер. – Когда его стряхнут со штанги, подпишет любые показания, будьте уверены.
– Не сомневаюсь. Это и есть богеровские качели?
– Нет, это из гестапо. Тут вся метода их, этот блок весь под политическим отделом4. У них в активе много всего. Бутерброд хотите увидеть? Заключенного кладут на лавку, а сверху широкую доску. И по этой доске начинают дубасить гирями, пока у него не начинает брызгать кровь из ушей и рта. Так промаринуется в собственном соку между доской и лавкой час-другой и мигом все выкладывает. Тут воля ломается быстрее костей. А главное, надо, чтоб остальные слышали, а еще лучше – видели. Тогда второго волочешь, а он уже на ходу начинает все выдавать. Пойдете смотреть?
Вместо ответа я спросил:
– Хоть что-то из этого прописано в должностных инструкциях?
Мой сопровождающий внимательно посмотрел на меня, будто силился понять, шучу я или нет. Затем просто пожал плечами.
– Это нужно, чтобы допросы проходили успешно. По-другому этот сброд не понимает. Тут главное – заставить их говорить, неважно какими способами. Сейчас ведь война, – он задумался, подыскивая слова, чтобы выразить мысль яснее. – Как бы вам объяснить, тут такой манер: лучше перестраховаться и убить лишнего, чем пожалеть, а потом получить пулю в спину. Единственно верная политика сейчас. Как по мне, так я бы пристреливал каждого, кто отводит взгляд.
Здесь тоже было душно. Я расстегнул верхние пуговицы плаща. Мы пошли дальше и поднялись на чердак. В нос мне ударил омерзительный запах.
– Черт подери, здесь никогда не убирают? – пробормотал я, силясь разглядеть помещение.
Ламп здесь не было, свет слабо пробивался сквозь неплотно подогнанную черепицу, а потому я не сразу осознал, что на массивных балках под крышей висели… люди. Я молча разглядывал эти человеческие гирлянды, раскачивающиеся в блеклых кривых лучах, пронизанных густой пылью. Руки у всех были связаны за спиной веревкой, которая была перекинута через балку. Почти все молчали, бритые головы их безвольно свисали на грудь. Стонал лишь один в углу. Я понял, что это и были знаменитые богеровские качели.
– Они уже ничего не ощущают, их плечи давно вывихнуты. Главное, не задевать их и не раскачивать. Этого, – сопровождающий кивнул на стонавшего, – подвесили, видать, недавно, его суставы еще сопротивляются.
Я подошел к нему ближе и сумел разобрать, что шептали высохшие губы: «Мама, мамочка, мама…»
– Когда они висят на выкрученных руках, то под тяжестью тела кости постепенно выскакивают из суставов, – проговорил роттенфюрер, разглядывая другого узника, не издававшего ни звука, казалось, уже даже и не дышавшего, – и они продолжают висеть на сухожилиях. – Он перевел взгляд на меня: – У этого время вышло.
Он подтянул табурет, стоявший в центре помещения, и тронул висевшего за ногу.
– Эй, – позвал он, но заключенный не шевельнулся, – ставь ноги, – снова проговорил мой сопровождающий.
Длинные ноги едва заметно дернулись, но ни одна не встала на табурет. Мой спутник молча поставил вначале одну ногу заключенного, затем вторую, потом развязал веревку и ловко перехватил завалившееся тело.
– Что церемониться с этим сбродом? – раздался насмешливый голос у меня за спиной.
Я обернулся. Какой-то штурманн развязывал веревку на другом заключенном, тот тут же рухнул на пол.
– Если они здесь, то и не такое заслужили, – заверил он.
– Что еще здесь делают? – спросил я, не отводя взгляда от висящих.
– Всякое, – сопровождающий встал рядом. – Кого-то просто в стоячий карцер. Несколько суток в каменном мешке – ни повернуться, ни присесть, зимой не подвигаться, не согреться. Достаешь такого, а он валится на землю, ни в каком месте себя не чувствует. Лежит как червь, силится встать, а не получается. Смешно это выглядит. Иногда плетьми, иногда палками наказывают, иногда каленым железом, иногда иглы. Когда нужно важные сведения получить быстро, то бензином умывают и – чирк… Один такой после допроса несколько дней никак не подыхал. С выжженными глазами, с кровавыми пузырями на рыле все лежал и орал, ни разу не отключился, пока уже не устали от его криков и доктор инъекцию фенола не сделал.
– Я полагал, здесь только расстреливают.
– Кому повезло, тех только расстреливают, – кивнул он и достал сигарету, – мелким калибром, чтоб меньше шума. А… это я вам уже говорил.
– Вы знаете, что в предписании есть пункт об обязательном медицинском осмотре заключенного перед наказанием палками, розгами и… другими приспособлениями. – Я кивнул на веревку, перекинутую через балку: – Врач хотя бы одного из них осматривал?
Роттенфюрер удивленно уставился на меня.
– Существует подобное предписание? – Он задумчиво потер подбородок. – Хм… забавно. Нет, ничего подобного тут не практикуется. Такой поток… А для чего, собственно, это нужно? – Судя по всему, он никак не мог поверить в существование этого правила.
– Таков порядок, – коротко ответил я.
Мы вернулись на улицу, и я с наслаждением вдохнул свежий воздух. Взгляд мой уперся в соседний, десятый блок.
– Там то же самое или это обычный жилой барак?
Мой сопровождающий покачал головой.
– Раньше был жилой мужской, потом женщин пару месяцев размещали, а сейчас оборудовали как медицинский. По распоряжению сверху завезли самое лучшее оборудование: там и операционный зал, и исследовательский отдел с опытными лабораториями. Говорят, даже рентгеновский аппарат поставили. Я особо не вникал. Насколько мне известно, там сейчас проводят важные исследования по стерилизации.
Он посмотрел на часы.
– Нам пора возвращаться. Думаю, комендант уже ждет вас.
Я разглядывал фотокарточки, стоявшие на элегантном лакированном бюро. На них Рудольф Хёсс, комендант Аушвица, представал в лучшие моменты своей жизни: за столом с министром пропаганды, на приеме рядом с рейхсфюрером, на торжественном митинге позади самого фюрера. Одна из фотографий была сделана в той самой комнате, в которой я сейчас находился: в кресле сидел рейхсфюрер, на коленях у него расположились младшие дети Хёсса, остальные вместе с родителями стояли рядом и с одинаковой улыбкой смотрели в объектив. Стоило признать, скромный блокфюрер из Дахау знатно взлетел ввысь.
Услышав позади шаги, я обернулся.
– Прошу прощения, что заставил вас ждать, дело в том, что в лагере…
Он остановился и внимательно всмотрелся в меня. Я широко улыбнулся.
– Фон Тилл? Фон Тилл! Волчара Дахау! Вот уж не думал, что доведется…
Мы крепко пожали друг другу руки.
– Оберштурмбаннфюрер, комендант, – произнес я, оглядывая его, – потрясающая карьера, прими мои поздравления.
Он кивнул на мои погоны и петлицы.
– Да и ты не сидел на месте. По такому случаю нужно выпить!
Он распорядился, чтобы к кофе подали коньяк и шоколад. Я продолжал разглядывать его домашний кабинет.
– Отличный дом, Рудольф, здесь приятно находиться.
– Это все заслуга Хедди, – довольно проговорил он. – Тебе уже показали лагерь?
Я кивнул. Он молча воззрился на меня, ожидая, что я скажу. Я усмехнулся:
– Хочешь знать, что будет в моем отчете?
– Брось, фон Тилл…
– Твое хозяйство в идеальном порядке, – заверил я. – Есть моменты, но при той нагрузке, что вы взяли на себя…
Лицо Хёсса просияло.
– Я знал, что ты поймешь это! Штабным крысам нужно лишь соответствие бумажкам, но только тот, кто сам прошел лагерь, знает, что это такое. Школа Эйке даром не проходит. – Он опустился в кресло, в котором когда-то сидел рейхсфюрер с его детьми, и удовлетворенно продолжил: – А ведь никто даже предположить не мог, что Аушвиц превратится в крупнейший центр по решению нашего главного вопроса. Образцовый, не побоюсь сказать. Мое детище, фон Тилл. Все, что ты здесь увидел, – целиком и полностью моя заслуга, – с гордостью произнес Хёсс. – Сегодня мы самые крупные: почти восемьдесят пять тысяч душ единовременно, живьем, – подчеркнул он. – Кто с нами сравнится? Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен? По поголовью они и до половины нашей не дотягивают. Да уже и самому с трудом верится, что тут было, когда я приехал сюда впервые. Местечко – дрянь, фон Тилл, прямо тебе говорю, совершенно непригодно было для наших целей. Все постройки разваливались на глазах, а стоило пройти хорошему дождю, как Сола затапливала и без того рыхлую землю и все превращалось в болото. Один плюс: место было настолько дерьмовым, что никто сюда по доброй воле не совался. Так что не пришлось тратить много сил на очистку земель. Лишнее внимание нам ни к чему, сам понимаешь, – усмехнулся Хёсс.
Принесли кофе с коньяком. Хёсс с одобрением наблюдал, как нам разливали дымящийся напиток в тонкий белоснежный фарфор.
– Силы мы тратили на другое, – продолжил он, едва мы остались одни, – нам катастрофически не хватало стройматериалов. Я забрасывал инспекцию запросами, лично умолял Мюллера хоть о какой-то помощи, но получал лишь отписки.
Я верил в то, что Хёсс не преувеличивал.
– Ты даже представить не можешь, какое количество запросов ежедневно проходит через инспекцию! Это еще не считая всяких писем, донесений, отчетов и прочего.
Я поморщился, вспомнив свой рабочий стол, заваленный бумагами.
– А я в какой патовой ситуации оказался! С одной стороны, с меня требовали как можно быстрее завершить строительство, а с другой – не дали никакой помощи даже простейшими стройматериалами. Рейхсфюрер тогда прямо сказал, что не желает даже слышать о каких-то трудностях, мол, для высшего чина СС их не может быть.
Я сделал глоток кофе, оказавшегося на редкость хорошим – не чета тому дешевому суррогату, который сейчас подавали даже в офицерских столовых. Наслаждаясь вкусом, я произнес:
– В Берлине редко интересуются проблемами на местах, сам знаешь. Там требуется лишь исполнение.
Хёсс кивнул и даже подался вперед:
– Именно. Приходилось постоянно искать решения самому. Дошло до того, что я отправил специальный отряд разбирать польские дома. Камень, доски, кирпич, плиты, стекло – я приказал тащить каждую мало-мальски полезную деревяшку на нашу строительную площадку. Мне даже пришлось самостоятельно ехать в Закопане, чтобы достать котлы для кухни, а потом в Рабку за соломенными матрасами.
– Кто снабжал?
– А никто. Как найду, что можно использовать в лагере, то просто забираю. А что оставалось делать? Приказ был построить. Представь, фон Тилл, мне пришлось доказывать специальной комиссии, что я конфискую сельскохозяйственную собственность вокруг лагеря не по своей прихоти, а исключительно по необходимости.
– На кой черт она тебе понадобилась?
– Нужно было загрузить хоть какой-то полевой работой арестантский сброд. Иначе, прохлаждаясь, они могли что-то удумать. Никогда не давать им времени на размышления – это я крепко усвоил, фон Тилл. Чем меньше арестанты думают, тем крепче может спать охрана.
От него не укрылась моя едва заметная усмешка, и комендант серьезно проговорил:
– Я ведь здесь свое здоровье угробил, понимаешь? Не знаю, в курсе ты или нет, но изначально Аушвиц планировался исключительно как транзитный узел: здесь должны были сортировать все поголовье перед отправкой в другие лагеря, но я доказал, что способен сделать из него вполне самостоятельный и полноценный лагерь для постоянного содержания. Сегодня мы в идеальном порядке содержим многотысячную свору, которая в противном случае обратила бы свои силы против рейха, не прижми я их к ногтю, – Хёсс с силой сжал подушечки указательного и большого пальцев, вскинув руку перед возбужденным лицом. – И ты думаешь, с завершением основного строительства я забыл, что такое трудности? Их стало только больше, причем валились откуда не ждали, – теперь уже он криво усмехнулся, потянулся и взял чашку, – например бабы, – сделав паузу, он многозначительно посмотрел на меня.
Я молча кивнул, давая понять, что с интересом жду продолжения.
– Я был категорически против смешения, – продолжил он, – но приказ последовал от самого рейхсфюрера. Нужно было в кратчайшие сроки подготовить лагерь к прибытию женщин. Ну, мы отправили пару сотрудников в Равенсбрюк5 для получения опыта, так сказать, но, понятное дело, съездили они тогда без толку. Вернулись – не знали, за что хвататься. Выделили экстренно десять бараков, отделили их забором от основной зоны, но как управлять этим сектором? Вроде и заключенные, но ведь женщины… Сейчас это кажется смешным, а тогда все в диковинку. В штабе рейхсфюрера смекнули, что к чему, и откомандировали нам Лангефельд6 вместе с двумя десятками надзирательниц. Уже через месяц у нас содержалось почти семь тысяч женщин. Только представь, каких-то четыре недели, а мы переплюнули Равенсбрюк! У них тогда, если не ошибаюсь, было меньше шести тысяч. Мы едва успевали расширять для них зону: новые деревянные бараки приходилось втискивать между старыми кирпичными. А главное, нам продолжали их везти, мол, вот вам рабочие руки, холера их дери. Сам посуди, какие из баб работники на очистке прудов или строительстве дорог? Злые, истощенные, апатичные, перепуганные – что ни день, так с десяток из них обязательно себе руки-ноги резанут или отобьют инструментом. Ладно бы только себя увечили, но ведь еще и инструмент, – Хёсс с сожалением покачал головой. – Но думаешь, только с номерными бабами проблема? – Он снова посмотрел на меня долгим выразительным взглядом.
Я молчал, ожидая пояснения.
– Узницу за любое неповиновение можно выпороть и отправить в штрафную команду, а с надзирательницами такой фокус не пройдет. А жаль! Эти существа совершенно не способны следовать инструкциям и поддерживать порядок. И дня нет, чтобы во время переклички не выявилось расхождение списков с фактическим наличием. Тогда эти курицы в форме начинают кудахтать и лупить куриц в робах. Бардак полнейший, сумятица. В мужском у нас всегда все было четко: сразу же после прибытия эшелона информация о количестве отправленных в газ и отобранных для работ поступает в политический отдел. А тот отправляет телексом точный статистический отчет в оба управления7. Берлин всё узнаёт в этот же день. Но едва за дело взялись бабы, как списки стали приходить в политический с опозданием, да еще и с кучей исправлений и ошибок: цифры постоянно меняются, уточняются, поначалу бывало, что и на следующий день не доходили. В конце концов мне это надоело, как-никак именно я нес ответственность за это безобразие, и я распорядился об их полном подчинении администрации мужского лагеря. И что ты думаешь, фон Тилл?
Откровенно говоря, я пока не решил, что мне обо всем этом думать.
– Как поступают бабы, когда, по их мнению, их обижает мужик? – продолжил вопрошать комендант. – Они жалуются другому мужику, облеченному еще большей властью! Лангефельд отправила жалобу прямо в штаб рейхсфюрера на то, что от нее, видите ли, требуют подчинения равному по рангу. Звания этой курице, видимо, ни о чем не говорили!
Хёсс досадливо поморщился. Видно было, сколь болезненна была для него тема посягательства на его полномочия в его же собственной вотчине.
– Поначалу рейхсфюрер почему-то принял сторону Лангефельд, хотя и дураку понятно, что руководить лагерем она не способна. Непригодна, как и весь ее выводок из Равенсбрюка, который она притащила с собой. Бабам попросту не понять, что такое лагерь, в котором уничтожают, и как им дóлжно управлять, чтобы вся система не рухнула к чертям. Им не доводилось собственноручно уничтожать…
– А тебе? Я имею в виду – лично.
Мне надоели его рассказы о женском секторе, в то время как меня интересовал лишь главный лагерь, и я поспешил перевести тему.
Хёсс не торопился с ответом. Он смотрел в чашку, которую держал в руках, – я заметил, что она была уже пуста. Комендант неспешно взял с подноса бутылку и налил коньяка больше половины, затем плеснул из кофейника уже остывший кофе. Я последовал его примеру. Он молча наблюдал. Когда я снова откинулся в кресле, он проговорил:
– Начало войны застало меня в Заксенхаузене. Буквально через несколько дней пришел тот приказ о немедленных казнях. Тогда не то что сейчас, тогда это было… – он умолк, подыскивая подходящие слова, – откровенно говоря, многих тогда это покоробило… Не успели мы толком обсудить распоряжение, как появился грузовик из гестапо – привезли какого-то парня в наручниках. Я присутствовал в тот момент, когда комендант вскрыл конверт. «Подлежит расстрелу. Сообщить расстреливаемому и в течение часа исполнить». Вот и все. Как заместитель коменданта, я был обязан провести… исполнить приказ.
– Ты лично стрелял?
Хёсс покачал головой.
– Выбрал трех штабистов, спокойных, исполнительных, которые не зададут лишних вопросов. В песчаном карьере мы вкопали столб и привели к нему того парня. К моему удивлению, он воспринял все довольно спокойно. Закрыл глаза. Я приказал стрелять. Штабисты не подвели. Врач подтвердил: наповал.
Говорил он отрывисто, словно отрезал каждую фразу от общего куска воспоминаний. Несмотря на то что он не впадал в щедрую описательность, мне казалось, что Хёсс помнил ту первую казнь до мельчайших подробностей.
– Потом грузовики стали приходить все чаще и чаще. Мы успели пообвыкнуть. А затем случился конфликт. Привезли знакомого унтера, которого за несколько месяцев до этого перевели из Заксенхаузена. Отличный малый, я знал его лично. Этот бедолага случайно упустил арестованного коммуниста, который был под его ответственностью. Как мы могли расстрелять своего же парня?
Хёсс снова впился взглядом в свою кофейную чашку. Я понимал, что он не ждал ответа на этот вопрос.
– В комендатуре начали роптать, и недовольство достигло ушей Эйке. Он лично застрелил того парня. А после всем последовал строгий выговор. Папаша совершенно взбеленился, собрал командиров всех подразделений и орал нам об уничтожении внутреннего врага, опасного не меньше, чем враг на фронте, если не больше. Обвинял всех в сопливости. По сути, папаша был прав, но мы никак не могли себе уяснить, что уже вступили в действие законы войны. Фронт был далеко, и война не ощущалась. Но она-то шла. Сейчас я благодарен ему за тот выговор.
Я легко представил себе папашу, стоящего перед группой командиров, брызжущего слюной и яростью в их бледные лица и трамбующего свои идеи в их застывшие души.
– Это похоже на Эйке.
– И ведь что интересно, – продолжил Хёсс, посмотрев в окно, – тогда одного казнили – всю душу вытрясало, а сейчас прессуем в камеры тысячами…
Он продолжал смотреть в окно. Я не мешал ему размышлять, наслаждаясь прекрасным кофе с отличным коньяком. Через некоторое время он снова повернулся.
– Кстати, это исключительно наше достижение, чтоб ты знал.
Я вопросительно посмотрел на него.
– «Циклон Б». Полностью наше изобретение, – пояснил он и закивал, – да-да.
– Я видел ваш блок с исследовательскими лабораториями, но пока еще не побывал внутри.
– О нет, к медицинским лабораториям это не имеет никакого отношения! Ты слышал о «Циклоне А»? Дешевая химикалия, используют в сельском хозяйстве для борьбы с паразитами и вредителями. Мы окуривали им помещения от разной насекомой дряни. Наш газ – это его разновидность, мы ее вывели в результате собственных экспериментов! Если бы не «Циклон Б», не знаю, как бы мы сейчас справлялись с решением нашего вопроса, – Хёсс пожал плечами, – вал транспортов сумасшедший. Помню, еще в сентябре сорок первого всех комендантов собрали в Заксенхаузене для демонстрации их расстрельного станка. Должно быть, знаешь, как они замаскировали обыкновенный ростомер, – я кивнул, – но я сразу смекнул, что это хорошо лишь для показа делегациям из Берлина, но для серьезных объемов не подойдет. А нам тогда гестапо как раз отправляло на уничтожение русских комиссаров, политруков и прочий красный сброд, которых мы расстреливали в гравийном карьере. Наш гауптштурмфюрер Фрич решил проявить инициативу и бросил им в камеру «Циклон». Я потом проверил и убедился, что в целом это безопасно, нужно только надеть противогаз. Я велел к русским добавить больных из госпиталя. Их на носилках занесли и там сложили, потом туда же затолкали и военнопленных. Ну а кого еще?
Хёсс развел руками, будто это я задал ему вопрос с претензией, я же по-прежнему молчал.
– Мне их той осенью только за один октябрь почти десять тысяч доставили. А у меня тогда под них всего девять бараков: голые стены и бетонный пол, ни нар, ни одеял. А где взять, когда все так скоро? Но у нас еще ничего – были хотя бы бараки. А в Гросс-Розене8 и того хуже: стройка еще шла, селить было негде, согнали их на пустырь, там и держали несколько ночей. Так они, как муравьишки, тут же нарыли себе землянок голыми руками – в октябре! – и приготовились располагаться, веришь? Просто поразительный народец по приноравливанию к условиям. Мы той осенью как раз под Биркенау9 место готовили, – Хёсс продолжал прыгать с темы на тему, уверенно отдаляясь от основного повествования, которое сам же и завел. – Я и погнал русских со всеми на работы: они там у меня и лес валили, и пни корчевали, и канавы расчищали, и фермы разбирали. Инструмент – кирка да лопата да руки, больше ничего! Но работали, видишь ли. Там, где остальные кучами мёрли, эти продолжали держаться. В какие бы условия мы их ни ставили, они всегда приноравливаются и до последнего сохраняют свою изворотливость. Помню, отобрали у них в наказание за что-то миски. Так они стягивали свои пилотки и в них получали паек, и тут же выхлебывали, да так быстро, что суп и просочиться не успевал. Хотя ты можешь себе представить, как такая пилотка через несколько дней выглядит и как воняет, – Хёсс скривился. – А мясо себе добывали знаешь как? Крысе свой кулак подсунут, она вцепится, а им того и надо – кулаком об стену, вот и мясо. Не брезговали ничем, кидались на каждый объедок. Когда потеплело, бывало, найдут лягушку и жрут еще живую. Отвратительно. Но что меня поразило: вечером бредут эти русские полутрупы с рабочей площадки, ноги обмороженные еле переставляют, а глаза горят. Чем-то неприятным горят, честно признаться. И никогда взгляда не отведут. Наоборот, уставится такой на тебя безо всякого страха… Чумная раса. Опасная, безусловно. У них ведь еще какая-то просто феноменальная тяга к побегам. Ты знал, что половина всех побегов – на счету русских? Я тогда сказал себе, что обязан выполнить свой долг во что бы то ни стало, без всякой там сентиментальности и оглядки на совесть, ибо это наш долг не только перед нашими детьми, но и перед всей цивилизацией. И я распорядился не выдавать им теплой одежды!
Я с некоторым удивлением глянул на коменданта, несколько озадаченный несоответствием патетичных целей и принятых мер, но вслух ничего не сказал, опасаясь обидеть Хёсса.
– Да-да! Этим я приказал не давать ни перчаток, ни шапок, ни пальто, ни сапог, ни полного пайка. И только после этого их убыль сравнялась с остальными: спустя три месяца – минус восемьдесят процентов русских. Помню, от холода и голода они так одурели, что сами уже лезли на телеги с трупами. Зрелище, конечно, не для слабонервных… – задумчиво протянул Хёсс, погрузившись в воспоминания.
Судя по всему, он даже не заметил, что окончательно ушел от темы экспериментов с газом.
– Так их доставили на работы или на уничтожение? – не понял я.
Хёсс отстраненно посмотрел на меня, явно мыслями все еще находясь на строительной площадке.
– А? Да кто ж разберет? Из управления приходили указания разделять тех, кого они отправляли на работы, и тех, кто подлежал уничтожению. Но, откровенно говоря, разницы между теми партиями я не видел: и те и другие были на последней стадии истощения. В их случае уничтожение трудом работало хорошо, – проговорил он и неожиданно улыбнулся: – Работать, чтобы сдохнуть, понимаешь? В проект лагеря можно заложить даже смерть, чтоб ты знал.
Хёсс сделал глоток и закинул ногу на ногу, покачивая мыском идеально начищенного сапога.
– И как ты просчитывал это?
Комендант отставил чашку и снова подался вперед. Видно было, что вопрос пришелся ему по душе:
– Возьмем, к примеру, старый проект Биркенау. Когда мы его закладывали, то ожидалось, что одних только русских туда отправят почти сто тридцать тысяч. Согласно смете, мы должны были впихнуть это количество в сто семьдесят четыре барака. Соотносишь?
Хёсс испытывал явное удовольствие, знакомя меня со всеми тонкостями своей работы, неведомыми стороннему человеку.
– Это один сортир на семь тысяч жоп. Одна помывочная на восемь тысяч тел. То есть эпидемии, которые будут распространяться в этом муравейнике со скоростью света. Даже для такого неприхотливого зверья это приговор. А ведь у нас уже тогда и евреев было прилично, и другой шелухи… со всей Европы! Потому нужно было организовать работы так, чтобы к их окончанию как минимум четверти не было в живых. Мы просто просчитали количество дней, заложенных на строительство, соотнесли их с количеством кремационных печей, бывших у нас тогда в наличии, и высчитали норму тел, которые могли сжечь на тот момент. После этого я дал отмашку своим парням по ежедневной норме трупов на строительстве. В этом плане нам, конечно, повезло, что оно пришлось на зиму.
Пока я обдумывал услышанное, мне вдруг вспомнились обрывки разговоров во время инспекционных поездок по генерал-губернаторству.
– Я всякое слышал о русских, – медленно проговорил я.
Хёсс кивнул.
– Суть бессмысленного русского сопротивления поистине страшна, фон Тилл. Это надо понимать. Один ландверовец10, участник Мировой, рассказал мне как-то любопытный эпизод на той войне. Им пришел приказ о взятии крепости, охранявшей важный транспортный узел. Решили травить. Тогда газ уже начали использовать, ты знаешь. Привели в действие три десятка газобаллонных батарей. Хлор проник на территорию русских километров на пятнадцать. Все листья пожухли, даже трава почернела, птицы не летали, ничего не жужжало, не стрекотало. Тебе, фон Тилл, наверное, не понять, что такое газовая атака – оно и к счастью, – но мне довелось испытать на себе действие хлорпикрина. Он используется как компонент фумигантных смесей в сельском хозяйстве, и Хедди как-то забыла меня предупредить про обработку, я вошел в теплицу…
Хёсс сделал длинную паузу и медленно покачал головой. Даже сейчас при воспоминаниях лицо его перекосило.
– Я испытал мучительнейшие боли – а ведь я находился там всего несколько секунд. Перестал видеть, глаза горели, из носа текло не переставая, кашель заставлял сгибаться пополам еще на протяжении нескольких часов. Весь день потом я пролежал в кровати под присмотром врача, напичканный лекарствами и галлонами воды. А ведь это была сельскохозяйственная смесь, не военная. Те ландверовцы были уверены, будто лишили русских всякой возможности к сопротивлению. Более того, вслед за газовой атакой наша артиллерия еще и обстреляла крепость, и только после этого выступила пехота. И что ты думаешь? Когда наши прошли обе линии обороны, навстречу им поползли русские! С красными рылами от химических ожогов, с глазами навыкате, отхаркивая кровь и хрипя, они шли… нет, не сдаваться, фон Тилл, – они шли в штыковую атаку!
Хёсс уставился на меня так, будто это я вел рассказ. На лице его вдруг отразилась безотчетная тревога, словно он лично был свидетелем подобного не далее как вчера.
– По всем законам природы они должны были уже сдохнуть или, на худой конец, валяться в судорогах и дохнуть в мучениях. У них ведь там и противогазов толковых не было, обмотали лица какими-то тряпками и поперли – фактически уже трупы! Представь себе, как проняло тогда парня – сколько лет прошло, а его до сих пор передергивает. Сам он мне честно признался, что просто развернулся и припустил назад.
Комендант запрокинул голову и залпом выпил кофейно-коньячный остаток.
– Да, русские заключенные – особая категория. Никогда не видел, чтобы так долго и отчаянно сопротивлялись в газовых камерах, фон Тилл. Мы едва успели вбросить гранулы, как один из них тут же все понял и заорал: «Газ!» И все вместе кинулись на штурм дверей, как единое целое. Благо их без еды держали несколько дней – дверь выдержала. А потому я тому ландверовцу легко верю. Иной раз смотришь в глазок – уже легкие выплевывает, глаза кровью налиты, а он все стоит и дерет когтями дверь, плечом ее пытается высадить, пока окончательно не осядет. Поверь моему лагерному опыту, фон Тилл, к русским спиной никогда нельзя поворачиваться, пусть они хоть в кандалы закованы.
Странное, почти болезненное выражение на лице Хёсса стало смазывать приятные ощущения, вызванные хорошим кофе и коньяком. Я торопливо перевел взгляд на окно и, чтобы вывести коменданта из тягостного состояния, утвердил как бы между прочим уже известный факт:
– Значит, именно русские первыми испытали на себе действие твоего знаменитого газа?
Хёсс кивнул.
– Конечно, именно их и нужно всегда брать для опытов. Я тут изучил некоторые материалы исследований, которые проводятся в наших лагерях, и вот что скажу: самую высокую сопротивляемость и выдержку демонстрируют именно русские организмы. Буквально вчера мне довелось прочитать очередной обзор исследований Рашера11 в Дахау. Он погружал испытуемых в чан с ледяной водой в полном летном снаряжении. Все они теряли сознание примерно через час. А потом туда ткнули двух русских офицеров. Эти были в полном сознании и даже переговаривались спустя два с половиной часа! У Рашера ассистенты измучились ждать. В итоге русские испустили дух только через пять часов с лишним. С сухим замораживанием та же история.
Я понятия не имел, что такое сухое замораживание. По моему лицу Хёсс понял это.
– Кладут на землю и накрывают простыней, а затем каждый час выливают сверху ведро холодной воды, – пояснил он. – Зимой, ясное дело, надо проводить, желательно ночью. До утра крики издают лишь русские, остальные умолкают еще ночью. То же самое касается и опытов с фосфорными ожогами. Одни иваны остаются в сознании, когда фосфор уже прожег их тело до костей. Все это лишь подтверждает мой вывод.
Я вдруг понял, что меня это не особенно удивляло. Еще на первых совещаниях по трудоиспользованию привозной рабочей силы я услышал, что по сравнению с русскими другие иностранцы имели пониженную работоспособность, но при этом потребляли больше провианта. Русские же характеризовались как «маложрущие и работоспособные» – стоило ожидать, что и в других сферах они окажутся «полезнее».
– Что ж, – проговорил я, – стоит признать, инициатива вашего Фрича оказалась самой действенной. Я видел в работе газвагены, слышал и про испытания Видмана из института криминологии, который взрывал подопытных в блиндажах.
Хёсс скривился. Я кивнул:
– Да, омерзительная картина. Ничто из этого и близко не сравнится с вашим решением.
Теперь Хёсс улыбнулся, но поспешил признать:
– Первый наш опыт, конечно, нельзя назвать успешным. Мы не знали точной дозировки, к тому же не удалось герметизировать подвал. К утру больные из госпиталя окочурились, а некоторые русские были еще живы. Кожа потемнела, глаза заплыли, у некоторых вытекли внутренности, видимо разъело, и это пузырилось у них на губах, многие в собственных экскрементах – но всё еще живы, поди ж ты! Тогда мы добавили пестицида, после этого смерть наступила довольно быстро. Вскоре мы выявили оптимальную дозу для разных групп. Нам удалось создать способ убивать много больше людей, чем когда-либо за всю историю, и при этом не терзаться морально. Ведь это происходит за толстой дверью… как бы само по себе. Теперь не нужно переживать кровавую баню у стен одиннадцатого блока, а ведь ни одна живая душа не выдержит такого на протяжении долгого времени, уж поверь мне, фон Тилл. Не говоря уже о партиях с женщинами и детьми. Конечно, все мои парни понимают, что мера вынужденная, необходимая, но это, увы, никак не избавляет от страшного влияния на их психику. Я видел, я знаю, что это такое, когда свежерасстрелянных трупов столько, что воздух пропитывается кровавыми испарениями и приходится вдыхать это. А я не зверь, я всегда переживал за своих парней, фон Тилл. Чтоб ты знал, рейхсфюрер лично выразил мне благодарность за новаторское решение.
И Хёсс расплылся в довольной улыбке. Он перекинул ноги, еще раз потянулся, поводил шеей из стороны в сторону, хрустя позвонками. Размявшись, снова откинулся в кресле.
Я снова покивал:
– Думаю, он прекрасно понимал, сколько проблем вы решили одним махом. Доктора из «Т-4» тоже использовали газ, но окись углерода. Это требовало дополнительной установки труб и вообще более сложной конструкции. У вас же все довольно просто, как я уже успел оценить.
Хёсс просиял:
– Вот именно, нужно всего лишь бросить гранулы в помещение, главное, чтобы оно было герметично. Я даже представить себе не могу, что бы мы делали без «Циклона». И все происходит настолько быстро, что узники практически не мучаются.
Хёсс встал и подошел к стене, на которой висела огромная схема лагеря.
– Вот, посмотри, – он ткнул в точку чуть выше и левее центра, – мы с самого начала подходили ко всему продуманно. Когда эксперименты завершились, встал вопрос о подходящем помещении, так как тот бункер был не совсем удобен для процесса, поставленного на поток. Во-первых, слишком далеко от крематория и трупы приходилось везти через весь лагерь вот сюда, – Хёсс провел пальцем длинную и извилистую линию по схеме. – Во-вторых, крики были слышны снаружи. Мы поначалу пытались заглушить их, подгоняя два мотоцикла с заведенными моторами, ревели будь здоров, но, к сожалению, те в бункере ревели еще громче. А рядом бараки с заключенными. Не дураки, все понимали. В-третьих, вместимость оставляла желать лучшего, – Хёсс обернулся и развел руками. – Но главное, бункер был спроектирован без вентиляции. То есть нельзя было запускать чистильщиков, пока помещение не проветрится, а это могло занять и несколько дней. А внутри тепло – представь, что происходило с газóванными трупами к тому времени. Вонючие, раздувшиеся, слипшиеся от экскрементов – даже побои не могли заставить уборочную команду растаскивать эти кучи, их тошнило. И тут мне говорят: «Герр Хёсс, рядом домик один пустует, возле березового леса, бывший овощной склад. Место тихое, уединенное, посмотрите?» Вот здесь, – он ткнул пальцем в точку в северо-западной части лагеря. – Я наведался, оценил. Идеальное положение: с трех сторон дом скрыт земляным валом и еще вокруг можно было засеять цветами и кустарниками, пространство позволяло. Мы без особого труда переоборудовали его. И процесс пошел. Этот домик стал славным зачинателем Биркенау, фон Тилл.
И Хёсс умолк, глядя на ту часть карты, в которую ткнул пальцем минуту назад.
– Тут вы тоже начали с русских? – Я встал с кресла и подошел ближе, внимательно разглядывая схему.
– Нет, здесь уже тестировали на евреях. Партия из Катовице, если мне не изменяет память. Уже через пару месяцев мы запустили второй бункер: переоборудовали старый крестьянский дом по уже отработанной схеме. За один заход в первом домике можно было уничтожить почти восемьсот человек, во втором – более тысячи, а главное, повседневную жизнь основного лагеря это ничуть не нарушало. После того как весь процесс был перенесен в Биркенау, главный лагерь стал довольно приятным местом для сотрудников.
Я внимательно разглядывал схему Аушвица, на которой были изображены все три лагеря: главный, Биркенау и рабочий Моновиц. По сравнению с Биркенау другие были совсем крохотными. Кроме одного, все комплексы с газовыми камерами находились в Биркенау. Я еще раз посмотрел на точки, указанные Хёссом, и понял, что мой провожатый мне их не показывал.
– Я пока не видел ни первый, ни второй бункеры. Мне показали другие…
– И правильно, сейчас там уже не на что смотреть, – снова кивнул Хёсс, – эти домики уже давно уступили нашим новым комплексам. Красавцы! Мощь! Нужно отдать должное архитектору Вальтеру Деяко – учел все детали, даже те, о которых мы поначалу и не задумывались. Например, переделал двери камеры так, чтобы они открывались наружу. Казалось бы, мелочь. Но из-за нее мог встать весь процесс! Смекаешь почему? Пытаясь выбраться, они инстинктивно жмутся к дверям, стараются их выбить. А потом вся эта трупная масса оседает прямо у створок, и если бы двери открывались внутрь, то мы не смогли бы их открыть – тела заблокировали бы их! А вот тут… обрати внимание… газовые камеры уже не в подвале, а на одном уровне с печами. Не нужно грузить тела на подъемники и тащить наверх – экономим и рабочую силу, и время. Раздевалка, газовая камера, печи – всё друг за другом! Уровень!
Я внимательно рассматривал карту на стене, соотнося схематические обозначения с тем, что мне удалось сегодня осмотреть вживую.
– По отчетам было видно, насколько возросла эффективность процесса, – согласился я, не отрываясь от карты, – но изначально, помню, лагеря Глобочника12 обходили вас по показателям.
Я буквально ощутил спиной досаду Хёсса и улыбнулся. Тот вернулся в свое кресло.
– Будем откровенны, фон Тилл, Глобочнику было проще. Его людям не приходилось проводить селекции. Пришел транспорт – всех сразу на уничтожение. А у нас? Транспорт придет – сперва разбери, кого в газ, кого на работы. Живых размести, накорми, одень, обуй и следи еще за ними, чтоб работали исправно. Глобочник – напыщенный глупый крикун, к тому же дилетант в деле специальных акций. Зато обожает всеобщее внимание. Слышал, что он устроил после приказа о закрытии своих лагерей?! Уму непостижимо! Я имею в виду, операцию «Эрнтефест»…
– Знаком в общих чертах, – уклончиво произнес я, впервые услышав про подобную операцию.
– Когда Крюгер13 получил предписание закрыть все лагеря в регионе Люблина, там находились чуть больше сорока тысяч заключенных. От них надлежало избавиться в течение нескольких суток. Задача не самая сложная, но, когда в твоем распоряжении устаревшие моторы, а не современные газовые комплексы, она превращается в катастрофу. Ты даже представить себе не можешь, какая там случилась бойня! В Майданеке за сутки расстреляли почти восемнадцать тысяч! За сутки, – Хёсс передернул плечами. – Я даже думать не хочу, что там творилось в эти сутки. Судя по всему, расстреливали из пулеметов.
Я пораженно уставился на Хёсса, не в силах уложить в своей голове эти цифры со сроками и методами.
– Да ты, верно, шутишь? – Я совершенно позабыл о том, что еще минуту назад дал Хёссу понять, что знаю об этой операции.
Хёсс с серьезным видом покачал головой.
– Отнюдь. Всех перестреляли, постройки демонтировали, землю вспахали, на ней поставили какие-то фермы, насколько мне известно, в них даже пришлось заселить специальных людей, которые приглядывают, чтоб местные не рыли землю.
– Для чего? – еще более удивился я.
– А ты не знаешь? Одна из наших забот. Как бы мы ни скрывали происходящее, местные все понимают. Потом пытаются разрыть захоронения евреев в надежде найти там еврейские капиталы. Идиоты, что я еще могу сказать? Этих горе-копателей ждет жестокое разочарование – у этих трупов нет не то что денег и драгоценностей, но даже волос и зубов.
Хёсс задумчиво посмотрел на бутылку с коньяком, словно размышлял, стоит ли еще добавить, и все же плеснул себе в чашку. Кофе он не стал добавлять. Сделав глоток, он уставился в меня долгим проникновенным взглядом, но по его глазам я понял, что он даже не замечает меня.
– Одному парню из команды Глобочника все же стоит отдать должное, – наконец произнес он, – Вирту14. Когда его поставили во главе Белжеца, он смекнул, что для сжигания трупов лучше использовать самих же евреев. Это избавляет наших людей еще от одной психологической сложности, а главное, вбивает клин между ними. Разобщенная масса всегда слабее, понимаешь? А разобщить ее нетрудно – главное, найти подходящую точку, на которую надо жать.
Мне вдруг вспомнилось, как заповедовал Эйке: «Divide et impera»15.
– Когда решили чистить гетто в Варшаве, то столкнулись с серьезной проблемой: наши солдаты не знали его территории, а евреи расползлись как тараканы по чердакам и подвалам. Этих крыс выкуривали, поджигая дома, они валились из окон на мостовые, ломая руки и ноги, и ползли к другим домам, чтобы оттуда продолжать отстреливаться теми переломанными руками. Страшное дело. Когда не осталось целых домов, они ушли держать оборону в канализацию. Топили их там, закидывали дымовые шашки, от дыма, жара, взрывов и голода они с ума сходили, но не сдавались. И тогда наши поняли, что без содействия еврейской администрации не обойтись. Членам администрации предложили сделку: их семьи будут вычеркнуты из списка на депортацию, взамен они оказывают нашим парням помощь в поимке. Так те побежали впереди наших! Безусловно, были и такие, кто внезапно заболел совестью. Но этим дали понять, что их близких расстреляют тут же, без всякой депортации. Спасая своих детей, жен и родителей, еврейская полиция вытаскивала этот сброд из таких нор! И эта же еврейская полиция сама и избивала до полусмерти тех, кто сопротивлялся. Когда знаешь, что от этого зависит жизнь твоего ребенка, фон Тилл, то бьешь на совесть, уж поверь. И вскоре обычные обитатели гетто стали ненавидеть еврейскую полицию едва ли не больше, чем наших парней. Знаешь, вот это все сентиментальное «вести на смерть собственных братьев»… Это блестящая реализация принципа, который еще никогда не подводил, – разделяй и властвуй, фон Тилл, разделяй и властвуй, – повторил он. – Чем больше среди них взаимной ненависти, тем проще управлять ими. В Аушвице каждый мой парень знает, что любую вражду между ними нужно поощрять. Впрочем, это несложно, фон Тилл. Даже здесь они умудряются конфликтовать и откровенно враждовать. Социал-демократы с коммунистами, коммунисты с националистами, французские националисты с советскими коммунистами, испанские националисты с испанскими же республиканцами, итальяшки с испанцами, русские с французами. Уж не знаю, что им делить. Если этот ад не смог их примирить и сплотить, то я отказываюсь даже пытаться понять природу этих существ. Эйхман как-то поделился со мной одной информацией, – вспомнил комендант. – Ты же в курсе, что в каждой стране он начинает чистку с евреев приезжих, без гражданства, и только потом, если жесткой реакции от местного населения не следует, он принимается за местных евреев, стремясь сделать территорию полностью judenrein16. Так вот, голландские ассимилировавшиеся евреи почему-то возомнили, что для нас действительно есть какая-то разница между ними и приезжими евреями. И, думая, что в этой разнице их спасение, они сделали все, чтобы выдать команде Эйхмана нелегалов, сбежавших из Германии в Голландию. Они были уверены, что только те будут подлежать депортации, и сами же помогли ускорить ее. Одна группа евреев помогла нам изничтожить другую, и осталась действительно… одна! – усмехнулся Хёсс. – Нам зачастую даже и вмешиваться не нужно. Нам остается лишь надзирать. Разумеешь, фон Тилл? Лишь надзирать.
Я продолжал смотреть на Хёсса, раздумывая над вопросом, который всегда меня интересовал. Я не был уверен, стоит ли его задавать, но любопытство пересилило:
– Они… они всё еще сами идут?
Хёсс сразу же понял, что я имею в виду. Прикрыв глаза, он медленно кивнул.
– Главное, чтобы груз в транспортах не знал, для чего его сюда привезли. Я дал строгий приказ уничтожать всякого, кто попытается хоть пикнуть им насчет газа. Хотя был один эксцесс в четвертом крематории. Один из зондеркоманды узнал то ли приятельницу, то ли дальнюю родственницу и сболтнул, что ее ждет в душевой. Ну не идиот ли? Чего хотел этим добиться? Только испортил последние мгновения этой женщине. Мы дарим им неведение до последнего, а он лишил ее и этого.
– Чем все закончилось? Паникой?
– К моему величайшему удивлению, нет. Она кинулась к другим с криками, что их собираются удушить газом, а ей не поверили. Она билась в истерике, выдирая на себе волосы, но никто не слушал ее, многие просто молча отвернулись.
Я размышлял над сказанным, отрешенно глядя перед собой.
– У меня в подчинении люди сметливые, – продолжил комендант, – быстро допросили ее в одиннадцатом. Имя она, конечно, назвала. Вывели этого идиота из шеренги и живым отправили в печь, чтоб другим неповадно было. Больше такого безобразия не было. Мне, по крайней мере, не докладывали.
– Значит, ныне у вас нет никаких проблем, которые следовало бы отразить в отчете? – осторожно поинтересовался я, оторвавшись от созерцания своего сапога.
Хёсс сделал еще один глоток чистого коньяка и расслабленно пожал плечами.
– Почему же? Проблемы колоссальные, – рассеянно выдохнул он.
3 мая 1994. Командировка
Получив багаж, Лидия вышла в зал прилета и быстро отыскала взглядом человека, державшего табличку с ее именем. Она до сих пор сомневалась в том, что эта поездка имела смысл. Несколько месяцев запросов, переписок и раскопок в архивах помогли ей достичь кое-какого понимания, которого Валентина ей упорно не давала. Чутье подсказывало Лидии, что желание убить старика родилось не здесь и не сейчас, но история эта тянулась из прошлого, которое неотступно преследовало измученную Валентину, готовую и на тюремное заключение, только бы положить конец чему-то, бывшему для нее непреложным и важным.
Закинув вещи в отель, Лидия даже не стала разбирать их. Отказавшись и от обеда, она спешно приняла душ и вызвала водителя. До нужной деревни ехать предстояло несколько часов.
Лидия замерла. Для городского уха, казалось, стояла полнейшая тишина, но это было ложное впечатление. В узкой неглубокой реке, протекавшей у леса, на перепадах журчала вода; над луговой травой, которая перемежалась полевыми цветами, монотонно и деловито выжужживали пчелы, выискивая бутоны помедовитее; где-то в деревьях за речкой протяжно крикнула птица и тотчас затрепыхались ветви, которые она всколыхнула. Лидия полной грудью вдохнула пряный воздух, пьянивший голову, и пробежалась взглядом вдоль горизонта. Вдали сочная молодая сурепка волнообразно золотила луг, где-то совершенно вытеснив зелень своим буйным желтым цветом, а местами лишь вкрапляя солнечные пятна там, где по осени ветер уронил семя. В желтом ковре тут и там мелькали белые крапины – это собирались в кучки ромашка и кашка белая, словно умелый художник небрежными мазками раскидал световые блики по луговому холсту. И все это волновалось на легком ветру, шумело, жужжало, дышало, жило… Лидия сорвала травинку и пожевала ее, продолжая разглядывать огромный сочный луг, с одной стороны окаймленный лесом, с другой – упирающийся в край деревни. Где-то там был нужный ей дом.
Лидия вернулась в машину и кивнула водителю. Он снова завел мотор.
Женщина смотрела на нее без опаски, но и приветливости во взгляде не было, скорее недоумение, смешанное со снисходительностью к человеческой глупости. Лидия тем временем рассматривала обстановку старого деревенского дома. На стене висели черно-белые фотопортреты – судя по тому, как они выцвели, сделаны они были много лет назад. Сама стена была оклеена обоями в крупный цветок – ни на одном из стыков не попали в рисунок, искривив и без того нелепые безвкусные цветы. Между окнами вплотную к стене стоял обеденный стол, покрытый вышитой скатертью и клеенкой поверх нее. На нем уже были две чайные чашки, пока пустые, и блюдце с карамелью и несколькими маковыми сушками.
Наконец со свистом закипел чайник, и женщина молча исчезла на кухне. Вернувшись, она налила кипяток в чашки и добавила заварки. Лидия поблагодарила.
– Не знаю, что тебе рассказать интересного. Ну, вернулась она тихая, пришибленная, глаза пустые. Мать говорила, все вокруг смеются, плачут от счастья, обнимаются, целуются, миру радуются, победе, а эта затравленная сидит, под ноги себе смотрит, каждого звука боится. В семье уж, грешным делом, решили, что умом она там, в лагерях, тронулась, но потом вроде пришла в себя, с девчоночкой своей наконец начала цацкаться, Катенькой, – это которая мать Вальки. Сама Катерина потом рано умерла, пришибло на стройке стрелой башенного крана.
– На стройке? – удивилась Лидия.
Женщина вновь посмотрела на нее снисходительно и усмехнулась:
– На стройке, на стройке. У нас бабы с мужиками наравне и кирпич тягают, и бетон месят. Строим светлое будущее, етить его, – и она прихлебнула горячий чай.
– То есть Касия вернулась из Германии уже с ребенком? – осторожно уточнила Лидия.
Но женщина, сидевшая напротив нее, и не думала увиливать:
– Да, в пути разродилась. Мамка сказывала, что крепко ей за то доставалось от односельчан.
– А ваша мать?.. – вопросительно уточнила Лидия.
– Сестра родная Каси – младшая, Бэлла. Кася теткой мне приходилась. Померли обе уже, да вы в курсе.
Лидия вдруг обратила внимание на руки женщины – они были покрасневшие, отекшие, словно она недавно стирала в горячей воде, на нескольких пальцах кожа потрескалась и шелушилась, очевидно от едкого порошка. Женщина была высокой, полноватой, широкая шея ее казалась еще шире оттого, что волосы были коротко острижены и топорщились сзади ежиком. Ничего общего с хрупкой Валентиной, – вдруг подумалось Лидии, – а ведь эта Раиса, сидевшая сейчас перед ней, выходит, была двоюродной теткой ее подзащитной.
– Ваша мать что-нибудь рассказывала о том, как жила Касия в Германии, может, какие-то имена, места, события?
Раиса пожала плечами:
– Мамка под конец тоже сдала, повторяла, когда речь о сестре заходила: «Всё Касины бредни, снасильничали ее, вот она умом и тронулась, фрица поганого благодарила». Бредни, понимаете?
Лидия медленно кивнула, пораженная интонацией, с которой Раиса задала этот вопрос. Теперь она видела, что перед ней сидела кровная родственница Валентины: не имевшие ничего общего внешне, они говорили с совершенно одинаковыми интонациями. «Понимаешь, Лидия?» – завершала свои рассуждения Валентина там, в тюрьме.
– Какого фрица она благодарила? – спросила Лидия.
* * *
Я молча ждал, когда комендант продолжит.
– Ты видел сегодня лагерь. Он огромен и многолик. Это сложнейший организм, в котором попросту не может не быть проблем, но я стараюсь… – Хёсс повернул голову и уставился в окно, за которым виднелись крыши бараков главного лагеря. – Треблинка, Собибор, Майданек, Белжец, Понятов – все они уже закрыты. Сейчас время Аушвица. Теперь каждая собака знает, кто тут главный санитар Европы.
Я боялся, что Хёсс вновь начнет отдаляться от основного вопроса, поддавшись своей привычке бессвязно перескакивать с темы на тему, но он вдруг оторвался от созерцания бараков и просто проговорил:
– Трупы.
Он сделал паузу, продолжая смотреть на меня в упор, затем вздохнул и пояснил:
– Видишь ли, уничтожить проще, чем избавиться.
– Но мощные крематории…
– …не справляются с объемами, которые выдают газовые камеры, – усмехнулся комендант, делая очередной глоток. – Мы выполняем нормы по уничтожению, но с избавлением от тел все обстоит сложнее.
Хёсс допил остатки коньяка, затем встал и снова направился к карте. Я наблюдал за его шагом – ноги коменданта уже расслабленно пружинили.
– Смотри, – он ткнул в четвертый и пятый крематории, – тут мои печные гиганты, оба по пять печей, каждая на три муфеля, в общей сложности тридцать топок. Арифметика простая, – Хёсс повернулся ко мне, – крупным телосложением из прибывающих номеров никто не отличается: как правило, к моменту доставки в лагерь это уже доходяги, потому в одну камеру зондеркоманда легко заталкивает три тела. В среднем время сжигания – двадцать минут. В сутках тысяча четыреста сорок минут, то есть теоретически семьдесят два сеанса. Тридцать топок по три трупа и так семьдесят два раза, итого – шесть тысяч четыреста восемьдесят тел! Прекрасные цифры, не так ли, фон Тилл? Но, – он вдруг сделал паузу и глянул на меня с неожиданной грустью, – на практике здесь прогоняется не больше двух тысяч тел. И даже эта цифра перекрывает гарантийную норму. А повышенные нагрузки приводят к постоянным поломкам и быстрому выгоранию печных труб. Нам приходится полностью останавливать процесс и чинить за свой счет. То же самое и с этими двумя, – Хёсс ткнул во второй и третий крематории, – тут скромнее, всего шестнадцать топок. Опять же при стопроцентной загрузке могли рассчитывать почти на три с половиной тысячи тел, но на деле превращаем в пепел около полутора тысяч. При проходимости наших газовых камер, сам понимаешь, этого недостаточно, так что время от времени приходится таскать трупы в ямы за крематорием и сжигать там. Я, конечно, инициировал строительство еще одной установки, но, откровенно говоря, теперь уже не уверен, что ему дадут ход, учитывая, как обстоят наши дела на фронте.
Последнее замечание вырвалось у него прежде осознания, и он тут же умолк.
Подойдя к окну, он окинул взглядом лагерь, медленно тонувший в закатных сумерках. Пропитанный вечерней суетой, изъеденный дневными акциями, огромный организм готовился погрузиться в свои несколько часов ночного забытья. Тени бараков и тощих фигур на аппеле17 удлинялись, выкрики и приказы становились тише. Редкие заключенные, снующие между бараками, будто поджимались еще больше, боясь нарушить тревожное предвечернее успокоение и тем привлечь к себе внимание.
– Когда мы осматривали крематории, твой парень сказал, что прошлым летом вам пришлось особенно туго с этим.
Хёсс обернулся и с усмешкой погрозил пальцем:
– А, ты ведь и сам уже обо всем в курсе, тем лучше. А ты представь, транспорты все прут, иногда один в день придет, а иной раз и по два пригоняли. Составы шли со всей Европы: Хорватия, Бельгия, Словакия, Нидерланды, Франция, польские, конечно, а позже пошли еще поезда из рейха. Да, тут мы, честно говоря, поплыли, – совершенно откровенно признался Хёсс, – всех не сожжешь, в итоге параллельно продолжали закапывать. Никакие нормы по захоронениям, конечно же, не соблюдались, не до того было, сам понимаешь, трупы наваливали уже в таком количестве, что если сверху полметра слоя земли присыпят, уже хорошо. А потом весна, солнце начало припекать, тела уже не разлагались, а гнили – слой за слоем распухали и лезли на поверхность со всеми своими гадкими жидкостями. Зрелище омерзительное, фон Тилл, как есть говорю: веришь ли, земля будто зашевелилась… вздыбилась… ощерилась черными кусками тел…
Хёсс поднял руку, медленно поводя ею сверху вниз и шевеля растопыренными пальцами, глаза его расширились, лоб пересекли две дугообразные напряженные морщины, будто он рассказывал старинную страшную сказку одному из своих отпрысков.
– Не хотела принимать эту мерзость, – говорил он с отвращением, но совершенно не громким голосом. – Весь луг превратился в вонючее булькающее болото, вонь ползла на всю округу. А тут рейхсфюрер с инспекцией. – Хёсс резко опустил руку и вздохнул: – Не самый приятный его приезд, должен признаться. Был непривычно молчалив и сосредоточен, осмотрел все рвы, поморщился от нестерпимой вони, сказал мне тогда: «Земли не хватит всех закопать». Святая правда, что ж. И сразу же после своего отъезда прислал нам штандартенфюрера Блобеля18, знаешь его? Из эйхмановской своры, специализируется на чистке массовых захоронений. Нужно отдать ему должное, в своем деле хорош, собака. Хамоватый, конечно, любил выпить, побуянить. Представь себе, даже пытался командовать моими подчиненными, но при всем этом работу свою делал прекрасно. Он раньше служил в айнзацкоманде и неплохо подчистил земли на Востоке. Насколько я знаю, не все захоронения даже были отмечены на картах, но у Блобеля какой-то нюх на это дело, он буквально перепахал все подотчетные территории. Работенка у него, конечно… – покачал головой Хёсс и снова впился взглядом в карту.
Последнее он произнес словно сам себе. Глаза его хаотично бродили по схеме. Он будто и забыл про меня, снова оказавшись в той весне:
– Тогда по лагерю пошли слухи, что все это экстренное уничтожение захоронений попахивает опасениями в исходе войны. Но мне было плевать, у меня тут попахивало другим, скорее, даже разило на всю округу – проклятый ветер разносил вонь на многие километры. В общем, с помощью Блобеля начали чистку со старых захоронений, а там чем глубже, тем парад страшнее: больше расплющенных и сгнивших, к самому нижнему слою одно омерзительное месиво, невозможно описать словами. Ни единого тела нельзя было достать целиком, загребали эту смердящую смесь грязи и гнили человеческой ковшами, лопатами и железными крючьями, с них все это стекало, капало, отваливалось кусками и сползало под ноги. Зондеры скользили на этих останках, доставали их голыми руками, ошметки разлагающейся плоти оставались у них в руках… Господи, какой смрад стоял! Круглые сутки жгли, ни днем ни ночью не прекращали, пока окончательно не выскребли все ямы.
Он умолк. Глаза его замерли на одной точке карты. Мне подумалось, что именно там и располагались рвы с погребальными кострами. Не отводя от нее взгляда, Хёсс продолжил:
– Я распорядился, чтобы в самые горячие дни в столовой подавали по-королевски. У парней, которые надзирали за работами, были и свиные шницеля, и самые жирные колбаски, которые только можно было сыскать в этих местах, и свежие овощи, и фрукты, фон Тилл. Надо было помочь им как-то переключиться. Но жратва это, конечно, дело второе, главное, я дал позволение пить сколько хотят. Вернее, сколько нужно, чтобы быть в состоянии находиться там. Пили прямо из бутылок. Никто не мог вынести этого на сухую, фон Тилл.
Голос Хёсса вновь стал глуше, он будто силой выуживал из себя слова, нарочно застревающие где-то внутри и не желавшие быть озвученными в присутствии кого бы то ни было.
– Чтоб ты понимал, ямы были пятьдесят метров в длину и почти десять в ширину. Представляешь, сколько нам пришлось сжечь? До сих пор чую запах того проклятого масляного осадка, которым приходилось поливать эти кучи. – Хёсс перевел на меня замутненный взгляд, и я понял, что коньяк все-таки ударил ему в голову. – А потом еще оказалось, что мы травим сами себя же, – и он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то скорбной, – пришла жалоба, что в Харменже, это деревня неподалеку, вдруг передохла вся рыба. Стали выяснять. Оказалось, все грунтовые воды в округе заражены трупным ядом. Отправили туда специалистов утрясти проблемы, да как их утрясешь? Но спасибо Блобелю, к ноябрю уложились с зачисткой.
Я почувствовал облегчение, что прошлым летом инспекционная поездка в Аушвиц меня миновала.
– Вы делали пробы грунтовых вод в этом году? – на всякий случай поинтересовался я.
Хёсс кивнул:
– Я дал строгое указание нашим лабораториям отслеживать это.
Я не сумел скрыть тревогу на своем лице, Хёсс поспешил заверить:
– В моем доме используется только привозная «Маттони».
– Прекрасно, но я остановился не в вашем доме, оберштурмбаннфюрер, – усмехнулся я.
Хёсс тут же сменил тему:
– И в разгар всего этого еще Эйхман вздумал мне морочить голову своими словацкими евреями, слышал, наверное?
– Эйхман что-то писал об этом, – кивнул я, – жаловался.
– Как всегда, впрочем, – поморщился Хёсс, и я понял, что натуру Эйхмана он прочувствовал не хуже меня. – Он зачем-то лично пообещал словакам, что с их евреями ничего не станется, мол, обычные работы на Востоке. Мы действительно не уничтожили их сразу по прибытии. Но обстоятельства… – комендант вздохнул, разводя руками. – Изначально ведь со словацким правительством была договоренность исключительно о работоспособных евреях, но словаки начали давить на нас, чтобы мы забрали и их женщин с детьми. Честно говоря, совершенно бесполезная партия в плане сопутствующего дохода, они прибыли совершенно пустые: мало того, что словаки выторговали у нас обещание не претендовать на их имущество, так еще и сами отобрали у этих несчастных даже то, что те пытались увезти в карманах. Вся более-менее пригодная одежда, деньги, украшения, деликатесы – глинковские гвардейцы19, принимавшие этих евреев в перевалочных лагерях, забрали все. Некоторые прибыли даже без ботинок, веришь ли!
Я верил. Верил в то, что этих евреев, которых обворовывали в пути, Хёсс совершенно не считал «несчастными». Ведь буквально две минуты назад с дотошностью учителя он завалил меня цифрами своей лагерной арифметики уничтожений, ясно дав понять, что головную боль у него вызывал лишь тот факт, что цифры реальные не совпадали с требуемыми. Теперь же, спустя несколько мгновений, эти «цифры» стали «несчастными» людьми, которых кто-то иной смел грабить. Мне вдруг подумалось, что комендант на кой-то черт так нелепо и бессознательно пытался оправдаться – кругом полно других, поступающих бесчестно по отношению к «несчастным». Он же повелевал исключительно цифрами.
– Ко всему прочему, – продолжал Хёсс, – многие были избиты так, что не могли сразу же приступить к работе. Но и давать им простаивать не было возможности. Продолжалась стройка, лагерь расширялся, ну мы их и гнали фактически с платформы на стройплощадки. В конце концов, им же крышу над головой и строили. В итоге в первый месяц половины не стало, во второй – еще процентов двадцать от оставшихся. А тех, кто пережил, пришлось позже уничтожить, потому как стали совершенно нетрудоспособны. А когда мы уже и забыли о тех партиях, Эйхман сообщает, что словацкое правительство под давлением Запада вдруг возжелало прислать свою делегацию, чтобы убедиться, что с их драгоценными евреями обращаются достойно…
Я кивнул, но, откровенно говоря, не вслушивался, так как уже знал эту историю. Хёсс заметил это и вернулся к прежней теме:
– Еще нужны лагерные проблемы? Изволь!
И он снова ткнул в карту, на сей раз в район сортировочных бараков, мимо которых мы сегодня проехали не останавливаясь. С лагерштрассе20, по которой мы двигались, я разглядел всего три, их же, судя по схеме, было гораздо больше.
– Сортировочные бараки? – с некоторым удивлением уточнил я.
Хёсс кивнул. Заложив руки за спину, он начал ходить по комнате, старательно придерживаясь намеченной ровной линии.
– Ты даже представить себе не можешь, как много после них остается вещей. Горы. – Резко остановившись, он посмотрел в окно, будто рассчитывал увидеть эти горы там, и вновь двинулся. – Все, естественно, считают, что пожитки, которые остаются после транспортов, – это благо для рейха. Оно, конечно, на бумаге все выглядит замечательно: «Собрано… подсчитано… выгрузили… отправили… осталось…» На деле же – еще одна большая головная боль. Когда идет очередная масштабная акция, багаж с рампы приходится сгружать попросту между бараками, так как под крышей нет ни дюйма свободного места. Идут дожди, все покрывается плесенью и становится бесполезным, но лагерь все равно обязан рассортировать, задокументировать и отправить эту гниль, иначе обвинят в растрате. Во время пауз нам удается навести какое-то подобие благообразия, но, понимаешь, это не просто сортировка: раскидать женское направо, мужское налево, зимнее туда, летнее сюда. Приходится еще и тщательно обследовать каждую тряпку и даже обувь. Евреи – мастера прятать в подошве драгоценности и банкноты. А потом еще нужно рассортировать, что пойдет в другие лагеря для заключенных, а что – в «Фольксдойче миттельштелле»21, еще часть уходит на заводы для рабочих, что-то передаем пострадавшим от бомбардировок. Зимой мы отправили больше двухсот вагонов со шмотьем.
– Как ты думаешь, эти люди знают, чью одежду носят? – вопрос совершенно не касался моего отчета.
Хёсс снова остановился и пожал плечами.
– У нас на этот счет строгие инструкции, на сортировке с одежды должны удалять все бирки с именами, желтые звезды, повязки и нашивки, по которым можно понять, чья она. Но, как сказать… – задумчиво протянул он, – не дураки, пожалуй. В конце концов, многие фольксдойче живут в домах уничтоженных евреев, пользуются их хозяйством и скарбом, так почему бы не носить их одежду, если ее дают бесплатно, – совершенно логично заметил комендант.
Он вернулся в кресло. Потянулся было к бутылке, но, увидев, что она уже пуста, откинулся и обмяк на мягкой спинке.
– Черт с ними, с этими бирками, подковырнул и содрал, а вот прощупать каждый шов, каждый манжет и воротник, распороть, если есть подозрение, а потом снова зашить – на это, конечно, много времени уходит. Но как иначе? Не хотелось бы, чтобы какой-нибудь работяга в своих подштанниках таскал еврейские бриллианты, которые должны служить на благо рейха.
– И много находите? – Я снова подался вперед, даже не пытаясь скрыть своего откровенного любопытства.
Хёсс многозначительно выдохнул и усмехнулся:
– Ты и представить себе не можешь, сколько эти крысы пытаются утаить. Что ни состав с Запада, то бриллианты в шляпах, алмазы в башмаках, золотые часы в ботинках, колье, кольца, подвески, серьги, деньги в платках… Из каких только мест не выуживаем! Драгоценные камни находили даже в зубах под пломбами, представь себе. Дошло до того, что однажды хозяйственный отдел посчитал валюту не в миллионах, а в килограммах.
Я изумленно смотрел на Хёсса, которого забавляла моя реакция. Улыбка вновь заиграла на его лице.
– Да, зубы приходится особенно внимательно перебирать. Стараемся, конечно, по мере сил фиксировать в лагерных книгах всех, у кого золотые коронки еще до того… Ну ты понял, пока они еще ходят. Всех, понятное дело, не зафиксируешь. Не каждая сука сознается, а в суматохе разве углядишь, когда их вал прет. Да впрочем, сколько бы ни таили, все равно забот по горло с этим зубным золотом и серебром, мы ведь обязаны его очистить и переплавить в слитки. Только после этого спецтранспортом отправляем в Берлин.
– И что, ничего не воруют? – прямо спросил я.
Хёсс некоторое время смотрел на меня, будто раздумывал, что ответить, затем махнул рукой и отвернулся:
– Нет святых на этом свете, фон Тилл, воруют по-черному, конечно, но что я могу поделать? – Он снова посмотрел на меня и развел руками. – С заключенными все ясно, украл – уничтожили. Но не расстреливать же своих за бутылку коньяка, часы или пару золотых зубов. Я прекрасно понимаю, что с таких мелочей и начинается: сегодня сигареты, завтра драгоценные камни, но остается уповать на совесть охранников.
– Совесть! – Я не сдержал усмешки.
– Ты прав, не самая надежная вещь. Еще в детстве я понял, что рассчитывать на нее не стоит. Признался священнику на исповеди, что затеял школьную драку, а он был другом отца. И все ему рассказал. Мне всыпали по первое число. Вот тебе и совесть священников. Если уж этим сие чувство неведомо, то что я могу ждать от своих охранников?
– «Совесть священника» звучит еще абсурднее, чем «честный еврей».
– А, вижу, у тебя с церковью тоже особые отношения, – усмехнулся Хёсс. – Сам я окончательно отошел от нее во время прошлой войны. Обычно на войне люди приходят к Богу, близость смерти, знаешь ли, способствует. А мне именно там церковь явилась во всей своей неприглядности. Знаешь где?! – вскрикнул Хёсс со смешком. – На Палестинском фронте. Я наблюдал, как местные святоши делали деньги на страждущих паломниках, втюхивая им всякий хлам, якобы связанный со святыми местами. Один иерусалимский монастырь даже продавал особый сорт серого мха с красными точками. И утверждал, что мох тот с самóй Голгофы, а красные точки – кровь Христа. Веришь ли?
Я верил.
– Мох с Голгофы, черт возьми! – продолжил Хёсс. – У меня это долго не выходило из головы. Я потом нашел информацию, что это за «святой» мох, – занятное растеньице, цетрария исландская. Хорошее лечебное средство, антисептик. Чистый углевод. Лет двадцать назад был в Москве голод, так они вскрыли аптечные запасы этой цетрарии, отмочили в соде, высушили, перемололи, добавили муки и таким хлебом питались. Мне это запомнилось, и когда мы наладили тут дела, я дал указание нашим агрономам вырастить этот мох. А что – можно было бы подкармливать им заключенных. Но не пошло.
– Отказались? – я не сумел скрыть насмешливые нотки в голосе.
– Климат нас подвел, – вполне серьезно ответил комендант. – Признаюсь, у меня была мечта устроить здесь нечто вроде современной сельскохозяйственной фермы, выращивать садовые культуры, как на угодьях в Дахау, даже проводить исследования в области растениеводства! Самое интересное, что я поделился этой идеей с рейхсфюрером и он ее горячо поддержал. Это ведь с его подачи в Дахау начали выращивать травы. Также я подумывал над созданием лабораторий и по животноводству. Он тут же велел мне осушить болота и начать обрабатывать земли под это хозяйство. Но разве в этом проклятом месте что-то прорастет, холера его дери! Гиблая затея – постоянные паводки и наводнения. Карьеры с песком и гравием – вот наша судьба. Зато Поль22 доволен.
– Я слышал про странное увлечение Гиммлера растениями, – вспомнил я и тоже уставился в окно.
Взгляд отдыхал.
– Это не просто увлечение, у него научная степень по экономике сельского хозяйства, – проговорил Хёсс. – Он же помешан на всех этих целебных травах и на здоровом образе жизни. Между нами: в уборной его спецпоезда специально хранят пемзу и лимон для курящих гостей. Брандт23, который всегда при нем, отправляет каждого, невзирая на звания, чистить руки от следов никотина! Иначе рейхсфюрер непременно устроит сцену. Ты знал, что он уговорил фюрера принять проект озеленения всех земель вокруг Берлина на сотни километров? Ведь после войны там будут проживать не меньше восьми миллионов и все они будут дышать исключительным воздухом. А теперь он вынашивает идею системы теплоснабжения для гигантских теплиц, которые обеспечат наши города свежими овощами и зеленью на всю зиму. Я знаю, над ним смеются, мол, война, а он морковку да ромашку собирает. А я считаю эту инициативу исключительно верной! Я ведь и сам со времен жизни в Мекленбурге люблю покопаться в земле, фон Тилл. Там у меня было свое небольшое хозяйство. Весьма неплохое. Но три детских рта одной землей не прокормишь, так я и оказался в Дахау. Сейчас у меня уже, кстати, пять, – с гордостью произнес Хёсс, – последнего Хедди родила уже здесь, в Аушвице.
И он кивнул на фотографию, на которую я обратил внимание, едва вошел в комнату, – где рейхсфюрер держал на руках младших детей Хёсса.
– Однако Генрих Гиммлер – противоречивая личность: лекарственные травы, концентрационные лагеря, травы в лагерях…
Хёссу вдруг вспомнилось:
– Мне как-то довелось общаться с одним стрелком, он был загонщиком на охоте в Шенхофе, в охотничьих угодьях Риббентропа, если знаешь. Собралась вся верхушка: Гиммлер, обергруппенфюрер Вольф, министр финансов Шверин-Крозиг и граф Чиано24, для которого, собственно, и затеяли все развлечение. Стреляли и фазанов, и зайцев, и косуль с оленями. Стреляли все, кроме Гиммлера. Он тогда всех уверял, что у него рука не поднимается нанести вред беззащитным зверям, которые мирно пасутся на опушках. Мол, это жестоко. «Каждое творение имеет право на жизнь», – я передаю тебе его фразу слово в слово.
Хёсс замолчал и пристально посмотрел на меня, давая возможность осознать сказанное. Я тоже молчал, в упор глядя на коменданта и во всей полноте постигая смысл его слов. Улыбка медленно начала разъезжаться по моему лицу. Он тоже улыбнулся. И мы расхохотались.
3 мая 1994. Чаепитие
Чай давно остыл. Раиса продолжала рассказывать:
– Говорила, что выжила благодаря другой еврейке, которую один фриц крепко любил и помогал ей. Еврейка та… да черт знает, что с ней сталось. Не помню, а может, тетка Кася не говорила. Не знаю. Хоть всем им там несладко пришлось – голодали сильно, били немцы каждый день, – но той подруге еще тяжелее было. Думаешь почему? Баба Кася как была голожопой с детства – недоедала, недосыпала, с шести лет тяжко трудилась на земле, мамке помогала с младшими, – так и у немцев то же самое. А та, с которой она сдружилась, была немецкой еврейкой из богатой семьи. До войны жила в большом доме с прислугой, ела сытно, платья красивые носила, наукам училась, музыкам и танцам, а потом бац – и кнутом по рылу, сапогом под сраку, да на вот тебе объедок, чтоб к утру не издохла. Вот такие и мерли как мухи что ни день: не могли никак приспособиться к новому или не хотели, черт его знает, думали, видать, что война закончится и обратно в свои богатенькие дома вернутся. А война никак не заканчивалась. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А там каждый день за год идет. Прожил сутки, считай, на год постарел. Вот тетка Кася глупая и жалела ту немецкую еврейку, помогала ей в лагере, силы свои тратила. И потом всю жизнь горевала по ней, слезы украдкой утирала. Миллионы своих мерли, а она за немку ту переживала. Ну а кто она? Родилась в Германии, как и ее родители, всю жизнь там прожила, говорила по-немецки, думала по-ихнему, немка она и есть… А не пришли бы за ими, небось, так бы и померла, ни разу не вспомнив, кем была на самом деле.
– Вот именно, она была еврейкой в первую очередь, за что и пострадала, – устало напомнила Лидия, рассеянно помешивая остывший чай.
– Да знаем, – Раиса небрежно махнула рукой. – Холокост, беда – слышали.
Лидия хотела было что-то сказать, но Раиса упреждающе вскинула руку:
– Не надо вот. Они вон цельное государство себе получили, деньги им до сих пор выплачивают, субсидии разные, льготы. А нашим что? Кукиш с маслом. Товарищ Сталин намекнул, что советских пленных не бывает, а только предатели. Так тебе, деточка, и не представить, чем это нашим возвращенцам обернулось. Тетку Касю только ленивый не называл немецкой подстилкой, а потом Кате рассказывали, как мамка ее под немцами развлекалась, и в спину плевали, мол, последыш фрицевский, икра нацистская. А Катя, как назло, типичной ариечкой уродилась: глазки голубенькие, волосики светленькие, как снежок, кожа не загорает, а сгорает на солнышке. Вся в батю своего немецкого, да разве она виновата? Разве тетка Кася виновата, что угнали ее туда и надругались? Что ж, спрашивал ее кто-то, когда угонял в наймички немецкие? Ей потом в морду граждане хорошие плевали, что она остовка25 поганая, своими руками немцам на заводах помогала, а она божилась, что только брак и штамповала. Еще неизвестно, чего они там больше наделали – пользы немчуре или наломали инструменту. Разве дед Степан, который и не еврей даже, виноват, что в окружение попал с перебитыми ногами? Непонятно, каким чудом в шталаге26 выжил, вернулся стариком в двадцать два года. А его уже добренький НКВД ждал на проверочку. Если, не дай боже, в плен по доброй воле, когда иначе уже деваться некуда, – воинское преступление, изменник, значит. Приказ двести семьдесят, слышала?27 Вот и мы о нем лет пять назад только услышали. Тогда-то, ясен-красен, не разглашалось. О таком кто правду скажет? Правда – она всем неудобная. У нас угнанных и плененных как звали? Недобитки, пособники, предатели. Четвертый сорт, слышала такое? А тетка Кася за свою жизнь наслушалась, какого она сорта. Как вернулась с той клятой Германии, даже на работу брать не хотели, мамка бегала, хлопотала, потом, помню, рассказывала, два раза устраивала ее в сельские конторы, да оба раза как до верхнего начальства доходило, кого взяли, так увольняли. Вступить потом не позволяли ни в говно, ни в партию, ни в институт, везде отговорки. А сколько семей поломано было, когда муженек узнавал, что женушка из бывших остовок. Я тебе как есть говорю, самое большее, о чем могли мечтать эти вот, которые из плена вернулись, – чтоб просто забыли о них. Но, – едко усмехнулась Раиса, – на лесоповале все сгодятся. Тетка Кася нам говорила, только мыслями о доме и держалась, чтобы вот, значит, дожить до возвращения. Дожила, всеми правдами и неправдами добралась до дома после войны. А потом вышло, что и не было того, о чем мечтала. Не осталось для нее прежней жизни, понимаешь? Всю жизнь свою страдала, дай боже! Ни единой улыбки за все годы, только смех раз в десятилетку, от которого кровь в жилах стыла. Хотя ей еще повезло: с младенцем на руках домой пустили, а там семья какая-никакая, старуха-мать приняла обратно. А знаю такие случаи, когда других брюхатых и на порог не пустили. У кого и вовсе дома поотбирали. Стучат они в свою дверь, а им в ответ знаешь что, деточка?
– Не знаю, – глядя в чай, проговорила Лидия.
– А им в ответ чужим голосом: «Вали, откудова пришла!» С ворованного жилья никого нельзя было уже согнать. Виню их, думаешь? Не выходит, потому как и тут сладости не больше было. Хоть и остались на родной земле, да всё ж под оккупацией немчуры. Выживали как могли, когда оказались с врагом рожа к роже. До войны на весь городишко тыщи две евреев едва набралось, после с десяток, может, вернулись, так троих в течение года и прирезали, потому что шибко громко требовали свое обратно. Никто не хотел отдавать то, что считал теперь своим. Вот тебе и победа над фашизмом, деточка. Его-то победили, а души, изломанные войной, уже не починить.
Женщина отставила чашку и вскинула голову на крепкой шее, неприятно уставившись прямо на гостью.
Лидия помолчала.
– У нас тоже порядок не сразу наладился, – тихо проговорила она, – многие до сих пор борются за причитающиеся компенсации по Люксембургскому соглашению…
– А мы о таких соглашениях и не слыхивали вовсе.
– И это для меня загадка. Я знаю, что во время войны к вашим военнопленным отношение было особое в самом отвратительном смысле этого слова, к ним относились вопреки всем положениям Гаагской и Женевской конвенций. – Лидия продолжала смотреть в свою чашку, голос ее хоть и звучал тихо, но речь была твердой и спокойной. – Именно вы должны были в первую очередь истребовать с Германии компенсации, как поступили западные союзники28. Насколько я знаю, мы уже выплатили больше шестидесяти миллиардов марок компенсаций. Почему Союз предпочел остаться в стороне от этого, я не понимаю, но Союз теперь в прошлом и сейчас дело сдвинулось с мертвой точки, по поводу ваших пострадавших начались переговоры…
– Переговоры… Да сколько пользы от тех переговоров через пятьдесят лет, а?29 Которые в живых остались – им сколько теперь, по семьдесят, восьмой десяток? На похороны только просить. А если чего и согласятся дать, так скажут: «Подходи, гражданин пострадавший, получи свою копейку, да только сперва предоставь справочку такую-то и такую-то, чтоб доказать, что пострадал, что было и что право имеешь». Хотя наши-то тут рвали и жгли любой документ, как там его, аусвайс, который им немчура выдавала. Пытались все скрыть. Дед Василь у нас есть такой, так он все пороги обил за прибавкой к пенсии как побывший в немецком плену, сохранил даже документ, старый жулик. И то ему в собесе сказали: доставай еще вторую справку, что насильно в плен попал, а не добровольно. Конечно, немчура-то справочку каждому выдавала, получите, распишитесь, желаете вы ехать или не желаете!
Лидия прежде слушала внимательно, не перебивая, но тут не удержалась:
– Есть презумпция невиновности! Именно государство должно доказывать обратное, если у него нет доверия к фактам, которые предоставил его гражданин!
Раиса озадаченно уставилась на Лидию, будто не понимала, что та произнесла. Лидия торопливо пояснила:
– Если этому мужчине не верят, что его увезли насильно, то должны были в свою очередь представить доказательства его добровольного отъезда. В противном случае…
Но договорить она не смогла. Раиса захохотала, да так, что время от времени всхрапывала, тут же прикрывая рот кулаком.
– Сразу видно: немка. Живете там у себя, будто не за границей, а вовсе на планете иной. Все как-то по-другому у вас…
Раиса качала головой, словно никак не могла уяснить, как можно было жить с таким подходом – по ее разумению, совершенно неприменимым. Не понимала, почему действительность никак не трезвила заграничную гостью.
– Неужто можно по таким пониманиям жить хоть где-то? – продолжала она качать головой с насмешливым недоверием глядя на адвоката. – Не борются у нас за это, смысла нет, пойми ты это. Иное у нас житье.
– Смысла нет лишь в том роде, что никакая компенсация не способна загладить того, что было сделано, – твердо проговорила Лидия. – Все мучительно возвращались к жизни, не только по обе стороны границы, но и по обе стороны баррикад.
– Да так и не вернулись, гляжу, человеками так и не стали обратно. Ты девка молодая, в хорошее до сих пор веришь, послушай да запомни, еще поможет в будущем. Нет сострадания в жизни, всякий выгоду свою ищет, для себя, может, еще для детей своих. И плевать ему на остальных: и на евреев, и на не евреев. Не в евреях дело, понимаешь ты это? Бить человек будет того, чей дом он может занять, того, чью еду может есть, того, чью шубейку может носить, того, чей огород может засеять себе на потребу. Того и будет травить, повод выдумает и будет. Хотения наши никак не утоляются, а значит, и зависть всегда будет. А раз зависть, значит, и ненависть. А раз ненависть живуча веками – значит, и войны. Вот он – весь человек. Вслух, конечно, другое – все мы справедливости хотим, надо нам, чтоб добро над злом торжествовало, чтоб виновным по морде надавали как следует, а обиженным конфету дали. Да только не будет такого никогда, не сказка это, а жизнь. Не слабее зло добра! Ты была на той земле, где камеры газовые стояли, ходила по ней, должна знать. На всю жизнь бабка Кася в том лагере так и осталась, хоть ногами и вышла из него. Мать потом несколько лет спала с ней в одной постели, та через раз просыпалась по ночам и орала блажным матом, выла так, что жилы стыли. Не лялька ее будила, а она сама свою дитятю посреди ночи будила. Дочка-то ее на удивление крепенькая и спокойная уродилась, словно не у той матери в утробе была.
Раиса продолжала безотрывно смотреть на Лидию в упор, чуть склонив голову. Лидия не выдержала и посмотрела в окно на огород, упиравшийся в крутой косогор. Из грядок вдруг выпорхнули две маленькие птицы и взмыли ввысь. Лидия следила за их полетом в чистом небе. Яркое солнце слепило, в уголках глаз заблестели слезы, но она не отводила взгляда. Наконец она опустила голову и посмотрела на Раису.
– Я просто хочу понять, за что она убила этого старика? Ведь всё говорит о том, что она не испытывала к нему никакой ненависти.
– За что? Из жалости, думаю, – Раиса произнесла это так, будто это была самая очевидная вещь, – этой дурости в нас, бабах, предостаточно. Избавила, видать, недобитого от старческого маразма. Не пришлось старому под себя ходить лишний пяток лет.
Лидия покачала головой:
– Но сами ведь сказали, что сострадания в людях не осталось…
– И правильно сказала. Ты, деточка, не путай сострадание… – Раиса сделала паузу и въедливо посмотрела на Лидию, – …с жалостью. Кто ж способен по доброй воле разделить с другим чужие страдания и боль? Одного только знаю, так его распяли давно. Вот тот страдал и с нами, и за нас. А жалость что ж? Жало оно и есть, и жалят им крепко под видом помощи. Бедовое это чувство. И ничего в нем хорошего нет ни для тебя, ни для меня… Ни для Вали, ни для старика того. Одни беды принесло.
– Но почему он? – все еще не понимала Лидия. – Почему из всех нацистов, кто остался в живых, именно его?
– Так это ж тот самый фриц, который из газовой камеры ее бабку вытащил, бабку Касю. По заступничеству зазнобы своей еврейской. Кася потом все рассказала внучке, Валентине, значит. А уже в старости совсем с ума сошла – истребовала у Вали обещание тому фрицу помочь. Наказала: «Помоги хоть делом, хоть молитвой». А Валька – форменная дура, – покачала головой Раиса, вспоминая племянницу, – наслушалась бабкиных бредней и навострила хвост в ту самую Германию. Но вишь, как помогла! Из жалости.
И она странно задергалась, всхрапывая. Лидия не сразу поняла, что Раиса вновь смеялась.
Прежде чем пораженная Лидия смогла хоть что-то вымолвить, все еще трясущаяся от смеха женщина произнесла:
– Оставайся у нас сегодня, куда на ночь глядя ехать? Постелю на диване.
* * *
Судя по всему, Хёсс уже был в той кондиции, когда я мог без опаски затронуть тему, которая и была настоящей целью моей поездки.
– В управлении я постоянно сталкиваюсь с двумя противоположными мнениями: кто-то считает, что евреев нужно сохранить в качестве рабсилы, тем более сейчас, когда положение на фронте, скажем так, изменилось, – я многозначительно посмотрел на Хёсса, он промолчал, но кивнул, – другие, напротив, категорично считают, что их необходимо уничтожить всех до единого. Вот Шпеер кричит, что нужно оставить им жизнь, чтобы наше производство сохранило былые объемы. И, между нами говоря, позволь мне тоже быть с тобой откровенным – о наращивании уже и речи не идет. Кальтенбруннер настаивает, что их нужно немедленно уничтожить, иначе они это сделают с нами сами, едва мы ослабим хватку. Рудольф, помоги мне понять, может ли здесь, в твоем хозяйстве, на практике сосуществовать политическая идея с экономической?
Хёсс усмехнулся. Несмотря на мои опасения, вопрос, судя по всему, не показался ему неудобным. Комендант молчал, но было видно, что молчание это вызвано его размышлениями над ответом, а не попыткой от него уйти.
– Я давно принял факт, что такие споры будут продолжаться бесконечно. И в зависимости от наших успехов на фронте, – он становился все более свободным в своих мыслях, а речь его все более протяжной, – эти два мнения будут по очереди превалировать… так сказать… друг над другом. А значит, я буду из раза в раз получать противоречащие друг другу распоряжения. Да… бывает, не успевает прийти приказ увеличить рацион для тех, кого мы используем на тяжелых работах, как тут же приходит следующий, да… а там строжайше предписывается не только прекратить заготовку дополнительных продуктов, но даже уменьшить норму. Уменьшить, значит… Мы уменьшаем, а на следующий день новый телекс: в обязательном порядке снизить смертность в лагере. Каково, а? Помню, получил такой от Глюкса, а у меня тогда статистика знаешь какая? А вот такая… Сто десять тысяч мы, кажется, приняли, да, точно… сто десять, значит, приняли, а около восьмидесяти тысяч умерли. Понял, да? И это я еще не включаю сюда тех, которых туда… в газ, значит, сразу же по прибытии – это отдельная графа. Так вот, восьмидесяти тысяч уже нет. Почему? Тиф, дизентерия, воспаления, истощение, производственный травматизм, а значит, сюда же инфекции, нагноения. Естественная убыль… ничего не поделаешь. А в телексе от Глюкса еще, значит, напоминание – что я несу личную ответственность за то, чтобы они оставались трудоспособными! Я… что… ну, пытаюсь сообразить, что делать, а тут уже летит депеша от Гиммлера – кормить их свежими овощами, а в особенности луком. Луком, понял?! Луком! – с язвительным смешком повторил Хёсс. – Где, черт подери, я возьму свежий лук и помидоры в январе в таком количестве?! А, вот еще… селекции больных тоже запретили. Лечите, говорят, и обратно на стройку или к станку. Вылечим одного – другой уже полбарака заразил, они же там как в муравейнике, сам видел… Да и где я столько врачей наберу? Пришлось начать комплектовать лазареты их же врачами… из числа заключенных, я имею в виду. Что еще я мог сделать? Ну, сократил количество перекличек, сделал внушение охране не поднимать заключенных ночью, меньше наказывать… С этим тоже были сложности, – признался он. – Сам понимаешь, в один момент заставить парней полностью поменять заведенные порядки… ну как это? Здесь особый мир, и приказы из Берлина не способны его враз изменить. Но, что самое паскудное, нам ведь еще начали присылать доходяг из других лагерей…
– Раньше в Дахау отправляли, – вспомнил я.
– Теперь нам. Помню, один транспорт лично принимал. Накануне Рождества дело было, холод собачий, морозы лютые. Тормозит у платформы поезд из Флоссенбюрга. По документам внутри полторы тысячи душ. Но это по документам… живыми доехали меньше тысячи. А многие из тех, кто доехал, считай… тоже не доехал. Синие доходяги по тридцать-сорок килограммов… Да там даже гной на ранах взялся ледяной коркой! Раскачиваются, стеклянными обледенелыми глазами смотрят перед собой. Ну, наши доктора что… сразу сказали, не стоит и пытаться… только ресурсы на ветер. Ну мои ребята их на снег покидали и облили водой, чтоб долго не мучились. Что еще с ними было делать? – Хёсс криво пожал плечами и тут же возмущенно воскликнул, напоминая мне: – Но по документам-то у меня полторы тысячи пар рабочих рук, понимаешь? А они их видели?! Только утилизовать… больше никак.
Я внимательно слушал Хёсса, постепенно сознавая, что его нарочитое сожаление о тех, кого не удается сохранить для работ, есть не что иное, как лукавство. Он был целиком и полностью на стороне тех, кто свято веровал: евреев нужно уничтожить любой ценой, всех до единого, невзирая на серьезную потребность рейха в рабочих руках. Вся эта возня с использованием евреев в промышленном секторе лишь усложняла ему жизнь – именно в этом была правда его непроизвольного выбора.
– Достичь компромисса в этом деле, – продолжил он уже спокойнее, сфокусировавшись на носке своего сапога, – увы, невозможно. Никак… верно тебе говорю! Это ж взаимо… взаимоисключающие факторы, фон Тилл! Не может одно сосуществовать с другим: тут либо еврейские рабочие руки, либо идеология… полное уничтожение, так сказать. А вместе – нет… никак нет. – И он замотал головой. – Знаю, некоторые конторские убеждают, что все реально, нужно лишь поберечь этот сброд сейчас, а ликвидировать позже. Слышал такое? Но так считают те, кто ни разу не был в лагере лично. Невозможно, я тебе говорю! Сохранять их в рабочем состоянии… и при нынешних нагрузках… и в условиях, которые мы можем позволить себе… нет, совершенно никак! Те, кто верят в это, – утописты!
– А сам ты к какой стороне больше склоняешься? – наконец прямо спросил я, впрочем, все уже для себя уяснив.
– Франк как-то сказал любопытную вещь, – проговорил комендант. – «Если в Европе после войны останется хотя бы кучка еврейского отребья, в то время как мы жертвуем на фронте свою лучшую кровь, эту войну нельзя будет считать успешной даже в случае нашей окончательной победы». Говорят, рейхсфюреру передали эти слова и они ему пришлись по душе. Так вот, я хочу в будущем назвать эту войну исключительно успешной. – И он неожиданно поднял голову и посмотрел на меня в упор. – И эта задача – на моих плечах, говорю без ложной скромности. Каждый еврей, которому мы сохраним жизнь, – это потенциальная угроза… всему нашему будущему. Да, мне приказывают и я сохраняю их для работ, но… как тебе сказать… в первую очередь здесь вся жизнь крутится вокруг смерти, если позволишь такой каламбур. Крематории – суть этого лагеря, вокруг них строится вся его деятельность. Мы строим дороги, ведущие к крематорию… мы строим бараки для тех, кто строит дороги к крематорию…
Я впился в него взглядом:
– У меня создалось впечатление, что, несмотря на нюансы, Аушвиц – единственный в своем роде лагерь, сумевший хоть как-то объединить чаяния поборников и первого, и второго суждения. Да, сердце вашего лагеря – газовые камеры, но сам он – центр огромного промышленного комплекса. По смете, у вас уже больше тридцати сопутствующих лагерей по всей Верхней Силезии рядом с важнейшими промышленными объектами. Лагерь в Моновице для обслуживания «Фарбена» – только верхушка вашего промышленного айсберга. Вы внесли свою лепту в работу и угольной шахты в Фюрстенгрубе, и оружейного завода в Айнтрахтютте, и цементного завода в Голешуве. Сорок тысяч твоих заключенных работают на этих предприятиях. Это ли не подтверждает, что можно решать обе задачи одновременно?
Хёсс не стал протестовать, не выразив никакого удивления моей прекрасной осведомленности в вопросе, на который мы набрели будто бы между прочим.
– В какой-то степени ты прав, но лишь отчасти. Может показаться, что довольны все: рейху – дополнительный доход, промышленникам – дешевую рабочую силу, идейным в Берлине – ежедневные списки умерших. Но в действительности… все не так… не так, как кажется, – он устало вздохнул. – Бóльших саботажников, чем заключенные… Да половина из них готовы жизнь свою положить, только бы не дать нам наладить нормальную выработку! Взять, к примеру, Моновиц, сейчас там… сколько? Около семи тысяч на работах, по большей части евреи, конечно. Так дня не проходит, чтобы там не наказывали за саботаж! Химики сами жалуются Шпееру, что польза от них минимальная, больше портят, чем делают, – нет у этой шелухи ни навыков, ни сил, ни желания способствовать нашему успеху! Ко всему прочему, истощены и избиты… естественно. Шпеер жалуется фюреру, фюрер выговаривает рейхсфюреру, тот – Полю, а виноват я! Каково? «Фарбен» недавно заручился от Поля этим… Ну заверил он их, значит, что всех неработоспособных мы будем заменять по первому же требованию, а кем я их заменю? У меня тут в наличии не лучше. Рабочие руки ему подавай, а у меня не то что рук, у меня и ног-то у всех по одной – вторая уже в могиле. Поэтому я даже рад, что у нас с Круппом и его зенитными орудиями не сложилось. Представляю, что бы мы здесь насобирали… Ну какое мы можем наладить полноценное производство оружия в наших бараках? Да еще в промышленных масштабах… Вши да гниды – наш товар.
Я вспомнил инспекцию в женский лагерь.
– В Равенсбрюке все-таки удалось наладить производство передатчиков «Сименс и Хальске».
Хёсс, к моему удивлению, согласно закивал пьяными рывками:
– Я тебе больше скажу! В Нойенгамме пистолеты собирают под руководством парней из компании Вальтера, а в Бухенвальде – винтовки. Но разве это производство?! Мороки больше, чем выхлопа. Ерунда! Промышленники не желают вкладываться в производственные мощности тут… на территории лагеря, я имею в виду. Только присылают своих специалистов. И сколько оборудования те с собой везут? Смешно и говорить. Я тебе скажу, дельцы боятся инвестировать в производство за колючей проволокой. Они же знают, что контроля у них здесь не будет. Никакого! Тут вотчина СС! А какой бизнесмен захочет вкладывать свои деньги в производство, которое не сможет контролировать? Только полный идиот. Таких нет, фон Тилл. Они просят, чтобы мы присылали рабочих к ним на заводы. Да ума не хватает понять, что обычный рабочий и рабочий-лагерник – это разные вещи. Вон на завод в Гентин приходится возвращать огромные партии бракованных патронов. Думаешь почему? Эти русские сучки, которых присылают из Равенсбрюка, делают все, чтобы заряды выходили не боевыми: неправильно вкладывают капсюль, гадины, в порох добавляют песок, воду, ломают станки. Ты только смекни, фон Тилл, если даже в лагере угрозы и побои на них не действуют, что уж говорить о надзоре гражданских там, на заводах? Нет… Изначально дохлая затея.
Я покачал головой и нетерпеливо, но твердо проговорил:
– Неужели ты до сих пор не понял, Рудольф: ситуация такова, что выбирать промышленникам не приходится. Биржи труда перестали отправлять им людей в необходимых количествах, всех сожрал фронт. Это раньше шталаги и управление Заукеля30 могли удовлетворять рабочей силой всех, вплоть до мелких дельцов и даже отдельных фермеров. Теперь и крупные концерны не способны выбить себе рабочие руки в нужном количестве. Все арбайтсамты31 завалены запросами: дайте рабочих, дайте рабочих. Ты даже представить не можешь, каков сейчас трудодефицит в нашей экономике, и это между нами, естественно. После разгрома под Сталинградом оборонка взвыла. Военное положение связано с экономическим теснейшим образом! Я слышал, что над нашими женщинами уже нависла угроза трудовой мобилизации, а ты знаешь отношение фюрера к этому. Теперь заключенных нужно использовать до последнего вздоха, и желательно, чтобы этот вздох случился как можно позже. Я понимаю, балансировать между этими двумя взаимоисключающими – истинный труд, искусство. И ты, если угодно, истинный художник. Ну так будь ярым идеологом национал-социализма в сердце, но технократом в деле! Наше командование уже осознало, как расточительно и неразумно мы поступали с русскими пленными в первые месяцы войны. Они непритязательные, выносливые, привыкли к репрессивной методе – могли отлично заменить тех же строптивых итальяшек в нашей промышленности. Безусловно, эту ошибку можно понять: их было так много, что ресурс казался неисчерпаемым, особенно учитывая невероятное продвижение вермахта. Но теперь важно не совершать подобных ошибок, когда прирост новых земель, скажем так, прекратился… С этим нужно свыкнуться, Рудольф, после Сталинграда это уже совершенно иная война. Сейчас Заукель старается прыгнуть выше головы. В нынешних условиях его люди все еще умудряются осуществлять вербовку остарбайтеров, хотя местное население теперь не проявляет ни малейшей склонности к сотрудничеству. Но транспортные трудности сводят на нет и его усилия. Сколько раз его люди пригоняли на вокзал в Ростове несколько тысяч отобранных для работ! А потом их просто отправляли обратно: везти не на чем, предназначенные для них составы каждый раз забирал вермахт. Многих гонят пешим маршем до ближайших городов, где можно достать вагоны. И в каком состоянии эта рабочая сила прибывает в рейх? Так что все эти прекрасные планы по налаживанию целительного растениеводства – дело будущего. И оно под вопросом, если мы не решим проблемы настоящего.
Я умолк. Хёсс, кивая, поигрывал мыском своего сапога. Он недовольно сказал:
– Все говорят о ситуации на фронте, но никто не учитывает ситуацию в лагере. Если сейчас мы будем сохранять всех, лагерь быстро заполнят больные… А вот… тот же Гравиц32, между прочим, со мной согласен, да… тоже считает, что только массовая газация может результативно бороться с эпидемиями.
– К черту Гравица, главное то, что по этому поводу решает штаб рейхсфюрера.
– Помилуй, я же тебе уже говорил! Гиммлер и сам как маятник, и его штаб точно так же штормит в решениях в зависимости от наших успехов на фронте. Ты верно подметил этот момент… будем говорить уж как есть. Когда все шло согласно нашим планам, еврейский вопрос должен был решаться… исключительно одним известным способом. Мне был дан полный карт-бланш. Стоило вермахту забуксовать, тут же был взят иной курс. Но, повторяю, что я-то могу сделать в нынешних условиях?
Хёсс снова встал и подошел к окну. Сложив руки на груди, он начал неспешно оглядывать свои владения, перепрыгивая ленивым взглядом с барака на барак, которые уже тонули в вечернем сумраке. Я понял, что он больше не намерен продолжать эту тему, в которой – было уже очевидно и ему, и мне – мы не сумеем прийти к единому мнению.
Я встал рядом с Хёссом. По периметру светили мощные прожектора, прорезавшие своими лучами лагерь насквозь. Эти яркие точки сливались в длинную непрерывную нить, опоясывавшую что-то огромное, темное, живое, дышащее и выдыхающее в небо через огромные трубы крематориев. Где-то лаяла овчарка, какой-то капо стегал хлыстом заключенного возле барака, остальные безучастно смотрели, из столовой доносилась музыка, охранники, курившие возле входа, разразились смехом после чьей-то шутки, у шлагбаума эсэсовец из дезинфекционной команды гладил кота…
Только сейчас я понял, как сильно устал. День был долгий.
9 сентября 202… Лекция № 1
– «Я стал убивать так часто, что в этом уже не было ничего особенного…» «Мы выполняли приказ. Когда мы строились, то испытывали какой-то подъем. Мы собирались… и шли на охоту как единомышленники». «Любому, кто не хотел убивать, потому что жалел этих людей, нужно было следить за своими словами, чтобы не выдать своих сомнений, иначе его могли обвинить в предательстве». «Мы знали, что они ни в чем не виноваты, но мы думали, что это из-за них у нас такая тяжелая жизнь. Мы больше не смотрели на них по отдельности, мы уже не узнавали в них тех, кем они были, даже друзей и соседей. Они стали угрозой». «Мы не считали их людьми. Я имею в виду, такими же людьми, как мы, с такими же мыслями и чувствами».
Преподаватель оторвался от толстого блокнота в черном матовом переплете и посмотрел на студентов.
– Давайте начнем наше занятие с предположений.
Он был довольно молод, высок, хорош собой, и даже ранние залысины ничуть не портили общего впечатления. Очевидно, все скрашивали глаза – добрые, смеющиеся и вместе с тем проницательные. Эти глаза пристально рассматривали притихших студентов.
– Кому принадлежат эти высказывания? Это несложно. Ну же, смелее!
И он посмотрел на девушку, сидевшую в первом ряду:
– Если не ошибаюсь, Мария? Попробуете ответить?
Чуть полноватая студентка неуверенно посмотрела на соседку, словно хотела получить от той мысленное подтверждение своего предположения, и проговорила:
– Нацистам, убивавшим евреев. Думаю, речь о Хрустальной ночи, когда немцы наслушались партийной пропаганды и били витрины своих соседей, избивали бывших еврейских знакомых.
Преподаватель перевел взгляд на соседку Марии, та кивнула, соглашаясь.
– Хорошо, – проговорил преподаватель, – двигаемся дальше. Еще пару цитат. Здесь также не сложно догадаться. – Он снова уткнулся в свой блокнот и начал читать: – «Они вывели нас из наших домов, толкали прикладами в спину в сторону канавы, там уже стояли около ста человек. Нас всех поставили на колени и сразу начали стрелять. Из нашей семьи остались в живых только я и мой младший ребенок – я закрыла его собой. Сверху на нас упали три трупа, и только благодаря им мы выжили: они скрыли нас». – Он перевернул страницу. – Другая женщина вспоминала: «Мы умоляли их не убивать нас, а они стреляли и стреляли. Они толкали нас, чтобы мы упали на колени, и начинали стрелять. Мама погибла, дети погибли. Я была ранена, при смерти, было очень холодно, я лежала вся в крови и дрожала. Я понимаю – это война, но почему такая жестокая? Просто пришли и всех убили…»
Он прекратил чтение и снова вопросительно посмотрел на аудиторию. На сей раз Мария не дожидалась вопроса, она убежденно заявила:
– Это воспоминания жертв нацистских расстрельных команд. Бабий Яр, Змиёвская балка, Понары, Девятый форт, Белосток… – уверенно перечисляла она.
Преподаватель окинул взглядом аудиторию, остальные студенты тоже кивали. Он одобрительно улыбнулся, никто не заметил легкой снисходительности, скользнувшей в его улыбке.
– Вы правы, все так. Эти высказывания вполне могли принадлежать и им. Но то, о чем говорили люди, которых я процитировал, произошло совсем не так давно. Первые цитаты я взял из интервью французского журналиста Жана Хатцфельда с руандийскими хуту, которые уничтожали своих соседей – тутси. Под каждым интервью Хатцфельд указал профессии своих респондентов: фермеры, учителя, ремонтники… В общем-то, все они – истовые христиане, которые начали с легкостью убивать тех, кого идеология назвала «новыми врагами», ответственными за все беды. Уверен, вы слышали об этой резне: Голливуд не прошел мимо. Всего-то четверть века назад в течение трех месяцев обыкновенными мотыгами и дубинами с гвоздями было убито более восьмисот тысяч тутси. Ранее эти два племени вместе возделывали земли, вместе пасли коров, вместе выпивали и гуляли на праздниках. А потом одни пошли и убили других – своих соседей, их детей, изнасиловали их женщин. Если придерживаться хронологической последовательности, то вначале насиловали, заставляя остальных тутси наблюдать. Насиловали ветками, разбитыми бутылками, ружьями, мотыгами, бананами, овощами, отрезали грудные железы и волосы. Заставляли мальчиков, которым не исполнилось еще и четырнадцати лет, насиловать матерей, а младших – держать матерей за руки и раздвигать им ноги. Заставляли их мужей, дедов и бабок наблюдать за этим падением вида человеческого.
Он на секунду умолк. В аудитории стояла гробовая тишина.
– А потом обливали истерзанных и обесчещенных женщин и их детей бензином и поджигали, – снова говорил он. – Тысячами, ежедневно, не имея ни газовых камер, ни большого запаса современного стрелкового оружия. Это творили не только мужчины хуту, но и их жены. Одна из таких женщин собственноручно превратила соседских детей-тутси в кровавое месиво. Тех детей, которые были дружны с ее детьми и приходили раньше к ним в гости. Другая женщина руководила акцией по уничтожению целой деревни, она приказала расстрелять или перерезать мужчин, а женщин и девочек изнасиловать, а после сжечь живьем. Одним из насильников был ее собственный сын, старательно исполнявший приказ под одобрительным взглядом матери. Эта женщина действовала даже жестче, чем мужчины хуту: она состояла в правительстве, что для слабого пола там редкость, и ей нужно было доказывать, что она ничуть не уступает мужчинам.
Он снова замолчал и оглядел аудиторию. Студенты продолжали молчать. Он улыбнулся и кивнул, как будто собственным мыслям, затем продолжил – тем же ровным, приятным голосом:
– Далее я зачитал вам цитаты жертв. И тут тоже мимо. Эти воспоминания не имеют никакого отношения к жертвам нацистов. События, о которых здесь вспоминают, произошли спустя двадцать три года после окончания Второй мировой. Речь о бойне среди мирного населения в деревенской общине Милай, которую устроили американские солдаты во время войны во Вьетнаме. Эти воспоминания принадлежат женщинам, сумевшим пережить ту резню. Безусловно, эпизод, о котором идет речь, был не единичным зверством, но достоянием общественности стал именно он. И потому американское правительство вынуждено было найти хоть одного козла отпущения и пустить его в расход. Таким козлом стал лейтенант Уильям Келли: он получил пожизненный срок, который позже заменили на двадцать лет тюрьмы, но и те чудесным образом сократились до трех с половиной лет… домашнего ареста. – После паузы лицо преподавателя снова раздвинула широкая красивая улыбка. – А потом Келли был освобожден условно-досрочно. Спустя сорок лет этот бывший лейтенант решил принести свои публичные извинения жертвам. И во время свой речи с горечью заметил, что всего лишь выполнял приказ.
Преподаватель опирался на широкий стол, стоявший на возвышении на кафедре. Еще раз окинув взглядом группу, он отстранился от стола и медленно двинулся к окну, продолжая говорить:
– Итак, то, в чем вы «узнали», – снова легкой усмешкой он выделил слово, – воспоминания нацистов и их жертв, случилось много позже – когда мир, уже осознавший ошибки прошлого, вступил в новую высокоинтеллектуальную фазу своего существования. Мы не будем вдаваться в политические моменты и разбирать, почему вдруг правительству стало выгодно объявить новыми врагами тутси и указать хуту на них. И тем более мы не будем лезть в мракобесие истинных причин войны во Вьетнаме, потому что граница между попыткой добраться до правды и клеветой на историю сегодня настолько размыта, что этой границы, по сути, больше нет. Теперь все может стать преступным – в зависимости от того, как это будет названо текущим политическим режимом в том или ином государстве. Нас интересуют исключительно психологические процессы. Какие? Те, что происходили в сознании людей, которые послушно пошли убивать себе подобных. Убивать с особой жестокостью, с остервенением, не испытывая никакой жалости, убивать тех, кто не причинял им непосредственной боли до этого. Какие психологические брожения приводят к такому результату? Ведь они возникают не внезапно, если не иметь в виду действительно психически нездоровых людей. Мы будем говорить про цельное общество, нормальное и достигшее определенных высот в своем развитии, будь то руандийское племя или американская нация.
Он обернулся в тот момент, когда Мария вновь неуверенно переглянулась с соседкой. Преподаватель понял, что она хотела что-то сказать, и выразительно посмотрел на нее. Девушка заговорила:
– Я слушала один подкаст, там рассказывали, как создается образ врага – ну там, раньше, когда были одни газеты, – через картинки в них. Печатали карикатуры каких-нибудь мерзких тварей типа клыкастых свиней, жирных тараканов или зубастых крыс, они… ну, сосут кровь и едят помои, в общем, делают всякое такое, что вызывает отвращение. Их еще наряжали в национальную одежку тех, кого надо было заклеймить врагом… или там… рисовали какие-то прям узнаваемые черты. Например, в нацистской Германии были крысы с пейсами. Народ… ну, немцы… смотрели на этих пейсатых крыс день за днем и потом начинали ассоциировать с ними реальных евреев.
– Постепенно психика сдавалась и уже не сопротивлялась, а принимала эту информацию за действительный факт. Отлично, Мария! – преподаватель довольно кивнул. – Безусловно, теперь это делается не так топорно, но схематично подобные процессы существуют до сих пор. Они не порывистые, как верно подметила Мария, они терпеливо взращиваются и подпитываются некоторое время от малого к большому. В малом мы сталкиваемся с этим ежедневно и можем даже не замечать этого. А между тем наше поведение, наше мышление постепенно формируются и условиями, в которые мы поставлены, и программами, которые нам задают: через телевидение, через газеты, радио, блоги, социальные сети. Мы все постепенно и бессознательно программируемся, но не потому, что глупы или тяготеем к подчинению, – преподаватель отрицательно покачал головой, – увы, это обыкновенная нейробиология с ее пресловутыми реакциями. И все это доказано экспериментальным путем. Я расскажу вам об одном любопытном исследовании. Видите ли, почему-то считается, что мужчины разбираются в математике лучше женщин, а азиаты лучше, чем жители Запада. Эти стереотипы и были использованы в исследовании. Собрали группу испытуемых, состоящую из американок азиатского происхождения. Их поделили и одной группе озвучили, что в математике лучше разбираются мужчины, умолчав про расу, а другой сказали, что в математике лучше разбираются азиаты, умолчав про гендерную предрасположенность. В итоге с математическими задачами лучше справились те женщины, которым сказали, что в математике лучше разбираются азиаты: осознание своей расы придало им уверенности. Те, которым сказали, что в математике лучше разбираются мужчины, поплыли в заданиях: в конце концов, они «всего лишь женщины». – Он приподнял руки и как-то по-подростковому «закавычил» пальцами слова. – И там и там были женщины азиатского происхождения, но они получили разные установки. Так вот, ежедневно все эти установки и программы под видом развлечений или новостной информации пропитывают наш мозг и впоследствии влияют на наши решения и поступки. Как правило, мы не замечаем прямой связи и мним себя совершенно независимыми в собственной голове, а значит, и в своих решениях. Как бы то ни было, от нерешенных математических задач еще никто не умирал. Но если мы повысим ставки в смысле важности программируемой информации?
И преподаватель с любопытством посмотрел на свою аудиторию.
– Кто такой граф Чиано, знаете? Министр иностранных дел Италии. И по совместительству зять Бенито Муссолини. В его дневниках вы можете увидеть потрясающий пример такого программирования – в фатальных масштабах. Пятого января тридцать девятого он сделал запись о предстоящем военном союзе с Германией. А уже через четыре дня Чиано дает указание соответствующим службам постепенно усиливать пропаганду против Франции – немецкого противника на тот момент. Цель нам теперь совершенно очевидна, собственно, граф Чиано ее и не скрывал – он пишет, что к тому моменту, когда итальянскому народу будет объявлено о союзе с Германией, среди итальянцев должны быть в достаточной степени возбуждены антифранцузские чувства. Это было необходимо, чтобы непопулярный союз с немцами был принят в народе хотя бы с некой долей благосклонности. Перед нами классический пример искусственного создания образа врага на нужды дня. И уже девятнадцатого января того же года мы видим запись, которая демонстрирует, что миссия завершена успешно, – преподаватель вновь раскрыл свой толстый блокнот. – «Итальянцы уже ненавидят Францию, но дуче имеет намерение в течение ближайших месяцев усилить эту ненависть до предела»33.
Он поднял голову и заложил руку с блокнотом за спину.
– Итак, образ продан, народ ненавидит другой народ. После этого следует быстро переходить к следующему этапу этого процесса. Ненависть нужно трансформировать в страх, верно? Теперь в карикатурах не просто свиньи, но свиньи, растлевающие твоих детей, Мария. Не просто тараканы, но тараканы, отбирающие твой заработок, Виктор. Не просто крысы, но крысы, сосущие твою кровь, Агата. И вот тот, кто еще вчера был не способен ударить, сегодня забивает врага палкой до смерти. Коллективный разум, попавший под влияние пропагандистского психоза, способен на страшные вещи, и война – это малое, что он способен зачать на радость тем, кто управляет этим психозом. Под влиянием этого искусственно взращенного страха и ненависти даже самые воспитанные будут рушить то, что цивилизация строила веками, – все во имя уничтожения «врага».
В руках его неожиданно оказалась гладко полированная монета. Никто не заметил, откуда он ее вытащил. Ловко перекатывая ее между костяшками пальцев, преподаватель принялся расхаживать перед первым рядом.
– Убедить людей в том, что они одурачены, гораздо сложнее, чем действительно одурачить их. Ведь мы думаем, что никогда не станем легкой добычей лозунгов и хитрой тактики массового подчинения. Но если и нас подвергнуть соответствующей обработке, что одержит верх – наша подлинная сущность или сила этого влияния? Будем ли мы способны действовать осознанно, а значит, разумно, используя собственное критическое мышление?
На него выжидающе смотрели тридцать пар глаз.
– Вот вам данность: в Турции уничтожено почти полтора миллиона армян, в Европе – почти шесть миллионов евреев и поляков, в Китае режим Мао Цзэдуна убил тридцать миллионов, режим красных кхмеров в Камбодже – без малого три миллиона. Вьетнам, американская резня в Милай – шесть сотен мирных жителей, из них двести детей и младенцев. Тибет, китайская оккупация – около миллиона тибетцев. Сербская республика, резня в Сребренице – более восьми тысяч, дети в том числе. СССР, период Большого террора – расстреляно без малого семьсот тысяч. Это, как вы видите, лишь беглое описание одного века. Прошлого века. Цивилизованного – в общепринятом понимании. И только то, что стало достоянием общественности. В зависимости от веяний времени и действующего политического курса эти цифры регулярно пересматриваются в ту или другую сторону, поэтому я озвучил усредненные оценки. Но факт того, что это было, сложно отрицать. Так что, все, кто принимал участие в убийствах и насилии, были слабоумными идиотами, которые не способны мыслить критически?
Монета продолжала ловко перескакивать с пальца на палец. Студенты, сидящие на первом ряду, напряженно следили за ней и за мыслью преподавателя. И тут он вдруг вскинул руку, подбросив монетку, и подхватил ее в воздухе. Затем снова уставился на аудиторию прямым неудобным взглядом.
– Вряд ли. Это были всего лишь люди, которые не заметили влияния извне. Казалось бы, учитывая историю человеческую, весь наш бэкграунд последнего столетия, это не должно больше работать. Но это работает. Стабильно. В этом вся парадоксальность ситуации. Ну а если все будет сделано правильно, то те, кто не поддался этому влиянию или программированию, как вам удобнее, будут… – преподаватель отвернулся и опять посмотрел в окно с таким заинтересованным видом, будто увидел там что-то любопытное, – …будут молчать. – И он улыбнулся, но на сей раз его широкой улыбки никто не видел.
Один из студентов с третьего ряда демонстративно пожал плечами. Но преподаватель его не замечал. Тогда студент достаточно громко хмыкнул.
– Вы хотели что-то сказать?
Стремительно обернувшись, преподаватель остановил взгляд на высоком, чуть сутулящемся студенте с третьего ряда. Тот кивнул и увлеченно подался всем корпусом вперед:
– Вот вы сказали. Кхм. Я про молчащих. А если это банальное чувство самосохранения? Кхм. Промолчишь и сохранишь себе здоровье и жизнь, а сохранить жизнь хочет любой человек, это разве плохо? Некорректно приравнивать это к злодеянию. Кхм.
Преподаватель неожиданно просиял, улыбка раскроила его красивое лицо до самых ушей.
– А молчание, бездействие, пассивное наблюдение, назови как угодно, – точно самосохранение? Ничего не делая в ситуации, когда необходимо действовать, мы совершаем нечто опасное, а возможно, непоправимое. Но у большинства из нас видение мира ограничивается предметной картинкой. Мы не сознаем опасности, пока это опасное находится за нашим видением. И тогда случаются прекрасные в своем словесном выражении осознания: «Когда пришли за мной – заступиться за меня было уже некому», помните?34 Так что же мы сохраняли? Вот в чем вопрос. Молчание называют злом бездействия, которое всегда приводит к злу в действии. Вот почему молчащие – такая же часть проблемной системы, как и остальные. Молчащие боятся того плохого, что может произойти с ними, требуют сочувствия к себе, но не готовы проявлять его к другим. Они не готовы пресекать то плохое, которое творят с другими. Но, как видите, это плохое с большей вероятностью произойдет и с ними – если не пытаться пресечь его еще на этапе страданий других. Это замкнутый круг, однако мало кто понимает целостность этой фигуры. А потому спотыкается не какая-то отдельная нация в каком-то отдельно взятом конфликте, но весь наш вид человеческий, Homo sapiens. Ведь геноцид, расстрелы, пытки, истязания по приказу, – резко перечислял он, – и не на страницах учебников истории, но происходящие сейчас, в это самое мгновение, в какой-нибудь отдаленной деревне, которой не повезло оказаться на территории, на которую ступили с оружием во имя очередного якобы блага, во имя мира, – это до сих пор наша действительность. Во вроде бы цивилизационном мире войны продолжаются и каждый день где-то гибнут люди, тысячами и десятками тысяч. Я хочу, чтобы вы поняли: когда опасно высказываются единицы – их можно объявить предателями и подвергнуть наказанию. Когда будут высказываться сотни тысяч – это уже мнение народа. Народ не может быть предателем себя. Равно как не может быть и весь наказан.
Преподаватель посмотрел на аудиторию, ловившую каждое его слово. На сей раз никто не выразил желания вставить свое замечание, все ожидали, когда он продолжит. Но он молчал, давая им вникнуть в сказанное. Наконец он заговорил:
– Проблема в том, что наш мозг все еще определяет активное действие как действительное преступление. В то время как бездействие для него не является грехом или чем-то, что требует жесткого порицания и наказания. Но суть в том, что и активное действие, и бездействие зачастую приводят к совершенно одинаковому итогу. И это рождает еще один парадокс: возможно, ты не виновен, но ты ответственен. И вот вам неудобная правда: за самые массовые и кровавые трагедии ответственны не исчадия ада с травмированной психикой и жаждой крови. Нет, виновные – это обыкновенные парни с соседнего двора, а порой и те, с кем мы делим квартиру или даже постель. Они в нашем окружении. Они близки нам настолько, что сегодня это еще «они», а завтра – уже «мы».
Он сделал паузу, снова пристально разглядывая аудиторию. Внимательно всматривался в лица, пытаясь понять, хотел ли кто-то высказаться или поспорить с ним, но студенты по-прежнему молчали. На лице его заиграла едва заметная полуулыбка.
* * *
Было еще темно. Прозвучал сигнал к подъему. Прожекторы на вышках продолжали светить во всю мощь. Заключенные торопливо выходили из бараков на построение. Сонные, неумытые, ежащиеся от предрассветной прохлады, они строились быстро и без лишних понуканий, которые все равно раздавались, когда охранник не зевал.
– Пошевеливайсь, ленивые твари…
Когда все построились, вдалеке уже забрезжил рассвет. В рассветной дымке все казались серыми, даже темно-зеленая форма охранников потеряла свою краску, став похожей на фронтовую черную форму эсэсовцев.
Из барака вынесли два трупа и бросили в конце шеренги. Блокфюрер посчитал всю шеренгу и… трупы.
– Они же мертвы, – я произнес это раньше, чем понял, что лучше было промолчать.
– Номер – он и есть номер, гауптштурмфюрер, живой или мертвый, – явно удивленный моим замечанием, пожал плечами блокфюрер. – Главное – количество тел, а лежат они или стоят, неважно. Должно сойтись то, что здесь, – он потряс карточку, которую держал в руках, – с тем, что там, – он кивнул на шеренгу. – Вместе с этими, – он подошел и пнул ногой тело, – все сходится. Значит, порядок.
Блокфюрер продолжил поверку. Больше я не вмешивался.
– Вижу, вы здесь недавно.
Я обернулся. Позади стоял врач эсэсовского гарнизона, которого я уже видел в офицерской столовой. На его форму был наброшен белый больничный халат.
– Габриэль Линдт, – представился он.
– Виланд фон Тилл.
Тот кивнул.
– Ваше имя мне уже известно. Видите ли, медицинские карточки офицерского состава проходят через мой стол, – улыбнулся он, – даже тех, кто к нам ненадолго. Это в целях вашей же безопасности: у нас тут такие болезни за пределы бараков выскакивают, о которых вы ранее и помыслить не могли.
– Тогда вы знаете обо мне больше, чем мне бы того хотелось, – заметил я.
– О, вам не о чем волноваться, поверьте, ваша карта, по сравнению с некоторыми, – описание жития праведника. Ничего такого, за что бы я мог получить хотя бы бутылку хорошего коньяка, если бы вздумал шантажировать вас.
Я не сумел сдержать улыбки.
– Угостить достойным коньяком я могу и без шантажа.
Габриэль Линдт улыбнулся в ответ, затем перевел взгляд на шеренгу лысых существ.
– Поначалу такое действительно может смутить, но потом привыкаешь.
– Меня не смущает, – поспешил заверить я. – Свою службу я начинал в Дахау, когда Аушвица еще даже в планах не было.
Доктор Линдт отвел взгляд от заключенных и с интересом посмотрел на меня.
– Выходит, вы могли застать самого Эйке?
– Так и есть.
– Что ж, вам повезло. Мне говорили о нем как об исключительном специалисте своего дела. Итак, – он переменил тему, – очередная инспекция от Поля, то-то комендант не в духе.
Я внимательно разглядывал доктора Линдта. Приятный голос, душевная улыбка, грамотная речь, опрятное холеное лицо, не красавец, но все в нем поразительно гармонично сочеталось: голос шел к лицу, лицо – к движениям, а движения эти были плавные и спокойные. Он располагал к себе с первой же минуты.
– Мой приезд инициирован не обергруппенфюрером Полем, но пока это все, что я могу сказать.
– Не желаете ли пройтись? – предложил он. – До завтрака еще достаточно времени.
Мы двинулись вдоль жилых бараков заключенных.
– Видите ли, Аушвиц, – заговорил доктор Линдт, – это безусловно концентрационный лагерь, как и сотни других, и если кому-то доводилось бывать вообще в лагерях, то суть Аушвица ему будет ясна еще до того, как он войдет в его ворота. Но в то же время это особый лагерь, непохожий ни на какой другой.
Мы обошли с разных сторон оставленные после работ накануне пустые тачки, и, когда сошлись, доктор продолжил:
– Лагерей много, но именно Аушвиц будет символом, вот увидите, именно его название станет нарицательным. Позже вы поймете, о чем я говорю.
Я кивнул, решив, что и теперь понимаю, что он имеет в виду.
– Я уже имел возможность познакомиться с одиннадцатым блоком.
– А, это, – он пожал плечами, давая понять, что речь совершенно не о том, – видите ли… А впрочем, – вдруг передумал он, – оставим это, не буду лишать вас возможности познавать сущность этого организма через личное восприятие.
– Продолжайте, мне интересны ваши мысли по поводу этого лагеря, – все же подначил я.
– Он станет нарицательным не только для них, – доктор Линдт остановился и долгим задумчивым взглядом посмотрел на колонны заключенных, которых уже гнали на работы, – но и для нас. – И он быстро перевел свой взгляд на меня. – Собственно, вот и все, что я хотел сказать.
Только сейчас я заметил, что взгляд у него на самом деле был тяжелый, пронизывающий, что поначалу скрашивалось улыбкой и приятным располагающим голосом.
– Для них? Вы имеете в виду побитый остаток, который, возможно, выживет? Должно ли нас волновать, как это будет восприниматься ими? – я вопросительно смотрел на него.
Лицо доктора озарилось очередной улыбкой.
– Это меня волнует меньше всего, – он согласно кивнул. – Но мои мысли мне важны, я вам как врач говорю, что от них все болезни. Ведь они и подтачивают наши нервы. Цепочка коротка, – вновь усмехнулся он.
– Что ж, в таком случае контролируйте их, доктор Линдт.
Я смотрел, как одна команда за другой торопливо утекают за ворота, подстегиваемые ветром и хлыстами капо.
– Забавно, гауптштурмфюрер фон Тилл, но это единственное, что не в нашей власти здесь. Мы повелеваем тут жизнями и смертями, но мысли не подчиняются нашим распоряжениям и приказам.
Доктор рассуждал занятно. Я снова посмотрел на него, ожидая продолжения.
– Как бы то ни было, я видел вашу реакцию на те трупы. Вы были удивлены и, пожалуй что, смущены. Да-да, не отрицайте этого, гауптштурмфюрер. Пока еще у вас восприятие лагерного новичка, невзирая на ваш опыт службы в Дахау. Я помню наши лагеря на старте – это не то, что сейчас, – доктор Линдт покачал головой, – совсем не то. Война внесла определенные коррективы.
Я вынужден был признать, что он прав. Пока я сидел в инспекции, занимаясь бумажной работой, все кардинально переменилось. Я понимал, почему во время осмотра Аушвица в основном молчал: мне приходилось вновь познавать то, чем стали наши лагеря теперь. Ранее в Дахау за каждого искалеченного на работах или застреленного при побеге или саботаже мы должны были закопаться в отчетах и объяснительных, теперь же… Теперь же я инспектировал помещения с людскими гирляндами и газовыми камерами. Я до сих пор не мог однозначно признаться даже себе самому, устраивало ли меня то, что я увидел.
– Сюда я приехал зеленым идиотом, – доктор Линдт усмехнулся, вспоминая начало своей службы. – Когда я попал на свою первую селекцию, я пережил невероятное потрясение. Я стоял на обычном перроне на самой обычной сельской станции, за линией дороги там росли прекрасные пышные каштаны. И я оторопело наблюдал, как мужчин отделяют от женщин, женщин с детьми – от бездетных, подростков, способных работать, – от совсем маленьких, стариков – от тех, кто еще мог бы потрудиться… Когда все закончилось, платформа напоминала рыночную площадь, на которой бросили кучи товара и… одного забытого ребенка. Может, его родственники рассчитывали спрятать его, а может, просто отбился от семьи в столпотворении, что было немудрено. Он сидел на корточках возле какого-то чемодана и испуганно поглядывал вокруг, как птенец, выпавший из гнезда, разве что не попискивал. На земле за платформой стояли несколько стариков-инвалидов, которые не способны были идти. Они задержались, поскольку места в грузовике, который ехал прямиком к крематорию, для них не нашлось. Когда последняя машина уехала, один из охранников подошел к этой группе и расстрелял их. Ребенок увидел это, заплакал и попытался убежать, но тот же охранник догнал его в два счета, схватил за ногу и несколько раз ударил о каменную платформу. Тогда я впервые увидел человеческий мозг вне пределов медицинской лаборатории, гауптштурмфюрер. В полнейшей прострации я отправился на уничтожение своей первой партии. Оттуда меня увели уже под руки. Всю ночь я пил и блевал, а утром написал прошение о переводе на фронт. Ему не дали ход, но дали мне время на привыкание. Мне понадобилось недели три. Три недели, чтобы избавиться от всякой чувствительности и от ненужных мыслей.
Габриэль Линдт снова улыбнулся.
Мне показалось, в его глазах проскочило легкое чувство вины или стыда, я не успел разобрать, что именно это было, – его взгляд уже снова был чист и не выражал ровным счетом ничего. Опустив голову, я уткнулся подбородком в воротник, раздумывая над сказанным. Он между тем продолжал ровно таким же спокойным тоном, каким делился бы видами на урожай:
– А потом вы, как и остальные, начинаете делать вид, что все в порядке, и следующие прибывшие благодаря этому привыкают еще быстрее.
Вновь что-то эмоциональное мелькнуло в его тоне, но оно было столь мимолетно, что я снова так и не смог понять, были ли то насмешка, удивление или сожаление. Судя по всему, Габриэль Линдт умел хорошо скрывать свое истинное отношение к тому, о чем говорил.
– Когда это становится трудовой рутиной с зарплатой и обеденным перерывом, вы перестаете замечать всю особенность происходящего. Сегодня, проходя по лагерю, я просто отвожу взгляд от того, что мне неприятно. Я не смотрю на их лица, не различаю наций, порой мне даже не интересно, откуда прибыл очередной транспорт. Я пойму это вечером во время попойки в офицерской столовой: если упьются коньяком, значит, сегодня привезли французских евреев, если узо – значит, греческих, если той лимонной дрянью – значит, итальянских.
– Но разве наши врачи не должны оказывать медицинскую помощь заключенным, отобранным для работ?
Этот вопрос меня интересовал в первую очередь, о чем я, разумеется, не желал распространяться, учитывая, что истинные цели моего приезда по-прежнему были известны лишь мне и в управлении. Доктор Линдт, очевидно, не заметил моего особого интереса. Он пожал плечами:
– Мой белый халат – насмешка для них. Когда я прихожу, эти больные смотрят на меня не с надеждой на лечение, а с надеждой на то, что я не причиню им еще большего вреда. Все просто: я не вижу в них людей, они не видят во мне врача.
– Мне показалось, или эта слепота по отношению к вашему белому халату расстраивает вас? – прямо спросил я.
Он задумчиво поцокал языком, глядя себе под ноги, будто раздумывал, как бы лучше и понятнее собрать свои мысли в предложения.
– Видите ли, я врач. Я давал клятву, согласно которой обязан исцелять людей, но тут вся моя деятельность направлена на противоположное. Отныне мой долг в «устранении жизни, недостойной жизни» – так меня наставляли перед переводом в лагерь. Забавно, что и это тоже было закреплено клятвой.
И он скользнул по мне многозначительным взглядом, впрочем, снова быстро вперил его в дорогу и продолжил неспешно говорить:
– Многие из нас ошибочно полагают, что уничтожение газом по сути своей является медицинской процедурой, что, конечно, чушь полная. Думаю, эти заблуждения коренятся в нашей программе «Т-4», которую отдали на откуп медикам. И то и другое является обыкновенным убийством, и я понятия не имею, зачем меня каждый раз направляют на платформу или в крематорий присутствовать при процедурах, которые сами по себе – исключительно солдатская прерогатива. Мой белый халат там лишний. Более того, он там постыден, как и эмблема Красного Креста на машинах, доставляющих в лагерь банки с «Циклоном Б». Как врач я обязан засвидетельствовать, что все прибывающие годны… к жизни, если позволите, – он опять не сумел сдержать улыбки, – но я этого не делаю, нарушая одну клятву во имя другой.
Габриэль развел руками.
– Предлагаю вам взглянуть на это с иной точки зрения: вы, в общем-то, занимаетесь прежним, только лечите не отдельно взятые тела, а все общество от разлагающей его болезненной опухоли – от евреев. Здоровое государство – наша конечная цель, не так ли?
– Именно, во имя нее я и делаю инъекции фенола в десятом блоке или участвую в селекциях на платформе. И с этой точки зрения мы вправе назвать Аушвиц не местом массового уничтожения, но местом великого оздоровления рейха. А я, перестав быть целителем человеческим, стал целителем нации.
Что-то тревожное в его тоне заставило меня сбавить шаг и внимательно посмотреть на своего собеседника, впрочем, он уже вновь овладел собой и выглядел совершенно невозмутимо.
– Вы часто говорите это себе? – вырвалось вдруг у меня.
Габриэль ничуть не удивился, лишь спокойно кивнул.
– Как и каждый прибывающий новичок-медик. В противном случае, боюсь, я не столь крепок ментально, чтобы просто сказать себе: «Парень, ты непосредственный участник массовых убийств, женщин и детей в том числе». Я знаком с общепринятыми человеческими нормами этики и морали, и я знаком с их противоположностью. И я живу согласно обеим концепциям одновременно. В другом мире я бы сам себе поставил диагноз – шизофреническое раздвоение. Однако мы в том мире, где такое мышление должно быть нормой, иначе такому миру попросту не состояться. Миру, где действие должно превалировать над мыслью. Но признаюсь вам, это чертово противоречие между долгом любого врача, давшего клятву «не навредить», и долгом гражданина рейха, давшего клятву фюреру, очень изматывает, поверьте. Приходится старательно лавировать, ибо какая из этих клятв будет оправдана историей, никто не знает.
Безусловно, я видел, что его слова идут вразрез с общепринятыми суждениями, но у меня не возникало ни малейшего желания спорить с доктором. Не потому, конечно, что меня подавляла его аргументация, дело было, пожалуй, в личности самого Габриэля Линдта, чья неспешная речь больше настраивала на размышления, нежели была вызовом к полемике.
– Признаюсь, один из разговоров с отцом поколебал и мое отношение к программе эвтаназии, – заговорил я после некоторого раздумья. – Речь идет о ветеранах войны, получивших свою инвалидность на поле боя. Я не считаю… как бы так выразиться, что они тоже заслуживают… Собственно, у общества было много вопросов по этому поводу. Думаю, поэтому программу и свернули.
Габриэль задумчиво посмотрел вдаль.
– Замените слово «уничтожить» на «обеспечить милосердную смерть» – и вы уже не убийца, но благодетель, взваливший на себя тяжкую, но необходимую миссию. Эти подмены понятий очень помогают, рекомендую. Они взрастят благодетелей целой нации, избавленных от вины.
Вдалеке раздались выстрелы. Мы остановились и посмотрели в ту сторону.
– По уставу, прежде чем стрелять, часовые обязаны крикнуть «стоять», – произнес я, вспоминая лагерные правила.
Доктор кивнул, силясь разглядеть, что там происходило. Окрика часового слышно не было: судя по всему, тот стрелял без предупреждения.
– Они никогда не кричат, – проговорил он. – Думаю, иногда они стреляют просто так, – он посмотрел на меня, – даже в тех, которые и не думают бежать.
– Судя по всему, увольнительные и премии за недопущение побега до сих пор полагаются, – предположил я.
Габриэль с громким смешком кивнул. Мы двинулись дальше.
– И что вы чувствуете?
– Что, простите? – он вопросительно посмотрел на меня.
Я подосадовал на себя, что сегодня слишком часто мой язык действовал вперед мысли.
– Вы говорили про попытку избавления от чувства вины, – я понимал, что буду глупо выглядеть, если замну вопрос, – успешно все это?
К счастью, Габриэля не удивил вопрос, он продолжал смотреть равнодушным взглядом на трубы крематория, дымившие вдали. Я вдруг понял, что, окажись в этом месте совершенно случайно, никогда бы не догадался об истинном назначении зданий с трубами. Ухоженные дорожки, укрытые на зиму цветочные клумбы, табличка «Бани» над входом – все это действительно легко могло ввести в заблуждение кого угодно, не только того, кто отчаянно хотел жить.
– Я подчиняюсь приказам, как и обычный солдат, который верен своему отечеству. Долг и работа, – совершенно ровно произнес Габриэль.
Он будто заранее выжал фразу от каких-либо эмоций и выдал мне что-то белесое, отпульсировавшее, без какого-либо нерва, общее и пресное.
Показался главный лагерь, окруженный двойным рядом колючей проволоки в два человеческих роста. Я знал, что здесь оба ряда находились под высоким напряжением. Прожекторы на караульных вышках все еще не гасили, и они продолжали разбавлять рассветную муть своими широкими лучами.
– Посмотрите вокруг, – сказал он, – это фактически целый город. Здесь свои радости и беды, интриги и сплетни, кинотеатр, театр, танцевальные вечера и спортивный клуб, черт подери. Да, на задворках этой нормальности кто-то умирает… многие умирают, толпы, если уж совсем начистоту. Но сейчас это обыденность, именно так, – доктор Линдт пожал плечами, – не больше. А потому, да, попытку избавления от вины стоит признать успешной. Если в первые дни крыша не едет, то после привыкнете. В целом паттерн у человека… паттерн, если не знаете, это привычка, типичная схема для действия… это формируется в течение примерно месяца. Неважно, какая схема.
– То, о чем вы говорите, я испытал на себе, едва прибыл в Дахау, – вдруг вспомнилось мне, – возможно, не в той мере, в которой довелось вам, но в первый же день мне пришлось участвовать в церемонии посвящения новичков. Она заключалась в избиении заключенных. Я помню свои мысли в тот момент, они были… – я попытался подобрать верное слово, – лишними, скажем так, не способствовавшими делу.
Габриэль Линдт кивнул.
– Все мы приезжаем, окрыленные некими идеалистическими воззрениями, вложенными в наши головы еще в отчем доме, но постепенно эти крылья тяжелеют и, как будто намокшие, тянут вниз. Они попросту становятся балластом, который надо сбросить, чтобы двигаться дальше.
– Что ж, я рад, доктор Линдт, что вам окончательно удалось избавиться от своего балласта, – я сделал ударение на последнем слове.
– Пожалуйста, просто Габриэль, – тут же поправил он. – Да, это так. Если кто-то решит, что моя голова полна мыслей о смысле жизни, ее величии и попранности, то, боюсь, я их разочарую. Вчера, сортируя очередную партию на платформе и отправляя одних направо, на работы, других налево, в газовые камеры, я думал, что взять на ужин: шницель или колбаски. Кругом хаос, прожекторы заливают платформу, на ней это стадо с перекошенными лицами смотрит на начальника конвоя, тот что-то докладывает нашим транспортникам. Собаки рвутся с цепей, крики, гомон, плач детей, стоны стариков и больных, а у меня в голове: «Шницель или колбаски?» С одной стороны, шницель был позавчера и за день до этого, надоел, но, с другой стороны, колбаски у нашего повара получаются не столь удачные. Направо. Налево. Налево. Направо. Шницель. Колбаски. Налево… А этот вроде ничего, крепкий, можно было направо, а впрочем, черт с ним… Так шницель или колбаски? Вот и все мои мысли в тот момент. Муки моего выбора.
Мне внезапно стало смешно. Я громко хохотнул и покачал головой. Габриэль развел руками:
– Все мы тут до ужаса заурядны и скучны. Все наши мысли крутятся вокруг еды, успеваемости отпрысков, настроения любовницы, головных болей жены, аренды жилья, выходных в пивной с друзьями, выгодных вложений и дивидендов. Все то же, что в голове у всякого человека в этом мире, – только на территории лагеря.
– Я вижу, вы успели тут поразмышлять о человеческой природе.
– Безусловно! Я же не могу не замечать, что все эти заключенные считают нас законченными извергами. Но мы-то себя таковыми не признаем. Мы уничтожаем во имя того, во что свято веруем, что считаем правильным. Готовы ли мы пожертвовать своими жизнями ради этого? Определенно… многие готовы…
Он сделал крошечную паузу, задумчиво вскинув глаза к серому небу, отчего мне сразу же подумалось, что доктор себя к таковым все же не причисляет.
– Для них убийство – это вовсе не какое-нибудь приятное дело, – продолжил он, – это неизбежное на пути к цели, это необходимо совершить. Именно так: вынужденная необходимость, безусловно неприятная, но не имеющая альтернатив. И те, кто вынужден оперировать этим неприятным инструментом, – злодеи ли эти люди?..
Доктор посмотрел на меня. Я ничего не ответил. Судя по всему, сам он считал, что ответ отрицательный.
– Я размышлял дальше, гауптштурмфюрер фон Тилл: так кого же я готов признать злодеем? И я понял, убить мать с ребенком не садизм, если есть четкий приказ, за которым стоит истинная цель. Садизм – это убить вначале ребенка и только после этого мать. Так вот те, кто строит очередность процесса таким образом, чтобы насладиться материнским исступлением, и есть злодеи в чистом виде. Именно такие персонажи рушат всеобщую убежденность в том, что немцы – высокоцивилизованный народ. И наш антисемитизм, прилежно взращенный на потребность времени, тут ни при чем. Антисемитизм – что ж, все народы, которые хоть так или иначе соприкоснулись с евреями, подвержены ему в той или иной степени. К этому стоит отнестись философски. Раз в две тысячи лет кому-то приходится проредить это стадо, почему бы на сей раз великую миссию исполнить не нам?
Я продолжал с интересом наблюдать за доктором. Теперь, уже даже не боясь заставить его почувствовать себя неловко, я прямо спросил:
– Считаете ли вы себя отчасти таковым?
– Садистом? – Как я и ожидал, вопрос ничуть не покоробил Габриэля. – Видите ли… даже уничтожая крыс у себя в подвале, я стараюсь избегать лишних мучений. Так что нет, не считаю. Любой нормальный человек – я сейчас не говорю о душевнобольных – обладает врожденной антипатией, отвращением к уничтожению себе подобного. Наша задача в сложившихся обстоятельствах сохранить это врожденное качество и не перейти черту, понимаете? А это сделать довольно легко. Иногда подобный переход совершают даже от скуки, чтобы вы знали. Охранники в лагерях часто заключают споры, знаете, из разряда уложить одним выстрелом сразу двоих, а то и троих, поставив их друг за другом. Это обычная скука, и к тому же банальная возможность. Им скучно, и они могут.
Он посмотрел на меня, пожимая плечами и всем своим видом давая понять, что легко понимает сложившиеся закономерности. Возможно, не принимает – тут я до сих пор не уяснил для себя, – но понимает, тут уж безусловно. Доктор тем временем продолжил:
– Недавно я столкнулся с одним из самых невероятных развлечений с точки зрения полной поломки психики. В одиннадцатом блоке ставят заключенного лицом к стенке, вскидывают автомат, звучит приказ «Огонь!», а сзади следует удар палкой вместо выстрела. Позже заключенный приходит в себя и ему говорят, что он уже в аду, где теперь все то же самое будет продолжаться бесконечно, так как он был нечестив. И хохочут. Заключенный сходит с ума, конечно же, и его приходится пристреливать уже по-настоящему. Я также знаю, что на Восточном фронте происходят совершенно не укладывающиеся в голове… – Габриэль попытался подобрать нейтральное слово, – инциденты. Охранники, которых перевели сюда с передовой, рассказывали о шестиконечных звездах, которые вырезали на лбу еврейских детей. О том, как по мальчикам пристреливали пулеметы. О девушках с отрезанными грудными железами, вспоротыми животами, отрубленными кистями и выколотыми глазами. О групповых изнасилованиях школьниц, о трупах женщин с пригвожденными к ним детьми, о разрывании детей пополам на глазах у еще живых матерей, знаете, за одну ножку держат, другую прижимают сапогом к земле и… впрочем, не будем углубляться в детали. Мне подробно описывали огромную груду обнаженных тел девочек-подростков – их еще живыми отделили от остальной массы пленных и отдали на потеху рядовому составу.
– Подобные… вещи происходят во время любого военного конфликта, – тихо, но твердо проговорил я. – Вы понятия не имеете, что творят русские с нашими военнопленными. Да и случись нашим женщинам попасть в их лапы, вы думаете, их ждала бы иная судьба?
Доктор Линдт и не думал спорить. Напротив, он закивал еще до того, как я умолк.
– Вы, безусловно, правы. Глупо и малодушно верить, что какая-то из воюющих сторон не опускается до насилия среди гражданских. Хоть наша пресса и пытается уверить, что немцам подобное бесчестье не свойственно, верить ей – увольте. Во-первых, благодаря своей службе я точно знаю, как обстоят дела на самом деле. Во-вторых, в силу выбранной профессии я слишком хорошо изучил человеческую породу. И я заранее смеюсь над тем, кто вздумает мне рассказывать о благородном немецком воине, который никогда не трогал пальцем беззащитных женщин и детей. Война рождает новую, врéменную, нацию «людей воюющих», которые воюют в данный момент, которые видят норму в насилии и убийстве не только тех, кто идет против них с оружием, но зачастую и мирного населения. Отвоевавшие клочок земли считают, что им достается не только сама земля, ее ресурсы и ценности, но и люди, которые живут на ней. Они становятся такой же трофейной собственностью, с которой можно поступать как угодно. Так что я легко могу представить зверства русских на отвоеванных территориях. Равно как и знаю наверняка… – Он многозначительно посмотрел на меня, – что не меньшие зверства творят и наши парни с русскими замарашками. Чести на войне не бывает, увы, среди какой бы воюющей нации мы ее ни искали. Все человеческие устои сминаются под этим мороком ужаса, который окутывает воюющих каждый день и каждый час. Все они там, на фронте, становятся просто нацией солдат, а не русскими, немцами, американцами, томми или французами, я это прекрасно понимаю. Как только война заканчивается, они снова расщепляются на свои нации со свойственными им принципами, укладами и воззрениями. Они возвращаются и снова начинают вести достойную жизнь. Те же самые люди, которые на войне могли насиловать и мародерствовать, считая, что в этом их право – они же отстояли его с риском для жизни, в благородной и честной битве оружия. Потом они возвращаются и с трепетом ласкают своих жен, обнимают своих детей, покупают им конфеты, учат их читать, идут в храмы и церкви в выходные; на Рождество и Пасху их жены пекут им кексы, а они вкушают тот святой хлеб, снова с именем Бога на устах, а то и крестом себя осеняя. Законы войны – вот они, поверьте, они неприглядные, но истинные, и они действуют всегда, в отличие от тех, о которых любят говорить на разных человеколюбивых конференциях. И чем меньше людей знает об этих реалиях, тем лучше. Ведь чем черт не шутит? Могут и отказаться тогда! А без этих согласных миллионов сложно организовать даже маленькую заваруху, не говоря уже о том, что заварили мы. Впрочем, думаю, еще пара десятков лет – и подобное не удастся провернуть даже самому сладкоречивому лидеру или агитатору. Развитие технологий, да! Когда телефоны и радио появятся в каждом доме, кто сможет ослепить их обыкновенными речами, если они будут знать правду о том, что есть война?
Мы обошли кучу щебня, отчего-то сваленного прямо на пути, и Габриэль продолжил рассуждать с задумчивой интонацией:
– Война вытаскивает такую правду о человеке, которую бы он сам предпочел никогда не знать. У себя дома, в привычном, безопасном и комфортном кругу, никто себя до конца не познавал. Война же доступно расскажет нам о нас самих – без иносказаний и снисхождения. Явит самую суть без прикрас. А это уже поломка для любого разума, справиться с ней мало кому под силу. Если угодно, это добровольное саморазрушение в массовом масштабе во имя высших целей. Высшие они, конечно, только в данный момент, позже они непременно переменятся, но сейчас они таковы, не так ли?
Я молчал, позволив себе считать, что вопрос был риторическим.
– Я сейчас говорю в целом о таком явлении, как война: любая, не только нынешняя. И меня, исключительно как врача, интересуют некоторые вопросы. Стóят ли какие-то территориальные или наследственные притязания целой больной нации? В мирное время мы судим и жестоко караем убийц, чтобы в военное время превратить в таких же убийц всех граждан, подлежащих мобилизации. Вчера – «не убий» на воскресной молитве, чтобы сегодня – «убей их всех без всякой пощады». Кто способен справиться с этим и не потерять все ориентиры? С этой точки зрения даже победитель выходит из этой ситуации проигравшим. А потому, откровенно говоря, я пока так до конца и не уразумел пользу взаимоистребления на фронте. Впрочем, не всегда доводится работать в условиях, понятных и удовлетворяющих нашему пониманию. С этим я давно смирился.
Все сказанное не вязалось с его же спокойными рассуждениями о необходимости следования приказам, которыми он делился еще несколько минут назад. Мне было любопытно, усматривал ли он сам противоречие во всем этом.
– Что ж, – медленно проговорил я вслух, – там, где мы с вами, к счастью, находимся, Габриэль, не всегда ясна причина, побуждающая к тому, что делают на фронте. Лагерь не столь страшное…
– Мертвечины вокруг нас не меньше, – перебил он. – Способы допросов, которые практикуются в одиннадцатом блоке, сделали бы честь и святой инквизиции. Впрочем, в ее времена они нас и откатывают, если судить об уровне человеческого сознания в моменты этих допросов. Мы по-прежнему глубоко верующий народ, изменился лишь предмет нашего верования и адресат нашей мольбы. Любая домохозяйка и теперь готова загнать иглы под ногти, поскольку верует, что это истинно необходимо. На том и стояла инквизиция, на том и пылала Французская революция. Мало что изменилось в природе человека. Внутри мы всё те же инквизиторы, поменяли лишь идею, за которую ратуем, да еще и оправдываем ее соображениями военного времени. И с этой точки зрения мы все теперь находимся в весьма опасном положении, ибо нам, как я уже сказал, дозволено.
– Да что именно?
– В том-то и дело, что всё, гауптштурмфюрер! Я никогда не подозревал, что способен ударить человека. По лицу. Ни за что. Вот так вот взять и просто ударить. Не укладывалось в голове. А потом я попал сюда и просто ударил, когда сказали, что можно. А потом – что это необходимо. И благодаря этому я был избавлен от чувства сожаления или вины. Это, оказывается, просто, тем более когда ответа не следует, когда ощущаешь свою полную власть… Или ее начинаешь ощущать как раз после этого, тут я до конца не разобрался, что первично: я ощущаю власть и потому бью их или я бью их, чтобы ощутить свою власть? Но в любом случае эти чувства – как опиум: раз испытал и хочется больше. Нам дозволено уничтожать, истязать, отбирать, решать, кому жить, кому умирать. И некоторые из нас в конце концов так же ломаются, как и те, на фронте, и преступают черту.
– Но в чем конкретно заключается преступление этой черты? – нехотя спросил я, теперь жалея, что мы завели подобную тему, поскольку уже не мог отличить, где мы переходим грань дозволенного и в наших рассуждениях. – Какой момент вы назовете решающим? Иначе все это так размыто и туманно.
– «Я уничтожу его просто потому, что могу» – вот и все. Когда дело уже не в идеологии, не в приказе, не в святой вере в чистоту расы, но когда он убивает просто потому, что может. И это я считаю чистой природой зла. Тех, кто непоправимо поражен патологией зла – позволите мне это слово? Оно вас не смущает? – продолжал он. – Как я уже сказал, их единицы. Пока. Взять хотя бы Молля35, вы еще с ним не пересекались? Нет? Ну и прекрасно. Отъявленный садист, ему важно не просто уничтожить, но сделать это с причинением как можно большей боли. Время от времени он бросает живых детей в огонь. Однажды я был свидетелем, как он лично расстреливал заключенных на краю ямы, в которой их предстояло сжечь. И заставил смотреть на это девушку из этой же группы, приказав ей раздеться и во время этого петь. После я проверил списки – в той группе была вся ее семья. Или охранник, имя уже не помню. Я наблюдал за ним во время загрузки газовой камеры. Он подходил к молодым красивым женщинам и засовывал им пальцы во влагалище, объясняя это проверкой на наличие спрятанных драгоценностей. Было понятно, что ценности интересовали его в последнюю очередь. Его основной интерес выпирал из штанов, и он даже не пытался это скрыть. Некоторых особенно понравившихся он ощупывал с особым остервенением, запихивая в них чуть ли не всю ладонь, пока женщина изнывала от боли и стыда на глазах у толпы. Однажды он не заметил, что я все еще стою у него за спиной, и, как только за заключенными закрылась дверь, поднял руку и начал ее обнюхивать, а другую запихнул себе в штаны. В то время, когда за толстой дверью умирали те, кого он только что якобы обыскивал, он занимался яростным самоудовлетворением. Или вот еще совсем недавно коллега рассказал об одном омерзительном случае в Эльрихе, это филиал Доры-Миттельбау. Там местный комендант Отто Бринкман приказал одному из заключенных, который просил есть, отрезать у мужского трупа тестикулы, посыпать их солью и перцем и съесть. Какую характеристику вы можете дать этому поступку?
Он спрашивал меня, словно лектор ученика, который должен был высказаться о каком-то природном явлении или физическом законе. Я же в этот момент усиленно боролся с тошнотой, подкатившей к горлу, радуясь, что на рассвете не сумел впихнуть в себя ничего, кроме чашки кофе. Габриэль усмехнулся.
– Можете не отвечать. Я вижу, что вы думаете о поступке Бринкмана, вас тошнит от него. Это нормальная реакция. Таких Бринкманов и Моллей меньшинство, но именно они будут олицетворять всех нас в случае нашего поражения. Увы, так бывает всегда: нормальных в общепринятом понимании людей большинство, истинных уродов мало, но в восприятии всего остального мира именно эти уроды становятся определяющим элементом характеристики всей нации. В то время как эта нация – и в этом не парадокс, но как раз показатель нормальности, – в общем-то, и сама бы рада откреститься от них. Подобные уроды – настоящий подарок для вражеской пропаганды.
– Вы сказали, их пока единицы, – проговорил я.
– Вопрос в том, сколько будет длиться вся эта ситуация. Я вам могу привести еще один пример, который ярко свидетельствует, что ни к чему хорошему она не приведет, если затянется. Я слышал о некоем коменданте одного из украинских лагерей. Он развлекал свою дражайшую супругу стрельбой по заключенным, которые в это время работали. Жена вместе с дочкой наблюдали за папой с балкона и хлопали в ладоши, восхищенные его меткостью. Однажды супруга попросила у мужа оружие, чтобы попробовать самой. Речь шла уже не о наказании, а о забаве чистой воды. Думаю, недалек тот день, когда их дочь сделает то же самое. Девочка, безусловно, будет дрянью. Но ее ли в том вина? Она растет в месте, где это становится нормой, и она не будет даже хотеть понимать, что совершает что-то противоречащее ее природе. Я повторяюсь, гауптштурмфюрер, большинство из нас совершенно нормальны и заурядны, чего не скажешь о мире, в котором мы живем сейчас. В этом и состоит противоречие. Не мы стали исчадиями ада, но критерии нормальности стали иными. Вот к чему в конечном счете можем прийти мы все, – добавил он, – у каждого на столе окажется пресс-папье.
– Какое еще…
– У главного врача в Маутхаузене на столе стоит прекрасное пресс-папье в виде двух черепов. Позже коллега похвастал, что черепа настоящие. Двое юношей из партии голландских евреев привлекли его внимание своими замечательными красивыми и ровными зубами. Теперь эти зубы красуются на его рабочем месте.
– Доктор Лин… Габриэль, то есть вы согласитесь с мыслью, что пристрелить еврея способен каждый из нас? И даже тот, кто ранее не держал в руках оружия, скажем школьный учитель? Если, например, от этого будет зависеть его дальнейшее счастье.
Габриэль заинтересованно посмотрел на меня. Вскинув руку и склонив голову набок, он начал потряхивать указательным пальцем прямо у виска, будто пытался ухватить интересную мысль, давно тревожащую его, но лишь сейчас быстрым всполохом мелькнувшую во всей полноте от какого-то случайного слова.
– Достаточно и менее важного повода, нежели личное счастье. К примеру, отстаивание собственной точки зрения в горячем споре. Но вы замечательно уловили суть. С вашего позволения, я уберу из нее слова «еврей» и «пристрелить», заменив на «любого человека» и «уничтожить любым способом сообразно возможности текущего момента». И мы выведем прекраснейшее правило: всякий способен на убийство, нужна лишь подходящая ситуация, которая вызовет эту необходимость.
И он щелкнул пальцами, давая понять, что он все-таки ухватил нужное, давно бередившее голову. Он продолжил мысль:
– А в зависимости от того, как долго индивид будет находиться в этой ситуации, а также сколь много других людей будут вовлечены в то же самое, и будет складываться степень личного беспокойства по этому поводу. Нам надо окончательно уяснить, что и тот, кто творит зло, и праведник – самые заурядные люди и один и тот же может попасть в обе категории сразу: все зависит от распорядка его дня. Только и всего.
– Именно эту мысль я когда-то пытался донести своему отцу! – выпалил я эмоционально.
Внутри возникло чувство легкого довольства, но и сожаления оттого, что отец не мог слышать эти слова лично.
– Успешно? – с интересом поинтересовался Габриэль.
Я покачал головой.
– Увы, нет.
Он кивнул, будто и не ждал другого ответа.
– Все просто. Ваш отец не был здесь. А между тем многие из тех, кто здесь служит, люди действительно не глупые. Я встречал немало интересных собеседников, в которых увидел отменное воспитание и прекрасное образование. И, не зная, чем они занимаются по долгу службы, ваш отец счел бы их достойнейшими людьми, с удовольствием коротал бы с ними вечера за партией-другой в бильярд или в карты.
Я снова задумался:
– Но ведь по вашей теории выходит, что человек – всегда лишь жертва обстоятельств, поскольку везде находится под их влиянием.
– Боже упаси! Все это лишь объясняет поведение, но не оправдывает его. Степень вины умалять глупо, да и безрассудно. Видите ли, человек наделен весьма полезным и, безусловно, опасным качеством – свободой воли. Что последует за его выбором – это уже другой вопрос, но выбирать он волен.
Я замедлил шаг и окинул задумчивым взглядом суетное и серое лагерное пространство.
– То есть вы отказываете человеку в силе его воли?
– Скажем так, – подумав, ответил доктор, – я отказываю в этом человеку, ставшему частью массы. Но те, кого называют «не от мира сего», всегда найдутся. Я уверен, что среди нас есть те, кто явно или тайно потворствует уничтожению нынешней системы. Сегодня мы назовем их предателями, завтра другие, возможно, нарекут их героями. И снова все будет зависеть от обстоятельств, как видите, – проиграем мы или победим.
Доктор рассуждал занятно, но вместе с тем и опасно. Однако было в нем что-то такое, что лишало желания упрекать его и тем более грозить последствиями.
– И не думайте, – весело продолжил доктор, – что все это касается исключительно формирования душ человеческих. Сила обстоятельств проявляется в каждой мелочи, в каждой глупости, сопровождающей нас по жизни. Взять хотя бы… – Он огляделся, и взгляд его уперся в дымящиеся трубы крематория, видимые с каждой точки нашего пути. – Вот, извольте, с учетом прироста человечества когда-нибудь то, что мы сейчас делаем с их телами, я имею в виду суперфосфат для земельных удобрений, станет нормой. Возможно, еще пару десятилетий то, что мы перерабатываем кости сожженных трупов в удобрения, будет вызывать стылый ужас в обывателях. Но, поверьте, не пройдет и века, как они сами же запустят в дело переработку останков человека в какой-нибудь компост для садов или парков. Почему бы и нет? Вы знали, что разлагающееся тело человека – идеальное удобрение для роста всякого растения? Вы обращали внимание, как бодро растет поросль над могилами? И это будет более экологично, чем многокилометровые кладбищенские захоронения с тоннами поминального пластмассового мусора. Видите, снова обстоятельства: род человеческий множится, а земельные пространства – нет. Поэтому то, что когда-то считалось святотатством, придется признать необходимостью и даже, возможно, обязанностью.
Пример меня несколько позабавил, но я думал о предыдущих словах доктора:
– Все эти категории «зло», «добро» слишком сложны, чтобы рассуждать о них вот так…
– Ничуть, – тут же перебил меня Габриэль, покачав головой, – нет ничего проще, чем дать определение злу.
– Что ж, попробуйте.
– Пожалуйста. Вы знаете, что такое добро?
– Но ведь речь не о…
– И все же ответьте.
– Поступать хорошо?
– Безусловно. Так вот зло – знать, как это – хорошо, но делать наоборот. Или вот вам совсем уж явный ориентир: вы что-то примерили на себя и поняли, что не хотите, чтобы с вами это происходило. Неприятие и отвращение к подобным вещам, когда они происходят с вами, и есть самый верный индикатор, что это будет дурно и для других.
Некоторое время мы шли молча, раздумывая каждый о своем.
Я думал о том, что мне бы не хотелось, чтобы меня убивали, увечили, унижали, грабили.
13 сентября 202… Лекция № 2
Студенты в ожидании начала новой лекции уставились на фигуру, застывшую в солнечном свете на фоне огромного окна. В руках у преподавателя была неизменная монета. Наконец, оторвавшись от ее созерцания, он обернулся.
– Вы, верно, слышали о скандале в иракской тюрьме Абу-Грейб, где американские военные издевались над заключенными? Вскоре после него благодаря усилиям различных правозащитных организаций стало известно, что Абу-Грейб была лишь каплей в море. Истязания и пытки имели место повсеместно: лагеря Кроппер и Бакка, иракские тюрьмы в Мосуле, Самарре, Багдаде и Тикрите, оперативные базы в Афганистане. Доклад с подробным описанием пыток занял сотни тысяч страниц. Еще раз: сто тысяч страниц с описанием пыток. В двадцать первом веке. Святая инквизиция завистливо облизывается. Вот, например, легендарные «морские котики», которых вы наверняка видели в боевиках, в реальности обливали задержанных ледяной водой и запихивали в холодные металлические контейнеры во время допросов. Служебных овчарок натравливали на заключенных, приводя тех в ужас до такой степени, что они мочились в свои комбинезоны. Во время допросов заключенных раздевали догола, избивали, плескали в лицо химикаты, сворачивали в невообразимые позы, выворачивали конечности из суставов. Один из военных следователей в Ираке, который был непосредственным участником этого, позже пытался оправдаться, но, что самое поразительное, он пытался и объяснить. «Там это было нормой, – он говорил. – Ваша семья, ваши друзья – их там нет, они не видят, что там происходит. А там в этом участвуют все». И тут возникает закономерный вопрос, – преподаватель вскинул голову, – наш мозг двигает цивилизацию вперед или цивилизация заставляет развиваться наш мозг? Своеобразная дилемма курицы и яйца, в которой тонкая взаимосвязь обоих понятий весьма опасна при любом раскладе. Ведь что бы ни было двигателем в этой паре, когда сломается одно, это неизменно приведет к краху другое. Так что же там сломалось первично?
Интерес в глазах преподавателя был неподдельный, он не пытался подначить аудиторию, но его самого интересовала проблема, которую он нащупал.
– Сломанный разум военных следователей создавал тюремный мир ужаса и боли? Или ломался их разум, погруженный в тот мир? Но, прежде чем вы ответите, я хочу обратить ваше внимание вот на что. Туда отправлялись отнюдь не психи, а люди, которые прошли тщательное психологическое тестирование. Отсеивали всех с какими-либо психопатологиями и садистскими наклонностями. Проще говоря, с точки зрения современного общества они были совершенно нормальными и здоровыми. Когда тот парень, которого я вам сейчас процитировал, вернулся домой, наваждение спало. Из родного дома он уезжал восторженным и полным патриотических чувств, решительно настроенным бороться в страшной войне против терроризма, как его уверили. А вернулся он раздавленным, разбитым и униженным, с осознанием тотальной ошибочности всего происходящего – и своих действий, в частности.
Он посмотрел на Агату, сидевшую в первом ряду, будто бы с интересом, но на самом деле даже не видел ее, будучи целиком захваченным своими мыслями.
– Я думаю, в этой ситуации, – на всякий случай предположила Агата, – его разум был поврежден той атмосферой, в которой он оказался.
Преподаватель отвел взгляд от смущенного лица Агаты и уже осознанно посмотрел на остальную аудиторию.
– Возможно, – кивнул он. – Но если добраться до первочеловека конкретно в той ситуации, например до первого охранника, ударившего первого арестанта в той тюрьме?
– Он делал это во благо своей страны, – вмешалась Мария, набравшись смелости перебить преподавателя. – Ну… – она тут же стушевалась от внимания всей аудитории, – я имею в виду, его заверили, что все это необходимо для общей безопасности, ведь так?
– Прекрасно, – довольный очередным витком мысли студентов, кивнул преподаватель, – у нас еще одна великолепная загадка: зло во благо! В чем кроется это благо, вы узнаете из любой предвыборной кампании. Но давайте обратим внимание на парадокс, который демонстрирует всю абсурдность и нелепость этой схемы: зло во благо. Просто еще раз повторите эти слова про себя.
Он неторопливо подошел к первому ряду и вновь остановился взглядом на Агате. Девушка и не думала отводить взгляд. Она вдруг уверенно произнесла:
– Да убивать таких надо. Наказывать за издевательства. Мне глубоко плевать, верили они там в свое благо, не верили… А если верили, то идиоты, стадо баранов, а за глупость надо наказывать, я считаю.
Ей ответил мужской голос, но не преподавателя:
– Только ты имей в виду, что любой человек на их месте будет делать то же самое. И ты сама тоже. За исключением нескольких блаженных. Человек воюющий – такая у него натура.
Все обернулись и посмотрели на парня, сидевшего на последнем ряду.
– Блестяще, – с нескрываемым восторгом выдохнул преподаватель. – «Человек воюющий», – повторил он, будто пытался распробовать на языке новое понятие, – куда точнее того, чем оперируем мы, – «человек разумный». Вы наверняка знаете, что это своего рода талант, – продолжил говорить он, – подать зло так, чтобы массы ничего не имели против, а, наоборот, даже радовались ему. Талант представить массовое уничтожение как вынужденную потребность военного времени. Или обыкновенную резню мирного населения как стратегию защиты. Или подать принуждение к чему-либо даже в мирное время не как ограничение человеческих прав и свобод, а как важную меру безопасности. И теперь вы понимаете, какую силу имеет увещевание с подменой понятий, когда оно способно заставить людей видеть благо в откровенном зле. И тогда искусственное взращивание страха ведет к бездействию там, где необходимо противодействие.
Он просиял, вдруг поняв, сколь изумительно закольцевал вывод, к которому пришел, с вопросом о молчащих, который они разбирали на предыдущем занятии.
Студенты переглянулись.
– Но что насчет исполнения приказов? – снова проговорила Мария. – Ну, помните, вы сами рассказывали, что этот… сейчас… а, Келли, кажется. В общем, который во Вьетнаме в деревне убивал жителей, а потом, через сорок лет, решил извиниться, что он следовал приказу просто, вот и все, как он сказал.
Студенты заинтересованно смотрели на преподавателя, но ответить он не успел. Вмешался высокий парень с третьего ряда, торопливо поводя сутулыми плечами:
– Ну, он тоже, я думаю, хотел хорошего для своей страны.
– А если не хотел, но все равно делал, просто потому что приказ? – не унималась Мария.
– В случае Келли, скорее всего, в тот момент он действительно считал, что действует на благо родины, – заговорил преподаватель, – но я понимаю, о чем вы спрашиваете, Мария. Момент слепого повиновения приказам – это весьма любопытная кочка, о которую споткнулись многие, поскольку видели и до сих пор видят в ней оправдание.
И он окинул взглядом уже всю аудиторию.
– Не вы первые задаетесь вопросом, который на первый взгляд достаточно прост: почему?
– Присяга. Это армия! Нравится не нравится, выполняй!
– Ответственность должна лежать на тех, кто отдал ему этот приказ, но, как всегда, в расход пошли мелкие сошки!
Преподаватель внимательно слушал студентов.
– Все так, – согласно кивнул он, – но почему тогда сам Келли, извиняясь спустя десятилетия, сказал, что следовать подобным приказам было глупо? Что он понял за эти сорок лет?
Преподаватель задумчиво посмотрел на Марию, которая желала докопаться до истины, но сейчас молчала. Он знал, что отвечать на свой вопрос придется ему же. Сузив глаза, он выстраивал в голове цепочку, которая должна была привести его к нужному умозаключению, но на сей раз она была действительно сложной. Мнение на этот чертовски неудобный вопрос у него сложилось давно и бесповоротно, но еще никто его не спрашивал об этом вот так, в лоб. В этом году ему повезло с группой.
– Хорошо, перенесемся еще раньше во времени – на допрос печально известного Йозефа Крамера36, – наконец проговорил он, – последнего коменданта нацистского концентрационного лагеря Берген-Бельзен. За свою жестокость он получил у узников прозвище Бельзенский Зверь и был приговорен английским судом в Люнебурге к смертной казни. На допросе Крамеру задали вопрос: что он чувствовал, когда лично уничтожил восемьдесят узников, предназначенных для университетской анатомической коллекции? Крамер ответил: «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Вы даже представить себе не можете, сколь уникальный этот ответ. И его уникальность кроется в его универсальности!
Впервые голос преподавателя повысился, но он быстро унял собственное возбуждение:
– Вы можете задать этот вопрос военному, полицейскому или члену любого карательного отряда в совершенно любой исторический период, да хоть тем же полицейским, которые разгоняли протесты хиппи в конце шестидесятых. Хиппи выходили за права человека, против расизма, против участия США во вьетнамской войне и имели еще кучу «против». Так что он чувствует, когда, например, бьет дубинкой людей во время каких-нибудь протестных демонстраций? «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Подходит, не правда ли? Но делает ли это их нацистами? Нет. Нацисты тоже не были какой-то особо выведенной породой. И те и другие – люди, поддавшиеся искушению переложить личную ответственность на приказ. Но спустя сорок лет после той вьетнамской резни помогло ли это Уильяму Келли примириться с самим собой и каждый вечер умиротворенно отходить ко сну? Или ощущение правды все же начинало пробиваться, отравляя последние годы его существования и перечеркивая смысл всех предыдущих лет его жизни?
Мария не отвечала, но продолжала так же прямо смотреть на преподавателя. Впрочем, он и не ждал ответа, как это бывало часто. Своими же вопросами он будто уже подводил черту под рассуждениями. Словно делал ими вывод.
– Видите ли, во всех этих ситуациях нет хороших. Точнее, там чертовски сложно оставаться хорошим, – продолжал он, – как бы мы ни хотели верить в обратное. Вне зависимости от времени, места действия и степени цивилизованности человека, которого отправили с оружием в руках против других, морок ненависти делает из него обезьяну – короля вседозволенности: кто-то будет грабить, кто-то мародерствовать, кто-то насиловать, а кто-то – молча наблюдать и ничего не делать. Вторжение Ирака в Кувейт было представлено пропагандой Ирака как оказание помощи народу соседского эмирата в борьбе с жестоким режимом. В ходе этого вторжения иракские солдаты, совершенно не стесняясь иностранной прессы, обчищали кувейтские магазины и лавки, забивая до отказа баулы, которые утаскивали с автоматом наперевес. Во время вторжения США в Панаму сами Соединенные Штаты вынуждены были возбудить больше двадцати уголовных дел над своими военнослужащими, которые убивали безоружных и расстреливали военнопленных, грабили задержанных и крали ювелирные изделия в местных магазинах. Это было начало девяностых, излет нашего высокоинтеллектуального и цивилизованного века. Военные преступления происходят всегда. Даже когда вы уверены в обратном. И всегда их пытаются скрыть. Всегда. Порой сил и ресурсов на это сокрытие тратится больше, нежели на само преступление.
И преподаватель вновь посмотрел на Марию.
* * *
Окончательно рассвело, и прожекторы наконец-то выключили. Несколько команд работали в поле неподалеку от главных ворот, остальных капо продолжали гнать по дороге. Глядя на них, Габриэль снова заговорил:
– Изначально я думал, что привыкание ко всему происходящему происходит исключительно с нами, но со временем понял, что ошибался. Удивительная адаптация происходит со всеми. Каждый день я вижу крестьянина на поле, которое граничит с территорией лагеря. Он опускает голову и усердно работает на своей земле. Но я знаю, что он все видит и слышит. Поначалу он был скован и напуган, это было заметно по его движениям, но потом он привык, и все, что его волнует сегодня, – это действительно земля и урожай, который он получит с нее. Привык. Как и мы все. Как и они, в общем-то.
Pulsuz fraqment bitdi.