Kitabı oxu: «Такого света в мире не было до появления N. Рассказы»

Name: Такого света в мире не было до появления N. Рассказы
Author: Оксана Васякина
ISBN: 9785444828625

Şrift:

В оформлении обложки использован фрагмент иллюстрации к альманаху «Бельгийские музы». Ис. Ювенель по эскизу Э. Вербукховена, 1827. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

* * *

Бьет свет

1

Спустя пару лет после отъезда из России N прислала скан пленки: я сижу на паркете с мокрыми волосами. За большим окном – Чистые пруды, стеклянная застройка, пьяные панки и шахматисты. От солнца я щурю близорукие глаза, в руках – Новый Завет в мягкой синей обложке, кажется, я стащила его из мормонского отеля.

Днем мы обычно обедали за счет компании, в которой работала N: ковырялись в панцирях улиток, макали клубнику в растопленный шоколад, пили «Вдову Клико». Вечера проводили на крыше, там пили пиво и любовались высоткой на Баррикадной, которая в солнечные дни отражала персиковый закат. После в тесном баре на Чистых – от входа до стойки пять метров – пили куба-либре: ром, кола, лайм, лед, короткая черная трубочка. Сначала по одной, потом N обязательно кто-нибудь хотел угостить, а мне коктейль доставался по дефолту. Ночами там было не протолкнуться – сотрудники «Газпрома» праздновали конец рабочего дня. Все они смотрели на N, N танцевала под Trio Matomoros, закинув руки за голову, и аккуратно, чтобы не задеть посетителей, качала бедрами. Она замечательно танцевала. После пятого, шестого, седьмого коктейля мы садились на ее бирюзовый ретромопед и с улюлюканьем летели к третьему кольцу.

N показывала мне работы итальянских мастеров. С полки она брала Гомбриха и разворачивала вклейку с «Весной» Боттичелли. Она разглядывала прозрачные одежды граций и водила пальцем по линиям, образованным жестами и положением фигур. Эти треугольники, говорила N, создают красоту и динамику полотна.

Еще N просила читать ей вслух. Потея от смущения, я открывала на телефоне «Тихий Дон» и, не помня себя, читала. N лежала закрыв глаза и слушала.

2

Бывало, N предлагала мне померить ее платье. Она носила платья на бретельках, платья с короткими рукавами и высоким воротом, платья с рукавами-фонариками. У нее не было ни джинсов, ни брюк, потому что, объясняла N, платья для девочек, а она – девочка-девочка. До N я не знала ни одной женщины, которая носит только платья. Летом N не надевала нижнее белье, когда я это заметила, она сказала, что трусы не дают ей дышать. В ее платьях я выглядела ужасно: комковатая девушка пытается быть сексапильной. Я ненавидела себя за это и нарочито игриво посылала N воздушный поцелуй. N смеялась и говорила, что когда-нибудь я обязательно найду свое платье, и тогда мне не нужны будут ни шорты, ни джинсы, ни трусы.

3

N не знала меры и порой допивалась до черного экрана. Такие часы были особенно опасны для нее: N продолжала двигаться, разговаривать и пить, но ее зрачки застывали и события развивались где-то там, в одурманенном мозге. N смотрела свое внутреннее кино и взахлеб хохотала.

Иногда N исчезала. На сутки, трое, не отвечала на мои сообщения, я боялась, что она попала в беду. Я приходила в квартиру, где N снимала комнату, ложилась на матрас, ждала и перебирала варианты ее гибели: убийство, авария, падение с высоты, передозировка, самоубийство. N возвращалась, похмельная, мне казалось, сквозь ее глаза цвета весеннего льда бьет свет, такого света в мире не было до появления N.

Однажды N завела себе парня с гоночной тачкой; он жал триста, и я чувствовала, как в моем животе крутит холодная волна, а затылок вжимается в подголовник. Когда N шла к нему на свидание, я представляла бурую кашу, в которой блестят осколки костей и пайетки с платья N. Зависая на пожарной лестнице, по которой мы залезали на крышу, я смотрела вниз и прикидывала: что можно сломать, упав с высоты четвертого этажа. Когда N не отвечала на мои сообщения, я воображала ее ноги на асфальте: длинная царапина на правой щиколотке, беззащитная кожа на левой подошве, слетевшая с нее босоножка лежит среди бархатцев и анютиных глазок. Я переводила свой внутренний взгляд на слипшиеся волосы, мне не хотелось видеть ее лица. Маруся, наша общая знакомая, однажды проснулась в центре копировальных услуг за МКАД. Укрывшись собственным платьем, она лежала на диване для посетителей, а на столах спали пятеро незнакомых мужчин. Когда N пропадала, я вспоминала Марусю и думала, что ей повезло, ведь она осталась жива.

4

В конце лета N пошла к ясновидящей, которая практикует гипноз. Эта ясновидящая могла показать N ее прошлые жизни. После гипноза N сказала, что видела там меня. Сама N была царицей, старшей в гареме, весталкой; в одном из воплощений я была ее дочерью. N так и сказала: я вспомнила тебя, ты была моей дочерью, старшей из моих дочерей, я гладила тебя по лицу и видела в нем собственные черты, а еще мы танцевали.

Я хотела быть ее дочерью, чтобы она гладила меня по лицу. Я хотела снова и снова слушать ее рассказ о восточном царстве, где мы танцевали под шафрановыми балдахинами. Виноградные горы, драгоценные бусины, бронзовая кожа. Я хотела верить ей, но не могла, я желала убедиться в родстве наших душ, поэтому тоже пошла на сеанс гипноза.

Пока ясновидящая что-то писала у себя в блокноте, мне удалось рассмотреть ее. Она сидела в мягком кресле, шаровары и длинная расшитая огурцами рубаха были призваны скрыть массивные бока. Ее звали Наталия, такое простое имя, подумала я, и такое обыденное выражение лица. Ничего в ее жестах не сообщало о вселенской мудрости, ее взгляд мне показался скучающим. Это раздражало, я пришла, чтобы узнать о своих прошлых жизнях, но Наталия выглядела как любая женщина из супермаркета.

Я рассказала ей сон, этот сон я часто видела в детстве, теперь он вернулся: древняя лепнина в свете горящих костров, мой взгляд спускается откуда-то сверху. Там, на земле, – шум людской толпы, паника и плач, стоны и визг. Сквозь этот шум ко мне пробивается женский голос, он отчетливо произносит заклинание на неизвестном языке.

Наталия подробно записала мой сон и попросила закрыть глаза. Она сказала, что я должна вернуться к стене, оттуда двинуться дальше. Я ответила Наталии, что не могу представить продолжения сна, а пространство за пределами увиденного – тем более. Но она строго сказала, что представлять не нужно, не нужно ничего выдумывать, моя задача – вернуться в сон. Я подчинилась и начала сочинять продолжение: мой взгляд скользит по шапкам собравшихся, я вижу пылающие костры. Наталия спросила, зачем люди собрались под стеной, что за пределами стены и толпы, я честно ответила, что там ничего нет, совершенно ничего, и я понятия не имею, откуда там я, кто эти люди внизу, на каком языке звучит молитва. Тогда Наталия попросила меня подняться назад, в самое начало стены, но стена бесконечна, ответила я.

Меня утомило собственное желание угождать, тем более, подумала я, я собираюсь заплатить этой женщине тысячу рублей. Я открыла глаза и спросила ее, что она думает о моем сне. Глядя на свои руки, Наталия сказала, что сон – это память моей души о времени, когда она была между прошлой и текущей жизнью. Так бывает, сказала ясновидящая, души плутают, могут веками искать новые воплощения. Похоже, твоя душа очень старая, но она долго скиталась, прежде чем проявиться здесь. Я спросила ее, сколько лет моей душе. Наталия внимательно посмотрела мне в лицо, я выдержала ее взгляд, потом она закрыла глаза, как будто от усталости. Твоя душа намного старше этой вселенной, возможно, она пришла сюда из высших миров, но почему она оказалась здесь? Вот в чем вопрос. Дело в миссии, ты пришла сюда не случайно, ты обязана сделать нечто важное. Я кивнула и подумала: должно быть, каждый, кто сидит в этом кресле, слышит что-то в этом роде. Ведь всем хочется получить свидетельство собственной исключительности. От этой мысли мне стало противно.

Версия Наталии о пути моей души исключала возможность нашей с N встречи в восточном царстве, я никак не могла быть ее дочерью. Это несоответствие бесило. Одновременно мне все-таки льстили слова ясновидящей о древности моей души и важной миссии, которая должна ею быть выполнена в настоящем воплощении.

5

N отсыпалась от ночного кутежа, я достала из холодильника Ессентуки–4 и разбудила ее. N, задыхаясь, хлебала из зеленой бутылки, я сидела рядом и ждала, когда она посмотрит на меня. Я хотела как можно скорей рассказать ей о Наталии. Когда N со вздохом удовлетворения откинулась на матрас, я заговорила о моем сне. Я смотрела на N и ждала, когда же она спросит про нашу с ней встречу в восточном царстве, в пустыне, среди верблюдов и женщин с золотыми браслетами на щиколотках. N потягивала минералку и рассеяно слушала о старой душе, которая веками скиталась между мирами. Когда я закончила, она со стоном удовольствия потянулась и, словно не было никакой пьянки, вскочила на ноги. Так, сказала она, начался новый прекрасный день, и я готова ко всему. Она еще раз потянулась, взъерошила на затылке волосы и стащила с рейла расшитое пайетками платье. Вот это был вечерочек, я тебе скажу! N понюхала платье и бросила в корзину с грязным бельем.

Маритоцци

Потом я видела, как М. танцует.

Хоровод змейкой бежал между барными столиками. Танцовщицы были одеты в черные комбинезоны из лайкры, лица покрыты перламутровым гримом, на головах черные шапочки.

Постановщик гонял их из одного конца зала в другой, танцовщицы повиновались. После нескольких повторов он крикнул, что все могут отдохнуть. Девушки зааплодировали и направились к стойке. Одна из фигур отделилась и быстро пошла к стене, на ходу она сняла шапочку и поправила волосы. Я увидела профиль М., узнала его и испугалась. Я не хотела, чтобы она меня заметила, поэтому быстро отошла за колонну и наблюдала за ней из тени.

М. достала из рюкзака влажные салфетки и вытерла лицо. Стянула комбез. Стоя в лиловых трусах и белом лифчике, она копалась в вещах. Ее движения были размеренными, мне показалось странным, что М. не торопится, вот-вот должна была начаться вторая часть репетиции. По ее действиям я поняла, что М. не станет в ней участвовать. М. нерасторопно надела носки, джинсы и футболку. Накинула пальто и обулась в несуразные зимние кроксы. Сгребла танцевальный костюм и комком пихнула в рюкзак. М. уходила, просто уходила с репетиции. Я не удивилась, это было в ее духе.

Я вспомнила, как М. обещала камнем размозжить мне череп.

А потом вспомнила, как М. сказала, что хочет есть, и спросила, есть ли у меня деньги. Я вытащила последние пятьсот рублей, она их взяла и пошла прочь.

Вспомнила, как М. часами не могла встать с постели, чтобы пойти поработать.

М. в последний момент могла отменить запланированную встречу.

М. постоянно опаздывала.

Однажды я приехала к ней в Кунцево. Минут пять я звонила в домофон и в мессенджер, где она ответила, что не может встать. Подъезд открыл подросток с жирными волосами. Дверь в квартиру М. была не заперта. Она попросила приготовить кофе, я поставила гейзер и заварила гречневые хлопья. С тех пор я жила с М., у меня был дубликат ключей и свой матрас.

Наблюдая за тем, как она без страха быть замеченной уходит с репетиции, я вспомнила: в день рождения М. я проснулась от звонка в дверь. Она лежала под несколькими одеялами и не двигалась. Звонок не смолкал, М. попросила посмотреть, кто там. Я сползла с матраса, надела брюки, начала искать тапочки и замешкалась, М. раздраженно повторила просьбу. В мутном глазке я увидела фигуру в окружении розовых и желтых пятен. Из-за двери женский голос несколько раз произнес: мама. Мать М. прилетела утренним рейсом из Италии, чтобы поздравить дочь с днем рождения. Услышав ее, М. вылезла из-под одеял, шепотом попросила меня открыть, а сама проскользнула в ванную и закрылась изнутри. На пороге стояла аккуратная седая женщина с воздушными шарами. Под мышкой она держала большой полиэтиленовый пакет.

Женщина посмотрела на меня вопросительно, я представилась. Та вошла и спросила, где ее дочь – я указала на ванную комнату. Женщина протянула мне пакет, она сказала, что в нем сладкая выпечка, салями и пара банок песто. Я отнесла пакет на кухню. Вы здесь живете, спросила она из комнаты, по неприятному шороху я поняла, что она складывает на диван воздушные шары. Нет, ответила я, переночевала, чтобы не тратиться на такси.

Я вытряхнула из фильтра кофеварки вчерашний жмых. Кофе будете, крикнула я, конечно, ответила женщина тихо. Пока я мыла кофеварку и спешно прятала бокалы с остатками красного вина, мать М. тихо прошла в кухню и села за стол. Я смущенно улыбнулась, в ванной шумела вода. Женщина оглядела меня и, сглотнув, строго спросила, чем я занимаюсь и как мы с ее дочерью познакомились. М. говорила мне, что ее мать – учительница, двадцать лет преподавала итальянский в школе. Потом в командировке познакомилась с мужчиной, вышла замуж и переехала в Монджибелло. У него свое дело, прокат лодок. Теперь мать М. преподает итальянский по скайпу и пишет методические материалы для преподавателей русского как иностранного.

Я старалась держаться непринужденно. Протирая посуду, сказала, что с М. мы познакомились, когда работали на музейном проекте, посвященном истории танца: я была смотрительницей, она танцевала. Учусь на последнем курсе Литературного института, дописала первую книгу стихов, занимаюсь галерейным перформансом. Но вы, я полагаю, работаете, учительский тон мне был неприятен. Да, конечно, я работаю в школе, учу детей на продленке шить. Шить? Да, шить, это развивает мелкую моторику, мы шьем зайцев, медведей, всякое такое из флиса. И как, вам нравится? Я услышала в ее голосе надменность. Возможно, дело в том, что она – педагог с двадцатилетним стажем, преподает язык, серьезный предмет. Я же в свои двадцать пять еле добралась до пятого курса, выпустила книгу стихотворений тиражом двести экземпляров, еще и подрабатываю в продленке.

Мать М. была мне никем, но это не было поводом не бояться показаться жалкой. Я постаралась как можно шире улыбнуться и медленно проговорила, что работа мне очень нравится. И что вы будете делать дальше, кем вы станете, когда окончите институт? Я и сама не знала, кем я стану, поэтому начала перечислять дисциплины, которые изучала: античная литература, философия, историческая грамматика… И подытожила, что могу быть журналисткой, редактором в издательстве, преподавать. А писательницей вы стать не хотите, вы же учитесь в Литературном институте, а не на журфаке. В ванной затихла вода. Я изо всех сил пыталась понравиться этой незнакомой женщине, в то время как М. отмокала. Это был день рождения М., мать приехала к ней. Рассчитывая, что М. вот-вот выйдет, я перестала улыбаться: я просто почищу зубы и сбегу. Но вода снова зашумела. У меня больше не было сил быть приятной, и я спокойно ответила, что сегодня писательским трудом много не заработаешь. Мать М. согласно кивнула.

Гейзер зашипел, я разлила кофе по чашкам. Женщина скорее из вежливости попросила меня не стесняться и угоститься выпечкой. Мне показалось, она надеялась, что я откажусь. Но я хотела попробовать итальянские слоеные пирожки и съесть кусок колбасы. Не только потому, что была голодна, но и потому, что мне просто хотелось попробовать то, что утром купили на итальянском рынке, а теперь лежало на столе в Кунцеве. В конце концов, мне пришлось развлекать мать М., поэтому я буду есть и колбасу, и пирожки, и вообще все, что захочу, подумала я.

На подогретый хлеб я положила четыре кусочка колбасы и откусила. А вы, Оксана, в Литературном институте изучали итальянскую поэзию? Я поторопилась ответить, изо рта выпал катышек хлеба. Вы ешьте, ешьте, я подожду. Жуя свой бутерброд, я судорожно вспоминала все, что когда-либо знала об итальянской литературе: римская Античность, Вергилий, Овидий, паллиата, Плавт, «Письма с Понта», «Два Менехма». Эпоха Возрождения, Петрарка, Данте, «Гаргантюа и Пантагрюэль», Боккаччо, чума. Лицо античницы, которая вела семинары по Риму и Возрождению, ее терпеливое снисхождение и отложные воротники, изящные серебряные броши. Я сделала глоток кофе и спокойно ответила, что итальянской литературы как дисциплины у меня не было, но Античность и Возрождение я проходила до третьего курса. Мать М. удовлетворил ответ, взгляд потеплел.

Вы знаете, Оксана, немного торжественно обратилась она ко мне, здесь, в моей московской библиотеке, есть прекрасный экземпляр «Божественной комедии». Билингва, думаю, вы, как литератор, сможете оценить. Она ушла в комнату, вода в ванной по-прежнему шумела, я закинула в рот кусок салями и тут же проглотила. Мать М. вернулась с небольшой книгой, я вымыла руки с Fairy, вытерла насухо. Это и правда было хорошее издание, подарочное, но не вычурное. Книга была легкой, тиснение на матовой обложке, аккуратный шнурок-закладка. Я с удовольствием ее пролистала и хотела вернуть. Нет, ну что вы, это подарок вам, вам она пригодится, а у нас тут лежит мертвым грузом. Мне значение этого жеста было неясным: зачем она дарит книгу? Скорее всего, из жалости, подумала я, она заметила, с какой жадностью я ем колбасу. Или из благородства, что, впрочем, для меня всегда было синонимом жалости. Но отказаться от подарка мне казалось совсем не уместным, поэтому я поблагодарила и положила книгу в рюкзак, висевший в коридоре.

Я глянула на часы, шла вторая пара, а я пила кофе, ела салями и ждала, когда мать М. откроет пакет со сладкой булочкой. Прямо сейчас я могла встать, прибрать свой матрас, обуться и успеть на историю искусств.

Вы знаете, обратилась я к матери М., мне пора бежать, иначе я опоздаю на историю искусств. О да, конечно, Оксана, поспешите, этот предмет ни в коем случае нельзя пропускать. Я бросила взгляд на пакет с выпечкой, мать М. заметила. И да, добавила она, обязательно возьмите с собой сладкое, полезно для мозга. Она вскрыла пакет и в салфетку завернула булочку со взбитыми сливками. Я приняла и с благодарностью спросила: как это называется по-итальянски? Маритоцци. Ма-ри-то-цци? Именно, маритоцци, она вздернула подбородок, словно всю дорогу я была самой отстающей в классе, а тут пришла и без ошибок выдала спряжения латинских глаголов.

Теперь я смотрела на спину М., и меня подмывало окликнуть ее. Сделать подлость – обратить всеобщее внимание на то, что она вот-вот уйдет. Что тогда будет? Танцовщицы нервно переглянутся, пара из них сделает выражения лица, по которому все прочтут: ну вы что, не знаете М.? Она всегда так делает. Постановщик возмущенно попросит ее объяснить, что происходит, и напомнит, что по договору М. получит гонорар только в случае посещения всех подготовительных мероприятий, то есть репетиций. Она с недовольным кряхтением залезет в рюкзак, вытащит костюм и швырнет его на пол, под ноги постановщику. На прощанье пренебрежительно махнет своей узкой кистью. А я выйду из укрытия, чтобы М. меня заметила.

Но я просто смотрела, как М. толкает тяжелую дверь. В тамбуре задерживается, чтобы поправить капюшон, и выходит на улицу. Просто так. Как всегда.

Она

Она давила мне прыщи. Могла часами сидеть и с наслаждением выискивать черные точки на носу. После на моем лице оставались отпечатки ее ногтей. Красные полумесяцы.

Она была одержима красотой и худобой своей старшей сестры. У той была смуглая кожа, тонкие черты и большие миндалевидные глаза. Она стирала простыни своей старшей сестры и с упреком говорила ей о жирных пятнах от вагинальных свечей. Она ревновала старшую сестру ко всем – к подругам, друзьям, продавцам супермаркета. Когда Она нашла в комоде старшей сестры презервативы, устроила истерику: та не посвятила ее в тайну своих романтических связей.

Она первой прочитала мои стихи. Я переписала их в тонкую тетрадь и подарила ей. Однажды Она написала мне, что все еще хранит эту тетрадь. Мне стало неловко от мысли, что существует тетрадь со стихами, которые я писала двадцать лет назад. Я не помню ни одного стихотворения из той тетради.

Она курила яблочный Kiss. Дома Она ходила в длинном махровом халате, я часто видела, как между лацканами халата выглядывает ее грудь с большим розовым соском.

В маленькой съемной квартире Она готовила луковый суп, когда я пришла к ней попрощаться. Проверила на вкус, потом поставила сотейник в духовку и прикрыла содержимое гренками с натертым сыром. Пока суп готовился, Она курила яблочный Kiss. Нам не о чем было говорить.

Она вела себя как матрона, одной рукой держала ворот халата, другой – тонкую сигарету с салатовым фильтром. Мне казалось, Она важничает, потому что живет отдельно от старшей сестры и сама зарабатывает на жизнь. Она гордилась, ведь теперь ее положение самостоятельной молодой женщины намного важнее моих скитаний. Больше мы не виделись.

Теперь Она мне снится. Иногда я вижу ее обесцвеченные пряди. Проснувшись, я слышу ее смех и вспоминаю, какая у нее была кожа – белая, бархатная. От нее пахло пудрой и лаком для ногтей. Она всегда смотрела на меня так, словно я мальчишка-подросток. Подбадривала меня, танцевала со мной.

На днях я видела сон, в котором Она работает в продуктовом. Я подглядываю за ней из-за стойки с чипсами и не хочу, чтобы Она видела меня. Она взвешивает лук и успокаивает своего ребенка, сидящего под прилавком. Ребенок вопит, я вижу, как из носа мальчика-пятилетки две блестящие дорожки соплей тянутся вниз, ко рту. Взвешивая лук, Она устало поднимает сына и держит его одной рукой, тот обхватывает ее талию ногами в лиловых колготках. Очередь в магазине растет, волнуется. А Она все взвешивает и взвешивает лук. Растерянно смотрит на калькулятор, в заляпанную тетрадь. Луковицы скатываются с платформы весов и бегут по прилавку, падают на пол. Ребенок плачет, в истерике хватает одну из луковиц, слепо бросает. Я стою и наблюдаю.

Недовольные покупатели бродят по торговому залу. Кто-то заходит за стойку с сигаретами и, не заплатив, выпивает пакет ряженки. Кто-то запихивает жвачку в карман. Женщины с цветными принтами на синтетических футболках фыркают и выходят из магазина. Покупательница, что пришла за луком, визжит.

Я не выдерживаю суматохи и направляюсь к выходу. Она меня не замечает, в панике ее глаза мечутся, Она разрывается между ребенком и луковицами. С порога я смотрю на ее лицо, Она вымоталась, ее щеки серые.

Мне стыдно, что я ее вижу.

Без вожделения, без чувства собственности, без эгоизма

Семен написал, что утром приедет Мини.

Октябрь, +3, из теплой одежды – флиска, въевшийся запах костра. С собой Мини привезла гитару, туристический коврик и джинсовый рюкзак. Умещается ли в него все необходимое в путешествии? Я прикинула: косметичка (шампунь, дезодорант, станок, мыло, зубная паста, щетка), двое трусов, пара носков, чистая футболка, полотенце, зарядник, что еще? Кажется, этого может хватить на три дня. Но Мини сказала, что выехала в конце сентября, она кинула спальник, из рюкзака достала пакет ранеток. Так что же, она путешествует без шампуня и чистых носков? Я схитрила, сказала, собираю стирку, Мини еще раз залезла в рюкзак и вытащила комок красного полиэстера. А такое можно стирать, спросила она и растянула шаровары, из складок выпал поролоновый лифчик, украшенный пайетками и бисером. Что это? Мини блаженно повела подбородком: это мой танцевальный костюм, постираем? Я обратила ее внимание на кокетку: ты знаешь, боюсь в машинке все стразы отвалятся, такие вещи обычно стирают руками. Ну и ладно, она затолкала костюм обратно.

Я сказала, что можно воспользоваться моим шампунем и дала полотенце. В ванной зашумела вода, я высыпала яблоки в раковину. Паданцы, куда нам столько, подумала я и принялась отмывать от плодов грязь. Перезревшие ранетки пахли кислятиной, я среза́ла гнилые бока. Битые, мороженые, червивые. Яблоки с червями, крикнула я, Мини из ванной выкрикнула в ответ: ну и что, я их уже три дня ем. Как, должно быть, ее пучит, про себя подумала я, ладно потом разберусь.

Мини выключила воду. Ей ведь нужно во что-то одеться, а с собой ничего нет. Я подошла к ванной и спросила, нужно ли ей что-нибудь из одежды. У меня все есть, жизнерадостно ответила Мини и открыла дверь. Она стояла на залитом водой полу, в прежних джинсах и красной майке. На батарее висели малиновые стринги и капроновые гольфы.

Мини спросила, нет ли у меня сигареты, я достала пачку, и мы закурили. Я предложила поесть: у меня были пакетики гречки быстрого приготовления и замороженные овощи. Она удовлетворенно потянулась, я заметила каштановые волосы у нее под мышкой. Конечно, протянула Мини, это волшебно, поесть горячего.

Докурив, она прошла в коридор и вернулась с гитарой. Мини села, пристроила инструмент на бедре и закрыла глаза. Глубоко вдохнула, задержала дыхание и с кивком, который мог означать благодарность, выдохнула. Это пространство, сказала она умиротворенно, приняло меня, дало мне тепло, я хочу вернуть ему энергию, чтобы восстановить баланс. Она еще раз вдохнула и, не открывая глаз, положила пальцы на струны. Лицо Мини расправилось, она приподняла подбородок и улыбнулась. Удивительно, подумала я, почему при таком образе жизни ее зубы все еще белые. Прежде я много раз слышала суждение, что чистота – не вопрос гигиены, но факт уровня духовного развития.

В присутствии Мини я чувствовала неловкость, я всегда нервничала, когда оказывалась наедине с незнакомыми людьми. А когда эти люди делали что-то, что не подразумевало моего участия (например, восстанавливали энергетический баланс), я приходила в замешательство. Одновременно с этим на фоне незрелости Мини – так я определяла ее неспособность иметь свой шампунь, чистую одежду и пачку сигарет – себе самой я казалась серьезной.

Я поставила кастрюлю на огонь и закинула мексиканскую смесь в микроволновку, закурила и села ждать, пока закипит вода. Мини с нежностью трогала струны, улыбалась, пела. Она тянула звуки и покачивалась. А я рассматривала оспинки на ее щеках, линию носа, латунную серьгу с облупившейся глазурью.

Узкие плечи, густые каштановые волосы – таких женщин обычно называют миниатюрными. Рядом с ней я почувствовала собственную громоздкость: большая грудь, высокий рост, широкое лицо. Какой у нее размер? XS? XXS? Интересно, мои коровьи сиськи больше ее головы? Что будет, если я попробую натянуть на себя ее красную маечку? Как бы я себя чувствовала, если бы мое тело было как у нее – маленькое, гибкое, упругое? На днях я рассматривала свое отражение в примерочной Pull & Bear: одутловатая шея, дряблые плечи, мерзкий живот. Я ощущала собственную нелепость и огромность. Разве я не знала, чем закончится этот поход? Десятки шопингов заканчивались поражением, но, получив аванс, я все равно перлась в торговый комплекс. Набирала груды вещей, мерила, затем джинсы, футболки и кардиганы натягивала на вешалки обратно. Мне было ужасно стыдно перед работницами магазина: я – одно сплошное уродство, занимаю примерочную, копошусь там полчаса и ничего не покупаю.

Мини тихо пела. Микроволновка щелкнула, я закинула в сковороду овощную смесь, в кастрюлю опустила три пакетика гречки. Я курила и смотрела на кукурузу и красные обрезки болгарского перца. Масло шипело, внутри меня тоже шипело неприятное чувство, я силилась его распознать, и когда оно, наконец, поднялось к горлу, я поняла, что это тяжелая неприязнь к себе. Потому что я завидовала Мини, ее легкому телу, завидовала непринужденности, с которой она относилась ко всему, что меня заботило.

Я поставила тарелки на стол, Мини замолкла и открыла глаза. Она убрала гитару и из заднего кармана джинсов достала бумажный кулек, здесь у меня пряности, хочешь? Я кивнула, она насыпала в мою гречку кари вперемешку с зернами кориандра. Мини заглянула в кулек, ой, кончилось, ну ничего, она развернула бумажку и вытряхнула остатки приправы себе в тарелку. Ом шанти-шанти-шанти, проговорила она и, пальцами помогая загребать как можно больше гречки на вилку, принялась есть.

Последние два года Мини жила в коммуне на берегу Черного моря. До этого я кое-что слышала об Утрише. Из Сибири он казался местом, где живут счастливые и щедрые люди, в свой круг они принимают каждого; сам мир оберегает их – дает еду и пресную воду, нянчит детей. На Утрише при встрече говорят «доброе утро», даже ночью.

Коммуна Мини жила на Утрише круглый год. Все, что нам было нужно, мы имели, сказала Мини. Там происходили чудеса, например, в один из дней я очень хотела персик, но в город никто не собирался, денег нет, да и погода для заработков неважная – два дня подряд шел дождь. Я так хотела персиков, что только о них и думала, не могла медитировать, не могла петь, вообще ничего не могла. Из соседнего лагеря пришла девушка, Лиса, которой я давно обещала мехенди, я рисовала и думала о персике. Можно, я спросила, нарисую персик? Лиса разрешила. Когда узор подсох, я потрогала персик на ее ладони и, представляешь, прям ясно осознала, что мне срочно нужно пойти в бухту рожениц. В семидесятые хиппи там рожали детей. Эта бухта – самая дальняя, идти до нее минут сорок, на моторке, конечно, быстрее, но денег-то нет. И вот я иду, иду, иду и придумываю песню, на ходу пою и хлопаю вот так – она отбила ритм по столешнице – а потом смотрю: на горизонте просвет и радуга! Пришла в бухту, в ней, как всегда, никого. Села на бревно, сижу, пою песню морю. И вдруг! Ты представляешь! Волна выносит три персика! Прямо к моим ногам! Это дар, я просила персик, и Вселенная мне ответила. Я постояла, может еще появятся персики. Но я же знаю – во всем важна умеренность, не проси сверх того, что тебе нужно в данный момент. Один персик я съела, а другие понесла своим. Представляешь! Я несу персики, а за мной – полоса чистого неба.

Мини взяла сигарету из пачки, лежавшей на столе, и спросила, есть ли кофе. Кофе не пила с Уфы, повезло, села в Тольятти к дальнобою, который ехал в Уфу. Я ему играла на гитаре, он мне на каждой заправке еду покупал и кофе. Не знаю, ответила я, на этой кухне все из ниоткуда берется и туда же исчезает. В начале каждой смены я списывала на пробу помола тридцать грамм кофе и приносила домой. Из буфета я достала керамический бочонок с крышкой, в нем кофе не оказалось, пришлось лезть в тайник. На самой верхней полке за кварцевым светильником и банками с саган дайля я хранила зиплок пакет с запасным кофе, но тайник, похоже, кто-то рассекретил. Пара ложек, констатировала я, это, конечно, неуважительно по отношению к кофе, но можем сделать из него заварку и разбавить в своих кружках. А молоко, Мини спросила с надеждой, если есть сгущенка и кардамон, давай сделаем пряный молочный кофе? Нет. Нет ни кардамона, ни сгущенки, в холодильнике вообще ничего нет, отрезала я.

Я наврала, на днях я купила три банки сгущенки, они остались в моей комнате. Домой я носила гречку, макароны, сгущенку, но они испарялись, а взамен ничего не возникало. Принесенное с собой гости съедали сами, и волшебство равновесия и восполнимости, о котором все говорили, на меня почему-то не распространялось. Первое время я чувствовала свою ущербность: что-то со мной не так, магия не работает. Потом я поняла, что на самом деле ничего не сломалось, просто это моя карма. Похоже, в прошлой жизни я была скупой, а в этой жизни обязана научиться щедрости, смирению, обязана отдавать, не прося ничего взамен. Вопрос Мини вытолкнул меня из мутной иллюзии о кармических долгах. Ответив ей, я отвернулась и с жадностью вдохнула, но буквально сразу испытала вину. Мини ни в чем не виновата, подумала я, она просто спросила, есть ли сгущенка. Я поставила чайник и обернулась. Мини продолжала смотреть на меня щенячьими глазами, ее нисколько не задела моя грубость, возможно, она ее вообще не заметила.

Ты знаешь, якобы вспомнила я и смягчила тон, кажется, я покупала сгущенку пару недель назад, три банки. Две мы точно съели, а что с третьей, не помню, пойду посмотрю. Мини вскрикнула: как славно! Я так хотела кофе со сгухой! Ты не представляешь! Всю дорогу только о нем и думала. Учительским тоном я ответила, что радоваться рано.

Я шла по увешанному тибетскими молитвенными флажками коридору и размышляла о своих жадности и эгоизме. Может быть, я, действительно, отдаю долг за свою скупость? Даже если прошлой жизни никакой и нет, то достаточно вспомнить себя ребенком. Делиться – значит соблюдать приличие. Если у тебя всего одна конфета, предложи откусить половинку. Потому что есть при других и не делиться – нехорошо, можно человека обидеть. Я ненавидела делиться. Если бы меня не обязывали, мне и в голову бы не пришло предложить половину своей конфеты. И даже больше, от взрослых я часто слышала, что отдавать нужно лучшее из того, чем владеешь. Червивую половину яблока оставь себе. Игрушку, что считаешь самой красивой, – отдай. Если тебе позарез нужен ластик – все равно уступи соседу по парте, потом уже пользуйся сама. А мне хотелось яблоко без червей, самую красивую игрушку и ластиком пользоваться, когда я хочу, а не когда соседка по парте сотрет свои тупые каракули. Наверное, думала я, все, с чем теперь мне приходится сталкиваться, – в некотором роде урок. Кармический тренажер, на котором я должна отработать умение отдавать и взамен не ждать ни компенсации, ни благодарности.

В проходной комнате Семена я одернула занавеску и открыла форточку. В дальнем углу – гора спальников, пол завален туристическими пенками. Я подпалила палочку благовония и вставила ее в щель между лепестками керамического лотоса, подношение Ганеше. Сюда мог прийти любой – выпить чая, поспать. Сам Семен чаще ночевал в машине, зеленом минивэне, в котором ездил на Алтай, в Хакасию и Бурятию. Поэтому, чтобы принимать гостей, ему была нужна квартирантка, я платила символическую тысячу рублей, прибиралась, сдавала показания счетчиков. Весной и летом в комнате Семена постоянно кто-то торчал. Здесь вписывались шаманы, семьи рейверов и шестидесятилетние хиппари. Осенью те, у кого были деньги, уезжали в Индию или Тайланд. У кого денег на путешествия не было, возвращались к родителям, в теплые дни стритовали, другие снимали дачи в глуши, там мастерили незамысловатые поделки и продавали в интернете. Больше всего, как мне казалось, не везло тем, у кого не было ни денег, ни умений. Им приходилось работать и скитаться по впискам.

Себя я относила к третьей категории. Слуха у меня не было, я не умела рисовать или шить одежду. Меня привлекал образ жизни, который, например, вела Мини, мне он казался самым правильным. Но чтобы его вести, нужно было избавиться от страстей и страхов. Решиться я не могла: мне было страшно отпустить все и довериться потоку, одна только мысль, что у меня нет работы и заначки на два месяца вперед, ужасала. Я признавала только один вид сигарет, KENT 4; чтобы день начался, мне нужно было выпить две чашки кофе и съесть яичницу; если я чувствовала сильный запах (не важно, приятный он или нет), то не могла уснуть; у меня была контактная аллергия на все металлы, а это значит, что я не могла носить побрякушки из меди, латуни и алюминия.

В уме я перебирала три Гуны природы: Саттва, Раджас, Тамос. В себе я видела страсть и невежество, Раджас и Тамос, Саттвы, то есть благости, найти не могла. Однажды в квартире Семена останавливалась Моника, она говорила, что видит ауру человека. Посмотрев на меня, она покачала головой: у тебя так много страстей, все красное, страсти приносят страдания, разум – колесница, когда ты научишься им управлять, станешь опытным возничим, все, что тебя беспокоит, растворится. Потому что страсти – это проявление майи. Майя – великая иллюзия, скрывающая от тебя возможности просветления. Моника стащила с запястья медный браслет и протянула мне. Не снимай его, пока сама ты не можешь стать возницей своему разуму, браслет будет напоминать, что все – иллюзия. Помни: не существует ни болезни, ни тела, которое ее претерпевает. Когда я его надела, Моника щелкнула пальцами и добавила: кстати, этот браслет – тоже часть Майи.

Медь окислилась, запястье позеленело. На утро под браслетом зачесались крошечные волдыри, к вечеру зеленая полоса воспалилась. Нарывы лопались, из них текла желтая сукровица, она ускоряла химическую реакцию, волдырей становилось еще больше, подсохшие язвы чесались, я срывала корочку, из-под нее текло – и так по кругу. На пятый день тренировки возничего мое сине-желто-бурое запястье заметил управляющий кофейни. Он взял меня под локоть и вывел из бара в подсобку. В подсобке он орал, что гости платят деньги не только за кофе, но и за то, чтобы его не готовили гниющими руками. Орал про имидж заведения и мою мятую форму. Проорался, залез в аптечку, выдал мне «Спасатель», бинт и хлоргексидин: промой, намажь и приходи, забинтую тебе. Я не могла не подчиниться, со стыдом и разочарованием я стянула браслет и положила в карман фартука. Все это, думала я, как и зудящие волдыри, было испытанием моего намерения разрушить иллюзию.

Я вошла в свою комнату, и на случай, если заглянет Мини, осмотрела ее чужими глазами. До моего заселения здесь жил брат Семена, Кирилл, он верил в Конец Света 2012 года, кроме запасов гречки и свитеров его ничто не заботило. Кирилл переоборудовал шифоньер в стеллаж, под потолком построил антресоль. Он разобрал пол, расчистил между лагами пространство, обил его листовым железом. На антресоли он копил теплую одежду, посуду и туристическое снаряжение, в подполе держал медикаменты и консервы. Теперь все ячейки хранилища Кирилла были пусты. На каком-то из форумов он познакомился с девушкой, которая искала партнера для Конца Света. К 2010-ому Алиса планировала привести в порядок свое зимовье на Урале, ей были нужны мужские руки и сила, ну и мужчина тоже, она рассчитывала выжить и продолжить человеческий род. Сначала Кирилл и Алиса болтали по Skype, потом друг друга навещали и проверяли прочность намерений. В конце концов Кирилл сдал свои запасы транспортной компании и уехал к Алисе в Екатеринбург. Там они организовали заезд в таежное зимовье, после этого Кирилл на связь не выходил. Именно Кирилл настоял на моем заселении свою комнату.

С ним мы познакомились на одном из этно-фестивалей, я ездила туда волонтерить, это позволяло не тратить деньги и дарило чувство собственной нужности. Обычно я работала на кухне – кормила артистов, ведущих мастер-классов и таких же как я волонтеров. Кирилл был завхозом, его дотошность меня бесила: если губку для мытья посуды уносило рекой, новую не выдавал; ломался нож, долго гундел о моем расточительстве; подотчетным у Кирилла было все – газовые болоны, пластиковая посуда, даже спички. Однажды раскидывая продукты по полевой кухне, я наткнулась на весы и составленные Кириллом технологические карты. Я сроду не готовила по рецептам, обычно просто смотрела на закупку и готовила:

– вегетарианский плов + хлеб,

– гречка с грибами + хлеб,

– картошка тушеная с овощами + хлеб,

– макароны с тушенкой/макароны с бобами (для вегетарианцев) + хлеб,

– овсянка с сухофруктами на сгущенке + хлеб,

– суп чечевичный + хлеб,

– щи + хлеб,

– суп фасолевый + хлеб

То же с напитками и десертами:

– компот + вафля или печенье «Юбилейное»,

– чай масала + вафля или печенье «Юбилейное»,

– кофе со сгущенкой + вафля или печенье «Юбилейное»,

– какао + вафля или печенье «Юбилейное»,

– каркаде + вафля или печенье «Юбилейное»

К последнему ужину берегла шоколадные конфеты, фрукты и вино, чтобы приготовить глинтвейн. Если чего-то не хватало, звонила волонтерам в город, они довозили.

Бумажки с таблицами и электронные весы были последней каплей, я вышла из палатки, в паре метров от нее Кирилл вбивал колышек, обозначавший границу кухни, за которую может заходить только повар (то есть я), завхоз (то есть он) и волонтер с раздачи. Кирилл стоял спиной, я со всей злостью размахнулась и пнула его под тощий зад ногой в резиновом сапоге, а когда он в недоумении обернулся – разорвала техкарты и бросила листы ему в рожу. Я орала, что человек, не способный мириться с хаосом действительности не сможет выжить в лесу. Я терплю его, а лес терпеть не будет, лес просто уничтожит Кирилла нахуй! Потом, мне, конечно, пришлось извиниться, но я сделала это не от чистого сердца. Два года подряд, весной, летом и осенью он душил меня подотчетными губками для мытья посуды. Теперь я чувствовала себя отомщенной.

Этот пинок отрезвил Кирилла, теперь перед началом фестивального сезона он приглашал меня в квартиру Семена, где в течение нескольких часов мы составляли смету и списки необходимого. Он, когда я просила увеличить сумму на непредвиденные расходы, гундел, как и прежде. Но гундеж теперь был ритуальным, я его пропускала мимо ушей и напротив позиции «ништяки для волонтеров» меняла печенье на вафли, а вафли на конфеты. За месяц до ухода в лес, Кирилл мне позвонил и дрожащим голосом попросил заселиться в его комнату. Он дал мне понять, что его жест – это не пук какой-то, а очень важное решение. Положив трубку, я подумала, что эта сцена могла быть вырезана из дурацкого кино: они ненавидели друг друга, но, пока ненавидели, по-человечески полюбили. И вот он уезжает и завещает ей самое дорогое. Внутренне я посмеялась над Кириллом и его сентиментальностью, но согласилась, денег у меня было мало, а платить тысячу рублей за целую комнату значило, что я могу брать не шесть, а четыре смены в неделю.

Мне в пустых сотах Кирилла хранить было нечего: одежда, пара книг и настольная лампа ИКЕА, которую я использовала как ночной светильник. Мелочь я держала в ячейке, до которой могла дотянуться с пола, где спала на туристическом коврике.

Я, как и многие, верила в Конец Света, но признаваться в этом не хотела. В частности потому, что такое событие требовало от верящего в него человека деятельной подготовки. Каждый для себя должен был решить, что именно он хочет спасти: душу или жизнь. Кирилл, в отличие от меня, выбор сделал. Я же барахталась в сомнениях, втайне уважала Кирилла за его бескомпромиссность. Кириловы соты были для меня материальным напоминанием о приближавшемся Конце всего. Лежа на своем спальнике, я пялилась на ячейки и со стыдом думала, что расстроюсь, если Конец Света не настанет. Конец Света для меня значил великое облегчение: не нужно искать работу, искать жилье, не нужно вообще что-либо делать. Нет ни света, ни тьмы, нет того, кто может наблюдать их отсутствие. Да что говорить, даже отсутствия нет.

Очнувшись от раздумий, я вспомнила, зачем шла в комнату, и что на кухне меня ждет Мини. Я встала на колени и начала шарить в ячейке: кошелек, зажигалка, пустая пачка от сигарет, тюбик Himalaya Herbals, «Бхагавадгита», два грецких ореха, бандана. В самой глубине я нащупала банку, немного помедлив, захватила и орехи.

Мини постукивала пальцами по корпусу гитары и тихо пела. Я показала сгущенку. Вот видишь, обрадовалась она и снова запела. Тебе орех и мне орех, я просунула нож между скорлупками и надавила, орех раскрылся, показался черный остов. Ой, засох, не повезло, вздохнула я и открыла второй, он был съедобный. Я протянула половинку Мини, от радости Мини задвигала руками так, словно танцует румбу.

Я пила кофе и наблюдала за движениями ее губ и пальцев: она по крошке доставала орех из скорлупы и клала в рот. Мини ковыряла орех, а я пыталась понять, сколько ей лет. Ее инфантильные манеры и наивные желания вкупе с миниатюрностью тела меня смущали. Я не знала, как к ней относиться: как к женщине или к девочке? Я рассматривала кожу вокруг глаз и шею, на которой остались грязные разводы. Мини старше меня, ей лет двадцать пять, может быть даже двадцать семь: загар выделил тонкие морщинки в уголках глаз, кожа на шее тугая, но не девичья, синий завиток татуировки на плече – явно набит не вчера. Интересно, думала я, чувствует ли она мой взгляд? Мини не поднимала глаз, она подушечками пальцев собирала со стола ореховые крупинки.

Ты, я вернулась к разговору об Утрише, зимовала там? В палатке? Море не замерзает? Я всю жизнь провела в Сибири и не могла вообразить зиму без снега и льда. Да, в палатке, там же ниже нуля не опускается, это, конечно, тяжело, зимовать на берегу, и работы нет. Ты работала? Конечно, деньги же надо откуда-то брать, купить хлеб, сигареты, воду… И кем ты работала? Ну, когда как, рисовала туристам мехенди. С Юрой Барабанщиком ходили, он играл, я танцевала. Танец живота, спросила я и указала на рюкзак, в котором лежал скомканный костюм. Ага. Ну вот зимой работы почти нет, туристов мало. И еды нет, добавила я. Летом да, полегче. Вечером на рынке приходишь к палатке, продавщицы сами порченое отдают: дыни, виноград, помидоры. Летом вообще хорошо, я пару часов потанцую, потом идем чебуреки есть. Я спросила, где она училась играть на гитаре и танцевать. Я учусь у Космоса. Космоса? Да, я закрываю глаза, вот так: она опустила веки и, покачивая грудной клеткой, начала петь. В песне не было слов, мотив развивался непредсказуемо. Мини пальцем постучала по гитаре, – что значило завершение песни, и открыла глаза: вот так. Ясно, кивнула я. А что делать на море, если нет ни еды, ни денег? Вы как-то запасались? К нам приезжали ребята, везли картошку, консервы, лук. В прошлом году осенью море выбросило дельфина, мы его до весны ели.

Спустя лет пятнадцать после этого разговора, прогуливаясь по пляжу в пригороде Анапы, я наткнулась на мертвого дельфина. На весеннем солнце тело раздулось, а пузо, бывшее когда-то белым, заржавело, как у копченой сайры. Глаза, похоже, выклевали птицы, в розовых ямках копошились мухи. Так бывает, дельфины теряют способность слышать свою стаю и после долгих поисков и блужданий, изможденные, погибают. Я рассматривала его и вспоминала, как приятельница, хохоча, рассказывала о тупицах, которые до сих пор верят, что дельфины спасают людей.

Мини сказала, что разделать дельфина не так-то просто, но самым трудным оказалось хранить мясо. Соли было мало, поэтому они засолили часть спинки. Остальное расфасовали по пакетам и спрятали в море между валунами. Я слушала Мини, представляла дельфинов из мультика, где они танцуют под песню «А дельфины скромные, а дельфины черные, просят, чтобы им сказку рассказали…». Мне было дурно, поедание мяса кита мне казалось чем-то вроде каннибализма. Я спросила, какой дельфин на вкус. Очень жирный, поморщилась Мини, воняет рыбой, но в целом, если не нюхать и пожарить на решетке, нормально. А как же вегетарианцы? Тоже ели, они ведь не убивали дельфина, его принесло море, считай, что дар, море не хотело, чтобы мы голодали.

Мини ехала домой, в Кемерово. Утриш признали заповедником, на его территории теперь нельзя разбивать лагерь. Многие круглый год жили на пляже и возвращаться им было некуда. Первое время хиппи прятались, костер не жгли, готовили на сухом топливе. В сентябре из кустов к бивуаку Мини вышел инспектор. Он сказал, что в следующий раз придет с полицией и вручил листовку. Жизнь Мини была космическим танцем, подношением Джа, гражданское неповиновение ей казалось нарушением тонкого баланса. Наутро она выпила чай со сгущенкой, свернула спальник и вместе с танцевальным костюмом засунула в рюкзак. В семь утра на выезде из Анапы она ловила попутку.

Pulsuz fraqment bitdi.