Kitabı oxu: «Смотритель Реки. Хроники Нижней заводи»

Глава

Глава первая. В которой реку сдают в аренду

Если бы Егору в детстве сказали, что он станет смотрителем реки, он бы обиделся. В детстве он мечтал быть пожарным, потом — пиратом, потом — просто уехать из Заречья и никогда не возвращаться. Но жизнь распорядилась иначе: пиратов расформировали, пожарных в Заречье не было, а из города пришло письмо.

Письмо было казённое, с гербом и запахом казённого сургуча. В нём сообщалось, что Егор, как последний представитель рода, наследует «реку Студёнку в полном составе, с берегами, омутами, бродами, а равно со всем прилегающим населением, живым и не вполне».

Последняя строчка Егору не понравилась.

Он перечитал её трижды, потом пошёл к бабке Нёне, которая одна во всей деревне знала всё и никому не рассказывала.

— Наследство, — сказал он. — Река.

Бабка Нёня помешала щи и не удивилась.

— Ну дак. Дед твой был смотрителем. Отец был. Теперь ты.

— А почему я об этом только сейчас узнаю?

— Дак померли они. — Бабка Нёня пожала плечами так, будто это всё объясняло. — Раньше-то незачем было. А теперь ты один остался. Кто-то ж должен с них плату брать.

— С кого?

— С них.

— С кого «них»?

Бабка Нёня посмотрела на него как на дурака и вернулась к щам.

Смотрительская изба стояла на берегу и выглядела так, будто её строили в спешке и с похмелья. Крыша просела, окна заросли мхом, а на двери висела табличка, вырезанная от руки:

СМОТРИТЕЛЬ РЕКИ. СТУЧАТЬ ДВА РАЗА. ПОСЛЕ ЗАКАТА НЕ СТУЧАТЬ ВООБЩЕ.

Егор постучал два раза. Никто не открыл. Он постучал ещё раз, для верности, и дверь отворилась сама — со скрипом, который, судя по который, судя по всему, был здесь единственным звуком, не считая реки.

Внутри пахло пылью, сушёной рыбой и чем-то ещё — мокрым и старым, как подвал. На столе лежала книга. Толстая, в кожаной обложке, с застёжкой из почерневшей меди. На обложке было вытиснено:

КНИГА УЧЁТА РЕКИ СТУДЁНКИ

Год заведения: не помним.

Ведётся: неукоснительно.

Наказание за неведение: река.

Егор открыл застёжку. Застёжка щёлкнула, как зубы.

Страницы были исписаны разными почерками — от аккуратного писарского до совсем уж корявого, будто царапали гвоздём. Егор пролистал до последней записи.

«День ХХХ. Сдал в аренду омут у Кривого броду. Арендатор — водяной средней руки, зовут Мокша. Условия: подать — одна утопленница в год, желательно не своя. Записи веду. Егор Петрович, смотритель».

Егор перечитал. Потом ещё раз. Потом захлопнул книгу и посмотрел на реку в окно.

Река смотрела на него в ответ.

Глава вторая. В которой кикимора получает справку, а мавки график.

Первым клиентом стала кикимора.

Она пришла на рассвете, не постучав — табличку, судя по всему, она читать не умела, а может, и не хотела. Дверь распахнулась сама, и на пороге возникло нечто маленькое, сморщенное, в лохмотьях, с глазами разного цвета: один зелёный, другой серый. От неё пахло болотом и немного — мокрой шерстью.

— Новый, — сказала кикимора. Голос был скрипучий, как несмазанная петля. — Старого помню. Хороший был. Платил вовремя.

— Я его не знал, — честно сказал Егор.

— И я не знала. Но платил исправно. — Кикимора прошла в избу, села на лавку, не спрашиваясь, и вытянула ноги в лаптях, из которых торчали такие когти, что Егору захотелось убрать руки со стола. — Мне вот чего надо. Баньку мне верни.

— Какую баньку?

— Мою. Ту, что на том берегу, за ивами. Я в ней сто лет жила, мылась, людей пугала. А нынче туда мавки повадились. Поют, волосы чешут, воду муутят. Мне мыться негде.

Егор заглянул в книгу учёта. Пролистал страницы. И правда — запись была: «Баня на том берегу. Записана за кикиморой, девицей преклонных лет. Аренда бессрочная, плата — покой в доме».

— Тут написано, что баня ваша, — сказал он.

— Дак и я про то! — кикимора всплеснула руками так, что с них полетели брызги, а брызги, Егор готов был поклясться, полетели вверх, а не вниз. — Баня моя! А эти… эти… — кикимора поискала слово, не нашла и махнула рукой: — Эти поют!

— Поют — это плохо?

— Поют — это плохо, когда без спросу. Ты, — она ткнула в Егора когтистым пальцем, — смотритель. Вот и смотри. Или я на тебя управу найду. У меня зять — леший. Он тебя так закрутит, что сам себя в трёх соснах не сыщешь.

Егор вздохнул так, как вздыхает человек, который всю жизнь хотел быть пиратом, а стал бюрократом при нечистой силе.

— Пойдём посмотрим, — сказал он.

Банька стояла именно там, где сказала кикимора: за ивами, на самом берегу, наполовину вросшая в землю, с просевшей крышей и дверью, которая была приоткрыта.

Из двери доносилось пение. Тонкое, тягучее, красивое до того, что зубы ломило. Егор никогда не слышал такого пения — оно текло в уши, как река в половодье, и хотелось стоять и слушать, слушать, пока ноги не врастут в берег.

Кикимора дёрнула его за рукав.

— Вот! — прошипела она. — Вот так они и манят. Ты не слушай, ты головой тряси. А то уйдёшь, как тот рыбак. Помнишь рыбака?

— Не помню.

— И не помнишь, потому что ушёл. А потом нашли. В омуте. С улыбкой. — Кикимора многозначительно подняла палец. — С улыбкой, слышь. Так что тряси головой.

Егор потряс головой. Помогло ненамного.

Он подошёл к бане и постучал.

Пение оборвалось, как обрезанное. Из двери высунулась голова — девичья, красивая, с мокрыми волосами и глазами цвета стоячей воды.

— Чего? — спросила голова неласково.

— Я смотритель реки, — сказал Егор. — Тут вот товарищ жалуется, что вы в её бане…

— В чьей бане?

— В её. — Егор кивнул на кикимору, которая стояла в трёх шагах и всем своим видом изображала оскорблённую добродетель.

Голова посмотрела на кикимору, потом на Егора, потом опять на кикимору, и выражение у неё сделалось такое, будто ей предложили умыться насухо.

— Это не баня, — сказала она. — Это клуб.

— Что?

— Клуб. Мы тут поём. По средам и субботам. И по воскресеньям, если погода. — Голова оглянулась внутрь и крикнула: — Девочки, у нас смотритель!

Из бани высунулись ещё три головы. Все мокрые, все красивые, и все смотрели на Егора с живейшим интересом, от которого ему захотелось встать за кикимору.

— Ой, — сказала одна. — Смотритель. А старый был толще.

— Старый был добрее, — сказала вторая.

— Старый нам полати уступил, — сказала третья.

Егор заглянул в книгу, которую предусмотрительно взял с собой, пролистал книгу до нужной страницы и нашёл там всё, что нужно. Запись была старая, чернила выцвели до цвета чая, но читалось: «Баня на том берегу. За кикиморой. Бессрочно. Плата — покой в доме». И ниже, другим почерком, приписка: «Мавкам не давать. Поют».

— Вот, — сказал Егор и показал книгу. — Тут написано: баня ваша.

Кикимора торжествующе выпрямилась.

— Но, — продолжил Егор, — тут же написано: «Мавкам не давать». А вы, — он повернулся к головам в двери, — вообще не написаны. Вас в книге нет.

Головы переглянулись.

— Как это нет? — обиделась та, что была красивее всех. — Мы тут поём с незапамятных времён.

— В книге нет, — повторил Егор. — А книга — документ. Кто не написан, тот не существует. Юридически.

Наступила тишина. Даже река, кажется, притихла, чтобы послушать, чем это кончится.

— Так запиши нас, — сказала наконец вторая мавка.

— Не могу, — сказал Егор, и это была чистая правда: он понятия не имел, как вписывают в книгу учёта русалок. — Но могу вписать баню в пользование. По графику.

— По какому ещё графику?