Kitabı oxu: «Диктатура пролетариата»

© Издательство им. Сабашниковых, 2018

© Т.П. Лённгрен, сост., вст. статья, 2018

© К.А. Миклебуст, вст. статья, 2018

© С. Д. Нечаева, перевод, 2018

© Д. В. Яковлева, перевод, 2018

* * *

Подарок к юбилею

В 2017 году исполнилось 150 лет со дня рождения первого профессора славянских языков Университета Осло Олафа Брока (1867–1961). В ходе подготовки юбилейных мероприятий Представительством Университета Осло в Санкт-Петербурге было запланировано проведение четырех юбилейных семинаров (Москва, Санкт-Петербург, Киев, Львов) и перевод на русский язык книги «Диктатура пролетариата», написанной норвежским славистом в 1923 году. В профессиональных кругах идея перевода была воспринята положительно и с большим энтузиазмом.

28 мая 2018 года Представительству Университета Осло в Санкт-Петербурге исполнилось двадцать лет: именно в этот день в 1998 году Его величество король Норвегии Харальд V торжественно открыл в северной столице Норвежский университетский центр¹, который был учрежден и финансировался четырьмя норвежскими университетами: Осло (UiO), Берген (UiB), Тронхейм (NTNU) и Тромсё (UiT).

В течение двадцати лет Норвежский центр работал очень плодотворно и его деятельность, направленная на развитие российско-норвежских отношений в области науки, культуры и образования, принесла прекрасные результаты. За эти годы было налажено сотрудничество во многих областях науки. Благодаря деятельности центра, сейчас ведутся исследования в рамках совместных российско-норвежских проектов по проблемам истории, культуры, языка, литературы, физики, математики, географии, геологии, юриспруденции, политологии, религиоведения, Арктики, океанологии, микробиологии, медицины и т. д.

За прошедшие двадцать лет наш центр стал поистине плацдармом современной науки: в конференциях, симпозиумах, семинарах, круглых столах, организованных и проведенных в нашем центре, приняло участие более шести тысяч ученых: к академической элите России и Норвегии присоединились ученые из Дании, Швеции, Финляндии, Германии, Италии, Франции, США, Болгарии, Латвии, Литвы, Эстонии, Украины, Белоруссии, Грузии, Армении, Казахстана и других государств. Таким образом наш маленький норвежский островок в северной столице превратился в популярное и востребованное место международных встреч для научных дискуссий исследователей из разных стран.

Но не только для ученых были распахнуты двери нашего центра. За двадцать лет работы здесь было организовано множество курсов разных уровней и направлений, на которых более двух тысяч норвежских студентов получили возможность не только слушать лекции блестящих русских преподавателей по русскому языку, культуре, литературе, истории, политологии, но и подружиться со студентами российских вузов, познакомиться с российской действительностью, укладом жизни, русским гостеприимством.

За двадцать лет усердной работы по развитию российско-норвежских научных связей география нашего сотрудничества далеко перешагнула границы столичных университетов и научно-исследовательских институтов: среди наших партнеров были представители не только Москвы и Санкт-Петербурга, но и Хабаровска, Владивостока, Якутска, Казани, Тюмени, Томска, Петрозаводска, Пскова, Мурманска, Архангельска и других городов необъятной России. Особенно активно в последние годы на базе Представительства развивалось российско-норвежское сотрудничество в области медицины, о чем свидетельствует как плодотворная работа медиков в совместных перспективных исследовательских проектах, так и совместные публикации результатов в престижных мировых научных журналах.

Однако свой юбилей Представительство отметило совсем не так, как было запланировано. Весной 2018 года норвежская сторона приняла решение о ликвидации Представительства, поскольку российские власти сделали невозможным дальнейшее его функционирование.

Но юбилей есть юбилей: к этому дню был не только завершен перевод книги выдающегося норвежского слависта, но и получено согласие издательства на ее публикацию. Трудно отрицать, что перевод осуществлялся в напряженных изматывающих условиях, которые вряд ли можно назвать благоприятными для работы. Однако, работая в такой обстановке, нас не покидало чувство, что мы делаем нужное дело, ведь книга Олафа Брока, написанная без малого сто лет назад, остается крайне актуальной, поскольку в ней описывается катастрофическое положение в молодой советской стране, и в этом описании абсурда и хаоса с фотографической точностью отражается действительность нашего сегодняшнего дня.

Одним из многочисленных примеров абсурда дня сегодняшнего является сам факт ликвидации Представительства, в течение долгих лет являвшего международному научному сообществу блестящие результаты в развитии российско-норвежского академического сотрудничества. Однако, при всей абсурдности случившегося, отрадно то, что даже после ликвидации Представительства не исчезнут его следы, оставленные в России за двадцать лет самоотверженной работы: надежные российско-норвежские научные связи, прочные контакты, налаженное сотрудничество в разных областях науки.

Несмотря на весь абсурд произошедшего, вселяет надежду и придает сил осознание того, что никому никогда не удастся ни под каким абсурдным предлогом отобрать у нас самую большую ценность, которую мы увозим с собой из России в Норвегию, – нашу непоколебимую веру в торжество справедливости и добрые человеческие отношения. Именно то, во что всегда верил и передал нам эту веру в наследство норвежский славист Олаф Брок.

Благодаря высокому профессионализму, стойкости, усердному труду и стараниям сотрудников Представительства Университета Осло в Санкт-Петербурге в этот чрезвычайно трудный юбилейный год перевод на русский язык книги Олафа Брока «Диктатура пролетариата» стал реальностью. Завершая нашу деятельность в России, мы с благодарностью оставляем русским читателям наш подарок в честь юбилея.

20 июня 2018

Профессор Т. П. Лённгрен

Директор Представительства Университета Осло в Санкт-Петербурге

«Возмутительный поступок профессора Брока»
О книге Олафа Брока «Диктатура пролетариата»

Первый норвежский профессор славянских языков Олаф Брок, известный в научном мире прежде всего как специалист в области диалектной фонетики славянских языков, занимался не только изучением русского языка и его говоров, но и постоянно проявлял большой интерес к жизни его носителей, истории и политическому устройству соседнего государства. О том, что норвежский славист мог талантливо и плодотворно сочетать сбор материала в диалектологических экспедициях с художественно-публицистическим описанием политической, экономической и культурной жизни России, могут свидетельствовать одиннадцать его путевых заметок «Fra Russland» (Из России), опубликованных в 1902 году в норвежской газете «Aftenposten».²

Постоянный живой интерес Брока к событиям в России прослеживается и в его многолетней переписке с другом и коллегой, известным русским академиком Алексеем Александровичем Шахматовым (1864–1920). После прекращения диалектологических экспедиций на территории распространения русских говоров и смерти А. А. Шахматова интерес норвежского слависта к России не угас, а сострадание к судьбе ее народа осталось искренним и безграничным навсегда. По этому поводу друг профессора Брока дипломат-невозвращенец К. Н. Гулькевич в одном из своих писем заметил: «Остается только умилиться Вашей неизменной любви к России. Вы только и живете мыслью помочь ей. Если бы таких друзей у нее было больше…»³. Но, как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным: искренние чувства норвежского профессора к судьбе русского народа, его гражданская позиция, неравнодушие и критическое отношение к происходящему в советской России были «по достоинству» оценены советскими правителями, а в качестве «благодарности» они не без удовольствия показательно «высекли» строптивого норвежца за его «книгу-пасквиль» «Proletariates dikratur. Set og tenkt fra forsommeren 1923» (Диктатура пролетариата. Увиденное и осмысленное в начале лета 1923). Материалом для этой книги послужили впечатления Олафа Брока от поездки в Москву и Петроград в 1923 году.

По окончании этой поездки, как и в 1902 году, норвежский профессор хотел опубликовать серию газетных статей о своем пребывании в обеих столицах советской России. Но по совету друга-дипломата, предупреждавшего о возможной опасности публикации газетных статей, он в рекордные сроки написал и опубликовал книгу «Диктатура пролетариата». В этой книге, следуя предостережению все того же опытного друга, Брок крайне редко упоминал имена своих русских коллег, знакомых и друзей, умалчивал о местах их работы, ограничиваясь расплывчатыми определениями вроде «один провинциальный университет» или «один ведущий юрист».

Через год, т. е. в 1924 году, эта книга была переиздана под тем же названием, но в сокращенном варианте, предназначенном для народных библиотек. Именно этот сокращенный вариант по инициативе самого автора был разослан по школьным библиотекам Норвегии. Впечатления Брока от советской России были настолько обличительными, что заставили заволноваться и принять срочные меры советского полпреда в Норвегии А. М. Коллонтай [Lonngren 2015: 44–45]. По этому поводу Коллонтай оставила в своем дневнике такую запись:

«Была, но будто удалилась неприятность местного характера из-за профессора здешнего университета по славянским языкам Брока. Он съездил в Ленинград, повидал там, очевидно, брюзжашую публику старых профессоров и, вернувшись, написал пасквильную книгу о Советской России. Этого мало: он разослал ее по ряду средних школ Норвегии, о чем я узнала через моих друзей из «Арбейдербладет». Чтобы заклеймить этот возмутительный поступок профессора Брока, «Арбейдербладет» (по уговору с моей приятельницей Рекель Грепп⁴) послал корреспондента к Эсмарку. […] Эсмарк ответил, что норвежское правительство тут ни при чем, что книга разослана по частной инициативе профессора Брока. Но что МИД выражает свое искреннее сожаление по поводу такого нетактичного поступка по отношению к дружественной стране. Правая печать, особенно «Афтонпостен», напустилась на Эсмарка, требовала чуть ли не его ухода за «покровительство» большевизму. […] Послали письмо Эсмарку, в котором выражаем свое сожаление за неприятности, причиненные книгой Брока.

Вышло лучше, тактичнее, что в министерство иностранных дел обратились с протестом не мы, а «Арбейдербладет». Книга будет изъята из школьных библиотек». [Коллонтай 2001: 209].

Действительно, «благодаря» бдительности и активной деятельности большевички-дипломата книга Брока из школьных библиотек Норвегии была изъята, но для автора книги неприятные последствия этим не ограничились, а наоборот, бумерангом отразились в обрушившемся потоке неожиданных проблем в связи с его планами посетить Россию. Дело в том, что ровно через год после норвежской интриги Коллонтай, успешно для нее закончившейся изъятием из обращения «книги-пасквиля», неугодный советам строптивый норвежский профессор был избран представителем от Академии Наук Норвегии на общегосударственный праздник 200-летнего юбилея РАН, отмечавшийся 5-14 сентября 1925 года. К этому юбилею большевики готовились основательно. В Санкт-Петербурге в филиале архива Российской Академии Наук, среди документов Комиссии по празднованию 200-летнего юбилея Академии Наук хранится письмо Олафа Брока непременному секретарю академии С. Ф. Ольденбургу, в котором норвежец сообщил о своих планах принять участие в юбилее РАН [СПФАРАН, ф. 12, оп. 1, д. 8, л. 27]. Узнав об этих планах Брока, Коллонтай немедленно начала организовывать новую кампанию против норвежского ученого. И в организации очередной травли она не была одинока: большую помощь и поддержку оказал советскому полпреду ее прямой начальник прагматичный М. М. Литвинов.

Но о том, что приезд Брока вызвал такое бурное негодование в Наркомате иностранных дел, ни Ольденбург, которому адресовал свое письмо Брок, ни другие члены юбилейной комиссии не знали и в плановом порядке готовили документы для приезда профессора Брока вместе с супругой. Из Кремля было получено согласие на приезд супругов Брок, о чем свидетельствует отметка на уже упомянутом выше письме Академии Наук Норвегии: «Согласие с женой. Канцелярия № 1802, 17.6.1925». Но несмотря на согласие Кремля, советские дипломаты сделали все возможное и невозможное, чтобы не допустить нового приезда норвежского ученого в СССР. Как следует из дневника жены С. Ф. Ольденбурга, ее муж был втянут в интригу, ничего об этом не зная и не подозревая: в «Вечерней газете» было сфабриковано его интервью с журналистом по поводу приезда Брока, в котором Ольденбург высказался против приезда этого белогвардейского профессора, потому что его приезд будет неприятен общественным сферам СССР.⁵

Узнав об этой сфабрикованной публикации, Брок сам публично отказался присутствовать на «политическом празднике». Как стало известно из недавно исследованных архивных документов, норвежский профессор стал единственной жертвой проверки НКИД, которому не простили критичных отзывов об СССР в его книге. «Дело Брока» стало испытанием большевистской методики «отказа», которая впоследствии постоянно находилась в арсенале советской власти. [Сорокина 2002: 135; Lonngren 2015: 46–47].

Как известно, в первые послереволюционные годы несколько видных западных писателей, историков, политических деятелей, ученых посетили советскую Россию и оставили свои воспоминания, но ни одно из них не было воспринято советской верхушкой так враждебно-настороженно, как «книга-пасквиль» норвежского слависта. Причина такого отношения к этой книге раскрывается самим автором уже в предисловии: «О советской России написано много. Я читал из этого лишь малую часть, и буду вынужден прибегнуть к прямой критике. Но не буду отрицать, что после лично увиденного мною в России, различные печатные высказывания наводят на мысль о том, что их авторы – сборище ослепленных фанатиков-коммунистов, посещающих Россию по партийным делам, легковерных путешественников, которых легко водить за нос, посторонних наблюдателей, не имеющих собственного представления о дореволюционной России и, следовательно, ориентиров для сопоставления, а также без знания языка и наличия того опыта личного соприкосновения со страной, который необходим, чтобы пробиться через скорлупу теории и броню броненосца «Потемкина» к самой сути гротескной, пустой, неприкрытой действительности».⁶

Поскольку сам Брок обладал всеми перечисленными качествами независимого наблюдателя, он считал своим долгом дать объективный анализ фактов, который был под силу только человеку, свободному и независимому в своих убеждениях. Брок считал, что приводимые им факты «представляют собой лишь крошечные осколки огромной и пестрой мозаики; но не требуется чересчур богатой фантазии, чтобы достроить картину. Гораздо сложнее подобрать краски, способные отразить хотя бы малую толику того сострадания и того праведного гнева, которые должны зародиться в простой человеческой душе при виде происходящих в России событий».

Главной темой книги Брок считал отражение отдельных сторон жизни интеллектуальных кругов России, главным образом Москвы и Петрограда. Однако уже из перечисления глав следует, что содержание книги значительно шире, глубже, a центр тяжести уверенно сместился на большевизм, коммунистическую партию, ее идеологию и идеологов, на трагичные результаты, к которым привел «коммунистический эксперимент» за шесть лет существования. На фоне этих трагических событий как бы отдельными штрихами, вскользь отмечены лица и судьбы отдельных ученых, юристов, врачей, студентов, крестьян, ремесленников, случайных и незнакомых людей.

Книга состоит из предисловия и тринадцати глав. В первых четырех главах представлен критический анализ идеологии и целей большевизма, коммунистической партии, классовой борьбы и идей создания бесклассового общества. Брок считал, что без понимания духовной сути большевизма невозможно понять происходящее в советской России.

Как известно из переписки Брока с Шахматовым, задолго до поездки в Россию весной 1923 года норвежский славист интересовался работами С. А. Котляревского⁷, который считал, что социализм является одной из форм религии человечества, которая сейчас рождается. Эти слова Котляревского были одним из исходных пунктов анализа происходящего в советской России, предпринятого Броком. Большевиков Брок сравнивает с «повивальными бабками», участвующими при рождении новой религии. Он отказывается признать партию большевиков с позиций Запада. В западноевропейском понимании «русская коммунистическая партия» не является партией. «Коммунистическая партия – это секта, организованная как идеологическая армия борцов за коммунистическое евангелие, только вооружены они вовсе не проповеднической силой свободного убеждения, а орудиями совсем иного толка. Их источник следует искать в средневековом религиозном фанатизме, который вылился в безумную бойню, истребляющую и доводы здравого смысла, и элементарные нормы морали. Армия секты является тем столпом, на котором зиждется власть Кремля».

Общепринятое в начале прошлого века понимание роли большевиков в ходе истории Брок рассматривает как иллюзию, которая достаточно долго живет и еще не полностью искоренена из сознания наивно верующих, но она пока все еще развевается над воздушным замком русского большевизма подобно потрепанному и выцветшему обрывку флага. Брок понимает, что большевики в роли «повивальных бабок» новой веры не собираются ни отпускать, ни ослаблять свою мертвую хватку, поэтому несчастной России-матушке, несомненно, придется настроиться на перспективу принужденного смирения с родовыми болями на поколения, прежде чем пригодный на что-либо пролетарский зародыш увидит свет. И слова «диктатура пролетариата» остаются стоять как афиша для этой тиранической пытки.

Следующие три главы посвящены анализу системы судов и судопроизводства. Одним из тяжелейших последствий попыток создания нового бесклассового общества, нового человека Брок считает полное падение морали у правящей верхушки. Он пишет, что как бы ты ни был непритязателен в своих ожиданиях, непременно вздрагиваешь перед той жестокостью, бескомпромиссным тоном, самонадеянностью и отсутствием воспитанности и внешнего «благородства» по отношению к ближнему, которые так часто характеризуют русский коммунизм. Брок-гуманист неоднократно подчеркивает, что жестокость, деспотизм, чванливость, человеконенавистничество, жажда искоренения всего старого, проявление всех самых низменных человеческих инстинктов недоступны для понимания, если человек искренне любит Россию. Он пишет, что рассказы о революции «вызывают ассоциацию с диким экстазом, состоянием «вне себя», когда нормальные ценности, такие как чужая или даже собственная жизнь, уходят на второй план или просто стираются и когда люди – по аналогии с душевнобольным – в беспамятстве крушат предметы или, ослепленные страданием или наслаждением, истребляют все на своем пути. Большевики с марксистской ловкостью обернули в свою пользу это экстатическое состояние – не психоз, а скорее невроз, как сказал в беседе знаменитый Иван Павлов⁸: «Самые низменные человеческие инстинкты – вот какую черту душевной и эмоциональной жизни они взлелеяли и поставили во главу угла».

Очень редко, но все-таки проступает параллельно с этим перевернутым миром и другая сторона русского человека: при более близком личном знакомстве заградительный щит может получить трещину, и тогда проступает действительная русская натура, обходительная, готовая к услугам, особенно для иностранцев, натура дружественная, полная любви и самопожертвования. О таких людях неоднократно говорилось «коммунист, но человек хороший», или чаще: «нет, не коммунист».

Науке, высший школе, воспитанию и образованию молодого поколения посвящены следующие четыре главы Описывая систему образования, Брок искренне восхищался мужеством русских профессоров дореволюционного поколения, которые были вынуждены работать в тяжелых условиях советских университетов, и ужасался сложившейся обстановкой. Многие из дореволюционных светил науки погибли или бежали, и только единицам удалось выстоять. Крылатой среди русских коллег Брока стала фраза о том, что жизнь уподобилась пребыванию в сумасшедшем доме, когда не знаешь, что произойдет через неделю. «Изменений в мире вузов столько, что всё это производит впечатление настоящей свистопляски». Постоянно хаотически и бессмысленно менялась система высшего образования, заслуженные профессора, ученые, преподаватели бесцеремонно увольнялись новоиспеченным руководством, а их место занимали угодные системе необразованные бездари. Броку не раз приходилось слышать такие фразы: «На следующей неделе мы не знаем, где, собственно говоря, будем учиться».

Для советской власти армия уволенных преподавателей в своей беспроглядной нищете представляла опасные остатки империалистической и контрреволюционной ереси. Невостребованная новой властью интеллектуальная элита дореволюционной России должна была умереть духовно и, по возможности, физически. Образованные умы необходимо было во что бы то ни стало задушить в большевистских тюрьмах. А если они и оставались по другою сторону решетки, то были заведомо обречены на голодную смерть: без пенсии и возможности получить другую работу, им было запрещено покинуть «райскую жизнь» в стране советов.

Не ускользнула от пристального внимания Брока и система приема в высшие школы, в основе которой была узаконенная система с привилегированным классом пролетарского сословия: «Решение о приёме в вуз принимает своевольная партия, и лицемерное доктринёрство настолько культивируется, что нам, простым смертным, оно представляется чем-то непостижимым – в частности, если посмотреть на это с точки зрения собственно коммунистического учения. Здесь речь идёт в первую очередь не о способностях. Самое главное – борьба за абсолютную верховную власть «класса», обеспечение привилегированного положения пролетариата, то есть коммунистической секты, работа во имя нового мировоззрения с упором на представление о том, что она может быть осуществлена только теми, кто принадлежит к истокам, истинному, неиспорченному пролетариату. Все остальные заражены опасными буржуазными взглядами, и у них, в лучшем случае, может случиться рецидив. Всем остальным, следовательно, должен быть самым тщательным образом закрыт доступ к высшему образованию, а если возможно – то и к образованию вообще. И здесь нет места ни стыду, ни сентиментальным предрассудкам. Система совершенно ясна».

Брок отмечает, что вся система приема и обучения в высших и даже средних школах функционирует как прекрасно отлаженная система, в которой есть что-то абсолютно сатанинское, что-то дьявольское, как охарактеризовал эту систему один из видных психологов и писателей России в беседе с Броком. Что же касается бесклассового общества и возможного риска, что, получив высшее образование, человек, хотя он и вышел из рядов пролетариата, сможет со временем выделиться и перейти в другой класс, слой новой интеллигенции, Брок пишет: «Если кто-то сомневается, то я попрошу раскрыть брошюру Бухарина, стенограмму его доклада от февраля 1923 года «Пролетарская революция и культура». Бухарин видит, что пролетарское происхождение не может быть полной гарантией от возможности перехода в другой класс, и этому крайне необходимо препятствовать всеми средствами. Поэтому предлагается проводить приемы в высшие школы только исключительно из пролетарских кругов, и таким образом закрыть путь к высшему образованию детям и внукам тех, кто высшее образование уже имеет.

Последняя глава – это своего рода подведение итогов, которое Брок начинает словами: «Соприкасаясь с жизнью, российский эксперимент не выдерживает этого соприкосновения. Большевики по-прежнему восседают на троне, опираясь на своё «мировоззрение», однако последнее покоится на руинах выдуманного марксистского замка. Эти обломки приводят нас к мысли: быть может, основная ошибка крылась в самом фундаменте замка, который хотели построить Ленин и его товарищи?» В этой главе Брок обращается к самым различным сферам жизни русского общества: экономике, системе банков, налогообложению, культуре и т. д. Именно в этой главе он вкратце касается и вопросов частной собственности, аграрных вопросов, отношения крестьян к существующему строю и праву владения землей. Так, подняв вопросы коллективного и частного права землевладения, Брок, цитируя своего русского друга, приходит к выводу: «Частная земельная собственность по-прежнему считается частной земельной собственностью. Думаете, коммунисты посмеют ее затронуть? Наш крестьянин защищает землю, которую считает законно приобретенной, с вилами и кулаком, своей жизнью». Было очевидно, что крестьянство в целом, не проявляя ни энтузиазма, ни интереса к большевистским идеям, отклонило вмешательство коммунистов. И автор с горечью заключает, что все эти новые активные и интенсивно размножающиеся организации, несмотря на якобы талантливых лидеров, под более пристальным взглядом приходится списать до нулевого уровня.

Уже в предисловии Брок обращает внимание читателей на то, что он свою книгу не адресует лидерам советского государства, поскольку они глухи к открытому и чистосердечному призыву опомниться и одуматься, они не способны услышать голос человека, всем сердцем полюбившего их страну и народ еще в молодости. Автор осознает это и говорит открыто: «Мой голос не прозвучит как громкий клич – он не имеет влияния в тех кругах. Я пишу для других. И, верю, не напрасно».

Как было сказано выше, книга норвежского профессора «Диктатура пролетариата», запечатлевшая его потрясения увиденным в Советской России в начале лета 1923 года, была опубликована осенью того же года. Очень скоро она была переведена на шведский, французский и английский языки. В шведском переводе книга вышла в 1924 году, французский перевод, основанный на издании для народных библиотек, вышел в 1925 году, a вот ее английский перевод так и остался неизданным. Машинописная рукопись этого перевода, датированная 9 мая 1924 года, хранится в Норвежской Национальной Библиотеке в Осло в архиве Олафа Брока.

Как следует из титульного листа, этот перевод был выполнен в американском университете Йова норвежцем Хеннингом Ларсеном⁹.

Несмотря на то, что Олаф Брок был профессором славянских языков с мировым именем, ни на один славянский язык перевод его сенсационной книги сделан не был. «Книга-пасквиль» строптивого норвежца, с которой так яростно сражалась советская посланница Коллонтай, появилась в то время, когда сумерки все плотнее сгущались над советской Россией и уже неумолимо начал опускаться железный занавес, чтобы на долгие десятилетия задавить ростки свободы оргиями диких плясок тоталитарного режима в самой большой славянской стране. Понятно, что в сложившихся политических условиях не могло быть и речи о переводе на любой славянский язык книги, в которой убедительно и аргументировано развенчивался советский режим, то есть тот режим, который эффективно уничтожал хуже любой войны свою страну и свой народ.

Отсутствие перевода хотя бы на один из славянских или на английский язык сделало эту книгу недоступной как для широкого круга читателей, которым она была адресована автором, так и для специалистов, лишенных возможности изучать многогранное творческое наследие норвежского слависта. Особенно остро ощутился недостаток перевода в последнее время, после выхода ряда работ, основанных на ранее не изученных материалах из архива Олафа Брока [Lonngren 2015, 2016; Elstad 2016; Гулькевич 2017, Myklebost 2017]. Поскольку в этих работах наглядно представлена многогранная деятельность норвежского слависта, его талант непревзойденного до сих пор исследователя диалектной фонетики, блестящего переводчика, автора учебников и открывателя языка пиджина «русенорск» виртуозно сочетался с высоким мастерством трибуна, общественного деятеля и дипломата по призванию, у исследователей, не владеющих скандинавскими языками, появился живой интерес к изучению наследия легендарного норвежского слависта. Таким образом, стало очевидным, что назрела необходимость перевода его работ, написанных по-норвежски, и в первую очередь «Диктатуры пролетариата». В 2017 году была предпринята попытка перевода этой книги на русский язык, но успехом она не увенчалась.¹⁰

Но сейчас перевод на русский язык сделан и опубликован, благодаря чему голос славянского дипломата из Норвегии будет услышан теми, к кому обращены его слова, идущие из глубины души «постоянного в доброте человека».¹¹

Источники:

NB, Olaf Broch, Brevs. 337.

СПФАРАН, ф. 12, оп. 1, д. 8, л. 27.

Литература:

Broch, O. 25.05.1902. “Fra Rusland I” Aftenposten

Broch O. 29.05.1902. “Fra Rusland II” Aftenposten

Broch O. 30.05.1902. “Fra Rusland III” Aftenposten

Broch O. 11.06.1902. “Fra Rusland IV” Aftenposten

Broch O. 17.06.1902. “Fra Rusland V” Aftenposten

Broch, O. 19.07.1902. “Fra Rusland VI” Aftenposten

Broch O. 22.07.1902. “Fra Rusland VII” Aftenposten

Broch O. 23.07.1902. “Fra Rusland VIII” Aftenposten

Broch O. 26.07.1902. “Fra Rusland X” Aftenposten

Broch O. 27.07.1902. “Fra Rusland XI Del 1” Aftenposten

Broch O. 29.07.1902. “Fra Rusland XI Del 2” Aftenposten

Broch O. Proletariatets diktatur. Set og tenkt fra forsommeren 1923. Kristiania, 1923. 195 S.

Broch O. Proletariatets diktatur. Till svenska av Stig Olason. Stockholm, 1924. 233 S.

Broch O. La dictature du proletariat. Traduction de P.-G. Chesnais. I–III. Le Correspondant, Paris, 1925. T. 298, pp. 801–888, T. 299, pp. 99-117, pp. 340–359.

Blegen T. C. Norwegian Migration to America: The American Transition. New York 1969. 582 P.

Коллонтай А. М. Дипломатические дневники. 1922–1940. Том 1. Москва, 2001. 527 С.

Гулькевич К. Н. Письма к Олафу Броку 1916–1923, ред. Карелин, В.А., А.А. Комаров, Й.П. Нильсен, К.А. Миклебуст. Новое литературное обозрение, Москва, 2017. 284 С.

Elstad I. S. Russlandbilder En analyse av Fridtjof Nansens og Olaf Brochs ideer om Russland 1902–1929. Masteroppgave i historie. Universitetet i Troms0 Norges arktiske universitet, 2016.

Лённгрен Т. П. «Друг и помощник человечества»: переписка норвежского слависта Олафа Брока. Вестник «Альянс-Архео». Вып. 12. М., СПб.

2015. С. 83–97.

Lonngren T. «… прошу не забыть, что есть у Вас друг»: Олаф Брок и Алексей Александрович Шахматов. Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures. 2015. No. 56. Р. 37–57.

Lonngren T. Архив профессора Олафа Брока в Норвежской Национальной Библиотеке. Slovo. Journal of Slavic Languages, Literatures and Cultures. 2016. No. 57. Р. 35–47.

Lonngren T. «… полезные указания из далекой Европы»: вклад норвежского слависта 0лафa Брога в подготовку Программы для собирания русских народных говоров 1896. Scando-Slavica. 2016. T. 62:1. Р. 7–31.

Lonngren T. «Прошу […] не гневаться моим вопросам»: норвежский профессор Олаф Брок как переводчик (из истории российско-норвежских научных связей). Poljarnyj vestnik. Norwegian Journal of Slavic Studies.

2016. Vol. 19. P. 51–67.

Myklebost, K. A., Мечта о либеральной России. Ottar 1/2017 No. 314. Troms0 Museum, UiT Norges arktiske universitet, Troms0, 2017.

Сорокина, М. Ю. Архивы дипломатических ведомств как источник по социальной истории науки. Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе. Доклады и сообщения на 4-й Всероссийской конференции 24–25 апреля 2002 г. Москва, 2002. С. 129–135.

Т. П. Лённгрен

Университет Тромсё (UiT) – Арктический Университет Норвегии

Олаф Брок и его книга «Диктатура пролетариата»
История написания и резонанс¹²

6 июня 1923 года норвежский профессор-славист Олаф Брок (18671961) получил разрешение посетить недавно созданный и уже скандально известный Институт красной профессуры в Москве. В Москву Брок приехал, чтобы познакомиться с реальной ситуацией в Советской России, где после многих лет потрясений – революции и гражданской войны – постепенно устанавливалась определенная стабильность. Маршрут его поездки ограничивался Петроградом и Москвой; Брока особенно волновали условия жизни интеллигенции при новом режиме. Он с явным интересом ждал встречи с «красной профессурой» – учеными «нового типа», чьей задачей было распространение большевистской идеологии и превращение теории коммунизма в основу экономической и духовной жизни молодой Советской республики. Сразу после визита в Институт Брок записал свои впечатления: «Весьма интересно. Институт – центр коммунистической духовной пропаганды, где будущих преподавателей обучают различным дисциплинам научного «марксизма». В то же время его глубоко встревожило восприятие мира через идеологическую призму, красной нитью проходившее через все утверждения «красных профессоров»: «Все, о чем мы говорили, в том числе все мои ответы на их вопросы о внутренней ситуации в Норвегии, моментально […] сводилось к проявлениям «классовой борьбы», «экономических условий» и так далее. Мне приходилось отвергать подобные толкования, порой даже довольно жестко, хотя и с юмором. Здесь самым очевидным образом царят фанатическая вера и предвзятые убеждения. Тем не менее я пообещал быть к их услугам в деле обмена литературой».¹³

Краткие заметки Олафа Брока о посещении Института весьма характерны для подхода норвежского профессора к политическим реалиям новой, советской России: он весьма критически относился к усилению идеологического контроля над общественной жизнью при большевистском режиме и сужению пространства для свободных интеллектуальных дискуссий. Тем не менее он – не без усилий – старался выглядеть заинтересованным и готовым к контактам, невзирая на идеологические барьеры, разделившие Советскую Россию и Европу после Октябрьской революции. Архивные материалы о поездке Брока в 1923 году свидетельствуют, что он систематически и добросовестно собирал сведения о новых порядках в Советской России, особенно в сфере высшего образования. Так, в Институте красной профессуры Брок подробно записал информацию о критериях приема и организации учебного процесса, а также возможностях установления контактов с научными кругами Запада за счет командирования студентов для учебы за рубеж и обмена литературой.

Вернувшись на родину в июле 1923 года, Брок поделился некоторыми ощущениями от путешествия в письме своему бывшему преподавателю в Венском университете Ватрославу Ягичу: «Поездка была мучительной, раздражающей, я постоянно становился свидетелем психологического террора, которому подвергается интеллигенция. Правовая система, высшее и среднее образование, цензура – все аспекты «интеллектуальной жизни» производят гнетущее, пугающее впечатление. Никто не мог вообразить, что «идея», даже с учетом печально известной склонности русских к логике радикализма, превратит людей в рабов. Этот «марксизм» – одно из самых страшных среди всех ужасающих последствий войны и послевоенных лет».¹⁴ Брок признался, что испытал чувство облегчения, вернувшись домой, но все же он доволен поездкой: во время пребывания в России ему разрешали без помех встречаться с людьми и наблюдать за ситуацией – в результате он сумел повидаться со старыми друзьями и коллегами.

Точная цель визита Брока в Советскую Россию весной 1923 года нам неизвестна. В предисловии к своей книге «Диктатура пролетариата. Увиденное и осмысленное в начале лета 1923 года», Брок дает понять, что его задачи не ограничивались наблюдением за условиями жизни россиян, и отмечает, что его интересовала в первую очередь ситуация в интеллектуальной сфере. Есть основания предполагать, что поездка была связана с работой Брока в начале 1920-х годов по оказанию помощи российской интеллигенции и высшим учебным заведениям, страдавшим при новом советском режиме как от материальных лишений, так и от политических репрессий. Кроме того, она стала следствием твердой убежденности Брока в том, что он обязан написать книгу, которая служила бы противовесом целому «букету» путевых заметок социалистов о России, опубликованных в Западной Европе после Октябрьской революции. По мнению Брока, в этих публикациях Советская Россия идеализировалась, и им следовало противопоставить точное и последовательное описание реального положения дел в стране.

Мечта о либеральной России

Критические отзывы Брока о «красной профессуре», да и само его желание побывать в СССР становятся понятнее в свете его биографии, давних личных и научных связей с Россией. В 1900 году Олаф Брок стал первым профессором-славистом в Университете Кристиании (так тогда назывался Осло), и к 1923 году его считали одним из ведущих норвежских специалистов по России. Помимо нескольких новаторских работ по фонетике славянских диалектов, Брок опубликовал в норвежской прессе большое количество статей о российской культуре, литературе и политических событиях. Большинство из них печатались в ведущей консервативной газете Aftenposten, издававшейся в Кристиании. В этих заметках Брок рассказывал об актуальных политических проблемах тогдашней России, основываясь на информации, получаемой из российской прессы и переписки с русскими друзьями и коллегами. Репутация Брока как эксперта по российским делам во многом была связана с его широкими связями с этой страной: среди знакомых профессора были не только представители научной интеллигенции, но и видные деятели культуры, политики и дипломаты.¹⁵

Политическая направленность статей Брока о России отразилась еще в путевых заметках, опубликованных в 1902 году. По убеждениям Брок был либеральным консерватором, он глубоко сочувствовал российскому народу, страдавшему, как он считал, под гнетом царского абсолютизма. Эти взгляды вполне соответствовали общему мнению, превалировавшему тогда в Норвегии и Западной Европе в целом: царская Россия считалась отсталой страной, оплотом деспотизма. В газетных статьях Брок с нескрываемым энтузиазмом оценивал процессы либерализации в России после революции 1905 года. По его мнению, ведущей политической силой в стране стала Конституционно-демократическая партия («кадеты») во главе с Павлом Милюковым – благодаря ее усилиям гигантская империя начала постепенно продвигаться по пути к современному государству западноевропейского типа. Это, как Брок считал, откроет для русского народа эпоху процветания и сблизит Россию с остальными странами Европы. Когда через несколько месяцев царь распустил Первую Думу за «незаконные действия», Брок был возмущен и предрек России народные бунты невиданного доселе масштаба.¹⁶

Прогнозы Брока оправдались только через десять лет. После отречения царя в феврале 1917 г. кадеты пришли во власть в составе Временного правительства и начали воплощать свою программу, провозгласив конституционную парламентскую республику и наделив всех российских подданных равными гражданскими правами. Броку показалось: долгожданная эпоха либерализма в России вот-вот станет явью. Но уже летом-осенью 1917 года оптимизм в отношении Временного правительства рассеялся на фоне ширящихся в обществе требований о выходе из войны. В самом правительстве мнения по вопросу о военных целях страны разделились. Тем временем популярность большевиков росла, поскольку они были единственной партией, заявившей о готовности немедленно и без всяких условий заключить мир с Германией. Когда же в октябре большевики захватили власть, Россия стала объектом надежд и идеалом для людей, резко отличавшихся от Брока по политическим убеждениям – представителей международного революционного рабочего движения.

Либеральные надежды под угрозой

Для Олафа Брока Октябрьская революция стала сильнейшим ударом по его мечте о либеральной России. Он называл Ленина «великой темной силой нашего времени», а популярность большевиков считал результатом пропаганды и безответственного подстрекательства народа к беспорядкам. Как и многие другие западноевропейские наблюдатели, не разделявшие революционных идей, Брок был уверен, что большевики – явление временное, и скоро они исчезнут с мировой политической арены так же внезапно, как появились.¹⁷ Пока же он всеми силами старался противостоять большевистскому влиянию и поддерживать российских либералов – как в Европе, так и в самой Советской России.

В последующие годы, когда гражданская война вынуждала людей покидать страну, Норвегия приняла несколько волн русских беженцев. Брок собирал для них деньги, помогал российским эмигрантам в Норвегии найти жилье и обустроиться, и одновременно организовывал публикацию статей русских эмигрантов, разоблачающих программные заявления большевиков.¹⁸ В 1919 году Брок обратился к другому норвежцу – Фритьофу Нансену, незадолго до этого согласившемуся занять пост Верховного комиссара Лиги Наций по репатриации военнопленных (вскоре он станет Верховным комиссаром по делам беженцев). Брок предложил Нансену сотрудничество по гуманитарной помощи Петрограду, и тот с готовностью согласился.¹⁹

Как отмечается в книге Брока в 1923 году, его особенно волновало положение российской интеллигенции. Коллеги Брока в Петрограде и других крупных городах были лишены не только материальных благ, но и возможности вести научную работу в атмосфере свободы слова и дискуссий, без опасения стать жертвой политических репрессий. Через так называемый Финляндский комитет помощи русским ученым во главе с профессором-славистом из Хельсинкского университета Иосифом Юлиусом Микколой Брок сотрудничал с общеевропейским объединением ученых и высших учебных заведений, оказывавшим гуманитарную помощь и моральную поддержку российским интеллектуалам, снабжавшим их научной литературой. Помощь направлялась прежде всего Петроградскому дому ученых, находившемуся под патронажем Максима Горького.²⁰ Кроме того, Брок призывал Нансена, наряду с помощью военнопленным, беженцам, а с 1921 года – и голодающим в Поволжье, принять участие в работе по облегчению положения российской интеллигенции.²¹ Нансен вновь ответил согласием, и интеллигенция Москвы и Петрограда стала получать гуманитарную помощь. Зимой 1922–1923 года Нансен и Брок старались организовать помощь интеллигентам в российской провинции.

Обратившись к научному сообществу Норвегии, Брок и Нансен убедили его взять под «опеку» Воронежский университет. За зиму Нансену и Броку удалось собрать в Кристиании, Бергене и Тронхейме необходимые средства, на которые по линии Нансеновского комитета и Международного Красного Креста из Норвегии в Воронежский университет были отправлены продовольственные посылки, книги и техническое оборудование, в частности микроскопы.²² Эта гуманитарная деятельность вызывала неоднозначное отношение в политических кругах, и Нансену – главному организатору европейской помощи России – пришлось столкнуться с резкой критикой как со стороны Запада, так и со стороны советского правительства.²³ Брок несколько раз публично выражал поддержку Нансену, кроме того, они выступали в прессе с совместными обращениями к норвежским властям, призывая: ради облегчения страданий народа России следует отложить в сторону взаимное недоверие и оскорбления, которыми обменивались западные столицы и Москва.²⁴

Противовес «пролетарской литературе»

Поскольку Брок был либеральным консерватором по убеждениям и не раз критиковал большевиков публично, ему вполне могли отказать в визе для поездки в СССР в 1923 году и разрешении посещать различные учреждения. Те не менее визу он получил. Отчасти это, возможно, было связано с рекомендательным письмом, которым Брока перед поездкой снабдил Нансен.²⁵ Следует отметить, что еще до Брока в Советской России по приглашению большевистских властей побывало несколько делегаций и отдельных представителей Норвежской рабочей партии.²⁶ Норвежские революционеры отправлялись в Россию с четкой политической целью: воздать хвалу новому большевистскому порядку и поучаствовать в организации международного революционного движения. Подобные визиты были, бесспорно, выгодны большевистским властям. Каким же будет результат поездки Брока, никто предсказать не мог.

В конечном итоге Брок написал книгу, призванную служить противовесом целому потоку, как он считал, идеализированных и ложных описаний советских реалий, вышедших из-под пера представителей рабочего движения. Еще в 1919 году, сразу после выхода в свет, Брок отрецензировал первые два отчета членов Норвежской рабочей партии о поездках в Советскую Россию. В сентябре 1919 года он резко раскритиковал брошюры Эмиля Станга Sovjet-Rusland («Советская Россия») и Микаэля Пунтервольда I Lenins land («В стране Ленина») на страницах Aftenposten.²⁷ Брок характеризовал эти работы как «пустопорожние попытки защитить […] русский большевизм», не способные произвести никакого впечатления на политически зрелого читателя. Их авторы, отмечал он, – представители возникшего в Норвегии экстремистского социализма, а сами брошюры следует рассматривать не как объективное описание ситуации в Советской России, а как элемент норвежских внутриполитических споров: «Мы слишком долго терпели, позволяя норвежским «большевикам» распространять свои доводы в защиту нынешних русских властей. Эти доводы основаны на слухах и спорных утверждениях […] Сейчас всем уже должно быть ясно, что русские большевики рядятся в тогу социалистических теорий и одновременно проводят политику, на деле абсолютно противоречащую этим теориям; в Советской России – самый несвободный, неравноправный и жестокий авторитарный режим из всех, с которыми сталкивался мир в последнее время».²⁸

Четыре года спустя Брок мог констатировать: в литературе о Советской России по-прежнему преобладали сочинения норвежских социалистов, сочувствовавших большевикам. Созданный ими образ необходимо скорректировать.

Реакция на «Диктатуру пролетариата»

Первым на книгу Брока о Советской России отреагировал его близкий друг и политический союзник Константин Гулькевич. В сентябре 1923 года он написал Броку, что прочел рукопись и обсудил ее с их общим знакомым – экономистом А. А. Чупровым. В этом письме и последующей переписке Гулькевич отзывается о труде Брока с большим энтузиазмом: «Не знаю книги, которая давала бы такую потрясающую картину того, что происходит в России. Хотя всюду чувствуется, что Вы писали кровью Вашего сердца, все же ни минуты спокойный, желающий быть всегда справедливым тон не покидает Вас». И пусть даже рассказ Брока вселяет уныние – столько в нем свидетельств лжи, коррупции и злоупотреблений власти – Гулькевич находит утешение в том, что автор подметил признаки ослабления существующего режима: «Только Вы Вашею любовью [к России] могли разобраться в этом!»²⁹ Кроме того, Гулькевич и Чупров настоятельно рекомендовали Броку не раскрывать имена тех, с кем он беседовал в Москве и Петрограде: это могло бы подвергнуть их большой опасности.

Сразу после публикации книги Брока она превратилась в «яблоко раздора» между норвежской буржуазной и рабочей прессой. Первые рецензии на книгу появились в консервативной прессе в середине ноября 1923 года: их авторы обильно цитировали «Диктатуру пролетариата» и высоко оценивали глубокие знания автора о российском обществе и культуре, его объективный, научный подход к теме. Aftenposten перепечатала целые параграфы из книги с пояснительными комментариями самого Брока. Газета Nationen сделала акцент на выводе Брока о том, что власть большевиков все еще непрочна, а значит «битва за Россию» пока не проиграна. Более того, подчеркивала Nationen, эта книга принесет особую пользу в Норвегии, где восхваление Рабочей партией большевизма встречает широкую поддержку в обществе. Норвежские читатели – как социалисты, так и все остальные – заслуживают правдивой информации о «чудесах, которые нам предлагают [большевики]», иронически резюмировала газета.³⁰ Главный орган Рабочей партии – газета Arbeiderbladet – напечатала короткую и резко критическую рецензию на книгу, написанную коллегой Брока, профессором истории, социалистом Эдвардом Буллем. Книга показывает, полагал Булль, что у автора сложилось крайне искаженное представление о современной ситуации в России, а его понимание российских реалий очевидно не выходит за пределы славянской филологии. Утверждения Брока – сплошное морализаторство и инсинуации, отмечал рецензент, и в них не содержится ничего, кроме его собственной убежденности, что советский строй никуда не годится и достоин всяческого порицания. В декабре за рецензией Булля последовали дальнейшие нападки на книгу и ее автора в рабочей прессе.³¹

Хотя книга Брока была посвящена Советской России, «битва рецензий» вскоре переросла в спор о внутриполитических проблемах Норвегии: консерваторы и либералы критиковали социалистов за поддержку большевиков – «этих мошенников под коммунистическим государственным флагом».³² Bergens Tidende в двух номерах напечатала статью, где утверждалась, что при новой власти «русская угроза» Норвегии сохраняется, пусть и в новом обличье. Газета предостерегала читателей: наивное восприятие большевистской пропаганды заманит Норвегию в ловушку, и страна окажется в сфере влияния гигантского восточного соседа.³³ В рецензиях рабочей прессы отразился и раскол в Норвежской рабочей партии, произошедший в начале 1920-х. Так, газета Den nye Social-Demokraten – орган правых социал-демократов, отколовшихся от Рабочей партии в 1921 году, утверждала: большевики исказили марксизм настолько, что по сути «распяли Маркса на кресте вниз головой». Автор статьи соглашался с мнением Брока о том, что рано или поздно власть большевиков закончится: в истории России они представляют собой лишь интерлюдию.³⁴

В конечном итоге «Диктатура пролетариата» стала самым известным для широкой публики из всех трудов Брока.³⁵ Это было обусловлено несколькими причинами: свою, роль, вероятно, сыграл интригующий заголовок, полемический тон книги и умение автора излагать сложные вопросы четко и сжато. Несомненно, имела значение и репутация Брока в качестве признанного «знатока» России. Более того, издательство Aschehoug воспользовалось разгоревшейся полемикой в прессе и сформулировало для рекламы книги краткое, но убедительное обращение: «Из всех книг этого года, которые мы от всей души готовы рекомендовать каждому читателю, эта занимает первое место. Ее экземпляр должна иметь каждая публичная библиотека, каждый читательский кружок – чтобы книга дошла до максимально широкой аудитории».³⁶

Большое внимание к книге было связано и с моментом ее публикации. В 1923 году в советско-норвежских отношениях имелось несколько нерешенных трудных вопросов. Кристиания еще не признала большевистское правительство де-юре, но с 1922 года в Москве действовало норвежское торговое представительство и две страны вели переговоры о торговом соглашении. В феврале 1924 года было объявлено о признании советского правительства; СССР в свою очередь признал суверенитет Норвегии над Шпицбергеном – тем самым был решен еще один спорный вопрос двусторонних отношений. Решающую роль в переговорах о признании сыграла Александра Коллонтай – глава торгпредства СССР в Кристиании.³⁷ В 1922 году в норвежской прессе разгорелись острые дебаты о правомерности торговли с большевистскими властями, а в 1923-м предметом споров стал еще и вопрос об официальном признании советского правительства. По вопросу о признании мнения в норвежском обществе разделились, но к концу года даже часть консервативной прессы пришла к выводу, что Норвегия не может поддерживать статус-кво: торговать с Советской Россией и отказываться признавать ее де-юре. В начале октября 1923 года Видкун Квислинг – бывший военный атташе норвежской миссии в России и помощник Нансена в организации помощи голодающим Поволжья – опубликовал в Tidens Tegn статью, где утверждал, что для Норвегии пришло время протянуть руку Советской России, признав ее официально. Цитаты из статьи тут же разошлись по другим изданиям: в комментариях подчеркивалось, что Квислинг знает ситуацию в СССР не понаслышке. Газета Dagbladet заявила: в конечном итоге отказываться пожать руку торговому партнеру просто невежливо. Более того, официальное признание советского правительства несомненно обернется позитивными последствиями в двусторонних отношениях, – как экономических, так и политических – а включение России в европейскую сферу принесет непредвиденные блага русскому народу.³⁸

«Диктатура пролетариата» Брока быстро превратилась в неотъемлемый компонент общей дискуссии по «русскому вопросу», а переговоры о признании де-юре подогревали читательский интерес к книге. В феврале 1924 года, всего за неделю до подписания двустороннего соглашения между Норвегией и СССР, в Bergens Tidende была напечатана статья с анализом книги Брока. В ней также утверждалось, что содействие «благополучному развитию России» отвечает собственным интересам Норвегии как ее малого соседа: ведь коллапс российской экономики создаст для Норвегии угрозу.³⁹

Интерес к книге подогревали и действия самого Брока. В конце мая и июне 1924 года спор в прессе вокруг «Диктатуры пролетариата» вспыхнул с новой силой. Причиной послужило решение Брока разослать сокращенное «народное» издание книги в норвежские школьные библиотеки. В рабочей прессе разразилась буря негодования: она расценила эту инициативу как акт политической агитации, направленной не только против большевистской России, но и против Норвежской рабочей партии и ее многолетних усилий по улучшению положения учителей и учеников из рабочих семей в норвежских школах. Самого Олафа Брока обвинили в стремлении нажиться на книге, а Arbeiderbladet в угрожающем тоне отметила, что его действия легко могут создать прецедент. Автор статьи задавал риторический вопрос: «Может быть нам стоит раздать школьным учителям […] наиболее выдающиеся труды Ленина и Троцкого?».⁴⁰ Рабочая пресса возложила ответственность за рассылку книги на коалиционное либерально-консервативное правительство страны, а также опубликовала интервью-«допросы» с министром по делам церкви Карлом Санне и заместителем министра иностранных дел Августом Эсмарком. Поскольку Эсмарк заявил, что норвежский МИД считает нетактичной в дипломатическом плане «агитацию в школах против дружественного государства», он подвергся резкой критике еще и со стороны консервативной прессы.⁴¹

Через неделю газета Tidens Tegn потребовала немедленной отставки Эсмарка.⁴² Arbeiderbladet, в свою очередь, указала: Эсмарк сделал свое заявление от имени Министерства иностранных дел, а значит если кому-то и уходить в отставку, то самому министру. Тем не менее, продолжала газета, после официального признания Норвегией большевистского правительства Советская Россия вошла в круг государств, к которым следует относиться столь же тактично, как и к любой великой европейской державе, и чем скорее консервативная пресса к этому привыкнет, тем лучше.⁴³ За критикой книги Брока в рабочей прессе стояла Александра Коллонтай, назначенная после признания СССР советским полпредом в Норвегии. После того как Эсмарк публично денонсировал собственные заявления, споры вокруг «Диктатуры пролетариата» утихли. В конечном итоге книга была без лишнего шума изъята из школьных библиотек.⁴⁴

«Россия и мир» – взгляд Нансена на Советскую Россию

В истории восприятия норвежской общественностью «Диктатуры пролетариата» есть еще один эпизод – недолгий, но острый спор из-за образа Советской России, представленного в книге Брока и книге Фритьофа Нансена «Россия и мир», также вышедшей в 1923 году. На первый взгляд в двух книгах содержатся диаметрально противоположные оценки Советской России: если Брок рисует пессимистическую картину коррупции, произвола и бесчеловечности, то Нансен говорит о гигантских возможностях, которые дает Европе Россия с ее сырьевыми ресурсами и огромной территорией. В своей книге Нансен сосредоточивает внимание на экономической ситуации в Советской России и подчеркивает позитивные результаты либерализации народного хозяйства в рамках Новой экономической политики (НЭП), уже проявившиеся к весне 1923 года. По его мнению, переход к прагматической политике НЭП дает надежду на стабилизацию советской экономики, а значит и нормализацию отношений между Советской Россией и остальной Европой. В предисловии к книге Нансен говорит о великом духовном потенциале России и не без пафоса заявляет: «Будущее Европы и ее культуры может вызывать сомнения, но нет никаких сомнений в том, что русский народ имеет большую будущность, и в жизни Европы ему предстоит выполнить великую задачу».⁴⁵ В целом «Россия и мир» содержит однозначно оптимистичную оценку перспектив великой страны и ее нового большевистского строя, но без доктринальной апологетики социализма, характерной для «пролетарской» литературы.

В отличие от «Диктатуры пролетариата» книга Нансена была благожелательно встречена левыми политическими силами Норвегии. В нескольких рецензиях в рабочей прессе «Россия и мир» противопоставлялась книге Брока. Авторы утверждали: позиция Нансена в отношении Советской России более объективна, а его изначальный подход к теме был более искренним. Если Брок был заранее настроен все осуждать, заявляла Arbeiderbladet, то Нансен пытался объяснить и понять.⁴⁶ Рецензию на книгу Нансена опубликовал и Эдвард Булль: он отмечал, что Нансен – не коммунист и глубокого понимания сути коммунизма от него ожидать нельзя. Поэтому нансеновскую критику в адрес большевистских властей не стоит воспринимать всерьез.⁴⁷ Таким образом, критические замечания Нансена о большевистской политике до НЭПа сходу отметались и исключались из обсуждения.

По мнению рабочей прессы, взгляды Нансена и Брока на будущее России при существующем режиме диаметрально различались. Да и сам Брок в весьма критическом тоне отозвался о работе Нансена после ее первой публикации в Tidens Tegn. Больше всего его возмутило утверждение Нансена, что при новом режиме русскому народу живется лучше, поскольку при царе он подвергался большему угнетению. Брок писал: при всем восхищении, с которым он относится к своему соотечественнику, так много сделавшему для помощи русскому народу, он вынужден указать на ужасную ошибку Нансена. В следующие несколько месяцев пресса не раз цитировала критические замечания Брока о книге Нансена.⁴⁸ Одна из причин столь острой реакции Брока вероятно была связана с тем, что аргументы Нансена вполне можно было воспринять в русле оценок большевистского режима Эдвардом Буллем в его двухтонном труде о русской революции (Den russiske arbeiderog bonderevolution, 1922). Там Булль, в частности, утверждал, что изъяны существующего в России режима – например, коррупция – являются пережитками прошлого, унаследованными от царизма.⁴⁹ Брок резко отверг эти доводы, указывая на собственный опыт жизни в России, когда он учился там в конце 1880-х. В 1923–1924 годах Брок продолжал критиковать большевиков на страницах норвежской прессы, напоминая о «красном терроре» в период «военного коммунизма», – он словно старался вновь и вновь обосновать свои аргументы о бесчеловечности советского режима.⁵⁰

Вышеописанные критические замечания – единственное, что нам известно о реакции Брока на оценку Нансеном положения в Советской России. Из архивных материалов видно, что в свое время он помогал Нансену с переводом документов, на которые тот ссылался в своей книге.⁵¹ Однако в их переписке нет никаких упоминаний о том, что они обсуждали нансеновскую рукопись.

В целом норвежская общественность расценила готовность Нансена сотрудничать с большевистскими властями как проявление наивности. Архивные источники говорят о том, что это мнение было отчасти справедливым: советские власти действительно имели стратегические «виды» на Нансена и использовали его в политических целях, когда им это было выгодно. Но сам Нансен, вероятно, отнюдь не считал себя «марионеткой». Когда советская цензура потребовала изъять некоторые фрагменты из русского издания книги, он категорически отказался – и настоял на своем.⁵²

Внимательное изучение книги Нансена и отчетов о его речи в марте 1923 года, где он впервые представил свои соображения, показывают, что его позиция в отношении Советской России была куда сложнее и многограннее, чем ее преподносила норвежская рабочая пресса и большевистские власти. Незадолго до выхода серии статей, Нансен на встрече с членами Студенческой ассоциации Кристиании произнес речь, основанную на рукописи книги. В ней он подверг критике как политических лидеров Европы, так и большевистский режим. Западных политиков он обвинил в эгоизме: они озабочены только проблемами своих стран и не желают брать на себя ответственность за восстановление всей Европы за счет включения России в сообщество европейских государств. «Европу может спасти только последовательное мирное сотрудничество, – писал Нансен. – Все страны зависят друг от друга. Чтобы восстановить Европу, ее надо превратить в единый экономический организм». Затем он раскритиковал большевиков за то, что политика, которую они проводили с октября 1917-го, привела к разрушению российской экономики. Более того, они упорно отказывались сменить курс до 1921 года, когда страна оказалась на грани гибели. Коммунистические теории, которые пытались воплотить в жизнь большевики, представляли собой «гигантский эксперимент», и он, по мнению Нансена, «полностью провалился».⁵³

Если сравнивать эти две книги, то «Россия и мир» была более неожиданной для норвежской аудитории: ее оказалось труднее вписать в русло дискуссии о Советской России. Книгу Брока сразу же признали проявлением антибольшевизма. В то же время, как мы отмечали, норвежская рабочая пресса предпочла проигнорировать критику Нансена в адрес большевиков и сделать акцент на его позитивной оценке перспектив развития российской экономики. Консервативная пресса в основном отмалчивалась: она не комментировала ни критические замечания Нансена о западных политиках, ни его осуждение коммунизма. Похоже, из-за «обоюдоострой» направленности критики Нансена, его позицию неверно поняли по обе стороны идеологического водораздела.

Казалось бы, противоположные оценки Советской России в книгах Брока и Нансена можно расценить как проявления разных стратегий для достижения одной и той же цели: преодоления пропасти между Россией и Европой, возникшей после прихода к власти большевиков. И Нансен, и Брок утверждали, что Россия принадлежит к европейской культуре, а большевистский режим чужд ее народу. По мнению Брока, из этого следовало, что надежда на возрождение России может появиться лишь после отстранения большевиков от власти. Эту позицию следует воспринимать в контексте его последовательных усилий по поддержке либеральных сил в России. Даже в 1924 году Брок все еще надеялся, что большевизм – лишь временное явление в ее истории.

Что же касается Нансена, то его романтические представления о России и ее потенциальной роли в будущем Европы сложились задолго до Русской революции.⁵⁴ Судя по всему, когда позитивные результаты НЭПа стали очевидны, эти идеи окончательно окрепли и сформировались в его сознании. Для Нансена экономический рост был убедительным свидетельством того, что Советская Россия движется в новом направлении, отказываясь от ошибочных коммунистических методов. Более того, Нансен твердо верил в необходимость международного сотрудничества во благо всего человечества и презирал узколобый национальный эгоизм, который довел Европу до военного конфликта. После окончания Первой мировой войны он не раз призывал включить Советскую Россию в состав международных институтов, а в своей гуманитарной деятельности руководствовался принципом прагматического сотрудничества с советскими властями ради помощи русскому народу. Способность Нансена преодолеть рамки идеологического противостояния и находить нетрадиционные политические решения многими воспринималась как наивность. Так, близкий друг Брока Константин Гулькевич полагал, что Нансен стал жертвой собственного упрямого оптимизма в отношении России.⁵⁵ Однако при всем этом упорном оптимизме Нансен в крайне идеологизированной атмосфере межвоенного периода ставил перед собой более высокие цели и добился большего, чем многие другие акторы на международной арене.⁵⁶

Эпилог

Разногласия из-за книг, вышедших в 1923 году, не обернулись долгосрочными последствиями для отношений между Нансеном и Броком. Они продолжали переписываться вплоть до кончины Нансена в 1930 году. В конце жизни Нансен стал резче критиковать коммунизм. Брок в свою очередь продолжал осуждать большевиков в газетных статьях и частных письмах. После Второй мировой войны он также сохранил однозначно критическое отношение к кремлевским властям. В личном фонде Олафа Брока энтузиазм в отношении СССР, охвативший норвежский народ после освобождения Финмарка Красной Армией осенью 1944 года, не оставил никакого отпечатка.⁵⁷ В 1948 году он в серии газетных статей весьма резко отозвался о неприкрытом использовании советскими властями науки для пропаганды государственной идеологии. Годом позже это обернулось исключением Брока из состава Академии Наук СССР, где членом-корреспондентом он был более 40 лет, еще с дореволюционных времен.⁵⁸ Броку в тот момент было уже 82 года, и до конца своих дней он не «примирился» с советским режимом. Даже в старости торжество либерализма в России, с которым он связывал столько надежд и которому активно способствовал в первые десятилетия ХХ века, оставалось для него далекой мечтой.

Кари Ага Миклебуст

Университет Тромсе – Арктический Университет Норвегии

Олаф Брок
Диктатура пролетариата

Предисловие

Те немногие случаи моего личного соприкосновения с более или менее влиятельными русскими коммунистами не дают оснований жаловаться. Напротив, я обнаружил даже некоторое доброжелательство. Никто не был враждебно настроен по отношению к моим попыткам наладить связи с российскими учеными кругами. Мне даже предоставили возможность беспрепятственно и по собственному усмотрению заниматься наблюдениями.

Но такое отношение не должно меня ни к чему обязывать. Неправильно было бы скрывать свое честное мнение, оправдывая ложь данью благодарности. После всего увиденного чувство долга обязывает меня поступить иначе. Если бы имелась хоть малейшая вероятность, что мой скромный голос будет услышан, я бы представил мои наблюдения в виде пламенного воззвания к российским вождям, открытого и искреннего зова сердца, сострадающего стране и народу, к которым я с юных лет питаю нежную любовь.

«Возьмите бразды в свои руки те из вас, кого еще не оставило чувство реальности и здоровая человечность; сметите с пути негодяев, пропагандирующих низменные инстинкты, и посмотрите в глаза той истине, для осознания которой вам не требуется помощь иностранца; проявите мужество, необходимое для полного и открытого признания собственных ошибок, воспряньте, благородные и здравомыслящие люди, обопритесь на мощный хребет русского общества, освободите народ из душной тюрьмы идеологического террора и морального упадка – скоро лишь это останется от большевистского общественного эксперимента; я уверен, что вы пребываете в неведении обо всех тех бесчеловечных преступлениях, которые за вашей спиной творятся правительством».

Но мой голос не прозвучит как громкий клич – он не имеет влияния в тех кругах. Я пишу для других. И, верю, не напрасно. Квазикоммунистической России не достаточно самой себе⁵⁹. Мы видим, как она тем или иным способом вмешивается в норвежские политические прения, в жизнь нашей страны; видим, как «русский миф» гипнотически действует на умы в разных уголках земного шара. Поэтому там может возникнуть необходимость в объективных фактах, сообщаемых людьми с независимой позиции.

О советской России написано много. Я читал из этого лишь малую часть, и буду вынужден прибегнуть к прямой критике. Но не буду отрицать, что после лично увиденного мною в России различные печатные высказывания наводят на мысль о том, что их авторы – сборище ослепленных фанатиков-коммунистов, посещающих Россию по партийным делам, доверчивых путешественников, которых нетрудно водить за нос, посторонних наблюдателей, не имеющих собственного представления о дореволюционной России и, следовательно, ориентиров для сопоставления, а также без знания языка и наличия того опыта личного соприкосновения со страной, который необходим, чтобы пробиться через скорлупу теории и броню броненосца «Потемкина» к самой сути гротескной, бессмысленной, неприкрытой действительности.

Я пробыл в России недолго, всего два месяца, посетив обе столицы. В цели путешествия не входило проведение полноценного исследования – на это понадобились бы годы. У меня были иные важные задачи, не связанные с описанием условий жизни в стране. В этой книге собраны впечатления стороннего наблюдателя и заметки рядового гражданина, отражающие странную и причудливую картину преследовавших меня повсюду явлений и загадок. Судить о событиях как знаток я берусь только в некоторых скромных вопросах. Не думаю я и о том, чтобы привнести много конкретной новой информации; большинство обозначенных мною черт, наоборот, давно известны. Я стремился выразить обобщающие взгляды; в моей книге намечены цепочки мыслей, которые я попытался проследить, чтобы выработать для самого себя более-менее ясное и четкое суждение.

Приводимые мною факты представляют собой лишь крошечные осколки огромной и пестрой мозаики; но не требуется чересчур богатой фантазии, чтобы достроить картину. Гораздо сложнее подобрать краски, способные отразить хотя бы малую толику того сострадания и того праведного гнева, которые должны зародиться в простой человеческой душе при виде происходящих в России событий.

Мое путешествие было посвящено духовной стороне России. Поэтому можно увидеть, что некоторые аспекты духовной жизни страны стали ключевой темой данной работы. Что касается материальной сферы, о ней экспертных сведений представлено гораздо больше, чем я могу дать; так что этот аспект я буду затрагивать лишь в тех случаях, когда он сможет пролить свет на духовную жизнь страны.

I. За границей

Когда видишь Россию сейчас, при диктатуре пролетариата, то моментально возникает следующее стойкое ощущение. Это ощущение того, что все те печальные и мрачные стороны старой России, с которыми победно боролись свободномыслящие круги, сорняки, пристыженно прятавшиеся в незаметных уголках в страхе перед обретавшим все большую твердость и силу общественным мнением, – все они снова расцвели пышным цветом, как только пришла пора пожинать урожай революции; при этом большинство добрых плодов либо загублены, либо, поблекнувшие и увядшие, борются за существование. Земля революционной России, по которой большевики прошлись своим марксистским плугом, стала плодить чертополох. И эти волчцы являются мгновенным индикатором того, чем в действительности стал русский коммунизм и каковы действительные результаты марксистского учения.

Насилие и произвол, цензура, низменное наушничанье, доносительство и личная травля – вот методы новой системы, к которым прибегают без стыда и совести. Временами особенно бросается в глаза малодушие. Иногда оно проявляется как набор безобидных нелепиц, комических плодов компромчертополохисса между заоблачными теориями и требованиями земной повседневности, однако слишком часто малодушие обнаруживает признаки опасной нравственной болезни. В целом, с первой секунды в самом резком свете предстают весь гротеск и абсурд, которые явила миру идеализируемая нашими коммунистами большевистская власть – стоит только посмотреть правде в глаза и отбросить фразерство.

Приведу в качестве примеров несколько эпизодов, свидетелем которых в России может стать любой.

Иностранец пересекает границу. В этой пролетарско-демократической стране классовое деление должно быть упразднено и на железной дороге. Тем не менее существует жесткий вагон и мягкий вагон, причем мягкий вагон стоит в два раза дороже; кроме того, можно по различной цене приобрести сидячее или лежачее место. Не буду распространяться об особых условиях для привилегированных аристократов от Интернационала – я не узнавал подробностей. Перейдем к сфере правопорядка и заглянем в свод уголовных законов. Такому виду наказания, как тюремное заключение, теперь не место в гуманистическом пролетарском кодексе; также упразднена смертная казнь, даже за преднамеренное убийство. Теперь существует только «строгая изоляция» и «высшая мера наказания», причем под последней подразумевается расстрел, следующий, в частности, за некоторые нарушения законов о государственной собственности и идеологии, которые в других странах уже давно не караются смертью.

Многие слышали о так называемой черной бирже, на которой незаконопослушные элементы тайком проворачивают запрещенные валютные махинации, становясь частым объектом полицейских облав с конфискацией имущества и последующим судебным наказанием. Сейчас, при налаженной банковской системе, черная биржа сбавила обороты. Однако пока я был в России, она все еще работала, только теперь ее незаконная деятельность превратилась в источник государственного дохода. За определенную мзду разрешалось мирно нарушать закон. Когда я был в Москве, это стоило приблизительно 2,40 крон в день.

О государственных доходах стоит поговорить отдельно. Коммунистическое общество протестует против неэффективных капиталистических спекуляций и нещадно наживающейся на народе буржуазной торговле; и уж здесь угнетатели и кровопийцы не должны были бы богатеть за счет плодов пролетарского труда. Поэтому большевистское государство продает зерно по «скромной» цене 40 долларов за тонну, платя крестьянам за это самое зерно целых 6, а то и 8 долларов.

Известно, что Норвегия существенно снизила цену на сельдь, удерживая ее на максимально низкой отметке из сочувствия к обедневшему российскому покупателю. Норвежским рыбакам едва хватает на жизнь, и тем не менее наше государство предоставило русским кредит на закупку рыбы. Но с этой сельди, подешевевшей с 22,50 до 18,75 крон за бочку, советское правительство взимает такие таможенные и всякие другие пошлины, что на бирже в России за бочку приходится платить около 100 крон. Наконец, после уплаты новых колоссальных сборов, эта самая сельдь доходит до несчастного покупателя уже по цене 200 крон за бочку. Следует признать, что русские коммунисты проявили себя как необычайно одаренные предприниматели капиталистического склада. Во всяком случае, как правильно использовать норвежцев, они знают.

Бюрократическая махина была одним из тех элементов царского режима, которые большевики хотели устранить. И они яро взялись за дело, сметая и плохое, и хорошее, например, прославившуюся своей успешностью налоговую палату, которая со времен Витте состояла по большей части из чиновников с университетским образованием. Кто же пришел им на смену? Еще большее число бюрократов, только теперь это в основном необразованные и невежественные самодуры, которые доставляют огромные трудности самим властям. Кроме того, была учреждена совершенно новая единовластная бюрократическая система, эксплуатирующая экономику; а о новых чиновниках и их причудливом, в основном израильском составе и удивительном даре тянуть кота за хвост и ставить палки в колеса, я предоставлю рассказать моим сведущим в делопроизводстве соотечественникам.

Взяточничество и подкуп со старых времен прочно укоренились в русской жизни. Обычный человек, пожалуй, сталкивался с этим явлением не так часто, да и из крупных государственных сфер, таких как судопроизводство, оно исчезло полностью, но мы знаем, что в других областях жизни взяточничество продолжалось – и если в повседневной жизни это можно было сносить как некий необходимый «обычай», то в правительственных кругах лихоимство разрослось до масштабов злостного паразитического сорняка. Но ведь теперь, наверное, этой напасти удалось положить конец? Увы – развитие страны и в этом случае пошло по кривой дорожке. Взяточничество, конечно, и сейчас является преступлением и строго наказывается – там, где это возможно. При этом существует так много обстоятельств, когда наказание невозможно, и тогда власти демонстрируют редкостную способность закрывать глаза на злоупотребления.

Например, в большевистской Москве никого не удивит следующая ситуация: при национализации жилья так называемый комендант, следящий за осуществлением закона и порядка в разграбленном коммунистами частном (теперь уже государственном) доме, находит повод выбросить несчастную семью владельцев на улицу, чтобы затем передать квартиру другим кандидатам – на условии (совершенно противозаконном), что они заплатят служителю закона на руки полную сумму аренды, а также внесут плату за въезд, которая порой взвинчивается с таким цинизмом, что, узнай о размере цивилизованный арендодатель, с ним случился бы удар.

Национализированные, финансируемые государством предприятия, производящие, например, продукты питания и деликатесы, должны (информация получена из первых рук) платить государственным чиновникам на государственных складах значительные суммы только за то, чтобы товары были выставлены государством на продажу. Коррупция проникла даже в органы правопорядка. Здесь недостаточно будет просто заявить о пассивном малодушии властей перед лицом чудища или нежелании признавать его существование – в правительстве утвердили законные способы защиты коррупции. В государственных учреждениях, конечно, нельзя употреблять такие выражения, как «дача взятки» или «подкуп», но ведь в языке существуют и другие слова. От посвященных русских коллег я слышал, что при занесении такой статьи расходов в счета используют ставший общепризнанным термин «контакт».

* * *

Несомненно, в любом обществе можно, при внимательном наблюдении, обнаружить нелепые противоречия и нравственные изъяны. Но мы в западных странах привыкли относиться к таким явлениям как к исключениям. В послереволюционной России складывается такое впечатление, что все перевернуто с ног на голову. Чем больше наблюдаешь, тем резче бросается в глаза, насколько сильно на общественную картину России при диктатуре пролетариата наложили отпечаток все те явления, от которых нормальный человек, будь он хоть тысячу раз коммунист, будет молить судьбу его уберечь.

Сами русские реагируют на эти особенности не так остро, как сторонний наблюдатель. Конечно, некоторые печальные черты уже были знакомы мне с дореволюционных времен, и даже несмотря на колоссальные масштабы чудища диктатуры, острота восприятия поневоле притупляется, когда каждый день своими глазами видишь неоспоримые факты действительности, под которые люди пытаются хоть как-то подстроить свой быт. Но стоит провести всего несколько дней в обществе образованных представителей страны, чтобы понять, насколько абсурд и безнравственность коммунизма угнетают и терзают здравые умы и души. От горькой иронии до осмеяния и оскорблений – по такой шкале измеряется ненависть к правительству, все еще шествующему под знаменем высоких идеалов будущего, но при всем своем деспотизме и насилии не имеющему мощи, воли и рассудка, чтобы утвердить самые насущные нормы жизненной морали.

Какая бы из сторон ни одержала политическую победу, потребуется несколько десятилетий серьезной нравственной работы, чтобы перепахать и расчистить почву общественной морали, хотя бы до того состояния, в котором она пребывала до революционного перелома. Неужели долго еще ждать того момента, когда порыв осмеяния прибьет к земле живучие сорняки абсурда и глупости, остановит хотя бы их рост, освободив место для здоровых семян?

– Неужели не найдется нового Гоголя или Щедрина? Думаю, в современной России наберется материала на десятку, нет, дюжину еще более сатирических «Ревизоров»… – спросил я как-то известного писателя-врача Вересаева.

– Есть-то есть, но им не разрешают издаваться. Одним из ужасов здешней жизни является запрет на свободу мысли; цензура душит каждое вольное высказывание. Для литературы и отдельных областей науки сегодняшняя цензура полностью губительна.

Его ответ совпал с тем, что в открытую говорили самые разные люди, включая тех, чьи взгляды очень близки коммунистическим.

* * *

Настолько оглушительно первое впечатление от всех пороков, пустивших корни при диктатуре пролетариата, – жестокости, глупости, ненависти, – что возникает желание бросить попытки отыскать положительные перемены, принесенные волной революции. Большинство из перечисляемых патриотами страны или партии подвижек при близком рассмотрении оказываются лишь размытыми лозунгами или фантастическими посулами.

Однако, на мой взгляд, одно крупное достижение новой эпохи бесспорно бросается в глаза. Я напишу о нем здесь, поскольку сквозь призму этого явления очень четко прослеживается современное состояние России.

Невольно поражаешься тому, насколько свободнее и смелее стали держаться простые горожане и крестьяне, во всяком случае, те, кого я встречал вблизи крупных городов, – без боязливого подобострастного пресмыкательства, которое еще поколение, даже десятилетие назад, оставалось неизжитым наследием крепостного строя. Вересаев, известный своим талантом запечатлевать малейшие движения человеческой души, поведал также о тех переменах, которые можно заметить в общении с крестьянином или рабочим по сравнению с тем, что было всего пять лет назад, и эти изменения позволяют писателю с оптимизмом смотреть в будущее. В начале революции всеми своими высказываниями и манерой поведения пролетарий как бы показывал сжатые в ненависти кулаки: мол, мы теперь главные, не будем больше плясать под господскую дудку. Сейчас в словах и интонации угадывается нечто иное, осознание равенства и собственного достоинства: рабочий и крестьянин ставят себя не выше и не ниже остальных.

Вне всякого сомнения, вышесказанное свидетельствует о том, что разлом в обществе скоро выровняется. Ветер революции смел остатки феодальной России. Из сознания народа исчезли как холопская привычка унижаться перед вышестоящими, так и безудержное плебейское стремление глумиться над ненавистными поверженными господами. Следовательно, народ достиг такого духовного уровня, который позволит перейти к состоянию покоя, достиг такого душевного настроя, который смог бы естественным образом вывести русских из пучины их революционного возмущения и побудить к мирному труду на благо индивида и общества.

В продвинутых кругах эти настроения наиболее ощутимы и уже давно стали главенствующими. Когда на праздничном литературном вечере памяти Белинского комиссар народного просвещения Луначарский стал в напыщенных выражениях превозносить «истинную маратовскую беспощадность» революционной литературы, я смог заметить, что его слова не возымели никакого действия на присутствующих. В тех кругах революционный пафос давно испарился, воинственные речи больше не вызывают теплого отклика, скорее наоборот.

Среди собственно пролетариев, рабочих масс, оставшихся в крупных городах, ненависть еще не перегорела до конца. Для себя я особенно отметил высказывание врача Софьи Ковалевской – названной в честь матери, известного математика; это замечание было репликой на вышеприведенное наблюдение Вересаева. Ежедневно практикуя среди московских рабочих, она сделала вывод, что в сознании большинства пролетариев крепко засели неуправляемые ненависть и гнев, только теперь народ не знает, на кого их обрушить, – кто «господа», которых нужно покарать. Это наблюдение, по-видимому, справедливо. Слишком много людей на земле не могут существовать без ненависти, слишком много плебейских душонок из всех слоев общества никогда не смогут преодолеть жажды мести, даже не зная, кому мстить и за что. Кроме того, воспоминания о прошлой несправедливости еще слишком болезненны, чтобы ныне живущие простые люди смогли от них полностью избавиться. Душевные раны затянутся только с приходом следующих поколений.

Но, очевидно, и это не смогло бы долее препятствовать воцарению в стране духовного мира, если бы коммунисты не продолжали руководить государством и не нуждались в сохранении межклассового разлома, не провоцировали разрыв на пустом месте, постоянно разжигая в наименее развитых слоях населения гнев. Только этот разлом держит коммунизм на плаву. Только он помогает большевикам удерживать власть. И власть они не отдадут, как из-за ее упоительной сладости, так и из-за веры убежденных коммунистов в то, что их миссия, несмотря на все поражения, не окончена.

Россия дошла до той точки, когда огромные народные массы, с духовной точки зрения, получили достаточно, в то время как крошечная партия, группа вождей, хочет двигаться дальше, прокладывая дорогу огнем и мечом. Поэтому все те положительные духовные изменения, принесенные революционной волной, являются на самом деле лишь помехой интересам большевиков. Разлом, уже выровнявшийся в обычной жизни, должен быть любой ценой сохранен в сознании пролетарской массовки. Ненависть рабов не должна стихнуть, пока не отыграет большевистский спектакль – или не оборвется с неожиданным падением занавеса.

* * *

Какими же способами большевики поддерживают народное возмущение?

За рубежом, за границей Советского Союза, можно найти предостаточно антиреволюционных капиталистических объектов, на которые можно обрушить свой гнев. Обмен дипломатическими нотами с Англией этой весной и одновременно с этим произошедшее убийство Воровского стали тем запалом, который разжег целый фейерверк пропаганды в прессе и пламенных прокламациях, продемонстрировавших богатейшую палитру гнева и брани. В небе над Петроградом кружили два военных аэроплана как достойный эскорт длинной колонны протестующих, в которых опытный глаз не разглядел должного воодушевления (согласно сообщениям участников, на шествие их отправляли по приказу начальства, часто оказывая моральное давление). Конечно, огонь агитации можно направить вовне, на окружающих Россию контрреволюционеров, капиталистов, империалистов, милитаристов, шовинистов – разве это не отличная мишень для борьбы? Но эта цель кажется слишком далекой, слишком абстрактной. На родной земле можно найти более конкретные объекты для ведения пропаганды. Как же обстоят дела с ними?

Искусственно распаляемая борьба с высшим классом, с врагами пролетариата, повсеместно отыскивает несчастных жертв, на которых она может обрушить свой революционный гнев. Особенно яро большевики преследуют служителей церкви, христианская миссия которых априори противопоставлена режиму. Тем не менее начавшая утихать революционная буря потребовала от идеологических борцов умерить жестокость даже по отношению к священству. Например, мои русские друзья бились об заклад, что патриарх Тихон, находящийся в заточении, будет расстрелян; но они ошиблись: власти посчитали более разумным (по всей вероятности, заботясь о международной репутации) найти другой выход – или пойти в обход – уничтожив не патриарха, а всю церковь.

Кроме того, сейчас в стране опасно носить старую аристократическую фамилию. Члены семей, при царе принадлежавших к высшим кругам, какими бы великими и благими делами они ни прославились, в каких унижениях и нищете они бы сейчас ни жили, до сих пор находятся под неусыпным контролем властей; также при необходимости на них организовывает травлю ГПУ. Этот всемогущий полицейский орган новой России, пришедший на смену печально известному ЧК, вобрал в себя все худшие черты полицейского произвола. В одной из дальнейших глав будет изложен рассказанный мне в личной беседе эпизод из жизни аристократической семьи, подвергнувшейся гонениям со стороны ГПУ.

Порой, благодаря перехвату частной переписки, действиям агентов-провокаторов и расстановке полицейских ловушек, удается обнаружить и обнародовать данные о целом небольшом антиреволюционном или капиталистическом заговоре – причем никогда нельзя быть уверенным в том, что факты не сфабрикованы. Зато из такого прецедента выжимают все возможное. Но в крупных городах не покидает ощущение, что в скором времени едва ли что-то будет угрожать так называемой революции, то есть безграничной власти коммунистической олигархии. На данный момент эти угрозы, с которыми все еще ведется борьба, являются ничем иным, как полицейскими трюками или фантомами, рожденными навязчивой фобией самих коммунистов. Оставшиеся «враги пролетариата», бывшие помещики и угнетатели-капиталисты, вышли в тираж: обобранные до нитки и запуганные, они забились в жалкие, как можно менее заметные дыры, или же едва сводят концы с концами на службе у государства, причем часто само правительство призывает их прийти на помощь интеллектуально обедневшему обществу, положив на его алтарь технические знания, образованность и опыт.

Сейчас главенствующее настроение по отношению к коммунистическому эксперименту не является открыто протестным, это чувствуешь сразу. Все те, кто еще не утратил здравого рассудка, и стар и млад, молят Господа уберечь их от дальнейшей революции, какая бы из сторон ее ни возглавила. Многие противники режима готовы ради этого встать на защиту нынешней власти и принесенного ею относительного мира, за который население, пережившее ужаснейший хаос анархии, все-таки благодарно большевикам. Поэтому народ пока более или менее терпеливо и безвольно сносит нищету и физические и идеологические гонения, масштаб и трагизм которых все-таки не сопоставимы с недавним голодом и кровавым террором.

В то же время обширные группы не-коммунистов и антикоммунистов чувствуют, отчасти интуитивно, отчасти осознанно, что такой фактор, как сама жизнь, в конечном счете окажется на их стороне и сыграет против квазикоммунизма. Подавляющее большинство, в том числе остатки влиятельных лиц царской России, следуют, таким образом, безусловному естественному инстинкту выживания, стремясь просто прожить еще один день, не терзая себя мыслями о высоких идеалах и материальных благах. Они предоставляют повседневной жизни медленно, но верно изжить большевистскую чуму, извести ее без применения рискованных и агрессивных контрреволюционных методов; без саботажа, а лишь с помощью кратких партизанских вылазок осуществить извержение коммунизма. Необходимость соответствовать требованиям реальной жизни уже давно и открыто признали вожди большевизма: решающим шагом, ознаменовавшим поворот вспять, стало введение «новой экономической политики», которая по сути является слегка завуалированной капиталистической системой частной собственности, правда, беспорядочной и коррумпированной, не урегулированной четкими правовыми нормами.

Иными словами, народное большинство предоставляет, как говорится, «самой жизни» пустить свои разнонаправленные токи внутри социально-экономического эксперимента большевиков, поглотив его или запустив его постепенный распад.

* * *

Уличная жизнь российских столиц является яркой иллюстрацией такого хода событий.

Города кажутся очень разными. Если не знать историю, то можно предположить, что Петроград одновременно перенес вражескую осаду, землетрясение, пожар, наводнение, голод и чуму, правда, с крайне неодинаковыми последствиями для разных районов, кварталов, улиц и домов. Масштаб упадка все еще непреодолим, местами он производит впечатление безнадежности. Излишне амбициозные, восторженно звучащие планы по восстановлению и уборке города принесли пока крайне скромные результаты. Нетрудно понять, в чем заключается основная проблема, правда, если ссылаться на трезвые высказывания инженеров, в данный момент общее число действительно достигнутых улучшений превысило проявления так и не прекратившейся разрухи. Плотность населения, несмотря на его постепенное увеличение, все еще несопоставима с размерами города. Вследствие этого улицы гораздо менее оживленные, чем раньше, даже Невский проспект часто выглядит пустынным. Торговля идет слабо.

Облик Москвы более стойко выдержал испытания. Средневековый булыжник мостовых не сгнил, в отличие от деревянной брусчатки Петрограда; из-за чудовищной нехватки жилья ни одно помещение не пустует, и это вызывает необходимость поддерживать здания хоть в мало-мальски пригодном состоянии. Торговля большинством товаров первой необходимости идет полным ходом, как на улицах, так и в лавках. Уличное движение во всем городе, а в особенности в отдельных районах, очень оживленное.

И эта жизнь улиц, особенно московских, точно отражает вектор развития общественного быта при большевизме.

Радостно наблюдать, как к населению возвращаются бодрость и оптимизм – разумеется, на улицах много несчастных инвалидов и попрошаек, но, как и в старые дни, там весело играют дети. Насколько можно судить, населению удалось быстро преодолеть последствия войны и лишений благодаря простой живучести – и за счет принесения слабых и старых на алтарь естественного отбора. Дореволюционные блеск и роскошь испарились. Уровень жизни всех слоев населения нивелировался. «Аристократы», будь то знать или купечество, исчезли вместе с помпезными каретами, великолепными орловскими рысаками, солидными кучерами, шикарными авто. Теперь можно встретить лишь аристократов в лице Троцкого или другого вождя, пролетающего мимо на правительственной машине, чаще в сопровождении военного кортежа. Элегантность костюма и чисто внешняя опрятность, как правило, выдают иностранца. Даже представительницы прекрасного пола одеты в высшей степени скромно, если не бедно; редко-редко глаз цепляет наряд, преодолевший рамки нищеты.

Общее впечатление однообразия усиливается тем, что привычные яркие оттенки вышли из обихода. Знаменитая кумачовая рубаха прекратила существование; остатки пестрой крестьянской одежды полностью вытеснены из городской картины. Теперь редко увидишь просторное облачение белого духовенства, которое летом бывало самых радужных тонов, – очевидно, требуется мужество, чтобы носить его без крайней надобности. Исчезло и живое разнообразие униформ – военных, гражданских, служебных, студенческих, гимназических; разве что то тут, то там на глаза может попасться чиновничий картуз. Костюм западноевропейского образца с его убогим однообразием выдворил все остальное. Хоть как- то разбавляют общую картину красноармейцы, одетые в грубые серо-коричневые шинели, доходящие почти до пят, и странного вида суконный головной убор, напоминающий по форме стальной шлем средневековых княжеских дружинников⁶⁰.

Но чем дольше наблюдаешь и слушаешь, тем ярче среди однообразия проступают дореволюционные городские типажи, сменившие лишь внешний облик. Как и прежде, по московским закоулкам раздается скрипучий голос старьевщика, волжского татарина, предлагающий купить подержанные вещи. Улицы старого царского города как никогда кишат нищетой – как профессиональными попрошайками, так и истинно нуждающимися, – причем ни тех, ни других нельзя упрекнуть за излишнюю навязчивость. Снова появились мороженщики с ведерками буржуазного лакомства на головах, сулящего усладу в жаркий летний день. Как и раньше, на улицах и в подворотнях разместились прилавки продавцов старой книги и других мелких торговцев. Повсюду снуют разносчики с коробами фруктов, зелени и разнообразнейшей выпечки – дети торгуют наряду со взрослыми – и никакие коммунистические органы защиты прав ребенка более не собираются что-то с этим делать. Что касается товаров, привычные продукты питания продаются, как раньше. Изысканные деликатесы можно купить в первоклассных государственных магазинах, где они содержатся в чистоте и порядке, в то время как повседневные продукты, такие как хлеб и мясо, открыто лежат на уличных прилавках все в такой же несусветной антисанитарии, как и прежде. По-видимому, новая власть благополучно оставила планы на ужесточение гигиенических стандартов, не справившись с требованиями серой повседневности. Народ так и продолжает ездить на извозчиках, и, как и в былые времена, в извозчики приходится идти чистеньким паренькам, которых в менее коммунистических странах направили бы прямиком на школьную скамью, а не на козлы. Автомобили, как только дорога позволяет, разгоняются с поистине русским размахом, подвергая себя самой реальной опасности, – и ни один коммунистический страж порядка особенно не возражает против такого лихачества, угрожающего жизни окружающих.

В повседневной жизни снова заметны старые добрые черты русской культуры (или бескультурья), набирающие силу после недавней бури. Старые формы культуры пустили свои пульсирующие токи по венам новой жизни, отметая в сторону все доктрины и реформы.

* * *

Несмотря на это, большевизм еще не прекратил свою активность, не перешел на оборонительную позицию. Русский коммунизм все еще агрессивен, он все еще борется за безраздельную власть над обществом. Просто теперь основные атаки проводятся по другим фронтам, они направлены на другие сферы жизни, чем раньше.

В следующих главах я постараюсь как можно полнее осветить именно эту вторую фазу большевистского общественного эксперимента: ее идеологическую базу, внешние проявления, а также ее субъективное и объективное восприятие как русскими, так и сторонним наблюдателем.

II. Метаморфоза. Политическая секта

Как же все-таки лучше охарактеризовать положение большевиков в российском обществе? Или, чтобы избежать несправедливо узкой постановки вопроса, какова идейная основа большевистского общественного эксперимента и чего достигли большевики, пытаясь претворить свою идею в жизнь?

Быть может, многие посчитают – после того ужаса, насилия и разрушения, свидетелем которых стал весь мир, – что российские большевики не заслуживают такой чести. Я считаю иначе. Совершенно невозможно сформировать какое бы то ни было ясное понимание событий в России без анализа идеологической основы большевизма.

Идеологическую базу большевизма, как каждому известно, нужно искать в социализме. Но этим она не ограничивается. Заранее прошу прощения за дилетантски топорные обобщения в выделении тех принципов социализма, которые, насколько я могу судить, являются основой деятельности большевиков с момента их появления в революционном движении и по сей день.

Социализм как идейное и общественное учение несет черты тех течений, которые определяли духовную жизнь девятнадцатого века в целом. У него был романтический этап, когда социализм все еще пытался связать свою доктрину с древним религиозным мироощущением. С середины века он нес отпечаток направлений, сменивших романтизм, – позитивизма и критического реализма. Связь между человеком и Богом была разорвана окончательно: человек сам, полагаясь на собственные духовные и моральные силы, должен был построить Царствие Божие на земле. Этот тезис сделал социализм самостоятельной религией. «Социализм, бесспорно, является одной из форм той «религии человечества», которая рождается сейчас» (Котляревский). Несмотря на внутренние разногласия, касающиеся способов перехода к социалистическому обществу и его устройства, разнообразные социалистические партии образуют единое мощное историческое движение. Главная культурная заслуга социализма состоит в том, что он первым из всех общественных течений девятнадцатого века осознанно заговорил о социальной несправедливости, укоренившейся в мировой цивилизации.

С отходом от романтического идеализма социализм равным образом отбросил веру в мирные реформы. Его девизом стало «учение об эволюции». Как и в любой форме жизни, явленной нам природой, для общественного развития также необходима борьба, борьба за существование, естественный отбор. «Классовая борьба» была возведена в статус основополагающего принципа истории: ее перестали считать созданной человеком абстракцией, а приняли как результат научных исследований, как священный закон природы. В новом мире нет места ни религиозному моралисту, ни мечтателю-философу – расчеты должны строиться на физической силе и мощи. Временно, до победного утверждения нового общественного устройства. Здесь снова всплывает элемент религии в социализме, а именно «вера»: когда новый общественный порядок будет достигнут, человек станет другим, лучшим.

Но пока победа не одержана, все силы должны быть сосредоточены на борьбе. Нельзя прекращать истребление старого порядка, нельзя останавливаться даже перед духовными ценностями.

Чем слабее связь человека с Богом, тем крепче нравственные связи между людьми. Ради блага «коллектива», будь то государство или общность людей, нужно жертвовать интересами отдельной личности. Новые принципы воспитания сделают жертвование собственными интересами моральной потребностью; но пока этого не произойдет, жертвы нужно требовать. Ради укрепления моральных связей между людьми социалистическое движение готово «временно» пожертвовать свободой личности, «временно» заглушить даже братские чувства, разжигая классовую борьбу и призывая к ней, – пока наконец, не будет достигнуто такое равенство между людьми, при котором их нравственные чувства не будут ущемляться.

Этого равенства, как считают социалисты, можно достичь земными путями – путем применения силы, и, если необходимо, применением жестокости и насилия. И снова здесь примешивается компонент «веры» – веры в человека как венец природы и Вселенной, веры в то, что он, как только будут удовлетворены требования социальной справедливости, переплавит вражду, месть, зависть, ненависть, физическое насилие в самое гуманное, самое великодушное отношение к ближнему. Здесь вера в человека, постулат о его способности изменять природу переплелись со странной, также почти религиозной, верой в форму: в человеке произойдет великая перемена, как только форма и устройство общества станут такими, что общество более не будет нести ответственности за физические страдания или духовное притеснение его членов.

Чтобы рассматривать российскую коммунистическую доктрину под правильным углом, помимо этих простых и легко выделяемых общих черт социалистических идей, несущих отпечаток позитивистского реалистического мировосприятия, следует акцентировать внимание на нескольких основных пунктах учения Карла Маркса. Ведь российский коммунизм, насколько я понимаю, в целом всегда стремился строить свою концепцию как можно ближе к ранним взглядам Маркса. С этим связан и старый, в наше время даже устаревший, принцип официального научного «мировоззрения» российского коммунизма, к которому мы обратимся в другом контексте. Следует вспомнить среди утверждений Маркса, что освобождение рабочего класса должно быть завоевано исключительно «руками самих рабочих» – двигателем революции должна стать волна рабочих масс, а революционная борьба должна протекать таким образом, что пролетариат сам захватит власть и установит «диктатуру пролетариата». Выдвинув эти требования, Маркс отделил свое учение от множества других социалистических доктрин своего времени.

* * *

Вне всяких сомнений, среди вождей большевиков, в то время, когда эта маленькая партия получила в России власть, было много, даже, пожалуй, большинство, преданных и пламенных приверженцев вышеописанных социалистических идеалов и марксистских догм. Исходя из этих принципов, мы можем понять, как убежденный большевик видел себя и свою миссию, которая вела его к претворению социалистической программы в жизнь. Я хочу выразить особую благодарность Вересаеву, который, находясь в тесном контакте с большевиками в силу родственных и идейных связей, предоставил мне ряд ценных разъяснений.

Как известно, не большевики начали русскую революцию: в соответствии со своей доктриной, они проложили себе путь, следуя за движением масс. Мы помним, как всплеск отчаяния и гнева, вызванный безволием старого правительства, уничтожил царский режим весной 1917 года, как революционное освобождение отозвалось волной ликования во всех свободномыслящих кругах России и Европы; но мы также помним, что ни один из предводителей «буржуазной» революции не обладал проницательностью, влиянием и силой воли, чтобы остановить все продолжающееся разложение общества, а также установить политический курс на объединение и возрождение страны. Погрязнувших в безвольной истерической болтовне, постоянно сменяющих друг друга «правителей» несло в хаотическом потоке, а куда – никто не знал. Даже этой весной я заметил, что русские в России, вне зависимости от точки зрения на происходящее, единодушно разочарованы и возмущены безынициативностью Керенского и Чернова, играющих в анархизм. Слухи об их возможном возвращении были восприняты злобными насмешками: народ заявил, что с ними покончено и им не поздоровится, если они только осмелятся показаться в стране.

На этом фоне попытки предводителей большевиков вмешаться в непрекращающееся брожение масс – сперва неудачные, но осенью 1917 года увенчавшиеся успехом, – начали восприниматься как более реалистичная и действенная альтернатива. В разъединенной стране наконец появилась группа людей с по-настоящему положительными призывами к действию и хотя бы частично ясными идеями о том, как устранить хаос и попытаться построить страну заново, в то же самое время эти люди обладали достаточной волей для достижения целей – во что бы то ни стало, без колебаний и угрызений совести.

Большевики вовсе не были группой заговорщиков, желавших захватить власть в личных целях. Их стремлением было перестроить общественную жизнь; при этом не разноклассовые политические силы, а именно сам пролетариат, движимый своим «инстинктом», должен подарить нам этот новый лучший мир. Переустройство общества сможет произойти при «диктатуре пролетариата».

Идейные вожди большевизма, захватившие власть с верой в свои общественные взгляды, видели себя скорее «повивальными бабками» при рождении пролетариата, которые должны всеми возможными способами и без оглядки на моральные принципы помочь ему и таким образом всему новому общественному порядку появиться на свет.

В связи с вышесказанным, Вересаев, очевидно, полагал, что роль большевиков в русской революции была гораздо менее активной, чем принято считать на западе. Они скорее «следовали течению», чем пролагали дорогу. «Возьмем, например, армию, – говорит он. – Не было отдано приказа уничтожать офицеров, но пролетариат воспринял эти и другие разрушительные импульсы как призывы к действию и стал следовать им. Но затем опыт показал, что без армии начинается разруха, и тогда лидеры стали постепенно брать контроль в свои руки и, надо отметить, сделали из тех же самых солдат так называемую новую армию». Нетрудно проследить похожее развитие событий во многих общественных сферах. Адвокат Пунтервольд после визита к Ленину дал точную характеристику политической ситуации, сказав, что большевики «взяли правый курс».

Основополагающим идеологическим принципом оставался все-таки образ большевиков как «повивальных баб» и зачинателей дела пролетариата. Эта иллюзия жила достаточно долго, и даже сейчас какая-нибудь наивная душа верит в эту идею, все еще реющую, как истрепанный выцветший флаг, над воздушным замком большевизма.

В «Программе Российской коммунистической партии (большевиков)», изданной в марте 1919 года, мы видим следующие помпезные строки, касающиеся например, судебной системы: «Отменив законы свергнутых правительств, Советская власть поручила выбираемым Советами судьям осуществлять волю пролетариата, применяя его декреты…»

Действительность уже давно перевернула все это с ног на голову. Широкие слои населения России действительно составляет пролетариат, но каждый, даже самый ревностный большевик-идеалист, знает, что они не являются тем пролетариатом, который бы обладал собственной волей и законами. И сейчас, и до революции они, за малым исключением, были политически аморфным элементом, едва ли задумывающимся об общественных процессах или способным их постигнуть. Эти люди – не что иное, как желатин для большевистской политической кухни, материал для упражнений в марксистских теориях и – марксистском обмане, проходящих под эгидой коммунистического государства. И судьи, «избранные Советами», как и вся советская система, руководствуются вовсе не волей и декретами пролетариата, а целями защитников неограниченной власти – большевистской верхушки и ее функционеров.

«Повивальные бабки» не ослабят хватку, несмотря на все негативные последствия. Бедная Русь-матушка может поколениями мучиться в родовых схватках, пока выходящий пролетариат не увидит свет. Тиранический институт пыток так и сохранит за собой название «диктатуры пролетариата», а за этой вывеской найдется пристанище для разнообразнейших элементов – теоретиков-доктринеров и безнравственных авантюристов, убежденных коммунистов с ясными и гуманными взглядами и хладнокровных педантов, жестоких властолюбцев и игроков от коммунизма, ищущих наживы; русских и иностранцев. Поэзия диктатуры обернулась прозой абсолютизма, к которому едва ли можно добавить эпитет «просвещенный», – с беспорядочной, неумелой, полуанархистской властью, которую на время, на фоне скудных социальных условий, может удержать циничная тирания.

То, что именуется «пролетариатом» (до тех пор, пока он служит для прикрытия большевистских теорий и экспериментов), превращается в «массы», как только появляется вероятность, что этот класс может подвергнуться влиянию чужих учений и принципов.

«Использование религиозных предрассудков масс с целью свержения рабоче-крестьянской власти или для возбуждения к сопротивлению ее законам и постановлениям…» наказуемо (Уголовный Кодекс, ст. 119).

* * *

Любой из наблюдавших «диктатуру пролетариата» в действии в скором времени убеждается, что ничто подобное невозможно в западных странах. Даже самый наивный коммунист должен осознать это.

Неизбежен вопрос: быть может, старый российский режим, к методам которого, по иронии судьбы, вынуждены прибегать даже большевики, – это единственная подходящая для России форма правления?

Многое в правительственной системе большевиков напоминает, можно сказать, фактически представляет собой царский режим самых темных времен, даже в его еще более отталкивающей и косной форме. Сюда относится и жесткое ограничение личностных прав и свобод, и власть чиновников принимать «административные» решения, то есть, без закона и суда, и полная зависимость людей от своеволия власть имущих. Отсюда вытекает коррумпированная и морально прогнившая полиция, а также раздутая до невероятных размеров невежественная бюрократическая система, причиняющая постоянное беспокойство главам правительства. Как и раньше, бюрократия кормит привилегированную группу населения. Следует добавить, что народное представительство, составляющее для проформы половину или три четверти системы, организовано, конечно, иначе, чем при старом режиме, но оплетено такой сетью декретов, постановлений, законных и незаконных привилегий, что является по факту еще бесполезнее Думы, так часто подвергавшейся насмешкам. Разве это только призрак царизма?

Несомненно, старые традиции сыграли свою роль в создании особой русской формы коммунизма, поскольку западноевропейские доктрины, написанные толпой теоретиков, в большинстве своем не имеющих никакого практического опыта, оказались несостоятельны в столкновении с русской жизнью. Это должно было бы так или иначе произойти в любой стране. Старые институты и общественные устои везде имеют более глубокие и живучие корни, чем может казаться наивно убежденному коммунисту. Трудно сказать, считать ли детской наивностью или безумным высокомерием ту мессианскую веру, с которой многие из них стремятся убедить мир в том, что после тысячелетних попыток человечества адаптировать социальное устройство к меняющимся запросам, коммунизм сможет одним махом все перевернуть, ознаменовав начало новой эры.

Тем не менее неверно будет описывать ту явленную всему миру разрушительную форму, которую приняла планируемая революция пролетариата, только голословным утверждением о возрождении или продолжении русского единовластия, теперь сосредоточенного в руках толпы жадных до власти олигархов. Если смотреть на ситуацию изнутри, в свете идейной основы, которой придерживаются убежденные коммунисты и которую мы поэтому не в праве игнорировать, картина меняется.

Социализм, как и коммунизм, – это не просто доктрина, но также вера – и в этом все должны отдавать себе отчет. А в ключевых моментах, которые я постарался определить ранее, – вера абсолютная, религиозная. Я бы сказал, что у убежденных коммунистов доктрина просто-напросто растворяется в этой вере. Русскому менталитету такое положение дел гораздо ближе: исконно русский человек, с его порой как бы искаженным чувством реальности, обладает исключительной особенностью возводить то, что удовлетворяет требованиям его рассудка и логики, в статус религиозной догмы, которую он с отчаянной решимостью стремится претворить в жизнь. Доводы рассудка, система мышления и «религиозная» вера таким образом, переплетаются и перетекают друг в друга.

Теперь же оказалось, что никогда и не было того пролетариата, который, согласно доктрине, большевики должны были освободить и за которым они могли бы последовать. Политически аморфные крестьянские массы, промышленно и экономически отсталые, не были в состоянии не то чтобы восстать, но даже пошевелиться в направлении, заданном горсткой специально отобранных «классово сознательных пролетариев». Мираж великой мировой революции растаял. Картины российской «жизни» становились все более далекими от рисуемых большевиками образов, и ситуацию не могли спасти даже стратегически отточенные планы и хитроумнейшие маневры, предпринятые великим учителем Лениным.

Хотя фундамент коммунистических принципов рассыпался и дальнейшее развитие так успешно начавшегося идеологического переворота казалось невозможным, вера убежденных коммунистов оставалась тверда, послужив основанием для новых попыток. И, снова почуяв власть, к группе пламенных большевиков примыкают авантюристы и карьеристы. Нет больше «повивальных бабок» пролетариата, полагавшихся на чистые естественные инстинкты, есть секта вождей, единолично заправляющих в столь кромешном аду, вид которого в любом пошатнет веру в добрую человеческую природу и здравый смысл, – секта, с фанатизмом стремящаяся обратить в свою веру, навязать свое мировоззрение, жаждущая искусственно создать великую революционную идеологию, которая, согласно принципам Маркса, должна витать в воздухе, но которой – почему-то – еще нигде не ощущается.

Это вовсе не риторические преувеличения, а картина действительности, встречающая нас в коммунистической России.

Ее вожди-олигархи – главные жрецы секты, со своими догмами и богословским аппаратом, со своими особенными «богословскими семинарами» и «академиями» (возьмем, например, «Институт красной профессуры»), собственными миссионерскими школами для осуществления как внутригосударственных, так и международных миссий (например, «Университет трудящихся Востока»), масштабнейшей пропагандой и мощной, до фанатизма вымуштрованной жреческой кастой («российская коммунистическая партия»). Эти жрецы – левиты Господа Маркса – пестрая толпа фанатиков и карьеристов, отвергающая все общепринятые нормы западноевропейской морали, шайка агитаторов, правительственных агентов, шпионов, осведомителей, провокаторов, облеченных неограниченной властью подавлять инакомыслящих, пресекать любые посягательства на диктатуру, а также наставлять «массы» – которые и есть тот иллюзорный «правящий пролетариат» – на истинный путь марксистского вероучения.

В этом хаосе жестокости и репрессий рука об руку действуют представители, казалось бы, полярно противоположных политических групп. Бывший бандит-черносотенец прекрасно прижился среди красных тиранов в качестве блюстителя законов – это люди одного сорта, противопоставляющие свободе мысли и силе мирного убеждения психологию насилия, – и это ключевое противопоставление обнаруживается также и в наших социальных течениях.

* * *

Попытки русского коммунизма вылепить нужный пролетариат, чувствующий и мыслящий согласно канонам марксизма, являют собой одну из тяжелейших страниц и без того наполненной варварской жестокостью истории большевизма.

Из марксистского мировоззрения явно следует, что изначальной целью русских коммунистов было экономическое переустройство общества. «Интерес» определяет «идею»: когда частная собственность, а следовательно, капитализм и общество потребления уйдут в небытие, тогда «классовые предрассудки», «классовые воззрения», «классовая наука» и прочие буржуазные классовые безумства в духовной сфере отпадут сами собой.

Но теперь попытки переустройства форм экономического взаимодействия в России потерпели ряд поражений в столкновении с более или менее значительными факторами серой действительности. За этим последовал отход к пресловутой «новой экономической политике» (НЭП в принятой большевиками аббревиатуре), которой больше подошло бы название «старая экономическая политика», поскольку она является результатом тщательно закамуфлированного компромисса – хотя компромисса половинчатого и нечестного – с капитализмом и частной собственностью, с тем, что большевики стремились изжить.

Поражение в экономической сфере тем не менее не отразилось на тяге к преобразованиям в области духовной. Скорее наоборот, теперь на эту сферу брошено вдвое больше сил и умов. Именно путем духовного воздействия нужно подготовить общество к переустройству, необходимо проповедовать и навязывать мировоззрение властвующей секты: все «работники умственного труда», все школьники и студенты должны впитать его и изучить его катехизис – единственно верный катехизис новой доктрины; нельзя останавливаться ни перед чем в борьбе с хоть как-то отличающимися мнениями.

Пережив гражданскую войну за материальные ценности, Россия вступает в чисто религиозную войну, в которой одна из сторон держит в руках всю мировую власть, а другая может противопоставить ей лишь орудия старого образца в виде духовной свободы и морали. О том, как эта схватка протекает в действительности, подробно расскажут следующие главы, посвященные высшим и средним школам, прессе и цензуре.