Kitabı oxu: «Агора. Попаданцы поневоле»

Пролог. На Агоре
Северная граница Румелийской республики. 2450 год от основания Румелии или 2444 от обретения Новой Тверди.

– О, боги, что за проклятая ночь, – ворчал центурион Цессий Лонг, ворочаясь с боку на бок на жесткой армейской койке.

В непогоду у старого ветерана всегда ныли давнишние раны.

– Непогода, хм, – назвать непогодой, то что творилось за окнами, – это не сказать ничего.

Снаружи бушевал ураган, какого в здешних местах не видели с начала времен. Ливень лил как из ведра и сопровождался чудовищными раскатами грома. Молнии освещали землю так часто, что смертным начало казаться, будто небожители или обезумевшие титаны, решили устроить гонки на своих огненных колесницах, выбрав в качестве ипподрома само небо.

Порывы ветра, словно руки невидимого чудовища, срывали грубо подогнанные ставни и двери хозяйственных построек, насмерть пугали скотину в хлевах и едва не оторвали крышу гарнизонной казармы.

Дождь сменялся градом, град дождем и, казалось, этому не будет конца.

Проведшему всю жизнь в войнах и походах старому центуриону пришлось видеть не только сражения и бесконечные марши военных колонн. Он много где был и немало повидал на своем веку. Как всякий бывалый человек Цессий Эмилий Лонг хоть и опасался опасностей, исходивших от людей, но все они были, в принципе, предсказуемы, куда больше его страшили капризы стихии, когда всё в руках богов, а от воли жалких смертных почти ничего не зависит.

В бытность свою он, побитый судьбой ветеран, испытал столько событий, что иному и на десять жизней вперёд хватило бы.

Дважды попадал в шторма на Внутреннем море, где грузовые гаулы, перевозившие военное имущество и солдат, бросало словно скорлупки из стороны в сторону. Тогда его жизнь, зависев от прихоти волн, висела на волоске, а грозный повелитель океанов Нептун, как бы в насмешку, играл утлыми корпусами кораблей.

Видел он и извержение вулкана с завораживающими потоками огненной лавы. Не единожды ощущал на своей шкуре горячие бури песков и их страшную заунывную песнь; знающие люди говорили, что чёрные духи пустыни поют её обречённым на гибель…

Да, что там говорить, многое повидал старый Цессий Лонг, но то, что началось вчера вечером, не было похоже ни на что, ранее им виданное.

Странность происходящего выражалась даже не в самом урагане, хотя надо отдать должное силе и мощи гнева небожителей, поразительно было другое – его одномоментное стремительное начало, сопровождавшееся необычным явлением природы.

Ещё вчера вечером ничего не предвещало непогоды: ни единого облачка в небе, не было и намека на ветер, способный пригнать тучи. Лучезарный Гелиос только намеревался укрыть свой солнечный диск за кромкой леса на западе, как вдруг…

Среди всей этой безмятежности, словно бы из ниоткуда, на небосклоне возникла темная точка, разраставшаяся с каждой минутой и вскоре образовавшая огромный радужный столб, казалось бы, зависший прямо над их головами. Справедливости ради, надо сказать, это было завораживающие зрелище, ничего подобного никто здесь ранее не наблюдал.

Однако не прошло и четверти часа, как столб превратился в гигантскую воронку, а потом…

Всё, что случилось потом, тоже плохо поддавалось объяснению: небо потемнело до черноты настолько внезапно, что можно было подумать, будто кто-то из богов задул светильник ещё высоко стоящего солнца, а затем послал сильнейший ветер и дождь, сопровождавшийся громом, походившим скорее на удары молотов по наковальне, чем на привычные раскаты.

К счастью, это небывалое природное явление не могло продолжаться вечно, к утру ураган стал выдыхаться, порывы ветра ослабели, хотя гроза по-прежнему продолжалась.

Мучаясь от бессонницы, старый служака, преодолевая ломоту во всем теле, усилием воли заставил себя встать с кровати и, ополоснув лицо холодной водой, размял затёкшие мышцы, после чего почувствовал себя немного лучше.

Несмотря на пелену дождя, за окном уже начал брезжить рассвет, и темнота ночи медленно, как бы нехотя, сменилась серой дымкой наступающего сумрачного утра.

Сбросив с себя остатки сна и негромко чертыхнувшись, центурион с явной неохотой обулся и, накинув поверх грубой солдатской туники толстый шерстяной плащ, спустился во двор.

– Что же, если уж встал, нужно проверить караулы, – пробормотал он себе под нос. С этими словами набросил на голову капюшон и шагнул из-под козырька у входа в стену воды, потоком низвергающуюся с небес.

Порывы ветра немилосердно трепали полы одежды и норовили забросить холодные капли в лицо, но ничто уже не могло поколебать его решимость.

Громко чавкая подошвами армейских калиг по раскисшей от дождя земле, центурион выбрался на мощённый камнем плац и, кое-как очистив обувь от налипшей грязи, в отвратительном настроении двинулся к своей цели.

Однако едва дойдя до первого поста, Цессий Лонг понял, что происходит что-то совершенно непонятное – нигде не было видно часовых. Ни на стене, ни под навесами сторожевых вышек он не заметил человеческого присутствия.

– Я не понял, – окончательно выходя из себя и поминая на каждом шагу всех богов и демонов подземного мира, рычал центурион. – Где эти скоты? Куда попрятались? Наверняка забились под крышу в тепло. Эх, и отведают они сегодня палки.

С этими словами разъярённый от праведного гнева офицер направил свои стопы к одинокой воротной башне, рядом с которой сиротливо притулилась караулка.

Закипев как медный котелок, он пинком открыл тяжелую дверь и, словно продолжение урагана, бушевавшего на улице, ворвался внутрь помещёния.

Там он и обнаружил своих солдат.

Почти весь дежурный десяток с растерянным видом жался к жаровне, то ли пытаясь просушить намокшую одежду, то ли найти у огня защиту от неведомых сил повелителей ночного неба, пославших им в наказание погодный катаклизм.

Их вид привел Цессия Лонга в бешенство.

– Грязные ублюдки, неженки, выкидыши ослицы…– свирепея и брызжа слюной заорал центурион. – Прибью!

Вне себя от ярости, он выхватил из жаровни железную кочергу, готовясь обломать ее о чью-нибудь незадачливую спину.

Проклиная и понося последними словами свое воинство, Цессий замахнулся на первого попавшегося бедолагу своим импровизированным орудием, как вдруг раздался страшный, невиданной силы, раскат грома, и вслед за ним послышался треск. На крышу караульного помещёния с грохотом обрушилось вырванное с корнем могучее дерево, его массивный ствол разметал черепицу и, проломив кровлю, застрял меж балок.

От неожиданности все находившиеся внутри инстинктивно втянули головы в плечи, включая их грозного командира, который, отбросив кочергу, схватился за висевший у него на шее серебряный амулет-оберег.

На миг показалось, что массивные перекрытия здания не выдержат и погребут под собой людей, но, к счастью, стропила оказались сработанными на совесть.

Устыдившись своей минутной слабости, центурион быстро пришёл в себя и, открыв рот, хотел было продолжить разнос, но новое, ещё более жуткое громовое сотрясение и засверкавшие вслед ему молнии заставили его вновь вцепится в оберег.

Центурион не на шутку напугался.

– О, боги, смилуйтесь, – мысленно начал молиться он, – дайте мне пережить эту бурю и спасите меня от грома и небесного огня.

Цессий тщетно пытался вспомнить хоть какие-нибудь молитвы, которым его учили ещё в детстве, но в голову, как назло, не лезло ничего, кроме площадной брани.

Ко всему прочему он поймал себя на мысли, что у него предательски подрагивают коленки, как у какого-то молокососа из новобранцев перед первым боем или первым походом в солдатский бордель.

– Проклятье, лишь бы никто не заметил, – мысленно произнес он, пытаясь унять нервную дрожь. – Только бы не увидели солдаты, – но, бросив косой взгляд на своих бойцов, он слегка успокоился.

Его воины, вчерашние деревенские парни из полудиких селений не так давно приобщенных к цивилизации и обреченные судьбой на двадцатилетнюю гарнизонную службу в отдаленных крепостях, типа этой дыры, были напуганы куда больше его.

Некоторые из них шептали молитвы своим варварским божкам, а кто-то даже взывал к духам неба и демонам подземного царства, и все без исключения теребили свои родовые обереги.

Сказать по правде, сам центурион, хоть и носил амулет, но излишними суевериями не отличался, однако богов побаивался и почитал, периодически принося им жертвы, стараясь умилостивить небожителей.

Напрягая все извилины и роясь в закоулках своей памяти, он, наконец, вспомнил обрывки гимна верховному божеству, которые слышал в храме.

–О Юпитер! Громовержец, отец всех богов, владыка неба и всего живого, смилуйся над нами, – мысленно взывал к небесам Цессий Лонг. – А я в благодарность принесу тебе в жертву ягненка…

Однако не успел он закончить свою мысль, как небо вновь разразилось громом небывалой силы, и в без того развороченную крышу ударила молния.

Несколько солдат упали ниц, прикрыв головы руками, а центурион, справившись с секундным страхом, вдруг осознал, что это знак свыше, что, может быть, сам бог услышал его, и с опаской попытался продолжить свое мысленное общение с верховным владыкой небесного мира.

– О, прости меня, величайший, ты очень убедителен! Один ягненок – это не достойная жертва для тебя! клянусь добавить к нему самую жирную овцу и ещё… Проклятье, чтобы ещё добавить, – как назло в голову ничего не лезло, но внезапно его осенило:

– Я добавлю черного петуха, да, да самого голосистого черного петуха, какого найду в округе, только смилуйся над смертными, о всемогущий!

Быть может, и в самом деле боги услышали его молитвы или Юпитер польстился на обещания щедрых даров, а может, просто им надоело горячить своих небесных скакунов, только гроза внезапно прекратилась, словно её и не было.

Небо резко просветлело, и на востоке забрезжил рассвет.

Возблагодарив небожителей, Цессий облегченно выдохнул и быстро пришёл в себя, после чего, постаравшись придать своему лицу устрашающий вид, резко обратился к ещё не отошедшим от шока караульным.

– Вы ещё здесь, песье отродье, – грозно рыкнул центурион, – дождика напугались, твари?! А ну, живо по местам! Я за вас службу нести буду? – с этими словами он вновь подобрал валявшуюся рядом кочергу, но в ход ее не пустил, лишь демонстративно помахал ею перед носом все ещё робевших солдат.

– Все ещё не на шутку напуганы, – подумал он. – Да, не дай нам боги пережить ещё одну такую ночь, тут и бывалые ветераны теряют присутствие духа, а эти вообще молокососы. Кстати, о ветеранах, где их десятник? Где этот старый пропойца Скавр?

Однако он не успел ещё спросить о причине отсутствия старшего караула, как напуганные его грозным видом солдаты буквально ломанулись к выходу из помещёния, перевернув на своем пути скамью и пару табуретов. Сверкали только пятки их грубых подкованных гвоздями калиг.

Центурион Цессий Эмилий Лонг и повседневные заботы

Формально пограничный гарнизон, которым ныне командовал Цессий Лонг, охранял северные рубежи государства от набегов варварских племен.

Впрочем, некогда так и было.

Многочисленные, порой неведомые народы, живущие среди лесов и предгорий Атласских гор, ещё совсем недавно доставляли немало хлопот мирным поселенцам, пожелавшим переехать в эти отдаленные области из перенаселенных внутренних районов Румелийской республики.

Многие безземельные крестьяне тогда польстились на дармовые участки и посулы в виде подъемных денег. Только вот большая часть денежных средств, выделенных переселенцам, осела в казне наместника провинции и чиновников рангом поменьше, а несчастные бедолаги вынуждены были сами поднимать свои наделы, при этом страдая от не в меру агрессивных соседей. Так продолжалось более десятка лет.

В конечном итоге чаша терпения отцов-сенаторов была переполнена. Многочисленные жалобы на варварские набеги и крайне неэффективные ответные действия властей северных территорий вызвали гнев власть предержащих.

Для защиты от варварских вылазок несколькими членами сената было предложено строить укрепленную границу с ожерельем фортов и крепостей.

Да вот только казна оказалась не безразмерной, и коррупцию никто не отменял, так что удалось заложить лишь с десяток укрепленных постов.

К счастью, в сенате нашлись и более разумные головы, решившие, что лучший способ защиты, это нападение.

Несколько карательных экспедиций против враждебных племен, подкуп вождей, взятие заложников и стравливание дикарей между собой, по древнему принципу-разделяй и властвуй, дали потрясающие результаты.

Северные народы успокоились и почти не совершали дерзких вылазок на окрестные поселки, наоборот, все больше молодых охотников-варваров нанимались на службу во вспомогательные войска республики в надежде обрести славу и богатство в дальних походах. К тому же междоусобные войны среди дикарских племен постоянно пополняли рынки рабов.

Да, что там говорить, много изменений произошло за последние годы: поменялась не только обстановка на границе, но стремительно менялся и состав населения северных провинций.

На смену деревенским нищебродам и городским низам приходили отставные ветераны легионов, получившие землю в пограничье. Они плотно оседали здесь, заводя крепкие хозяйства с полями и виноградниками, мельницами и маслобойнями.

Даже провинциальный прокуратор и друзья самого наместника не побрезговали основать тут несколько латифундий. Правда, сами они приезжали в свои отдаленные имения редко, разве что на охоту, все больше полагаясь на своих доверенных управляющих-виликов.

Впрочем, Цессий Эмилий Лонг, бывший офицер, ветеран шестой центурии, второй когорты одиннадцатого Разящего легиона, а ныне командир пограничного форта «Медвежий коготь», никаких походов на здешних северян не застал, не участвовал он и в схватках с местными варварами.

Вы спросите – почему? Да потому, что никогда центурион не мечтал о карьере пограничника.

Даже в страшном сне он не мог себе представить, что венцом его военной карьеры будет отдаленный, забытый всеми богами форт.

Двенадцать долгих лет шел Цессий Лонг по служебной лестнице, кровью и потом прокладывая себе дорогу наверх. Поднялся от простого солдата до командира центурии и дальше бы пошел, да видать не судьба.

От былого славного времени молодости и службе в настоящей армии остались лишь воспоминания.

Поначалу центуриону было тяжело привыкнуть к новым реалиям:

– Проклятье! Изменчивая шлюха, богиня Фортуна, повернулась ко мне спиной, – нередко сетовал он на непостоянную и ветреную небожительницу. – Да что там – спиной! Задницей повернулась. Своей голой задницей! – свирепея и разбивая в бессильной ярости пустые кувшины с выпитым вином о стены в ближайшей таверне, рычал Цессий Эмилий.

Однако так было только первые полгода, но месяц шел за месяцем, и время, складываясь в года, дарило ему сладкое забвение. Воспоминание о бурной молодости становились далекими и какими-то нереальными, словно седые мифы из детства.

Постепенно Цессий привык к своему нынешнему положению и даже стал находить его вполне приемлемым.

Здесь он был сам себе хозяин: ни тебе начальства, ни тебе изнурительных маршей, да и риска почти никакого. Инспекции последнее время вообще не посещали «Медвежий коготь», называя его за глаза не иначе, как «медвежьим углом». Да и что могло заинтересовать командование в этом забытом богами месте.

Небольшой любитель эпистолярного жанра, один раз в год Цессий Эмилий посылал с нарочным отчет о состоянии дел в гарнизоне, а в ответ получал от казначейства жалование для личного состава крепости и пару формальных указаний, совершенно не обязательных к исполнению.

Вот собственно и всё: жизнь текла своим чередом, размеренно и неторопливо. Центурион перестал гневить богов и сетовать на судьбу, да и, сказать по правде, владыки неба обошлись с ним довольно милостиво.

В одной из многочисленных военных компаний, которую вела Румелийская республика против своего заклятого врага Асанидской империи, центурион был серьезно ранен. Снаряд, метко выпущенный из баллисты, как кегли, разметал стоявших перед ним солдат и уже на излете контузил Цессия, заодно изрядно поломав ему кости, так что поначалу офицера все приняли за мертвого.

Когда всё же поняли ошибку и стали оказывать помощь, военный хирург только от удивления языком цокал.

– Да, ты в рубашке родился, дружище! Чуть-чуть правее – и проклятый булыжник снёс бы тебе голову, -сказал он, показывая на изрядно помятый шлем.

– Да, видать боги хранят меня, – согласился с ним раненый, корча в гримасе боли рот, в голове у него все звенело и все плыло, как в тумане.

Восемь долгих недель центурион приходил в себя, понося на чем свет проклятых ассанидских камнеметчиков, нерасторопных санитаров и свою беспомощность.

Однако тренированный организм солдата взял свое, и он пошел на поправку, но на этом его проблемы не закончились.

Несмотря на то, что центурион выжил и даже попытался вернуться в строй, медицинский консилиум во главе с начальником легионного госпиталя все же решил иначе.

Цессию грозила отставка.

– Отставка мне!? – возмущению офицера, просто не было предела. – Не дождетесь, проклятые эскулапы! Вы меня ещё плохо знаете! – брызжа слюной прорычал он в лицо медкомиссии, при этом запустил костылем в сторону стоящего неподалеку санитара.

Несмотря на возмущение медиков, он дошел до самого легата, который помнил его как бывалого ветерана предшествующих компаний.

– Чем смогу – помогу, – пообещал командующий, – но в легионе оставить тебя… – Он развел руками. – В общем, не проси.

В принципе так и вышло: с военной службы пораненного центуриона не уволили, но из действующей армии попросили.

Вот таким образом, вместо беспокойной легионной службы он, строевой офицер, превратился в командира отдаленного гарнизона, и уже скоро пять лет, как этот пограничный форт и полу варварский поселок у его подножья стали для него его миром и его домом. Домом в окружении с завораживающими воображения видами далеких гор, маячивших на горизонте, изумрудных красок леса и прохладных чистых рек и ручьев.

Не раз, стоя на площадке воротной башне и обозревая окрестности, центурион начинал ловить себя на том, что пейзажа здешних мест ему будет не хватать после ухода в отставку. Все чаще приходили мысли:

– А не попросить ли командование в награду за службу землю именно в этом районе. Обзавестись поместьем, семьей, детьми… А почему бы и нет?

Порой ему начинало казаться, что всегда, с самого своего рождения, жил здесь и он, Цессий Эмилий Лонг, не просто страж границы, а сам уже принадлежит этому миру: – Граница цивилизованного мира, а он, стало быть, ее страж.

Формально – да, а на самом деле – границу от набегов дикарей уже охраняли живущие на севере союзные племена лесных охотников сормов и горных варваров умбаров, а румелийский гарнизон выполнял лишь полицейские, ну, может быть, ещё таможенные функции.

В обязанности солдат форта входил контроль над лесным участком Северной торговой дороги и поддержание порядка в окрестных поселках. Кроме этого, на гарнизон были возложены функции по подавлению бунтов, если таковые случаться, уничтожению разбойников и ловлю беглых рабов.

По счастью, воровские шайки обходили вверенную центуриону территорию стороной.

Был, правда, случай: года три назад объявилась одна банда конокрадов, но их быстро поймали и повесили на крестах вдоль проезжего тракта для урока всем подобным искателям чужого добра.

Что до остальных происшествий, так они иногда случались: часто ловили беглых невольников, иногда преследовали контрабандистов. В общем, гарнизонная рутина.

Все воинство Цессия Эмилия состояло из ста двадцати бойцов. Сотни пехоты, составлявших гарнизонную центурию, и не полной турмы всадников-ауксилариев, вспомогательных кавалеристов из числа северных варваров. Последние были отменными следопытами и охотниками.

Кроме самого центуриона в крепости было ещё два офицера, занесенные ветрами судьбы в эту глухомань.

Опцион Тит, по прозвищу Тит Лупо, дебошир и забияка, завсегдатай местной таверны, спускавший жалование на продажных девок и выпивку. Появление его в гарнизоне в свое время породило целую волну слухов и домыслов, один невероятнее другого. Говаривали: что, будучи преторианцем, Тит прирезал в столице какого-то влиятельного типа, или что он забрался в чужой дом и обесчестил сенаторскую дочь.

Слухов поначалу было море, но сплетники очень быстро умолкли, познакомившись с пудовыми кулаками опциона, и вскоре интерес к нему стал угасать.

Оставалось только догадываться, за что Тита законопатили в эту дыру. Сам же он предпочитал об этом не распространяться.

В остальном, опцион был образцовым солдатом и опытным офицером, имевшим за своей спиной несколько военных компаний и даже награды. Последнее обстоятельство полностью устраивало Цессия Эмилия, а на остальное командир гарнизона просто закрывал глаза.

Третьим офицером в крепости был декурион вспомогательной кавалерии Маркон или Маркон Циклоп. Это был нелюдимый одноглазый варвар, с сильно обезображенным лицом, родом откуда-то из этих мест.

Маркон был изгоем – будучи сыном местного князька, он убил родного брата и был объявлен вне закона. Его прогнали из племени, лишили крова, воды и огня и даже родового имени.

Для человека его народа все это было равносильно смерти.

Маркон наверняка погиб бы, но его судьба, по счастью, сложилась иначе, уготовив ему путь румелийского наемника.

Попав на войну, он не слишком высоко ценил свою жизнь и лез в самое пекло схваток. Часто добровольцем вызывался на разведку, поэтому вскоре его заметило начальство.

Две фалеры за доблесть и значок декуриона он заслужил честно. Правда за это пришлось расплатится глазом и обезображенным лицом, но к этому он отнесся почти стоически, посчитав, что все в этой жизни имеет свою цену, а он лишь игрушка в руках богов.

Нелюдимый и немногословный Маркон напоминал скорее волка, чем человека, точнее вожака стаи волков – его турма состояла сплошь из варваров изгоев или парней с темным прошлым, в ней декурион пользовался непререкаемым авторитетом.

–Банда, ни дать, ни взять разбойничья шайка, – нередко ворчал про себя Цессий Эмилий Лонг, – наблюдая за кавалеристами Маркона, но никогда не высказывал этих мыслей на людях.

Формально к конной турме и ее командиру претензий у центуриона не было: службу несли исправно, следопытов, как эти варвары, надо было ещё поискать, а эксцессы? Эксцессы случались, в виде драк в придорожных кабаках или соблазнение чужих жен с последующим мордобоем в поселке, ну так что с них возьмёшь – дикари.

Кроме конных разъездов, патрулирования и сопровождения купеческих караванов на вверенном им участке торгового тракта, у всадников Маркона была ещё одна обязанность – ловля беглых рабов и преступников, которые по наивности своей старались укрыться от правосудия в северных лесах.

Этой обязанностью декурион и его люди никогда не пренебрегали, потому как, кроме премии за поимку беглецов, она служила и развлечением сродни охоте. Вот и два дня назад командир гарнизона получил ориентировку сразу на поимку четырех невольников.

Погоня, посланная по горячим следам, управляющим имения, не дала результатов. Следы беглецов будто бы обнаружили в лесу жители поселка, и надсмотрщики с виллы даже попытались их преследовать, но, увы, безуспешно.

Пришлось прибегнуть к помощи военных.

Получив сообщение о сбежавших, Цессий Эмилий вынужден был реагировать, способствуя поимке невольников. Недаром же в форте стояла турма разведчиков и содержались специально обученные собаки, натренированные брать след преступников.

Просторное помещёние, служившие таблинумом-канцелярией командира и гарнизонным штабом, имело плохо оштукатуренные стены и грубо сколоченную, но весьма крепкую мебель в виде большого дубового стола и нескольких табуретов. Кроме этой не замысловатой обстановки в углу располагалась маленькая конторка с множеством ящиков и сундук, окованный железом, для хранения денег и важных документов, там же сиротливо примостился ещё один маленький стол для солдата-канцеляриста, исполнявшего при центурионе должность писаря и секретаря.

Здесь почти безотлучно находился ординарец и по совместительству секретарь командира гарнизона Юлий Каст – по прозвищу Плут, весьма расторопный молодой человек, назначенный на эту должность за изрядную грамотность, хороший почерк и способность раздобыть любую нужную вещь даже в этой глухомани.

Злые языки поговаривали, что Юлий Каст имел проблемы с законом и специально завербовался в армию, чтоб избежать каторги, а то ещё и чего похуже. Возможно, это и было правдой.

Только командиру было глубоко наплевать, и он не обращал на эти сплетни никакого внимания, его вполне устраивали нынешние достоинства Юлия Каста, а не его биография. К тому же появление любого нового и не ординарного человека в гарнизоне вызывали пересуды и слухи, а Каст обладал многими талантами.

Войдя в таблинум во главе своих офицеров Цессий Эмилий покосился на согнувшуюся за конторкой, фигуру секретаря и беззлобно буркнул:

–Опять свечи днем жжешь? Я сколько раз говорил тебе: перетащи стол ближе к окну и не порти свое зрение, оно мне ещё пригодится.

При виде старших чинов Юлий Каст вскочил, едва не уронив кипу восковых табличек, и принял строевую позу.

–Не тянись, – милостиво взмахнул рукой центурион, – не на плацу, все одно из тебя солдат, как из коровы боевой конь. Лучше ещё раз прочти ориентировку на беглых.

Каст взял восковую табличку, подошел к столу, за которым расположились офицеры, и набрав в грудь воздуха, четко, будто декламируя, начал читать.

Это его манера всегда нравилась центуриону и завораживающе действовала на окружающих, и было не важно, что читал Юлий Каст, греческую трагедию или расписку о получении фуража, у него все получалось как у заправского оратора.

Надо сказать, что, кроме писаря, в гарнизоне грамотеев можно было пересчитать по пальцам одной руки. Даже пяти пальцев было для этого много: книжную премудрость освоили только сам центурион, опцион Тит Лупо, да старший десятник Скавр, но последний едва читал по слогам и мог с трудом разобрать короткие записки. Вот, собственно, и все образованные люди. Так что на этом фоне ординарец Цессия Эмилия Лонга был просто интеллектуалом.

Обычно центурион с немалым удовольствием выслушивал декламации Каста, находя их забавными, но сегодня грубо оборвал писаря и приказал сразу перейти к делу, минуя прелюдии о параграфах закона с положениями о оказании содействия гражданской администрации и землевладельцев.

– Это ты в итоговом отчете о поимке напишешь, а теперь давай по существу: число сбежавших, приметы, краткий опрос свидетелей и очевидцев.

Из дальнейшего пояснения и ориентировки выходила странная картина – состав беглых рабов был крайне необычен.

– Сбежали четверо рабов из имения почтенного Дионисия, личного друга прокуратора провинции…

– Короче, все знают кто такой Дионисий, приметы читай, – оборвал Каста центурион.

Ординарец откашлялся и прочел:

– Раб по кличке Торн, тридцати пяти лет от роду, происходит из северных варваров, – здесь Каст осекся, с тревогой покосился на декуриона, но, не найдя в нем никакой реакции на эти слова, продолжал. – В рабстве более года, был помощником кузнеца в имении, сильный и свирепый, может оказать сопротивление, живым его брать не обязательно, – при словах о сопротивлении Маркон не удержался и громко хмыкнул, криво ухмыльнувшись.

Каст прочел дальше:

– Девка по кличке Дафна, тринадцати лет, племянница вышеназванного Торна, мальчишка десяти лет, прозвище не разборчиво, сын этого самого кузнеца, а также рабыня Альва, дочь Торна восемнадцати лет, беременна на четвертом месяце.

– Особо отмечается, – тут Каст вновь скосил взгляд на Маркона, – что в случае поимки младшую из девушек не насиловать, так как она девственница и предназначена для продажи высокопоставленному человеку, это же касается и мальчика. Всех беглецов, кроме Торна, необходимо, по возможности, взять живыми. За голову каждого господин Дионисий назначит положенную премию.

– Разберемся, – сухо отрезал Маркон, – я учту пожелания Дионисия, читай дальше. Давай описание, особые приметы если есть.

Каст продолжил, перечисляя примерные словесные портреты беглых, наскоро составленные управляющим поместьем.

Когда ординарец закончил, Тит, потеребив подбородок, недоуменно произнес:

– Бежали целым семейством, странно: обычно варваров продают поодиночке, чтобы сломать волю к сопротивлению, а тут отец, сын, брюхатая дочь и ещё племянница в придачу, побег в таком составе? Беременная…Странно как-то, да и с детьми уйти сложнее.

– Ты плохо знаешь местных детишек, – хмыкнул Маркон, – в племенах дети с малых лет ходят в лес, добывают себе пропитание и даже охотятся, так что эти щенки могут дать фору многим вашим солдатам. К тому же тринадцатилетняя кобылка, это уже не ребенок. Ну, а девка с пузом, хм, здесь ты прав.

– Да, в курсе я по поводу здешних детей, – ответил декуриону Тит, – только одно дело силки на птиц ставить или грибы собирать, а другое – уходить от погони…

– Хватит разглагольствовать, – прервал их диалог Цессий Лонг,– наше дело, опцион, поймать беглецов, а не рассуждать или вести следствие. Маркон, собирайся и возьми собак.

– Уже готовы, командир, – ответил Маркон, – мы их быстро поймаем, не сомневайся, жаль только, что не будет стоящей охоты, как в прошлый раз, тогда была настоящая забава. Вот только ловить брюхатых девок по лесам мне ещё не приходилось.

– Да ты их больше ловил, чтоб обрюхатить, – весело захохотал Тит, и все присутствующие тоже засмеялись.

– Ладно, зубоскалить будем потом, парни, – напуская на себя серьезный вид приказал Цессий Лонг, – давай, декурион, бери с десяток людей и через час отправляйтесь.

Маркон стер с обезображенного лица гримасу, служившую ему улыбкой, и, отдав воинское приветствие начальнику, направился к выходу.

Он был уже в дверях таблинума, когда Тит обратился к командиру гарнизона с просьбой

– Центурион, разреши мне поехать с охотниками, хочу немного развеяться, свое дежурство я сдал Скавру и на завтра свободен, а через день мы вернемся.

Цессий Эмилий Лонг несколько скептически посмотрел на своего заместителя, но потом милостиво махнул рукой со словами:

– Ну, поезжай, если хочешь, развлекись, но, чтобы послезавтра к утру ты был в крепости.

Центурион отпустил Тита, здраво рассудив, что тому будет лучше провести свой свободный от службы день в седле на свежем воздухе, чем хлестать дешевое поило в ближайшей таверне в компании сомнительных девиц.

Опцион собирался недолго, вместе с парнями из ауксилии он оседлал лошадь и, перепоясавшись мечом, набил переметную суму нехитрой снедью. После чего присоединился к всадникам из охотничьей партии.

Опцион Тит по прозвищу Лупо

Опцион Тит Лупо, считал, что в его жизни никаких значимых событий произойти уже не может, всёосталось в прошлом.

Несмотря на ещё довольно молодой возраст, Титу едва минуло двадцать пять, перспектив у него не было никаких. За четыре года службы в гарнизоне он свыкся с этой мыслью окончательно.

Осознав себя вечным опционом, вплоть до самой отставки, ему ничего не оставалось, как приспособиться к ситуации. Этот дикий край стал краем или, скорей, крахом его карьеры.

А как все хорошо начиналось…

Впрочем, пожалуй, нет. Все начиналось не очень.

В армию Тит загремел не совсем по доброй воле, просто простоватого, провинциального парнишку, к тому же оставшегося круглым сиротой, подпоил в таверне ушлый вербовщик.

Однако оказавшись под орлами легиона, пусть и таким способом, он воспринял случившееся стоически.

– На всё воля богов, – думал про себя Тит- мы лишь игрушки в их руках, и нити судеб никому не ведомы.

Вся прежняя жизнь научила его стойко выносить удары судьбы и полагаться только на самого себя.

Тит Лупо был незаконнорожденным сыном богатого землевладельца от связи с домашней рабыней. Когда его мать надоела своему хозяину, он выгнал ее из дома и отправил работать в эргастерий- поместную мастерскую, где она проводила все дни, горбатясь за ткацким станком. Тит же рос, как сорняк, с такими же несмышленышами, вечно голодный и часто битый старым и уже не на что негодным надсмотрщиком, который выполнял обязанности воспитателя двуногого молодняка.

Когда он немного подрос, его послали пасти скот в компании мальчиков постарше, там ему тоже приходилось не сладко – нужно было ежедневно отстаивать свое место под солнцем, не давая себя в обиду. Тит вырастал волчонком.

Наверное, он так бы и остался рабом и вечно бы гнул спину в поле под бичом надсмотрщика или надрывался на прессе в давильне, если бы не смерть родителя, точнее завещание, составленное им незадолго до кончины. По одному из пунктов этого завещания Тит и его мать получали свободу.

Он не знал, что подвигло отца сделать это, но факт оставался фактом.

Тит очень хорошо помнил тот день, когда его с матерью вызвали в контору управляющего и нотариус в присутствии свидетелей зачитал им волю покойного.

Они не получили ничего от состояния умершего, даже жалкой медной монетки, только скрученный пергаментный свиток, который стоил для него, как он сейчас понимает, больше всех богатств этого мира – акт об освобождении.

Тогда мальчишкой он этого не осознавал. Тит видел рыдающую мать, которая, упав на колени перед управляющим, просила оставить ее в имении работать хотя бы за еду.

Дело в том, что на вилле оставались ещё двое ее детей, младших сестер Тита, прижитых ею от рабов, с которыми ее спаривали, но девочки не подлежали освобождению и оставались в рабстве.

В конечном итоге истерика и плач женщины утомили управляющего, и он велел выгнать новоявленную вольноотпущенницу с сыном из имения, не дав им даже еды на дорогу. Так они и пошли свободные, но никому не нужные, как выгнанные из дома собаки.

Начались скитания и хождения по мукам, они всюду были лишние, Трущобы городов в те времена просто кишели разорившимися крестьянами, нищими бродягами, беглыми и шлюхами. Вся эта публика пополняла собой мелкие уличные банды, воровские шайки и дешевые притоны.

Матери Тита, ещё можно сказать, повезло, она устроилась служанкой в таверну, где работала за кусок хлеба.

Тит помогал ей как мог, при этом не брезговал ничем – просил милостыню, воровал, а став постарше, дрался на ярмарках за деньги и подумывал продаться в гладиаторы, когда совсем повзрослеет.

Одно лето он даже бродяжничал вместе с передвижным цирком, где научился акробатическим трюкам и ходьбе по канату, но цирк распался, и Тит вернулся к прежней жизни.

Вскоре после этого мать простудилась, слегла с жаром и больше не поднялась, ее совсем ещё молодую женщину убила эта жизнь.

После похорон матери – единственного близкого для него человека, Тит был настолько потерян, что пошел куда глаза глядят. Ноги сами собой довели его до ближайшего придорожного кабака, где за кружкой дешевого пойла он и попал в объятия хитрого вербовщика.

Завербовавшись в легион, Тит не отчаялся, терять ему было некого и нечего: мать умерла, сестер он почти не помнил, дома никогда не было, поэтому он был даже по-своему благодарен вербовщику.

Так что, служба в армии была для него не самым худшим выбором. Будни армейского лагеря хоть и были суровы, но гарантировали сытую жизнь и достаточный доход.

От природы Тит обладал пытливым умом и живо начал интересоваться окружающим миром, пытаясь постичь его устройство. Он часто расспрашивал ветеранов о дальних странах и городах, обычаях и языках, удивлялся и верил их, зачастую, фантастическим байкам.

Молодой человек сам мечтал увидеть эти диковинки света, попробовать их на вкус, насладится недоступными ему ранее удовольствиями, но пока это все были лишь грезы.

Впрочем, в доступных удовольствиях Тит себе не отказывал, скорее – наоборот.

Тит не был красавцем: невысокого роста, широкий в кости, с сильными короткими ногами и с волосатой мускулистой грудью – он больше был похож на Фавна, чем на Аполлона, но то ли в наследство от покойного родителя, то ли от дара богов природа-матушка наделила его бешеным темпераментом и мужской силой.

За время пребывания в лагере легиона Тит умудрился закрутить несколько интрижек с маркитантками и обрюхатить жену местного землевладельца. Последнее обстоятельство грозило повлечь за собой самые большие последствия.

Тит был пойман с поличным прямо в спальне достойной матроны, после чего ему пришлось прорываться с боем. Результатом этого отчаянного броска стала разбитая голова управляющего поместьем, сильно побитые рабы и сломанный нос хозяина.

По инициативе пострадавшей стороны, был начат поиск виновного, грозивший Титу большими неприятностями.

Неизвестно, чем бы для него все это кончилось, но на счастье любвеобильного легионера недолгий мир сменился очередной затяжной войной, а, как известно, война, списывает всё.

По приказу сената войска вторглись в пределы давнего конкурента Румелии на востоке – могущественной империи Ассанидов.

Легион Тита отправился за море, и молодой человек, впервые покинул родные места, открывая для себя мир.

Ему всё было внове: и море, и новые земли, населенные разными народами, диковинные плоды, запахи пряностей и экзотические женщины. Тита не смущал и тот факт, что он явился на Восток как завоеватель, разрушителем его устоев и сложившегося миропорядка.

Для него это было просто захватывающим, полным опасностей приключением, именно тогда он осознал, что армия и походы – это его, его судьба, его жизнь.

Поначалу компания шла успешно, ассаниды теряли одну приморскую крепость за другой, этому во многом способствовали те обстоятельства, что империя вела войну на два фронта – на востоке она отбивала атаки синов, а изнутри ее силы подтачивали восстания рабов и замордованных налогами подданных. Так что румелийские легионы вошли в неё, почти как нож в масло, но чем дальше углублялись войска захватчиков, тем упорнее становилось сопротивление ассанидов.

Однако, как бы ни складывалась военная компания, судьба благоволила Титу, казалось, что он прямо-таки поймал птицу удачи за хвост.

Первый раз он отличился при штурме Кратоса – крупного торгового центра на восточном побережье Внутреннего моря. Во время штурма города вражеское копьё сразило сигнифера – знаменосца когорты, Тит не растерялся: он подхватил падающий значок и увлек товарищей в атаку. Центурия Тита первой ворвалась на стену и водрузила на ней свой боевой символ. За свой подвиг легионер Тит Лупо получил серебряный венок и звание десятника.

– Похоже, жизнь удалась, – так, по крайней мере, думалось Титу.

Его ценило командование, уважали друзья, и легион стал превращаться для него в некое подобие семьи или клана, именно того, что ему так не хватало в прежней жизни.

Через несколько месяцев после короткого перемирия война продолжилась, и Тит опять отличился.

В одном из сражений легион попал в засаду, одна из когорт вместе со штабом была отрезана от основных сил и погибала под градом стрел конных лучников неприятеля. Тит заменил убитых в бою офицеров и во главе сильно поредевшей центурии пробился к окруженным, да не просто пробился, он сумел спасти военного трибуна – штабного офицера из влиятельной семьи аристократов.

Трибун оказался родственником сенатора, командовавшего армией, Тиберием Бальбином. Однако, спасая старшего офицера, Тит сам едва не поплатился жизнью, его чуть не затоптал конем вражеский катафракт – тяжеловооруженный всадник. Тита спасли щит, виртуозное владение мечом и обезьянья ловкость циркового акробата

В горячке боя, сбитый с ног, он сумел каким-то чудом проскользнуть под конного и пропороть незащищенное брюхо лошади. Бронированный наездник рухнул на землю, где стал легкой добычей легионеров. Тит выбрался из свалки живой, но правая рука его висела плетью и была сломана в двух местах.

Благодарный трибун в тот же вечер прислал Титу личного медика, не доверяя жизнь спасителя полковому эскулапу.

После произошедшего в том бою милости и награды от командования посыпались на Тита словно из рога изобилия. Его наградили золотым знаком отличия «За Доблесть», повысили до чина опциона и отпустили в отпуск по ранению с приличной суммой денег.

Не имея семьи и дома, Тит принял приглашение спасенного им Тиберия Бальбина и отправился проводить отпуск в его имение недалеко от столицы.

Тиберий Бальбин был одним из самых богатых наследников в государстве, его семье принадлежали рудники, несколько поместий, виллы и тысячи рабов.

На военную службу Тиберий отправился, подобно многим аристократам, ради политической карьеры, по протекции дяди его пристроили на теплое место при штабе, где он мог служить, почти ничем не рискуя.

В дальнейшем же Тиберий мог во всеуслышание заявить на выборах на высшие должности, что стоял под орлом легиона и дрался с врагами республики.

Легкое ранение, которое аристократ получил в том бою, было весьма кстати. Во-первых, оно подтверждало, что он боевой офицер, проливший кровь за отечество, а во-вторых, – было прекрасным поводом покинуть опостылевшую ему армию, тем более что он и в самом деле побывал на волосок от смерти и только благодаря богам, пославшим ему Тита, остался жив. Тит стал для него не просто спасителем, он был свидетелем этого боя и живым талисманом Тиберия.

Отпуск начался весело и безбашенно. Веселые попойки с окрестными землевладельцами – соседями Тиберия, переходившие в безумные оргии с полуголыми танцовщицами и служанками, чередовались с поездками в столицу, с посещёнием далеко не только храмов или присутственных мест. В программу подобных вояжей входили скачки на ипподроме и цирк с боями гладиаторов, травля зверей и великолепные столичные термы. Хватало и других развлечений – это была именно та сторона жизни, о которой Тит много слышал, но практически никогда с ней не соприкасался.

На всех симпозиумах и приемах Тиберий за чашей вина рассказывал о своём героизме в войне с восточными варварами, о собственных подвигах и смелости Тита. При этом всякий раз после очередного возлияния количество поверженных ими врагов увеличивалось в разы. Слушатели из числа «золотой молодежи» с неподдельным интересом внимали этим россказням, уставившись не столько на хвастуна Тиберия, сколько на героического опциона.

Тит был своеобразной экзотикой в этом обществе, однако популярность его резко возросла, когда он понял, что столичные светские дамы мало чем отличались от провинциалок и девушек из дешевых борделей.

Слухи и сплетни о его бешенном темпераменте быстро облетели округу, и он получил покровительство не только Тиберия, но и Юлии Бальбины, матроны средних лет, хотя опцион был для нее всего лишь мимолетным увлечением, она решила поучаствовать в его судьбе.

Родственница трибуна, имевшая изрядные связи в столице, выхлопотала разрешение о переводе Тита в столичный гарнизон, с перспективой со временем очутиться в рядах преторианской гвардии.

Тит уже ощутил себя столичным жителем и по совету Тиберия стал брать уроки чтения, письма и правильной речи у домашнего ритора Бальбинов, ликвидируя свои пробелы в грамотности, параллельно с этим получая знание об этикете и хороших манерах. Казалось, что ещё немного, и он, провинциальный парень, вознесется на вершину своего Олимпа.

К сожалению, ничему этому не суждено было случиться.

Сломанная рука Тита беспокоила его все меньше и меньше, наконец, кости срослись окончательно, но подвижность возвращалась с трудом. Поэтому пропальпировав в очередной раз конечность опциона, личный врач Тиберия Бальбина порекомендовал массаж и специальные соляные ванны для скорейшего излечения и восстановления атрофированных мышц.

Для этой цели были выписаны искусные массажистки, одна из которых, красивая молодая девушка с нежными, но сильными руками, очень приглянулась Титу. Он просто млел от вида точеной фигурки, наслаждался прикосновением к её маленькой, но упругой груди и буквально тонул в огромных озёрах зеленых глаз юной рабыни.

На молодого, но уже побитого жизнью воина накатила волна нежности и ещё чего-то, что Тит не ощущал никогда ранее – казалось, что его грубая очерствевшая душа запела. На какое-то время Тит, даже забросив всё и всех, дни и ночи проводил с Берникой – так звали девушку.

Тиберий лишь посмеивался над приятелем, предлагая купить девчонку у ее хозяина.

Пролетела пара недель, Тит был счастлив, Тиберий, видя радость друга, продлил аренду Берники, и она оставалась в имении на положении домашней служанки.

Однако дальнейшие события круто изменили жизнь влюбленных.

Наступила осень, а с ней и праздник в честь Цереры – богини урожая и плодородия, весьма почитаемой всеми слоями румелийского общества.

По такому случаю Тиберий решил закатить грандиозный прием на своей столичной вилле, куда были приглашены все сливки общества. Три десятка сенаторов и их отпрысков, ну и бесчисленное количество публики попроще украсили это торжественное мероприятие. Далеко не все из гостей были по сердцу Тиберию Бальбину, но этикет требовал их присутствия.

Среди пышной стайки приглашенных молодых аристократов выделялся один столичный щеголь по имени Апий Гальба – представитель старинного рода, сделавшего свое состояние на ростовщичестве и работорговле.

Жирный как боров, он был большим любителем мальчиков и опиума, к тому же, по слухам, Апий слыл конченным садистом, любивший собственноручно насмерть забивать своих слуг за малейшую провинность.

Ещё одной особенностью этого субъекта была забота о своем лице. Апий имел от природы красивое, породистое лицо аристократа, которым очень гордился. В высшем свете он получил прозвище Нарцисс, так как мог часами сидеть перед зеркалом и любоваться на свое отражение, пока косметологи накладывали на него румяна и завивали ему волосы.

Надушенный и завитый, этот щеголь был одет по последней восточной моде, которая выгодно скрывала изъяны его жирной туши и одновременно подчеркивала богатство и роскошь ее владельца. Тиберий глубоко презирал Апия, но внешне никогда не выражал своих чувств.

Среди рабынь обслуживающих гостей была и Берника, в тот день ее послали помогать виночерпию. Одетая в короткую полупрозрачную тунику, как все девушки дома Тиберия, она была неотразима, и Тит не мог отвести от нее глаз.

При очередном обходе гостей, наполняя опустевшую чашу Апия Гальбы, девушка случайно пролила красное вино на щегольские одежды аристократа. Гнев пьяного Апия не знал границ, ударом кулака он сбил девушку с ног, вскочив с ложа, стал топтать несчастную ногами, изрыгая проклятия и требуя плеть.

Тиберий хотел было напомнить Апию, что он не у себя дома, но не успел.

Слепая ярость, изрядно подогретая вином, всколыхнулась в душе Тита. Уже ничего не замечая и не помня себя от гнева, он подскочил к разряженному как петух аристократу и сильным ударом в голову опрокинул того на мозаичный пол. Потом прыгнул сверху на тушу Апия, буквально оседлав ее, и стал молотить по его напудренной физиономии. Он вкладывал в каждый удар своё негодование, свою боль и злость, впадая в исступление.

Что случилось дальше?

Дальше…Тит не помнил: не помнил, как толпа гостей и слуг пыталась оттащить его от жертвы, не помнил, как Апий визжал, словно резаная свинья и, выплевывая зубы, взывал о помощи, не помнил, как оглушенный драгоценной синской вазой упал на пол, потеряв сознание, не помнил ничего.

Очнулся Тит в тюрьме, на пучке гнилой соломы, скованный по рукам и ногам цепью, избитый, но с перевязанной кем-то головой.

За нападение на сенаторского родственника опциону светили рудники или галеры, но ему вновь повезло.

Тиберий, помня о своем спасении, не остался в долгу. Помогли и связи Юлии Бальбины. Нанят был лучший адвокат, который убедил судей в том, что Тит не контролирует свои эмоции в связи с последствием ранения, полученного в сражениях за отечество. Он все время напоминал суду, что Тит – герой, не единожды награжденный за подвиги.

Судьи смягчились, то ли учитывая личные заслуги Тита, то ли стараясь как можно быстрее замять скандал, только полоумного опциона-дебошира быстро спровадили из столицы и отправили служить в дальний гарнизон, поставив крест на его карьере.

Так Тит и попал в эту пограничную дыру.

Сказать, что ему повезло, Тит не мог, но отделался он довольно легко, тем более, поначалу опцион даже получал деньги и письма от своего покровителя Тиберия и сам отвечал ему.

В одном из своих посланий, бывший военный трибун, а ныне столичный пропретор гвардии Тиберий Бальбин, сообщал о своем намерении баллотироваться в сенат и не без сарказма и злорадства делился столичными сплетнями. В частности, с присущим ему ехидством он поведал о жизни Апия Гальбы.

После встречи с кулаками Тита его «оппоненту» хирурги кое-как сшили лицо, точнее то, что от него осталось, и теперь несчастного Апия можно за деньги показывать на городских ярмарках, пугая детей самой уродливой рожей.

В ответном письме Тит благодарил своего покровителя и просил узнать о судьбе Берники.

От Тиберия долго не было ответа, наконец, он написал. Бернику забрал обратно хозяин, её жестоко наказали и продали во избежание пересудов в какое-то отдаленное поместье. В общем, следы рабыни потерялись. Он также просил Тита беречь себя, так как его враг не прощал обид.

Это было последнее письмо от Тиберия.

Тит снова остался один, потеряв связь со своим другом и покровителем, к тому же утратив последнюю надежду на встречу с любимой.

Поначалу он запил от безысходности и непереносимой гарнизонной тоски, осознав бесперспективность своей жизни. Депрессия усиливалась при мысли, что своим необдуманным поступком он сломал карьеру не только себе, но и погубил жизнь дорогого сердцу человека.

Только, как и в случае с центурионом Цессием, время зарубцевало душевные раны Тита, позволив ему жить дальше.

Ко всему произошедшему с ним в прошлом Тит отнесся с присущим всем солдатам фатализмом. Боги пошутили над ним, поманив его, ничтожного сына вольноотпущенницы, медовой коврижкой и вознесли на небывалые высоты, а потом сбросили с Олимпа туда, где ему и положено быть.

– Что же, чем выше заберешься, тем больнее падать – так кажется звучала пословица. Теперь я осознал ее смысл на своей собственной шкуре, – с этой мыслью опцион тянул гарнизонную лямку и, смирившись с действительностью, больше не ждал от жизни сюрпризов.

Вот только неугомонные боги, играя судьбами смертных, вновь приготовили Титу новый поворот в судьбе, но сам он об этом пока не догадывался.

Погоня

– Как думаешь, за сутки управимся? – спросил Тит, седлая свою низкорослую лошаденку.

Этот вопрос был адресован декуриону. Маркон лишь хмыкнул в ответ, потом бросил взгляд на Тита и с жутким акцентом уверенно произнес:

– К вечеру возьмём. Поверь моему опыту.

Однако к удивлению, Маркона погоня несколько затянулась.

Поначалу все шло хорошо. Собаки довольно быстро взяли след, который привел их в пещёрку на берегу речного обрыва, где беглецы отсиживались первое время после побега.

– Вот почему погоня, организованная управляющим, не дала результатов, – присвистнул один изразведчиков, – они их искали дальше от виллы, а эти под самым носом у глупцов сидели. Хитро.

– Да, судя по следам, здесь и пережидали, а этот Торн – не дурак, даром, что кузнец, ведет себя продуманно, как бывалый охотник, – задумчиво протянул Тит.

– А он и есть охотник и воин, – сказал Маркон, – он прежде всего горец и лесовик, а уж потом кузнец, столяр или плотник. В наших краях по-другому не выжить.

Декурион зло сплюнул и скомандовал:

– По коням, переправляемся через протоку и ищем след. Собак вперед. Они не могли слишком далеко уйти.

Четыре свирепых лохматых пса, повинуясь воле собаковода, нехотя погрузились в холодную воду и шустро зашевелили лапами, стараясь как можно быстрее выбраться на берег. Течение в этом месте было относительно спокойное, но текущий с гор поток обдавал тело ледяным холодом.

Тит направил своего коня к воде, стараясь поджать повыше ноги. Сейчас он завидовал всадникам Маркона, обутым в высокие кавалерийские сапоги, опцион не удосужился сменить обувь, а ременные пехотные калиги плохо защищали ноги при переправе.

Однако все его усилия оказались тщетны: поток местами доходил до крупа лошади, в довершение ко всему его конек провалился в какую-то промоину, и Титу пришлось искупаться. Чертыхаясь и поминая всех богов подземного мира, опцион выбрался на берег и под насмешливыми взглядами конных ауксилариев стал выжимать насквозь промокшую одежду.

– Что, бани тебе мало, решил помыться, – хмыкнул Маркон, протягивая Титу кожаную флягу, – на вот, глотни, только помни – вино не разбавленное, мы не изнеженные греки.

– А то я не знаю, какое пойло ты пьешь, – усмехнувшись, в ответ произнес Тит, с благодарностью принимая флягу.

Вино весело побежало по жилам и опциону сразу стало легче.

Пока он наслаждался «варварским пойлом» – как в глубине души он называл напиток из смеси перебродившего винограда и каких-то местных ягод, придававших ему терпкий вкус и крепость, – собаки вновь взяли след.

Лошади шли ходко рысью, будто желая тоже согреться после вынужденного купания. Собаки, уверенно взяв след, вели погоню в сторону темнеющих впереди лесных предгорий.

– В лесу укроются – не достанем, трудно будет, – с сомнением выкрикнул Тит, но ветер унес половину его фразы.

Однако Маркон понял все по-своему, он поравнялся с опционом и, мотнув головой, задорно произнес:

– Ты не был с нами, когда мы в чащобе разбойников ловили, вот эта была потеха. Уж поверь, не чета нынешней.

Тит пожал плечами.

– Я тогда в гарнизоне дежурил…

– Да, я помню, вот увидишь сейчас наше мастерство, ты думаешь я на собак только надеюсь. Нееет…– протянул декурион, осклабившись. Видишь Гунвальда, – ткнул пальцем в рослого рыжеволосого воина, – он тебе не хуже пса выследит любую дичь, следы читает, как Каст свои свитки. Так что, если даже кобели не учуют, мы без следопыта не останемся.

– Гунвальд, тебя случаем не волчица выкормила?! – хохотнул Маркон.

Рыжий детина не ответил, а лишь отмахнулся – он давно привык к шуткам своего командира и старого приятеля.

Тит много слышал о выдающихся способностях этого конного разведчика, но ему никогда не приходилось видеть того в деле. Опцион участвовал в нескольких поимках контрабандистов, но ни разу не углублялся с этой целью в поросший горами лес. Обычно преступников удавалось перехватить ещё на равнине.

Маркон как в воду глядел: где-то через час почти у самой кромки чащи собаки потеряли след, мало того, один из четвероногих следопытов жалобно завизжал и затеребил лапой нос, а остальные в знак солидарности с собратом стали тихонько подвывать.

– Проклятье, похоже накаркал, – грязно выругался Маркон, -что там с собаками?

К декуриону подбежал спешившийся кинолог и, разведя руками, с нескрываемой досадой, доложил:

– Зелья подсыпали, командир, вожак нюх потерял, лечить придется, остальные тоже в не лучшей форме, здесь след взять не смогут.

– Ясно, – с раздражением протянул декурион, потом взмахом руки приказал, – Гунвальд, вперед, теперь ты у нас за ищейку.

– Уже понял, -хмыкнул рыжеволосый, – сейчас поищем, – с этими словами он легко тронул коня и углубился в лес по едва заметной тропке. Остальные последовали за ним.

Шагов через двести Гунвальд спешился и словно собака стал нюхать воздух. Тит с интересом смотрел за этим варваром.

Гунвальд бросил поводья товарищу и медленно стал подниматься по тропе между валунов.

Внезапно он остановился и произнес: – Они забирают правее, вон к тем скалам, трава примята и роса с кустов сбита, а ещё, – тут Гунвальд хмыкнул, – бабой пахнет.

– А это-то ты как учуял? – с удивлением спросил Тит.

– Так у молодой месячные, кровь уронила, – пояснил Гунвальд.

– Ну не черта себе, вот это нюх, – восхитился Тит.

– А я тебе что говорил, – хохотнул Маркон, сверкнув единственным глазом.

– Здесь по-прежнему рассыпано зелье, так что собак поберегите, я пройду повыше, а вы давайте потихоньку за мной, – сказал Гунвальд. – Как только зелье закончится, можно спускать псов, они след быстро возьмут.

– Ну да, если даже ты чуешь, так мои «малыши» и подавно, – сказал собаковод, потрепав ближайшую зверюгу по холке. Пес завилял хвостом и прижался к хозяину. Остальные тоже потребовали к себе ласки, лишь вожак остался немного в стороне, у несчастной собаки слезились глаза и периодически слышалось громкое чихание.

– Погоди, Адал, сейчас я промою тебе глаза и нос, иди сюда, дружище.

Тит с интересом посматривал за тем, как лохматое чудовище доверчиво позволило провести с собой эту нехитрую процедуру. По всей видимости во фляжке у разведчика-собаковода была не просто вода, а какое-то лечебное снадобье, псу явно стало полегче, и он перестал чихать.

Пока кинолог возился со своим питомцем, Гунвальд, ушедший вверх по тропе, добрался до небольшой поляны, выходившей на крутой обрыв и крикнул:

– Всё, поднимайтесь сюда, и шагов через триста можете спускать кобелей, у них, похоже, зелье кончилось, тут уже всё чисто.

– Отлично, Гунвальд, – закричал в ответ Маркон и, взяв под уздцы лошадь, двинулся вперед. Остальные последовали за ним.

В самом деле, не прошло и четверти часа, как собаки вновь взяли след, и Тит понял, что на этот раз беглецам не уйти.

Крутая тропа довольно быстро закончилась, и до следующего отрога тянулся хвойный лес с пологим и удобным подъёмом, позволявший легко преодолеть его сидя в седле. Разведчики повеселели, в них проснулся охотничий азарт. Казалось, он передался даже коням и собакам. За спиной Тита послышались смешки и радостные возгласы.

Так продолжалось около часа, потом вдруг с собаками вновь стало происходить что-то непонятное. Они с лаем бегали вокруг небольшой группки деревьев, при чем одна из них тянула собаковода в кусты, а остальные тащили в противоположную сторону.

– Они, похоже, разделились, – предположил Гунвальд, – мужчина и ещё один беглец пошли в сторону гор.

– Да, похоже, так и есть, – согласился Маркон, – Тит, возьми пару воинов и проверь ближайшие заросли, а мы двинемся вперед, далее по следу, ты тоже, Гунвальд, останься с опционом. – Если заметите кого, дайте знать, а если нет – догоняйте.

– Как скажешь, ты тут главный охотник, – отозвался Тит и шутливо выкинул руку в военном приветствии.

Маркон не заметил сарказма или просто не захотел его видеть, с опционом он был в приятельских отношениях и не реагировал на подобные демарши.

Формально Маркон подчинялся только Цессию Лонгу и по положению был равен Титу.

Конечно, если бы он был декурионом легионной конницы, то на такого как Тит Маркон мог бы смотреть свысока, но он был всего лишь ауксиларием – варварским наемником, так что…

Впрочем, сейчас никто из них и не думал об этих глупостях.

Поисковый отряд разделился: семь всадников во главе с Марконом пошли дальше по следам беглецов, а Тит, Гунвальд и ещё два разведчика спешились и углубились в заросли кустарника.

Через сотню шагов идущий впереди Гунвальд остановился и предостерегающе поднял руку.

Тит снял с перевязи меч, но шагавший с ним рядом разведчик неодобрительно покосился на опциона, продемонстрировав обмотанную тряпками увесистую дубинку.

– Я понял, если приложу, то плашмя, не обнажая, – прошептал Тит.

Ауксиларий лишь пожал плечами, типа «Как знаешь», и потерял к офицеру интерес.

– Тише, они здесь, их двое, это женщины, – едва слышно произнес Гунвальд.

Тит ещё раз внутренне восхитился звериным чутьем рыжего следопыта и сам попытался уловить хоть что-то из посторонних запахов, но, увы, безуспешно. Кроме ароматов хвои, травы и перегноя, его нос ощущал лишь вонь кожаных доспехов, конского и человеческого пота.

Убедившись в бессмысленности своих потуг, Тит перестал пытаться что-либо вынюхивать и полностью положился на мастерство варварского охотника.

Гунвальд словно почувствовал это и дал знак одному из воинов обойти справа, а второму зайти сзади, отрезая «дичи» пути к отступлению.

Когда оба разведчика бесшумно скрылись в зарослях, он почти не таясь обратился к Титу:

– Сейчас они окружат, а мы пойдем прямо и спугнем их.

– А справа?

– Там непроходимый орешник, я эти места знаю, вот пусть туда и бегут. Там мы их и возьмем.

Собственно, так и случилось: заслышав шаги охотников, беглянки бросились наутек подальше от опасности и выскочили на поляну, окаймленную с трех сторон непроходимыми зарослями из дикого плюща и колючего орешника, образовавших сплошную зеленую стену.

Поняв, что выхода нет, девчонки заметались

Гунвальд, улыбаясь и широко расставив руки, будто старых знакомых зычно поприветствовал девушек.

– Здравствуйте, красавицы, набегались, пора и честь знать, а то добрый дядя Гунвальд устал вас преследовать. Вам пора домой, на вилле управляющий уже заждался.

В тоне «доброго дядюшки Гунвальда» почти не было издевки, скорее – сквозила лишь легкая ирония.

Только вот две измученные и до смерти напуганные девушки её не разделяли. При виде окружающих их воинов они медленно отступали к стене орешника, тщетно надеясь найти там лазейку к спасению.

– Ну куда же вы? – продолжал насмехаться Гунвальд. – Постойте! Разве никто не хочет приласкать меня или моих друзей, нам так одиноко…

Эта шутка вызвала дружный смех воинов-варваров, но Тит не оценил «тонкого» юмора следопыта и коротко бросил:

– Всё, заканчиваем балаган, вяжите их.

Это напомнило ауксилариям, кто тут старший, и улыбки быстро сошли с их лиц.

Один из воинов снял с плеча заранее заготовленную веревку и приготовился пустить ее в дело.

Тит стоял за спинами разведчиков, безучастно наблюдая за их действиями и реакцией беглых рабынь.

Две совсем не похожие друг на друга девчонки затравленно озирались, искали несуществующий выход.

Наконец, старшая, блондинка – типичная молодая варварка крепкая и выносливая с широкими бедрами и не по годам хорошо развитой грудью –«Может из-за беременности», -мелькнула мысль у Тита, перестала отступать и остановилась.

– Ну вот, так-то лучше, голубка, – осклабился Гунвальд, почти одобрительно кивнув головой, он что-то ещё добавил на своем варварском наречии, но Тит его не понял.

В ответ блондинка тоже произнесла невообразимую тираду на своем дикарском языке, заставившую следопыта замедлиться и схватится за оберег. Улыбка сползла с лица разведчика, этим и воспользовалась беглянка.

Все произошло в считанные секунды

Варварка молнией метнулась в промежуток между солдатами и, уйдя от захвата одного из них, с невероятной быстротой поднырнула под приготовленную для нее веревку в руках другого. Отчаяние придало ей силы и решимость.

– Держи её, уйдет сучка! – закричал Гунвальд.

Один из воинов, тяжело топая сапогами, уже было бросился в погоню за девушкой, но его опередил Тит.

Наверное, у рабыни был шанс уйти, если бы не опцион.

Титу удалось сделать подсечку, и беглянка растянулась на мокрой траве, а через секунду на ней уже сидел воин, ловко заводя ей руки за спину.

– Эй, давайте веревку, а то опять убежит. Гунальд, Вульф, вас долго ждать?

Однако у Гунальда и его напарника тоже едва не случилась проблема, Дафна – девушка подросток – воспользовалась секундной заминкой, попыталась буквально ввинтится в заросли орешника. Обдирая кожу и остатки своих жалких лохмотьев о колючие заросли, ей удалось углубиться на пару локтей в непролазную чащу. В самый последний момент Гунвальд успел ухватить девчонку за щиколотку босой ноги и вытащить обратно. Правда, это стоило ему нескольких укусов и ссадин.

Девчонка брыкалась, словно норовистая лошадка, пытаясь то лягнуть, то царапаться, то пускать в ход острые зубы. Однако пара оплеух, от души отвешенных озлобленным воином, положили конец этой неравной борьбе, после чего избитая и связанная Дафна присоединилась к своей двоюродной сестре.

– Наконец-то справились, и шкурку почти не попортили, – усмехнулся Вульф, молодой щербатый варвар. – Поразвлечься бы, – с этими словами он выразительно посмотрел на Тита.

– Не с ними и не сейчас, – резко оборвал ход его мыслей Тит, – малышка предназначена богатому покупателю, и вообще нам надо двигаться навстречу с Марконом.

– Так что мы этих тварей за собой таскать будем? – вскинул бровь Вульф.

Тит прикусил губу, он уже всё заранее решил:

– Нет, ты, – ткнул он пальцем в стоящего напротив него воина средних лет, – возьмешь пленниц и будешь ждать нас у начала тропы.

– На равнине, у начала отрогов?

– Да.

– Ладно, там ещё недалеко ключ есть, я там буду, где это – Маркон знает.

– Добро, только помни ее, – он кивнул на младшую девушку, – не трогать.

– Я не дурак и не глухой, опцион.

Тит кивнул.

Рядом недовольно засопел Вульф.

– Я бы тоже мог покараулить…– сказал он.

– Горяч слишком, – отрезал Тит, – греха с тобой не оберешься.

Маркон

Погоня продолжалась, собаки, поняв, что от них требуют, перестали разрываться между целями и вновь уверенно взяли след.

– Клянусь всеми богами, они недалеко! – воскликнул Маркон, – ещё немного, и мы их догоним.

Декурион в очередной раз оказался прав: не прошло и получаса, как в просвете между деревьев охотники заметили человеческую фигурку.

– Вон они, я их вижу, – закричал кто-то из воинов, -надо спускать собак.

–Погоди, никуда они не уйдут, у них только одна дорога к Голым скалам, на ровной местности шансов у беглых нет, а на скалы без крюков и веревок не забраться.

– Командир, но там есть козья тропа.

– Была, пока склон не обвалился в прошлом году, так что этот путь приведет их в тупик.

Маркон много раз охотился в этих краях и отлично знал местность. Не раз он выслеживал горных козлов и добывал их с помощью лука. Бывало, хаживал и на куда более крупную дичь, один раз ему удалось убить даже снежного барса, шкура которого украшала теперь изголовье его кровати.

Вот только однажды, именно у подножия Голых скал, он едва сам не стал жертвой разъярённого кабаньего стада. Это случилось зимой прошлого года. Тогда только чудом декуриону удалось избежать смерти от жутких клыков секача. Именно в тот день Маркон, рискуя сломать себе шею, поднялся по едва различимой, покрытой ледяной коркой козьей тропе и достиг голого продуваемого всеми ветрами уступа. Когда-то с него начинался ещё более крутой подъем наверх, уходящий на вершину хребта, соединявшего эти скалы с горами Атласа. Вот только матушка-природа или злые духи пошутили, обрушив склон и превратив маленькую площадку в ловушку.

К счастью, дикие свиньи, были не в состоянии забраться вслед за ним по козьей тропе, но декуриону все же пришлось полдня провести на этом проклятом уступе, пока чертовы кабаны не убрались восвояси, поняв, что им ничего не светит.

Сейчас Маркон просто ставил себя на место Торна, человека, наверняка, опытного и решительного, бывалого охотника и неплохого следопыта. Именно таким, по его мнению, должен быть настоящий горец.

– Этот Торн, похоже, всем хорош, только местность он наверняка не знает, идет по наитию, и оно приведет его в западню, – усмехнувшись про себя, подумал декурион.

– Командир, они свернули в сторону Голых скал, – вывел его из задумчивости собаковод.

– Вполне логично, – сказал Маркон, использовав нехарактерное для него греческое слово.

– Вполне… что? – переспросил солдат.

–Правильно, говорю все, и будь я проклят, если они не угодят в горную ловушку, – с этими словами изуродованное лицо декуриона исказила страшная гримаса, заменяющая ему улыбку.

Он, тронул своего коня, по направлению к чернеющим на северо-западе каменным глыбам.

Остальные последовали за ним.

–Логика – железная вещь, – абсолютно безграмотный, да и где ему было получать образование, декурион конных ауксилариев по мере сил обогащал себя знаниями, когда была такая возможность, и не считал греческую премудрость никчемным разглагольствованием. Справедливо полагая, что раз уж владыки этого мира румелийские и даже ассанидские аристократы с малых лет зубрят неведомые свитки, значит в них заключена какая-то тайна позволяющая им господствовать над другими народами.

Слово «логика» очень нравилось Маркону, в нем прослеживалась стройность и последовательность действий, рожденных умозаключениями. В данном случае, его умозаключением.

– Логично, логично, – повторял про себя декурион, горяча коня.

Голые скалы стремительно приближались, вырастая громадиной зубцов на горизонте. Солнце было ещё довольно высоко, но уже устремило свой взор на запад.

– Через четверть часа мы достигнем этих чертовых камней, и до темноты беглые окажутся в наших руках.

Цокот конских копыт и собачий лай переполошил всю округу, из-под кустов выскакивали зайцы, с ветвей взлетали перепуганные птицы, кинулся в сторону от страшного шума чуткий олень.

Однако сегодня добычей были не они.

Охотники уже отчетливо видели двоих убегающих к скалам людей, две прыгающих с камня на камень фигуры мужчины и мальчишки.

– Давай, спускай псов! -, во весь голос крикнул Маркон, стараясь перекричать свист ветра в ушах.

Собаковод быстро выполнил приказ, и, обретя свободу действий, залившись задорным лаем вперемежку с утробным рычанием, небольшая свора кинулась в решительную атаку.

Маркон видел, как беглецы, напрягая последние силы, тоже прибавили хода и рванулись по козьей тропе наверх.

К этому времени и всадники достигли подножья скал.

– Спешится! – последовала команда декуриона. – Лучникам приготовить тупые стрелы.

Рядом с Марконом легко соскочил на землю самый молодой из его воинов Аскольд, отменный стрелок и охотник.

– Не уйдут, – уверенно произнес он, готовя свой арсенал.

– Ясно дело – не уйдут, – усмехнувшись сказал подскочивший собаковод, – сейчас мои зверушки их настигнут, – с этими словами он направился вверх по тропе вслед за своими питомцами.

Однако оптимизм воинов оказался через чур преждевременным.

Маркон с удовлетворением смотрел, как собаки, набрав темп, влетели вслед за беглыми на козью тропу и неумолимо стали сокращать расстояние между ними.

Видя это, Торн, двигавшийся первым, рискуя сорваться вниз, пропустил мальчика вперед, а сам решил прикрыть его собой.

–Это им не поможет, – хмыкнул один из разведчиков, наблюдавший картину снизу. Он, уже никуда не торопясь, стреножил лошадь и, приготовив оружие, стал наматывать на руку бухту веревки, готовясь к подъёму

Тропа, петлявшая на расстоянии в пятьдесят локтей над их головами, огибала огромный валун, после этого резко уходила вверх.

– Сейчас они скроются из виду и появятся уже на отроге рядом с площадкой, которая станет для них ловушкой, – довольно усмехнулся Маркон.

Все, вроде бы, шло по плану, но проклятые духи гор, так удачно устроившие прошлогодний обвал, явно не успокоились. Им показалось мало одного обрушения козьей тропы, и они решили повторить свою шутку.

Практически сразу за валуном путь обрывался из-за изрядной промоины, образовавшейся после недавнего оползня. Казалось, вот и все, погоня подошла к своему концу. Зажатые на узкой тропе между сворой свирепых псов и охотников с одной стороны и обрывом в десятки локтей с другой, беглецы обречены, но пока богиня Фортуна, явно не наигралась и вновь оттянула развязку.

Оползень обнажил корни деревьев, росших выше по склону, кривые и извилистые они в одном месте переплелись так, что можно было, рискуя жизнью, попытаться перебраться через промоину. Конечно, в здравом уме ни один человек не решился бы на это, но что было терять Торну с сыном?!

Как они это сделали, Маркону оставалось только догадываться, но результат их усилий был налицо.

Беглецы оказались на том самом заветном уступе, куда хотел загнать их декурион, только теперь хитро расставленная охотниками ловушка превратилась и для него в определенную проблему.

Ситуация осложнилась ещё и тем, что отряд охотников понес первые потери, хвала богам, не в людях.

Наиболее свирепая и, по всей видимости, глупая собака, решив довести дело до конца, попыталась, используя оголившуюся корневую систему, перебраться на скальный уступ вслед за беглецами.

Метко брошенный булыжник не позволил этого сделать, и потерявший опору пес с визгом полетел в пропасть на острые камни.

– Подонки, – брызжа слюной закричал высунувшийся из-за валуна собаковод, – я вырву…– Договорить он не успел: очередной увесистый булыган выбил искры рядом с его головой.

К тому же остальные собаки, увидев незавидную участь собрата, не решались повторить его подвиг и предпочли укрыться за валуном вместе со своим хозяином.

Ситуация была патовая: на тропе, в нерешительности кроме кинолога и его лохматых питомцев находилось ещё двое воинов, вооруженных палицами и тупыми копьями с крюками

Конные разведчики Маркона почти не имели боевого оружия, если не считать кинжалов и мечей, они собирались на охоту за рабами, а не на войну. Тупые стрелы с закругленным шариком на конце были способны свалить человека с ног или даже покалечить, но вряд ли могли убить, ну если не считать прямого попадания в голову с относительно близкого расстояния. То же относилось и к копьям.

Собравшиеся внизу четверо охотников во главе с Марконом начали прикидывать, что делать дальше.

– Командир, мы тут до утра просидим, – сказал один из воинов.

– Это в лучшем случае, – потирая изуродованную щеку, согласился Маркон, – вот что, Аскольд, у тебя есть боевые стрелы?

– Да, но мало, от силы три четыре штуки наскребу, есть правда для охотничьего лука на мелкую дичь ещё с десяток, но …

– Хорошо, – перебил его Маркон. – Мне нужно, чтобы ты убил этого Торна, а с мальчишкой мы быстро разберемся.

– Это сложно, пока он в глубине уступа его отсюда не видно, а если отойти подальше, то можно не достать.

–Т ак поднимайся на тропу и стреляй из-за валуна, – возмущенно скомандовал Маркон. – Мне тебя надо учить элементарной тактике?

– Попробую.

– Давай, и скажи Вигхарду, чтобы спускался сам вместе со своими собаками, там от него как от козла молока. Остальные пусть готовятся перелезать на уступ, после того как ты убьешь Торна.

В том, что Аскольд не промахнется, Маркон был уверен.

Снизу декурион отлично видел, как его лучший лучник разминулся на тропе с лохматой сворой Вигхарда и, наложив стрелу на тетиву, осторожно высунулся из-за валуна.

– Ну вот, приятель Торн, ты и отбегался, – произнес он вслух довольным голосом.

То, что случилось дальше, не укладывалось в голове у Маркона, и никак не входило в планы Аскольда.

Выглянув из своего каменного укрытия, лучник увидел, как его цель отчаянно пытается найти выход из сложившегося положения. Торн, вооруженный каким-то зубилом, исследовал на прочность обломок скалы, преградивший им путь к спасению. Время от времени он то исчезал из виду, скрываясь за нависавшей над тропой породой, то вновь его голая спина показывалась из-за поворота тропы.

Трудно сказать, насколько успешны были бы его усилия, будь у него на это время, только Аскольд не собирался ему его давать.

Стрелок, уже ничего не опасаясь, вышел из-за валуна и как на стрельбище натянул свой лук. Расстояние не превышало пятидесяти шагов, так что промахнуться было невозможно, он просто ждал, когда раб появится на линии стрельбы.

Аскольда подвела самоуверенность, он совсем забыл о мальчике, не принимая его в расчет, а зря.

Пока отец в практически безнадежных попытках пытался исследовать скалу, мальчишка, соорудив из своей набедренной повязки пращу, заложил в нее острый кусок гранита и встал на страже, вжавшись в небольшую расщелину у стены уступа. С тропы его не было видно.

Едва Аскольд изготовился к стрельбе, как из-за скального уступа навстречу ему выскочила тонкая фигурка мальчишки, который, ловко раскрутив пращу, послал камень прямо в лучника почти без замаха. Возможно, будь на месте мальчугана взрослый воин Аскольд бы отправился в царство мертвых и почил бы в Валгале вместе со своими славными предками или, что скорей, всего угодил бы в Хель, так как отказался от них, пойдя на службу к румелийцам.

Вот только слабая рука ребенка и недостаточно тяжелый камень спасли ему жизнь, тем не менее атака мальчика увенчалась успехом. Острый кусок гранита оцарапал щеку Аскольда и вскользь саданул ему по уху. Воин вскрикнул и выронил лук, инстинктивно схватившись за рану.

Второго камня стрелок дожидаться не стал быстро, укрывшись за камнем. К несчастью для него лук упал в пропасть, и грозное оружие было утрачено.

– Я с тебя шкуру спущу, щенок! – яростно взревел Аскольд, размазывая кровь по лицу, – Ты у меня всю жизнь кровью харкать будешь, маленький ублюдок.

Через несколько минут незадачливый лучник, спустился вниз и, делая себе перевязку, продолжал поносить проклятого сосунка.

– Посрамил тебя мальчишка, – почти сочувственно произнес Маркон, – а щенок-то – молодец.

– Да, надо отдать ему должное, – заметил Вигхард, – но я все равно бы его выдрал.

– Без тебя есть кому его драть, – оборвал его декурион. –Эй, кто-нибудь захватил ещё луки?

– Так у Вульфа и Гунвальда есть.

– Проклятье! Надо было Вульфа с собой взять, а с Титом кого-нибудь другого оставить, – хлопнул себя по лбу Маркон.

– Так они же нас догонят, ты же сам приказал…

Их рассуждения прервал прилетевший с уступа камень, упавший недалеко от ног Аскольда и выбивший из земли фонтанчик пыли.

– Что за… Мать твою!

На краю уступа стоял мальчишка, раскручивая свою самодельную пращу.

– Так, отходим к лошадям, – скомандовал Маркон

–Я сейчас тебя достану! – горячился Аскольд, отступая на безопасное расстояние, – Командир, у меня охотничьей лук, я его подстрелю.

– Из этого лука только тетеревов стрелять, свой боевой ты просрал, – зло бросил Маркон, – хватит того, что собаку потеряли. И запомните все: парня брать живым, иначе премии не получим.

– Да, поняли мы уже, – хором ответили стоящие с ним воины, последним отозвался Аскольд, в сердцах сплюнув на землю тягучую кровавую слюну.

– Я ему всю задницу ободрал бы, а так пусть живет.

– Все ждем Тита и наших стрелков, больше ничего пока не предпринимать, к вам это тоже относится, – крикнул он к двум стоящим на тропе воинам.

Тит, Гунальд и Вульф соединились с основной группой через час. Отправив пленниц под конвоем одного воина, Тит не очень спешил, посчитав, что и все без него уже всё закончено. К его удивлению охота переросла в «осаду» и, хотя все понимали, что осажденные обречены, торчать у Голых скал долгое время никто не хотел.

Повторить попытку Аскольда с помощью Вульфа и Гунальда не удалось.

Дело в том, что Торн прекратил свои бессмысленные попытки прорубить опоры для ног в скальной породе и затаился где-то в каменных расщелинах. Узость тропы не позволяла стрелку прикрывать атакующих воинов, если бы те попытались перебраться на уступ, используя торчащие корни. Снизу беглых тоже было достать невозможно – поняв, что враг вооружен луками, рабы не показывались на краю обрыва.

– Надо все равно попробовать, – горячился Вульф, – давайте я перелезу, а Гунальд встанет на валун и …

– Один уже попробовал, и получил камнем в рыло. Пока ты перелезаешь, ты полностью беззащитен от камней, они выше по склону, прячутся в трещинах, как в пещёрах, и наблюдают за нами.

– Так что же делать? Измором брать прикажете? Ночь скоро.

– Ну, зачем же – измором, – сказал Тит, – у меня есть одна мыслишка.

– Говори, – все внимательно уставились на опциона.

По приезду Тит решил все лично осмотреть, он поднялся на козью тропу и, осторожно выглядывая из-за валуна, изучил все возможности, теперь у него был план.

– Нужно попробовать быстро перелететь через промоину и свалиться им как снег на голову.

На него посмотрели, как на сумасшедшего.

– Перелететь?! Ты что – птица, опцион, у тебя есть крылья?

– Нет, но они мне не нужны.

–Поясни, – попросил Маркон.

– Вон, видите сверху от оголившихся корней растет кривое дерево, одна из торчащих веток нависает над промоиной.

– И…?

– И, у нас есть веревки с грузилами для быстрого спутывания ног беглецам.

– Чёрт, как я сразу не догадался: если зацепить веревку и оттолкнутся от валуна, – стукнул себя по лбу Вульф.

– Это потому, что у тебя вместо мозгов кость, – пошутил кто-то из солдат, но тут же осекся под взглядом декуриона.

– Сейчас не время для шуток, опцион говорит дело, но вот только ты, Тит, лично уверен, что ветка выдержит вес человека?

– Там здоровый сук, должен выдержать.

– Я самый легкий, я пойду, – заявил Аскольд.

– Уже сходил, с твоей головой только по ветвям летать, пойду я, – заявил Гунальд.

– Нет, должен идти тот, у кого есть опыт в таком деле, – отрезал Тит, – кто много раз проделывал подобные трюки.

– Среди нас нет акробатов, – сказал Маркон.

– Ошибаешься, есть.

– Кто?

– Я.

– Ты? -удивился декурион, – Как?

–Долгая история, как-нибудь в другой раз.

Приготовления к «полету» заняли некоторое время. Тит тщательно выбрал подходящую веревку и увесистое грузило с дужкой, аккуратно прошелся по всей длине импровизированного каната, навязал на нем несколько узлов и в целом остался доволен. После чего сбросил с себя кожаный поддоспешник и тунику, оставшись лишь в набедренной повязке.

– Меч с собой возьмешь? – спросил Маркон.

– Нет, хватит и кинжала на перевязи

– Тогда бери мой: он длиннее и у него ручка ухватистая.

Тит одобрительно кивнул, прикинув в руке добротный нож явно восточной работы с какой-то таинственной вязью на клинке.

– Ассанидский…

– Он самый, трофей, – не без гордости подтвердил Маркон, – можно и колоть, и резать, а главное, гарда руку защищает. Хорошая вещь. Не потеряй.

– Верну, не беспокойся.

Маркон обернулся к стоящим рядом воинам.

– Значит так, как только опцион перелетит на другую сторону двое из вас, ты и ты, – он ткнул пальцами в ближайших разведчиков, – сразу же перебираетесь через промоину ему на помощь.

– Будет сделано, командир.

– Тогда, идите, да помогут вам боги.

Все произошло, как нельзя лучше: Тит с первого же броска закинул веревку на торчащий сук и, дернув ее пару раз, убедился в надежности и прочности последнего. Можно было прыгать.

Скорости его решения очень способствовал тот факт, что на противоположной стороне тоже заметили приготовления опциона. Рядом с головой Тита просвистел камень, а за первым вскоре последовал и второй. Спасало только то, что малолетний пращник боялся полностью вылезти из своего укрытия, и это сильно сказывалось на результатах его бросков.

– Пора, а то маленький гаденыш в следующий раз не промажет, а мне ещё с его папашкой разобраться надо, – подумал Тит и с этой мыслью, покрепче ухватившись за веревку, оттолкнулся ногами от валуна. «Полет» занял несколько секунд, которые едва не стоили опциону жизни.

Мальчишка понял, что терять ему нечего, и, выскочив из расщелины, наконец метнул свой камень в полную силу, как следует раскрутив пращу. К счастью для Тита он промазал, но от этого опциону не стало легче, едва только румелиец приземлился на уступе, как на него набросился полуголый гигант, вооруженный железным зубилом.

Тит едва устоял на ногах, Торн был выше его на полторы головы, шире в плечах и явно сильнее. Просто чудом офицер выдержал первый натиск, уйдя от прямого столкновения с этой горой мышц. Опцион отклонился в сторону, насколько позволяла узость уступа. Торн ударил кулачищем в пустоту.

Оказавшись сбоку от противника, Тит намеревался выхватить кинжал, но понял, что не успевает – на помощь отцу, будто бесенок из преисподней, выскочил мальчишка.

Отбросив плечом озверевшего сосунка, Тит хотел было ударить Торна в бок кулаком, метя в подреберье, но опоздал. Беглый уже развернулся к нему лицом, и удар опциона пришелся на стальной пресс кузнеца.

Дальнейшее было как в тумане, Тит помнил, как он с трудом выбил страшное зубило из рук этого варвара, но за этот успех он заплатил тяжелым тычком в грудь, едва не стоящим ему пары сломанных ребер. Из последних сил опциону удалось увернуться от прямого удара голову, но в следующее мгновения варвар повалил его на землю и сомкнул свои пальцы на горле Тита.

– Это конец, – с ужасом подумал опцион, прилагая нечеловеческие усилия, к тому, чтобы ослабить хватку противника. Сознание начало меркнуть, а перед глазами поплыли круги.

Внезапно все кончилось, стальные пальцы Торна разжались, а сам он, словно куль, обмяк и завалился на бок. Тит почувствовал, как кто-то схватил его за плечи и начал трясти. Будто издалека донесся голос:

– Опцион, живой?

– Пить, – прохрипел Тит, – ради всех богов, пить.

Ему сунули в рот горлышко фляги и неразбавленное вино хлынуло в гортань.

Горло обожгло, Тит закашлялся и, превозмогая боль, разразился площадной бранью.

– О, значит точно жить будет, – послышался смешок на отвратительном румелийском, и Тит увидел щербатую улыбку воина ауксилария. Его хлопали по спине и выражали свое одобрение.

В другой раз опциона взбесило бы это панибратство, но сейчас он поймал себя на мысли, что очень рад видеть эти грубые варварские рожи – наемники спасли ему жизнь.

– Спасибо, вы как раз вовремя, – придя наконец в себя, произнес Тит.

– Как всегда, – бахвалясь хохотнул ауксиларий и добавил, – главное дело сделано.

– Ты убил его? -посмотрев на тело Торна, спросил щербатого Тит.

– Ну вот ещё, просто оглушил, жить будет.

– Правда, думаю, не долго, – заржал второй воин.

– А по мне хоть пусть век живет; главное – премия, за мертвеца то только половину получишь.

– Это да, – согласился его напарник.

Тит осмотрел уступ: на узкой площадке у его ног лежали два связанных тела, мужчины и ребенка. Торн был без сознания, а малец молча смотрел на своих мучителей, в бессильной ярости скрежеща зубами.

Тит поразился очень красивому лицу юного пленника, его правильным чертам, курчавым волосам цвета спелой пшеницы и выразительным глазам, полным слез.

– Теперь я кажется понимаю, почему этот мальчишка заинтересовал покупателя, – подумал опцион, но его лицезрение подростка было прервано грубым окриком Маркона.

– Эй, Тит, ты там живой?

– Как видишь.

Маркон стоял под скалой, уперев руки в боки, и по-хозяйски отдавал команды своим бойцам.

– Ну, вы там закончили вязать этих ублюдков? – спросил он, – Если спеленали, спускайте их сюда на веревках.

– Сейчас, командир, – ответил один из воинов, – ещё немного, и спустим.

Не прошло и десяти минут, как оба пленника оказались на земле. Стянутый крепкими путами Торн глухо мычал, постепенно приходя в себя. Наконец он открыл глаза и злобно уставился на солдат, его взгляд блуждал от одного ауксилария к другому.

– Очухался, выродок, – с ненавистью набросился на связанного раба собаковод, – вот тебе, скотина, за Алкеона, падаль, твоя поганая жизнь не стоит клока шерсти моего пса.

С этими словами кинолог что было силы стал пинать Торна ногами по ребрам.

– Уймись, Вигхард! – скомандовал Маркон, – собаку не вернешь, а этот нужен нам живым. Кто-нибудь развяжите ему ноги, я не собираюсь везти его на лошади, надеюсь, он сможет идти.

– Это живучая тварь, пойдет как миленький или отведает плети, – убежденно произнес Вульф, демонстративно поигрывая уздечкой.

Пленнику развязали ноги и поставили перед декурионом.

Внезапно беглый раб, вперил свой взгляд в командира разведчиков и, сплюнув кровавый сгусток из разбитого рта, хрипло произнес:

– Ну здравствуй, Магнус сын Аларда, братоубийца, вот ты каким стал. Думаешь, я не узнал тебя под гримасой твоего нынешнего уродства.

Искалеченное лицо декуриона скривилось в страшной гримасе, а по телу словно прошелся электрический разряд, но Маркон быстро взял себя в руки.

– Я уже забыл, когда меня так называли. Для тебя я – Маркон, декурион Маркон, командир турмы. Так кто ты, раб?

– Магнус сын Аларда, вождя герминов, одолевший медведя и убийца родного брата, ты не помнишь меня, я не менял имен и не прятался под личиной.

– Кто ты, Хель тебя забери, кто ты такой? – Маркон потерял терпение, отнюдь не сентиментальный декурион почувствовал, как волна воспоминаний о доме и родном племени накрывает его, а ком подкатывает к горлу.

–Я – Торн сын скальда Дирка из племени дантов, кузнец. Мы часто встречались в вашем бурге, когда отец приезжал на ярмарку.

–Торн, – усмехнулся Маркон, – припоминаю… и что дальше?

Раздосадованный своей минутной слабостью Маркон хотел сказать пленнику, что-нибудь обидное, но вместо этого, спросил:

–Ты видел моего отца и мать, они живы?

–Вождя Аларда уже нет в живых, а его жен взял в свой дом его брат, нынешний вождь герминов Зигурд.

–Дядюшка Зигурд, что же – логично…

–У славного вождя Зигурда нет племянников, носящих прозвище Маркон, – с вызовом сказал пленник.

–Как ты смеешь! – брызжа слюной и едва себя сдерживая, декурион потянулся к мечу, но одумался, – Ты прав, – немного смягчившись, произнес он, – Магнус умер, а перед тобой совсем другой воин.

–Воин, – в голосе пленника прозвучал сарказм, – воин – это тот, кто защищает свою землю, свой род и добывает богатство и славу своему племени, а за что воюешь ты, служа им? – Кивнул он головой в сторону стоящего на утесе Тита.

–Не тебе говорить мне это, посмотри на себя, раб, много ты добыл славы и богатств, или, может, ты защитил свое племя от позора. Твои родичи в румелийских цепях, а ты, жалкий червь, вздумал учить меня жизни.

Торн потупился.

–В позоре нет моей вины: союзники румелийских собак, из племени сормов, пошли в набег на наши земли тогда, когда мы были на Великой охоте. Сормы – люди без чести: они разграбили наше святилище, убили верховного жреца Райхольда и его помощников и увели в плен всех женщин и детей.

Упоминание о жреце вновь вызвало непреодолимую тоску в душе Маркона: Райхольд был мудрым человеком и однажды он спас жизнь юному Магнусу, излечив его от лихорадки. Кроме того, именно из-за дочери этого древнего старика он и оказался в румелийском войске, они не поделили красавицу с братом.

–Как же ты оказался среди женщин и детей?

–Я и ещё несколько мужчин остались охранять поселение от лихих людей, но вот…

–И не сумели, – со злой иронией произнес декурион.

Торн вновь потупился, низко опустив голову.

Потом вдруг поднял глаза на Маркона и попросил:

–Во имя наших богов, во имя памяти Райхольда, которого ты любил, убей нас. Лиши жизни и избавь от мучений и позора.

–Что же ты сам не убил себя Торн сын Дирка?

–Я хотел заколоть девчонок, но они напугались и убежали, глупые дуры, а сам с сыном попытался уйти, я бы убил и его и себя, но понадеялся…

Маркон не дал ему договорить:

–Понадеялся на что, на чудо, на милость богов или может на снисхождение хозяина? – в голосе декуриона прозвучала жесткая издевка, гримаса презрения исказила и без того уродливое лицо командира конных разведчиков, и лишь упоминание о старом жреце не дало ему прервать этот бессмысленный диалог.

–Убей, прошу, -уже менее вызывающим тоном сказал Торн, – ради наших богов, убей хотя бы сына, ты не представляешь, что они хотят с ним сделать.

Весь вид осознавшего их отчаянное положение Торна был жалок, и это вызвало пренебрежение окружающих.

–У нас с тобой теперь разные боги, – сухо отрезал Маркон

***

Пока происходил весь этот разговор вокруг них столпились все: и ауксиларии, и Тит.

Правда, поскольку диалог проходил на одном из диалектов северных племен опцион не понял ни слова.

–Что он говорит? – попросил перевести стоявшего рядом Гунальда.

–Убить просит себя и сына или только сына.

–Что же сам не убил?

–Надеялся ночью как-нибудь выбраться.

Внезапно разговор прервался, и все воины ауксилии, переглядываясь, стали что-то между собой обсуждать, некоторые из них косо поглядывали на Тита.

–Что происходит? – с недоумением спросил опцион.

–Погоди, тут такое дело, – Гунвальд замялся, – впрочем, тебе сейчас все наш командир объяснит.

В самом деле воины расступились и к Титу подошел Маркон.

–Отойдем, опцион, разговор есть.

Тит недоуменно поднял брови и, пожав плечами, согласно кивнул. Таким Маркона он давно не видел.

Они отошли шагов на двадцать и присели на разогретые солнцем камни.

–Говори, – с неподдельным интересом предложил опцион.

Рассказ Маркона был краток и незамысловат.

–Сразу хочу сказать, мне нет дела до Торна и его побега, и я не нарушу румелийские законы, все беглые будут возвращены хозяину, – начал Маркон, – но мне нужна твоя помощь в одном деле, точнее твое молчание.

– Ты можешь на меня рассчитывать, если твое предложение не противоречит приказу и моему долгу.

–Не противоречит.

–Излагай, я весь внимание.

–На прошлой неделе, свое имение посетил досточтимый Дионисий, -слово «досточтимый» Маркон произнес с нескрываемой усмешкой.

–Ну и…

–Вместе со своим другом, не менее «досточтимым» Конкордием Сенисом, который решил приобрести в имении несколько молодых рабов для своих забав и даже заплатил задаток.

Тит поморщился.

Крупный торговец лесом, владелец деревообрабатывающих мастерских и корабельных верфей Конкордий Сенис был известен всей округе. Да что там округе, всей провинции, но не столько своими коммерческими предприятиями, сколько…страстью ко всему экзотическому.

Начиная от зверинца с самыми невероятными животными и аквариума с муренами, кончая светскими увеселениями. Он из всего делал шоу, будь то религиозная церемония или казнь непокорного раба. Любое событие Конкордий превращал в спектакль, нередко кровавый.

Его приемы славились безумной роскошью, излишествами и извращенными порой просто мерзкими представлениями порожденными его больной фантазией. Массовая оргия в апогее приема или схватка гладиаторов насмерть прямо среди обеденных столов – это было банально и мало бы кого удивило, все приедается со временем, но только не у Конкордия Сениса.

Его безумства эпатировали публику и были на грани дозволенного.

В прошлом году он в честь празднования богини охоты Дианы устроил забег нескольких обреченных рабов, преследуемых собаками. Несчастных зашили в волчьи шкуры и заставили бежать к заброшенному святилищу богини. По условиям «игры» добежавшему даровалась жизнь и свобода. Увы, победителя не было. В это время гости делали ставки и наслаждались зрелищем.

Имея «утонченный вкус» и тягу к греческой мифологии «досточтимый» Конкордий, уделял немалое место разыгрыванию сюжетов на тему древних сказаний.

Так совсем недавно на очередном приеме «сей славный муж» развлек уважаемую публику полетом Дедала и Икара, специально построив метательную машину, в ковш которой сажали связанного человека, приделав к нему бутафорские крылья, и …отпускали в полет. На роль мифологических героев Конкордий определил двух провинившихся слуг.

В общем, развлекался как хотел.

Все это отлично знали и Маркон с Титом. Нет, не то чтобы они сильно осуждали действия Конкордия, считая, что он в своем праве, но…сейчас возникло одно – но. Мимо которого даже Маркон, жестокий и равнодушный к чужому горю наемник, не смог пройти. У Маркона оставалось своеобразное понятие о чести и вера в богов, которую он пытался скрыть под маской холодного цинизма.

Магнус отказался от своего имени, вычеркнул себя из своей старой жизни, из рода и племени, обретя новую семью в лице турмы наемников, где по сути стал военным вождем. Дальнейшую свою судьбу, если боги позволят, декурион тоже связывал с Румелией и планировал, уйдя в отставку, обзавестись фермой с рабами и семьей. Поэтому никакие законы республики он нарушать не собирался.

Однако…Магнус-Маркон привык платить долги, а старый жрец Райхольд, племенной кудесник и колдун, путешествующий в своих грезах меж мирами, был его кредитором. Он дважды спас Маркона от смерти. В далеком детстве, исцелив от лихорадки, и тогда, когда покинутый всеми, проклятый родным отцом и умиравший от голода Магнус брел куда глаза глядят по бескрайнему зимнему лесу, рискуя стать добычей волков или оказаться в лапах работорговцев. Именно тогда случайно наткнувшийся на него жрец помог обездоленному изгнаннику и дал возможность пережить зиму у себя на капище. Магнус никогда не забывал этого и поклялся всеми богами, отблагодарить спасителя при первой возможности.

Увы, Райхольда больше нет, он ушел к предкам, но есть мальчишка, щенок Торна, выбранный покойным жрецом себе в ученики, и теперь этому парню грозит опасность страшнее смерти.

–Что же пора, хотя бы так оплатить счет, – подумал Маркон, – и почтить этим память кудесника.

– Извращенец Конкордий решил использовать всех этих рабов в своих игрищах, – высказал догадку Тит.

–Не всех, а только двоих подростков. Это стало известно Торну, и он, сбив замки, решился на побег со всей своей родней.

–А беременная девка…?

–Нет, она предназначена другому хозяину, вполне приличному человеку, но об этом потом. Сейчас речь не о ней, и вообще судьба этих рабынь меня не интересует, как и Торна.

–Остается мальчик. Так что ты задумал, Маркон?

–Спасти его от жуткой участи. Он был учеником человека, которому я обязан.

Тит не без интереса посмотрел на своего приятеля.

–Поясни.

–Что тут пояснять?! Ты видел внешность парня, у него лицо и волосы, строение тела, как у вашего бога, как же его, забыл. Ну этот, с луком и крыльями?

–Купидона, – подсказал Тит.

–Во-во точно, греки его ещё этим… Эротом зовут.

–Так ты хочешь сказать, что Конкордий приготовил ребенка для своих утех.

–Если бы только это, – скривился Маркон, – все намного хуже. Он решил оскопить мальчишку и лишь потом использовать его в своей постели, а ты знаешь, что по нашим поверьям искалеченный так человек никогда не воссоединится со своими предками в загробном мире.

–Мальчики-скопцы… Да, я слышал: у Конкордия всегда есть несколько таких слуг…

–Я хочу помешать этому, – резко отрезал Маркон, – но мне нужно твое молчание и подтверждение моих слов.

–Так что же ты задумал?

Маркон покосился на опциона и скривил рот в усмешке.

–Я думал ты догадливее, дружище.

–Ты…– начал было Тит.

–Да, я хочу избавить сосунка от проклятия, дарованного ему богами, его смазливой рожи с помощью железа и огня. Короче, подпортить ему физиономию.

–Угу, а управляющему мы скажем, что порезали мальчишку случайно, потому как сопротивлялся, и потом прижгли рану раскаленным железом для обеззараживания, – продолжил мысль Тит.

–Да, ты умнеешь прямо на глазах, – хлопнув по плечу приятеля, хохотнул Маркон.

–А как они, молчать будут? – показав рукой на стоящих неподалеку ауксилариев, спросил Тит.

–Они поклялись исполнять любой мой приказ беспрекословно.

Маркон кивнул головой и приказал своим разведчикам разжигать огонь.

Склонившееся к закату солнце удлинило тени и принесло прохладу, в неровных отсветах костра Тит, по-прежнему остававшийся сидеть на камне в стороне от воинов Маркона, молча наблюдал за мрачными приготовлениями. Даже отсюда было слышно, как Торн отрывисто и резко что-то говорил сыну, а мальчик лишь кивал в ответ и молчал.

Наконец один из воинов, а это был Аскольд, недобро усмехнувшись, подошел к связанному парнишке и произнес.

–Ну что, приятель, долг платежом красен, ты мне рожу подпортил, пришла и моя очередь.

–Погоди, – вдруг произнес Маркон, протягивая свою флягу с вином – дай ему глотнуть.

Аскольд неодобрительно покосился на командира, но промолчал.

Мальчик с недоверием пригубил вино и закашлялся, вызвав усмешки на лицах окружавших его воинов.

–Вот ещё, на этого щенка добро переводить, – зло сплюнув, выругался Аскольд.

С этими словами он повалил пленника на землю и, придавив коленом голову, остро отточенным кинжалом порезал ему щеку, отпахав при этом ещё и мочку уха. Хлынула кровь, мальчик закричал от нестерпимой боли и непроизвольно засучил ногами.

–Может, ему ещё и глаз выжечь, – осклабился Аскольд.

–Хватит, давай рану прижигай, – приказал Маркон.

Кровь залила все лицо подростка, крик перешел в стон, но вскоре вновь сменился нечеловеческим воплем боли, и в воздухе запахло паленым мясом.

Тит поморщился, вспоминая как ему самому прижигали рану, и невольно прикоснулся к старому шраму на голени, своему первому боевому ранению.

–Ну вот и все, дело сделано, мы с тобой в расчете, старый Райхольд, -почему-то по румелийски произнес Маркон и, пнув ногой лежащего у костра Торна, криво ухмыльнулся.

В свете костра блеснул единственный глаз декуриона, и его обезображенное лицо приобрело хищные черты.

–Теперь не только я один такой красавец, сынок у тебя тоже прям «купидон», – и перебивая стоны измученного подростка, в ответ на его шутку грянул раскатистый хохот нескольких глоток.

Маркон склонился над мальчишкой и, удовлетворенно хмыкнув, приказал седлать лошадей.

Всех рабов предстояло вернуть владельцу, и их дальнейшая судьба мало интересовала охотников, куда важнее была премия за их поимку.

– Участь Торна по всей видимости предрешена, но это не мое дело, хватит того, что я и так вмешался в промысел богов, изменив жизнь его сына, – с этой мыслью Маркон подтянул подпругу и вскочил в седло.

Теперь обезображенный «купидон» вполне годился для работы на скотном дворе или в поле и точно не представлял интереса для «славного господина Конкордия».

Дальнейший путь на виллу Дионисия занял весь остаток вечера и только к полуночи конный отряд и тащившиеся за ним связанные пленники достигли своей цели.

Прибыв к воротам виллы, Маркон, не слезая с коня, ударил копьем в медное било. Через несколько секунд открылось окошко, и звероподобная рожа дежурного надсмотрщика недовольно спросила:

–Кого ещё принесли боги Аида?

–Считай, сам Гадес пришел забрать твою жалкую душонку Цербер, – хохотнул декурион и добавил, – открывай веселей, бездельник, и зови Мигдония. Мы поймали ваших пташек.

Узнав знакомый голос, надсмотрщик, здоровый кряжистый детина, быстро отворил тяжелые ворота и пропустил всадников во внутрь огороженного двора. Его низколобая рожа и туповатый взгляд из-под надбровных дуг делали его похожим на обезьяну.

Одет он был в засаленную шерстяную тунику, какую обычно носили крестьяне, перетянутую широким кожаным поясом, за которым этот блюститель поместного порядка носил устрашающего вида плеть.

–Ты ещё здесь! – прикрикнул на него Маркон, – беги за управляющим, скотина.

– Так, я сейчас, – бросив злобный взгляд на связанных пленников, подобострастно заговорил надсмотрщик, – одна нога здесь, а другая – там.

–Быстрей, Цербер, мы не любим ждать.

Посмотрев вслед скрывшемуся за углом амбара обезьяноподобному здоровяку, Тит с интересом спросил:

–Почему – Цербер?

Маркон пожал плечами и с ухмылкой ответил:

–Мигдоний такую кличку дал, да ты посмотри на его рожу, Цербер и есть. Очень сильный парень, хоть и тупой, говорят, отменный кнутобоец – человека с третьего удара плетью убить может. На ярмарке быка забил кулаками, свирепый, даром, что раб.

–Так почему его в гладиаторы не продали?

–Ну, не знаю, он у хозяина и управителя на хорошем счету, его тут все невольники бояться, и предан Мигдонию, как собака. О, легок на помине!

В сопровождении трех рабов, несущих факелы, из-за хозяйственных построек показалась фигура управляющего.

Местный вилик Мигдоний был всем хорошо знаком и при этом крайне не любим. Маленький, склонный к полноте человечишка, с изрядно оплывшей фигурой и начавшим лысеть черепом, был конченным проходимцем, а о его патологической жадности просто ходили легенды.

Рожденный в рабстве, Мигдоний прислуживал лакеем в доме своего господина, не чураясь никакими услугами и поручениями. От природы хитрый и изворотливый этот тип сумел стать доверенным лицом Дионисия и выбиться в приказчики. Скопив кое какие деньги, он выкупился на свободу, и был назначен управляющим этого имения.

Вот тут-то Мигдоний по-настоящему развернулся. Поскольку большую часть времени владелец поместья находился в столице провинции, Мигдоний почувствовал себя здесь полновластным хозяином. Скопивший к этому времени изрядный капиталец вилик пустился в коммерческие проекты по торговле живым товаром, начал давать деньги в рост соседним фермерам и даже участвовать в торгах на поставку фуража для гарнизонов. Вот на этом и погорел, чуть было, не угодив в тюрьму, только чудо спасло проходимца от каторги. После этого случая в Мигдонии поубавилось спеси, и он вернулся к привычной его натуре рабскому подобострастию в отношении любого обличенного властью человека.

При виде Маркона и Тита Мигдоний поспешил натянуть на свою физиономию гримасу искренней радости, хотя получилось у него это откровенно плохо.

Низким поклоном вилик приветствовал прибывших, разразившись при этом хвалебной речью.

–Какая честь, господа, нас посетили доблестные воины…

Закончить ему не дали. Маркон грубо перебил Мигдония.

–Нам твоего словоблудия не надо, прикажи натопить баню, пришли вина, жратвы и девок посмазливей, а сам можешь забирать своих беглых.

С этими словами Маркон соскочил с лошади и бросил поводья стоящему рядом рабу.

–Проследи, чтобы коням задали первосортного ячменя, я проверю и, если что, – Маркон сунул под нос напуганному слуге свой кулак, -пеняй на себя, и пусть покормят собак, а то я скормлю им тебя.

–За собаками я сам прослежу, -сказал Вигхард, – я этим не доверяю. Да и не будут они есть с чужих рук.

–Добро, пристраивай своих питомцев и присоединяйся, к нам, – кивнул Маркон.

Пока Мигдоний крикливым голосом отдавал нужные распоряжения своим помощникам, воины последовали за одним из рабов вглубь виллы.

–В хозяйский дом я так понимаю нас не пустят, и термы будут теми, что пользуются надсмотрщики, – протянул Гунальд.

–Догадливый, – хмыкнул Маркон, – а что ты хотел, сенаторского приема?

–Сенатор Гунальд, благородный сенатор Румелии, дозволь подать прошение, – шутовски поклонился Аскольд, едва увернувшись от крепкого пинка, которым вознамерился угостить его следопыт.

Так с шутками они добрались до крытого навесом большого стола, примостившегося у дома вилика. Здесь обычно обедали привилегированные обитатели поместья.

Пока солдаты потягивали кислое вино и хлопали по ягодицам крепкозадых служанок, накрывавших на стол, Маркон с ухмылкой смотрел на реакцию маячившего неподалеку Мигдония.

Вилик поначалу обрадованный поимкой беглых рабов, разглядев рану на лице сына Торна, пришел в плохо скрываемую ярость.

– Проклятая солдатня, -шипел он, – ничего доверить нельзя, могут только портить имущество, убивать и насиловать.

– Что там шепчешь, вилик? – спросил его подошедший Тит.

– Я благодарю богов, что небо послало мне вас, благородные господа, вы вернули собственность господина и не дали разориться имению… Вот только, что случилось с лицом этого недостойного, господин? – при этих словах Мигдоний ткнул палкой в грудь изуродованного мальчика.

–А это, – с деланым безразличием произнес опцион, – этот щенок оказал сопротивление, да такое яростное, что пришлось попортить ему рожу прежде, чем скрутить гаденыша, как, впрочем, и его отца. Ну, и само собой, прижечь его раны каленым железом, чтобы не загноились. Надеюсь, он будет достойно наказан, таким зверям место на тяжелых работах.

–Накажу, не беспокойся, – зло прошипел вилик, – и про себя добавил, -проклятье, теперь ещё задаток возвращать надо будет, как бы с меня его не спросили, скажут – не досмотрел.

–Да что ты там все бормочешь, может, порчу навести хочешь, – с издевкой спросил опцион, – давай, заканчивай ворожить и прикажи подать нормального вина, а не этой кислятины. Мы – солдаты, а не твои колодники, чтобы пить ослиную мочу.

На какой-то момент Мигдоний потерял самообладания и, с ненавистью посмотрев на Тита, выдавил из себя:

–С вас и этого довольно, не заслужили большего…, – в ту же секунду он осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

–Что? – на лице Тита гримаса презрения, сменилась волчьим оскалом.

Вилик вздрогнул.

–Ты с кем разговариваешь, сын собаки, я научу тебя как вести себя с офицером, – опцион схватился за меч.

–Господин, господин, я не имел в виду тебя, речь шла о варварах. Разве понимают эти дикари вкус настоящих вин.

–Кого ты назвал дикарем, – тяжелая рука Маркона сзади легла на шею Мигдония.

Управляющий сжался.

–Я имел в виду…

–Мне начхать кого ты имел в виду, у тебя какие-то претензии к нам. Мы сделали все по закону: сбежало четверо, четверых и вернули, вопросы?

–Нет, что ты, у меня нет никаких претензий.

–А у меня есть, – с издевкой произнес Маркон, – и я, как представитель пограничной стражи, донесу их до ушей начальника гарнизона Цессия Лонга.

–Какие претензии? – вид Мигдония стал жалок.

–Ты ещё спрашиваешь? Где ты купил этих рабов? Только не говори, что на городском рынке, они были доставлены тебе по дешевке контрабандой, без уплаты налогов и пошлин и, наверняка, проходят по поддельным купчим, но это ещё не всё. Разве ты не знаешь, что по закону содержание невольников из местных северян на границе требует отдельного разрешения? Или нам мало побегов и бунтов… Где разрешение?

–Я, хотел…, -промямлил Мигдоний.

–Но не успел, – издевательски ухмыльнувшись, подсказал Маркон, – охотно верю, вот только поверит ли дознаватель в провинциальном претории.

–Не забывайся, декурион, у меня влиятельные покровители, нападая на меня, ты нападаешь на них, я напишу жалобу.

Тут уже не выдержал Тит, он взял вилика за грудки и вкрадчиво произнес:

–Пиши Дионисию, пиши наместнику и даже в сенат пиши, если хочешь, и не забудь написать про гнилой фураж, поставленный в гарнизоны в прошлом году. Помниться твой приятель в интендантстве получил в награду за свои махинации долгосрочный отдых на галерах.

– Я здесь не причем, что каждый раз мне будут вспоминать тот фураж, я сам жертва обмана и интриг.

– Ну, какая ты жертва – следствие покажет, когда придет время.

– Оно не придет, эти обвинения голословны и не имеют доказательств, – зло парировал Мигдоний.

–Может, и так, но скандалы не нужны твоему господину, впрочем, как и тебе. Особенно скандалы, от которых одни убытки и тяжбы. Конечно, каторга тебе не светит, но остаться без такого теплого местечка, к которому ты прирос, можно сказать, корнями, так горько и не справедливо. Правда, Мигдоний?

–Что вам надо? – более примирительным тоном спросил управляющий.

–Совсем не много: хорошее вино, а не помои, полдюжины молочных поросят, кашу ты сам жри, и ещё девок, а то тех пятерых, нам на одиннадцать, – Маркон показал между ног, – маловато будет; и да, хозяйские термы.

Мигдоний заскрипел зубами, но, бросив злобный взгляд на офицеров, уже спокойно произнес.

–Будет все, кроме господских терм.

–Да и Гадес с ними, с банями, – сплюнув, сказал Маркон, – тащи вино и жратву.

Когда Мигдоний ушел, Тит спросил Маркона:

–А ты откуда знаешь по поводу контрабанды живого товара?

–Кое-что из рассказа Торна, а остальное сам додумал и похоже попал в цель!

–Догадливый.

–А ты думал, раз я безграмотный варвар, так и с мозгами у меня туго.

–Ты же знаешь, я так не думаю. Мне нет дела до твоего происхождения.

–Тебе – нет, а другим – есть.

–Ты в следующий раз не сильно зацепляй эту тему, Мигдоний наверняка в сговоре со своим хозяином.

–Наверняка, но что взять с дикого варвара, – захохотав, ответил Маркон, – кстати, хорошо напомнил, по приезду в гарнизон нужно поторопить командира побыстрее написать письмо Дионисию на счет премии за поимку беглецов, а то в прошлый раз на три месяца затянули.

Тит кивнул, усмехнувшись.

–Напишет, деньги лишними не бывают.

Внезапно их диалог прервался коротким вскриком боли и вслед за ним изрыгнутым проклятием с приступом хриплого кашля.

–Ведьма, проклятая ведьма, – хрипло доносилось со стороны белевшей в стороне хозяйственной постройки. Глухой голос явно принадлежал Церберу: – запорю!

–Только тронь, кишки выплюнешь, – прозвучал в ответ голос женщины.

–Там что-то интересное происходит, – сказал Маркон.

–Я кажется догадываюсь, это Альма.

Маркон с удивлением посмотрел на товарища и спросил:

–Откуда знаешь?

– Сегодня кое-что видел, спроси у твоего следопыта.

–А…, значит не зря говорили.

–Говорили, что?

–Не простая она девка, недаром Гераштарт ей заинтересовался.

–Врач?

–Да, он ее купил, у Дионисия, забрать должен через неделю.

–Зачем же она бежала, у Гераштарта ей было бы лучше?

–Потому и бежала, думает, что врач – черный колдун, наводящий порчу.

–Дура.

–Дура, но что взять с дикарки, – сказал Маркон, стукнув себя кулаком в грудь.

С этими словами они подошли к грубо оштукатуренному строению, оказавшемуся эргастулом – поместной тюрьмой, где содержались наиболее строптивые рабы.

Цербер и двое его подручных пытались набить колодки на ноги пойманных невольников, время от времени пуская в ход плеть. Если с Торном и подростками это у них получилось довольно легко, то с Альмой возникла загвоздка.

Не в меру ретивый надсмотрщик решил наказать дерзкую рабыню или просто показать свою власть, вот только результат оказался обратный.

Цербер огрел девушку по спине, вызвав крик боли, и замахнулся ещё раз для очередного удара. Однако вместо сжавшейся и испуганной жертвы он натолкнулся на ледяной взгляд серых пронизывающих глаз Альмы и услышал ее голос. Внезапно для мучителя горячий и плотный комок, подошедший к горлу перехватил дыхание, и Цербер закашлявшись начал задыхаться.

–Ведьма, – в голосе поместного палача сквозил ужас.

В ответ Альма что-то шептала или скорей шипела, как змея, протягивая связанные спереди руки к лицу надсмотрщика. Два подручных Цербера в ужасе отшатнулись, не зная, что и предпринять.

Завороженный этой сценой Маркон стоял, открыв рот и лишь быстрые действия Тита смогли спасти положение.

Опцион подскочил к рабыне и, схватив ее за волосы, влепил девушке пощечину. Альма как-то сразу обмякла и осела, будто бы из нее вынули стержень. После чего ноги ее подкосились и она безвольно опустилась на камни двора.

В тот же момент пришедший в себя Цербер, не помня себя от ярости, бросился вперед, размахивая плетью, но стальные руки Маркона схватили его запястья и отбросили на несколько шагов назад.

–Пошёл вон, собака, – прорычал декурион.

Но Цербер не унялся, он с яростью быка вновь ринулся на свою жертву, при этом оттолкнув Маркона.

–Убью! – прорычал надсмотрщик, глаза его налились кровью и соображал он плохо.

Подсечка Тита не позволила ему достигнуть цели, набравший изрядную скорость Цербер буквально впечатался головой в стену эргастула и потерял сознание.

–Эй вы, – обратился Тит к помощникам надсмотрщика, – доделывайте свое дело.

С этими словами он передал им обмякшее тело Альмы, и на ноги девушки удалось одеть кандалы.

Сопротивляться у нее уже не было сил.

–И ещё передайте этому ублюдку, – пнув приходящего в себя Цербера, сказал Маркон, – что, если с головы девчонки упадет хотя бы один волос, я сломаю ему шею, а вас новый хозяин этой рабыни превратит в жаб и сварит живьем. Слышали, что-нибудь о Гераштарте?

Оба подручных Цербера мелко закивали, в глазах их читался ужас.

–Ну, вот и хорошо, – сказал Маркон, – теперь я за девчонку спокоен.

Наконец рабов загнали в эргастул, а вставший на четвереньки Цербер тупо мотал головой, ползая по двору.

Сплюнув в его сторону, Тит не без интереса спросил:

–А ты что лично знаком с Гераштартом?

–Знаком, и очень близко. Я был его пациентом.

–Ты? – удивленно вскинул бровь Тит,– Не знал, что он тебе по карману. Он же только богачей лечит.

–Ха, это давно было, до того, как он стал модным лекарем провинциальных аристократов и толстосумов. В бытность свою Гераштрат был наемным врачом в нашем легионе, ему даже чин опциона медикуса не хотели присваивать, типа рожей не вышел. Так вот он уже тогда практиковал свои колдовские штучки. Это ведь он спас мне жизнь.

–Правда?

–Да, видишь мою харю, рана тогда загноилась, и все от меня отказались, так вот – Гераштрат снял боль заговором.

–Как?

–А вот так: уставился на меня своими черными зенками и давай говорить что-то, я так в забытье и впал, будто уснул.

–А дальше?

–Что дальше? Дальше парни рассказывали, как он мне лицо резал и шил, как гной убирал, ну я не знаю…Помню только, как в беспамятстве несколько дней в горячке метался, как снадобьем поили и ещё говорили, как он мне на рану каких-то червей, подсаживал. В общем, жуть, вспоминать не хочется.

–Слышал я о таких червях они гноем питаются и омертвелой плотью, -протянул Тит

–Слушай, давай заканчивать эту беседу, меняем тему и вообще лучше пошли выпьем, -предложил декурион.

После сытного ужина и обильного возлияния Тит и разведчики Маркона отправились на сеновал в компании молоденьких служанок.

Утомленный заботами дня, вином и любовными утехами, Тит и не заметил, как уснул мертвецким сном и проспал до утра. На рассвете его растолкал Маркон, поднявшийся раньше всех и разбудивший остальных воинов. Тит ополоснул лицо из стоящего у стены пифоса, вода была теплой и слегка затхлой, опцион поморщился от неудовольствия и недовольно покосился на окружающих.

–Доброе утро, господин, – пролепетала одна из проходивших мимо служанок, – хочешь, я принесу тебе свежей воды.

Тит тупо уставился на девушку, при этом помотав головой.

–Где я её видел, а, вспомнил – это «подружка» Маркона, зачем вчера я так напился?

Проводив взглядом рабыню, опцион уселся в тени галереи хозяйского дома и стал наблюдать за окружающим.

Двор виллы был похож на потревоженный муравейник: сновала прислуга, копошились рабы, мычала в хлевах скотина. По приказу Мигдония на кухне уже готовили завтрак для воинов и собирали им снедь в дорогу.

Однако Тит и Маркон к всеобщему удовольствию солдат решили не спешить с отъездом. Нужно было прийти в форму. Отбытие спланировали после обеда, здраво рассудив, что в гарнизон они успеют как раз к ужину.

Маркон разрешил воинам искупать коней и самим поплавать в пруду, сам же, расположившись в сени портика, предложил опциону сыграть в кости и опохмелиться оставшимся с вечера вином.

–Вино кстати, а играть душа не лежит, – мрачно пробормотал Тит.

–Глотни и полегчает, а то у меня у самого, голова как овин была, к тому же эта проклятая гроза.

–А да, ещё с вечера громыхало на севере, как раз в районе форта, но дождя- то у нас вроде бы и не было, – Тит с непониманием уставился на сухую землю двора.

–Здесь не было, а там, похоже, ураган был, я на такие вещи очень чуткий, сразу голова болит и раны ноют.

Тит понимающе кивнул и пригубил ещё вина. Терпкое, почти не разбавленное вино весело заструилось по жилам, и тяжесть вскоре сменилась легкостью.

–Что ты там по поводу костей говорил?

–Ожил, – Маркон хмыкнул и достал маленький стаканчик и кубики.

Время за неторопливой беседой и игрой бежало быстро, и уже приближался полдень, пора было готовиться в дорогу.

Внезапно во двор усадьбы вбежал мальчишка-раб, по его мокрым слипшимся от пота волосам и сбившемуся дыханию было очевидно, что бежал он долго и быстро. Увидев надсмотрщика, наблюдавшего за работой слуг, он со всех ног кинулся к нему. Приблизившись, он низко поклонился и что-то сбивчиво стал говорить, то и дело показывая рукой в сторону. Надсмотрщик в ответ что-то буркнул и замахнулся на парня плетью. Однако удара не последовало, мужчина лишь оттолкнул паренька и быстро пошел в контору Мигдония. Мальчишка, по всей видимости пастух, остался стоять посреди двора на солнцепеке, ожидая своей участи.

Тит сначала вяло разглядывал эту сцену, а потом и вовсе потерял к ней интерес – обычные хозяйственные дела-рутина. Однако дальнейшие события развивались отнюдь не по рутинному сценарию. Из конторы управляющего раздался раздосадованный крик и грязная ругань, потом появился сам Мигдоний в сопровождении слуги и надсмотрщика. Вилик без разговоров сразу выкрутил пастушку ухо и стал спрашивать о чем-то, и не удовлетворившись ответом, влепил парню оплеуху.

–Бьюсь об заклад, – усмехнулся Маркон, – пастухи несколько овец проспали, а кто-то их украл, вот Мигдоний и свирепеет.

– Похоже на то, – согласился Тит, отхлебывая уже теплое вино.

– Сейчас прикажет высечь парня и успокоится.

– Нет, смотри, что-то происходит, они идут к нам.

Надсмотрщик схватил несчастного мальчишку за волосы и потащил его в сторону Тита и Маркона.

Подтащив парня, к отдыхавшим в тени офицерам, Мигдоний поклонился и, влепив ещё одну затрещину пастуху, заставил того повторить все сказанное им ранее.

–Говори, гаденыш, что ты видел, и не смей врать, а то я лично спущу с тебя шкуру за то, что ты бросил стадо и отлыниваешь от работы, выдумывая небылицы.

Заикаясь от страха, раб едва шевелил пересохшими губами, все время в ужасе косясь на управляющего.

–Так дело не пойдет, – сказал Тит, – дайте ему воды, а то он бормочет не пойми, чего и прекрати его бить, -бросил он надсмотрщику.

Напившись, пастух вновь обрел дар речи, и, хотя его рассказ был сбивчивым, он в немалой степени заинтриговал Тита.

Из повествования мальчишки следовало, что якобы на дальнее пастбище, куда они ещё перед рассветом погнали стадо, с неба упала большая птица, из чрева которой вылез раненый человек, вылез и рухнул без сил.

–Человек одет не как одеваются господа, по-другому, – заявил парень, -а птица была без перьев. Примус, старший пастух, увидев все это, послал меня в поместье рассказать о случившемся господину Мигдонию.

– Люди на птицах не летают, – перебил его Маркон, – в общем, бред какой-то. Высеки этого сказочника и не занимай нашего времени.

– Вот и я о том же думаю, благородный воин, – тут же согласился с ним Мигдоний и замахнулся на раба плетью.

– Погоди, – остановил его Тит, – давайте сначала проверим его рассказ, а наказать ты всегда успеешь.

Он почему-то поверил в эту фантастическую историю сразу, опцион знал, что никакой раб в поместье не решился бы так шутить с Мигдонием, но главное было в другом.

Ещё служа в легионе, он случайно подслушал чудесный рассказ префекта осадных орудий одному из своих друзей о том, как в тот познакомился с пленным ассанидским аристократом из свиты самого шахиншаха. Вельможа ожидал выкупа за свою персону и пользовался большими привилегиями. Он свободно ходил по городу, обедал с офицерами штаба и даже пару раз ездил с ними на охоту.

Так вот, тот царедворец похвалялся, что был в стране синов с посольством и видел своими глазами огромных, рукотворных летающих змеев-драконов, на которых якобы сидели люди и парили по воздуху.

Легат их легиона тоже читал подобное в старых хрониках и даже нашел какие-то чертежи, позволяющие построить небольшую модель змея из реек и полотна, но чем кончились эти опыты Титу было узнать не суждено, военные дороги, как известно, непредсказуемы, а вот сейчас история, похоже получила продолжение.

– Неужели сины на своих змеях долетели до нас, – подумал Тит, -или кто-то из местных додумался.

Опцион никогда не видел живого сина, только слышал, что все они раскосые, желтые, как плод лимона, и очень маленького роста. Болтуны говорили также, что у них часто рождаются дети с песьими головами, ещё говорили, что у их женщин…, ну в общем несли всякую чушь – вот в нее Тит почему-то не верил.

Решение пришло мгновенно:

– Седлай коней, друг Маркон, надо посмотреть, что это за пташка к нам припорхнула.

Маркон пожал плечами и с жалостью посмотрел на недопитое вино, потом перевел взгляд на малолетнего пастуха и с угрозой в голосе сказал:

–Ну, если обманул, до порки не доживешь, сказочник, – потом смачно сплюнув, зычно гаркнул приказ, – седлать коней.

–Э.… господа, меня, меня подождите- заголосил Мигдоний, – я только повозку запрягу, и покажу вам дорогу.

– Догоняй, если хочешь- бросил ему Тит, – а дорогу вот он покажет, -кивнул опцион на пастушонка.

Тот испуганно закивал

Уже взобравшись в седло, опцион спросил:

– Да, и вот что ещё: в имении есть врач?

– Врача нет, только коновал, но он скотину и рабов лечит.

– Плевать, пусть будет коновал, все лучше, чем ничего, если там раненый, то он может пригодиться.

–Да-да конечно, сейчас пошлю за ним.

–Давай, догоняй, – повторил Тит и тронул коня.

Всадники легким аллюром тронулись в путь, а впереди бежал пастушок, показывая дорогу. Судя по клубам пыли, вслед за отрядом Маркона двинулся и Мигдоний с несколькими конными помощниками.

Центурион Цессий Эмилий Лонг

К утру непогода окончательно стихла, и вышедшее из облаков солнце обогрело своими лучами обильно политую дождем землю. Начинался новый день, принесший в размеренную жизнь пограничного гарнизона непредвиденные хлопоты и заботы.

После утренней «зори», протрубленной хриплым рожком горниста, вся пехотная центурия и полтора десятка оставшихся в форте всадников выстроились на учебной площадке, служившей одновременно плацом и местом тренировок.

Солдаты спешно приводили себя в порядок, готовясь к поверке, под сердитым взглядом центуриона.

Придав себе наиболее строгий вид, Цессий Эмилий Лонг вышагивал перед шеренгой своих бойцов, грозно помахивая ореховым жезлом, служившим символом его власти, то и дело тыкая в кого-нибудь из солдат и распекая за не начищенную пряжку или незатянутый ремень.

Отдельно досталось от него караульному десятку: разнос центуриона не ограничился нравоучениями и тычками, здесь Цессий дал волю чувствам, дважды обломав палку об особо нерадивых подчиненных.

– Лишаю недельного жалования, ублюдки, никаких увольнительных, никаких борделей, удовлетворяйте себя сами скоты. Месяц будете чистить нужники, жрать ячменный хлеб и полбу без мяса. Я вас научу дисциплине, подонки. Будете знать, как покидать пост без приказа.

Не заметив среди караульщиков их командира – декана Скавра, центурион разошелся ещё больше, понося площадной бранью стоящих перед ним навытяжку солдат.

– Где этот прохвост Скавр, почему я его не вижу? Куда спрятался скотина, сын собаки…

– Я здесь, – громко и четко произнес чей-то голос.

Строй расступился, и Цессий увидел командира караула, опиравшегося на палку при поддержке гарнизонного санитара.

Центурион хотел было сказать ещё что-нибудь обидное, но осекся.

Его временный помощник, явно едва стоял превозмогая боль в ноге.

– Что с тобой?

Скавр хотел было ответить и даже оттолкнул санитара, но гримаса боли исказило его лицо, и за него ответил медик.

– Командир, у десятника перелом ноги и множественные ушибы, он упал со стены…

– Какого черта тогда ты здесь делаешь. Почему не в госпитале?

– Я хотел объяснить ситуацию…

– К демонам преисподней твои объяснения, срочно его в койку, шины и все такое, понял, – ткнул он палкой в санитара.

– Все понял, командир.

– Исполнять, – рявкнул центурион.

Это был последний всплеск его эмоций и гнева.

После чего Цессий Лонг решил сменить гнев на милость и двумя короткими, но емкими фразами, вызвавшими тихие смешки у немногочисленных ветеранов, закончил на сегодня воспитательную работу.

Ураган внес существенные коррективы в распорядок наступившего дня: все занятия по строевой подготовке, фехтованию и метанию копий, запланированные на сегодня, пришлось отменить. Предстояла уборка территории крепости и починка сорванных крыш и ставень.

Отдав распоряжения младшим командирам по поводу хозяйственных дел и ремонта и наорав напоследок на не вовремя подвернувшегося гарнизонного кузнеца, центурион отпустил всех на завтрак.

Солдатский стол никогда и нигде не отличался ни изысканностью, ни особым разнообразием – кормили плотно, сытно и, как правило, невкусно. В меню обычно входила каша со свининой, обильно приправленная чесноком или луком, похлебка из бобов, соленые оливки и пшеничный хлеб самого грубого помола. Полагалось также вино весьма низкого качества, к тому же изрядно разбавленное водой.

Впрочем, никто не роптал, ветераны – потому что привыкли, а молодежь, помнившая полуголодное существование у себя в деревне или городских трущобах, и этому была рада. Аристократов то в гарнизоне не водилось, им в страшном сне не могло привидеться попасть в такую дыру.

Центурион поглощал завтрак вместе со всеми – это была старая традиция, которую Цессий Эмилий Лонг свято соблюдал.

После завтрака почти все солдаты под командованием десятников приступили к устранению последствий стихии.

Проследив за выполнением своих приказов и удовлетворенно хмыкнув, Цессий Эмилий направился в гарнизонную канцелярию.

Здесь уже скрипел пером ординарец Юлий Каст.

– Когда он успел, – подумал центурион, – ведь только что за завтраком вместе со мной сидел, минуты не прошло, а он уже здесь. Письменный червь, а не солдат, но дело свое знает.

Удивляясь быстроте и работоспособности Юлия Каста, центурион присел за свой грубо сколоченный стол и с тоской уставился на несколько пергаментов и кипу восковых табличек.

– Командир, я отобрал самые важные документы тебе на подпись, плюс там расписки за фураж и жалобы местного старосты на погром в таверне, учиненный нашими…

Центурион не дослушал, лишь махнул рукой.

– Жалобы потом, без них тошно. Ты лучше ответь, приготовил письмо в преторий, а то у нас запасы соли заканчиваются.

– Вот сейчас как раз и пишу.

– Пиши, писатель, -со вздохом, больше похожим на стон, ответил Цессий Лонг и тупо уставился в окно.

Наконец, усилием воли он заставил себя погрузиться в ненавистную ему пучину хозяйственной волокиты. За изучением расписок и счетов за фураж и свинину время бежало незаметно. Бумажная работа утомляла Эмилия Цессия больше, чем строевые занятия или многомильные броски по пересеченной местности.

Вскоре под монотонный скрип пера ординарца и сонное жужжание мух центурион стал клевать носом и задремал, видимо, сказались бессонная ночь и нервное напряжение.

Очнулся он от громкого топота ног по лестнице и звука открывшейся двери. Центурион встрепенулся, и, злобно уставившись на вошедшего, спросил:

– Кого там принесли боги Гадеса, убирайтесь обратно в ад! – но, увидев на пороге десятника Луция Вибия, немного успокоился и грубо поинтересовался:

–Чего тебе?

– Так вот, к тебе гонец от Мигдония, – немного замявшись, ответил Луций. При этих словах он грубо втолкнул в помещёние канцелярии субъекта звероподобной внешности.

– Кто это? Кого ты привел, кто эта обезьяна?

Здоровяк и в самом деле имел весьма взъерошенный и явно напуганный вид. К тому же на лбу у него красовался огромный лиловый синяк.

– Ну и морда, однако где я его видел? Приглядевшись к этому незваному гостю, он узнал в нем одного из надсмотрщиков с виллы Дионисия.

– Что случилось? Что-нибудь с Марконом и его людьми, или у вас там бунт? – рявкнул он на вошедшего.

– Нет, мой господин, – видя гнев центуриона, дрогнувшим от страха голосом произнес надсмотрщик.

– Какого же дьявола ты хочешь видеть меня, врываешься сюда без разрешения, отвлекая от государственных дел?

Надсмотрщик ещё больше оробел, Юлий Каст с трудом подавил усмешку.

Луций Вибий пихнул в спину надсмотрщика и приказал:

– Говори, если пришел, рассказывай господину, что произошло.

Надсмотрщик, что то промямлил.

– Где опцион Тит Лупо, где декурион Маркон и воины, что тебе надо?– голос Эмилия Цессия Лонга приобрел стальные нотки.

Так он делал всегда, когда хотел произвести впечатление на починенных и показать, кто тут хозяин положения.

– Мой господин, твои доблестные воины поймали проклятых беглецов, – заискивающе начал надсмотрщик.

Его подобострастная речь совсем не вязалась с звериной внешностью и это стало забавлять центуриона

– Так зачем ты приперся ко мне, сын шлюхи? – прервал его он.

– Мой господин, – запинаясь продолжил надсмотрщик, – меня послал достойный Мигдоний, управляющий благородного Дионисия, да продлятся его годы. Сегодня утром мальчишки-пастухи из нашего имения увидели на окраине луга, ну того, что у приозерной рощи, ты ведь знаешь это место.

– Ну, знаю, – кивнул центурион, – давай излагай покороче.

– Увидели падение необыкновенной птицы. Из той птицы вылез человек, прямо из ее чрева, а может, и не человек вовсе, потому как он не понимает нашего языка и странно одет…

– Чего ты там несешь? Сколько ты выпил, идиот? – рявкнул центурион, которому надоело слушать ахинею какого-то проходимца, – Ты, наверное, пьешь мочу своего отца, сын осла, и от этого потерял остатки разума. Какая ещё птица? Твой Мигдоний и ты сошли с ума.

– Нет, мой господин, я говорю правду, никто не посмел бы шутить над тобой. Я говорю правду, поверь прямо из чрева вышел…

Надсмотрщик продолжал говорить, но от страха перед грозным командиром гарнизона, который похоже ему не верил, стал глотать слова и запинаться.

Эмилий Цессий Лонг пребывал после услышанного в некотором недоумении: с одной стороны, то, что он слышал, было похоже на пьяный бред, с другой – кто бы осмелился над ним насмехаться или так глупо шутить.

Он решил послать кого-нибудь из своих людей разобраться в ситуации, а пока просто прогнать незваного гостя, который ему изрядно надоел своими россказнями.

– Луций, выкини этого тупого ублюдка отсюда.

Луций Вибий уже схватил незадачливого надсмотрщика за шиворот, намереваясь спустить его с лестницы, как вдруг во двор форта на взмыленной лошади влетел Рольф – один из людей Маркона.

Он бросил поводья ошалевшему от неожиданности дневальному и спросил где командир побежал в канцелярию.

Увидев это, Луций Вибий решил повременить, что спасло надсмотрщику пару ребер, перелом которых он вполне мог получить, слетая с лестницы.

– Что ты медлишь, Луций? Выкини его отсюда, ты приказа не понял?

Луций хотел уже что-то сказать в ответ, но на пороге возник Рольф. Увидев перед собой начальство, конный разведчик принял строевую позу и, выбросив вперед руку в воинском приветствии, доложил:

– Командир, твой приказ выполнен, беглецы пойманы и доставлены в поместье владельца, – тут он немного замялся, подбирая слова, потом продолжил. – Неподалеку от поместья Дионисия села, э.… сел или упал…

– Да ради всех богов, кто-нибудь мне объяснит, что там у вас упало? – воскликнул центурион.

– Небесный аппарат, повозка с крыльями, – нашелся воин, – так сказал опцион Тит Лупо. Кормчий повозки взят под охрану нашими людьми и препровожден в поместье Дионисия. Все ждут твоих распоряжений.

– Ты что-нибудь понимаешь? – обратился центурион к Юлию Касту, – Ты что-нибудь читал про такое, грамотей чертов?

– Нет, командир, я даже про такое и не слышал, – смущенно произнес ординарец.

– Позволь мне сказать, командир, – обратился к центуриону Рольф.

– Говори.

– Опцион Тит предположил, что повозку сбросило с неба во время бури, ударило молнией или громом, и она упала. Кормчий – человек, наверное, не простой, может, даже полубог или демиург, а может, просто их небесный родич… или их посланник.

Цессий Эмилий Лонг не знал, что и сказать, он верил и не верил рассказу. Сейчас ему больше всего на свете захотелось посмотреть невероятную крылатую повозку и небесного возницу. Тем более его присутствие, как самого большого воинского начальника во всей округе, требовала сама обстановка.

Он резко поднялся из-за стола и рублено произнес:

– Немедленно седлать коней, сейчас же выезжаем. Каст, возьми письменные принадлежности, едешь со мной. Будем разбираться на месте. Луций, остаешься за старшего.

– Слушаюсь, командир, – сказал десятник, несколько разочарованно – он тоже рассчитывал поехать.

Заметив это, центурион грозно прикрикнул на Луция:

– Не слышу энтузиазма в голосе, десятник.

– Слушаюсь, командир, – громко и четко ответил Луций Вибий.

– Вот так-то лучше. Вернемся завтра к вечеру.

Через полчаса небольшой отряд из семи всадников отправился в путь.

Полет в неизвестность

Павел Никифоров, что называется, с детства заболел небом, наверное, с тех пор, как в пятилетнем возрасте увидел вживую самолет, так и решил для себя: -Вырасту и стану летчиком.

Учась в школе, он увлекся авиамоделированием: модели самолетов и дирижаблей заполонили всю его комнату и даже гроздьям свисали с потолка.

Он запоем читал книги об истории авиастроения и пособия по управлению самолетом, а в десятом классе к вящему неудовольствию матери даже прыгнул с парашютом. В общем, мечта детства начинала вырисовываться и складываться в реальную картину.

Да вот только судьба распорядилась иначе: в результате травмы в авиаучилище он не попал, авиастроительного факультета в его городе тоже не было, и, пораскинув мозгами, Паша пошел по стопам отца, потомственного судостроителя, закончив корфак политеха.

Жизнь Павла после учебы шла своим чередом, как многие его сокурсники он устроился на судостроительный завод инженером, где в одном из проектных НИИ работал над усовершенствованием судов на подводных крыльях. Павел полюбил свою работу и находил ее нужной и перспективной, вот только больших денег она не приносила.

А ему хотелось ощутить вкус жизни прямо сейчас, когда молод и полон сил. Да и детская мечта о небе не отпускала.

Увы, с зарплатой молодого инженера не то что о собственном самолете, но даже о лицензии пилота типа PPL приходилось только мечтать.

Только, вот, никто не может знать, что ждет его за поворотом дороги начертанной человеку судьбой.

Всё изменилось в одночасье: одним прекрасным летним пятничным вечером в гости к семье Никифоровых приехал богатый дядюшка.

Да-да, реально богатый дядюшка с Урала, двоюродный брат отца Валентин Николаевич Воскобойнцкий, личность на Урале известная – крупный бизнесмен родом из святых девяностых, поднявшийся на распиле на иголки списанных кораблей Северного флота. Потом он лихо поучаствовал в качестве девелопера министерства обороны, отоваривая жилищные сертификаты военных и сколотив изрядный капитал, со временем, будучи, как и Никифоровы, по специальности кораблестроителем, в одночасье решил вложить деньги в строительство судов на воздушной подушке.

Павел дядюшке понравился – умный и хорошо образованный парень, с перспективными идеями и инновационными предложениями, к тому же не чужой родная кровь, как-никак.

Эта встреча для Никифорова младшего изменила многое, если не сказать – всё.

Паша из простого начинающего инженера за какие-то полгода поднялся до директора по развитию достаточно крупного частного КБ по судам на воздушной подушке. Появились деньги, старую отцовскую девятку Павел сменил на Тойоту Камри, пусть и не новую, зато не кредитную, сделал евроремонт в квартире родителей и сам взял ипотеку.

Однако мечта детства не отпускала, голубая мечта оказаться за штурвалом самолета.

И он решился. Обучение в аэроклубе далось легко, можно сказать, Павел наслаждался процессом, получая огромное удовольствие. Он достаточно быстро прошел теорию и без каких-либо проблем отлетал положенные сорок ученических часов на 172 цесне.

Получив наконец лицензию пилота, Никифоров стал задумываться о покупке собственного аэроплана, но, как и в прошлом, встал вопрос финансов. Да, его доходы возросли, считай на целый порядок, только и расходы увеличились: одна ипотека килой висела на ногах, плюс содержание машины, помощь родителям, да и что греха таить, лишенный ранее многих удовольствий Павел стал со временем завсегдатаем ночных клубов и модных ресторанов. Так что деньги приходили и также уходили, как вода сквозь пальцы. Откладывать много не получалось.

К тому же, почти каждое воскресенье Павел посещал аэродром при аэроклубе и арендовал на час-полтора самолет для самостоятельных полетов, и это тоже стоило денег.

Наверное, так продолжалось бы и дальше, но подвернулся случай: кроме самолетов аэроклуба на аэродроме базировалось два десятка частных, весьма разномастных бортов, от вполне презентабельных и так хорошо знакомых Павлу Сесн, стареньких, но надежно зарекомендовавших себя як 52, до скромных Бекасов и Пайперов J3 Кэб.

Именно это детище некогда американской авиастроительной мысли, далеких тридцатых годов прошлого века, а нынче собранное из кит-набора, знакомыми Павлу умельцами братьями Ершовыми в собственной мастерской было выставлено на продажу.

Братья уже не первый раз собирали по чертежам подобные самолеты и на качество сборки нареканий никогда не возникало, к тому же они сами облетывали готовые машины, что ещё больше внушало доверие к их изделиям.

Вот и в этот раз маленький желтый самолетик, пару раз «чихнув» и затарахтев ста двадцати пяти сильным субаровским движком, взяв небольшой разбег, легко взмыл в небо.

Павел с интересом наблюдал за этой «желтой птичкой», нарезавшей круги над взлетным полем.

– Что, нравится наша канарейка? – словно читая его мысли, спросил подошедший к нему Василий Ершов, крепкий мужик лет под сорок.

– Да, честно говоря не очень, хотелось бы что-нибудь посерьезней, хотя бы 152-ю.

– Ну, так в чем же дело, возьми да купи, на форумах достаточно предложений.

Павел вздохнул:

– Пока не по карману, за ипотеку плачу, да и родители…

– Понятно, – протянул Василий, почесывая седеющий затылок, – а то смотри, бери нашу птичку, она тебе намного дешевле обойдется. Хочешь попробовать полетать вторым пилотом?

Павел кивнул, на Пайпере кэб, этой легенде малой авиации, он ещё не летал.

– Ну, вот Колька сейчас приземлится, и мы полетим.

Сказать, что Павла впечатлили летные характеристики самолета, было бы большим преувеличением – крейсерская скорость канарейки составляла всего-то сто двадцать километров в час, а дальность не превышала трехсот пятидесяти. Да и вместо привычного штурвала, как на Сесне, у Кэба была примитивная ручка, ну, и в довершение ко всему – спартанская обстановка кабины с минимизированной приборной доской.

– Как будто на машине времени угодил во времена второй мировой или ещё раньше, – подумал Павел. – И в самом деле, о чем это я? Прототип-то этого аэроплана в 1939 начал производиться, история, можно сказать, легенда…

Но надо отдать должное, самолетик ему понравился, он был очень послушен в воздухе, достаточно маневреный для своих скромных характеристик, легко прощал ошибки новичка или неопытного пилота, был неприхотлив к грунтовым взлетно-посадочным полосам и готов сесть на любую поляну или проселочную дорогу.

– В целом неплохая машинка, надо подумать, может, и в самом деле приобрести, пусть такой достаточно скромный, но все-таки свой самолет.

Павел раздумывал над покупкой больше недели, все прикидывал, что да как, глодали сомнения, и душила жаба, но чаша весов все же склонилась в сторону покупки. Последней соломинкой, сломавшей спину верблюда колебаний, стала солидная квартальная премия за успешно сданный проект, и полтора ляма, взятые в долг у дяди.

В общем, Павел собрал нужную сумму и превратился во владельца чудного «желтого пепелаца», как он назвал свой самолетик. Теперь он мог каждые выходные, нарезать круги над аэродромом и даже подумывал слетать на нем в соседнюю Ивановскую область.

– Далеко на таком аэроплане не улетишь, но да мне пока и не надо. Главное, удовольствие получаю и практические навыки отрабатываются, короче – приятное с полезным в одном флаконе, а это уже само по себе –счастье, – всякий раз думал он, залезая в тесную кабину, своего крылатого друга.

Полеты, сочетавшие приятное и полезное, продолжались уже больше года, Павел свыкся со своим самолетом и стал буквально чувствовать все его вибрации каждой клеточкой своего тела; Пайпер Кэб стал для него почти родным существом. Нет, он не считал себя профессионалом, так как летал в основном только вблизи аэродрома или его окрестностей, да и то в хорошую погоду, но чувство уверенности в себе росло у Павла от полета к полету. Возможно, именно это, да ещё способность трезво мыслить даже в стрессовой ситуации спасло ему жизнь в невероятных событиях, приключившихся с ним.

В то судьбоносное воскресенье Павел как обычно вывел свой самолет из ангара и, связавшись с диспетчером, поднял машину в воздух. Полет проходил штатно, как обычно: под крылом проплывали квадраты полей, рощицы и коробки деревенских домов в окружении садов и огородов – в общем, пасторальный пейзаж средней полосы с километровой высоты. В небе не было ни облачка, ярко светило солнце, справа по курсу показалась широкая полоса реки.

– Красота-то какая. Лепота! – Павел много раз наблюдал этот вид и всякий раз он вызывал у него мальчишеское восхищение. Такой свободы и чувства общности со стихией, как за пилотированием самолета, он не испытывал никогда и нигде.

Самолет пошел над водной гладью широкой водной артерии великой русской реки Оки, над заливными лугами левого пологого берега, над извилистыми притоками и поросшими густым кустарником заводями. Пайпер уверенно набирал высоту, и вскоре квадраты полей, дома, речные суда и машины стали казаться игрушечными и ненастоящими. Зато безбрежное, безоблачное небо манило своим необъятным простором. Именно в эти минуты сердце Павла всегда наполнялось ликованием и торжеством, детской упоительной радостью сбывшейся мечты.

– Красота! –вырвалось у него из груди, захотелось петь, выплескивая свои эмоции. Как-то само собой на ум пришла старая мелодия:

– Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…

То, что произошло всего минуту спустя, никто бы объяснить не смог. Павлу показалось, что кто-то выключил дневной свет, как выключают рубильник на каком-нибудь складе, только вот складом в данном случае для него был целый мир.

Налетел страшный порывистый ветер, легкий самолет стало бросать из стороны в сторону, вскоре хлынул дождь, нет не дождь, а тропический ливень, он видел такое всего один раз в детстве, когда был с родителями в Таиланде. Вода стеной, но даже не это было самым ужасным – за колпаком кабины была непроглядная тьма. В какой-то момент Павлу показалось, что теряет зрение, и если бы не приборы и частые близкие всполохи молний, то он бы подумал, что слепнет. Он был готов впасть в панику, вцепившись в ручку управления самолетом так, что уже не чувствовал своих пальцев.

Стрелки на приборной доске прыгали будто сошли с ума, JPS не работал, компас крутился как бешеный, и, пожалуй, лишь прибор авиагоризонта, да высотомер продолжали работать в штатном режиме, что не могло немного н успокаивать, если вообще что-то могло успокоить в такой ситуации.

Все его попытки связаться с «вышкой» оказались тщетны, рация молчала.

Сколько это продолжалось, он сказать не мог – секунды в этой ситуации казались вечностью.

Внезапно близкий удар молнии всё же ослепил его, возникшая при этом резкая головная боль и судорога по всему телу отключили сознание Павла, и он провалился в черную пустоту беспамятства.

Сколько пробыл в воздухе его неуправляемый самолет, он не знал, но очнулся он также внезапно, как и потерял сознание. Первыми ощущениями была боль в голове и судороги в одеревеневших от напряжения руках, стиснувших ручку управления.

Однако не это было самым главным. Главным был свет, обычный дневной солнечный свет, бивший прямо в глаза и заставляющий зажмуриться. Никогда ещё Павел не был рад этому яркому солнечному свету, как сейчас, в этот самый миг.

– Жив! Я Жив! Все кончилось, – эта была первая мысль, перешедшая в крик.

Хотя, по правде сказать, крик не получился, скорее хрип, спазм железными тисками перехватил горло, усиливая головную боль, но именно это окончательно вернуло его к реальности.

Взгляд Павла первым делом упал на приборную доску, вызвав вздох облегчения.

Всё работало в штатном режиме: авиагоризонт в норме, альтметр показывал высоту в полторы тысячи, датчик топлива говорил, что бак почти полный, нормально работал компас- направление на северо-запад .Вот только умер GPS, и рация, похоже, накрылась окончательно, все попытки вызвать по ней аэродром или поймать какую-нибудь волну провалились. В эфире кроме атмосферных помех ничего не было.

Самолет летел в плотных облаках, и Павел принял решение спуститься пониже, чтобы сориентироваться на местности и оглядеть проплывающий внизу ландшафт с высоты птичьего полета.

– Сейчас определю примерное местоположение и буду возвращаться, похоже, на сегодня для меня приключений хватит. Вот только бы хватило сил дотянуть до аэродрома, голова раскалывается, в руках тремор. Хорошо ещё, что судороги закончились, и конечности начали слушаться.

Мысли у Павла путались от пережитого:

– Что это было? Откуда налетел ураган? Похоже, я уцелел чудом, – вопросы проносились в его голове с сумасшедшей скоростью, но ответов на них он не имел, и сил искать их у него тоже не было.

Самолет вынырнул из облаков, и в следующий момент Павел увидел землю.

Казалось, после того, что произошло, его уже ничем невозможно было удивить, но развернувшаяся перед пилотом панорама просто повергла в шок. Вместо привычной и хорошо знакомой Среднерусской равнины, вместо извилистой поймы Оки, заливных лугов, деревень, дорог, поселков и домов самолет летел над невысокими горами или, скорее уж, предгорьями, поросшими лесом.

От края и до края горизонта под крылом машины было зеленое море тайги, раскинувшееся с востока на запад. На севере виднелись отроги довольно высоких гор.

– Это куда я попал? Твою ж мать, – цепенея от смеси удивления и ужаса, воскликнул Павел. Он старался подавить в себе страх и неуверенность и начать мыслить логически.

– Ясно, что занесло меня далеко от места, но где я, как и почему – будем выяснять позднее, сейчас нужно где-то найти площадку для приземления и, главное, поближе к людям. Может, это Сибирь или Урал. Павел не был ни там, ни там, но бескрайний лес наводил на мысль о сибирских просторах. Он ещё раз посмотрел на датчик топлива.

– Если приборы не врут, то у меня почти полные баки. Хватит на три часа полета. Надо искать людей и какое-нибудь открытое место или дорогу. Должны же здесь быть дороги. Рассуждаем логически: если на севере горы, то мне туда не надо, на востоке и западе тайга от горизонта до горизонта – искать что-нибудь там смысла нет, значит летим в южном направлении. Надеюсь, что мне повезет.

Самолет развернулся и взял курс на юг.

Машина была в воздухе уже больше часа, а лес все не кончался. Не было даже намека на наличие человеческого жилья, не встретилось ни одной более-менее подходящей поляны для посадки машины. Собственно говоря, Павел пока и не хотел садиться, прежде всего потому, что ему нужны были люди, которые помогли бы ему добраться до цивилизации. К тому же, учитывая, мягко говоря небогатый опыт пилотирования, рассчитывать на благоприятный исход такого приземления не приходилось. В общем, оставалось только надеяться на лучшее.

Успокаивало лишь одно: чем дальше на юг летел самолет, тем лес становился реже. Больше становилось лиственной растительности. Наконец-то через некоторое время стали попадаться какие-то заболоченные озера, речушки и, похоже, поляны.

Вскоре Павел увидел и следы человеческого обитания – это были небольшие поселения странного вида, маленькие хижины, разбросанные без системно, как попало. Внизу проплыли какие-то дымы, виднелись просеки, и даже фигурки людей, похожие на лесорубов или углежогов.

Все это казалось Павлу несколько странным, но разбираться с этим у него не было ни времени, ни возможности.

Его состояние по-прежнему оставляло желать лучшего. Голова ныла и не отпускала, иногда накатывала такая волна боли, что у Павла темнело в глазах, и ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. В эти моменты он только крепче стискивал зубы и впивался в ручку управления до белизны в костяшках пальцев, всеми силами пытаясь удержать машину и не провалиться в гибельную тьму забытья.

– Только не потерять сознание, только не потерять, – он заметил, что, пока он боролся с головной болью, самолет опасно снизился и шел уже над самыми кронами деревьев. Павел потянул ручку на себя, и машина стала вновь набирать высоту.

Он ещё раз взглянул на приборную доску: в баках уже меньше половины топлива.

– Неужели разобьюсь, неужто не дотяну, и это после того, что уже пережил? – от этой мысли по спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина.

Усилием воли Павел отогнал мысли о гибели, собрался с силами и решил бороться до конца. Он упорно пилотировал самолет, держа курс на юг, ведомый лишь одной надеждой.

Вскоре предательски замигала лампочка датчика топлива, но зеленое море леса внизу не кончалось. Прошел ещё час, лампочка топлива уже не мигала, она просто горела предвестником беды.

Однако видимо на роду у Павла не было написано сгинуть сегодня в этом неведомом месте, ему, кажется, везло, если можно назвать везением то, что случилось с ним за последние часы.

Ландшафт под крылом самолета начал стремительно меняться. Сначала он увидел следы обширных вырубок, явно тут на эти лесные дебри наступала цивилизация. Затем вдалеке показалась большая река, неторопливо несущая свои воды с востока на запад. Павел снизился до сотни метров. Самолет прошел над речной гладью, вспугнув стаю уток или ещё каких-то птиц. За рекой, по всей видимости, начинались заселенные земли. Внизу проплывали заливные луга, пастбища и рощи. Показался неширокий и извилистый серпантин наезженной дороги.

В нескольких километрах слева Павел увидел комплекс белых зданий под красными, похоже, черепичными крышами. Они хорошо выделялись на фоне зелени и полей.

Павел стал приглядывать место для посадки, мотор начал уже чихать, дожигая остатки бензина. Выбора уже не оставалось, надо было садиться. Он ещё раз огляделся и принял решение: впереди в полукилометре перед ним лежало довольно большое и, как ему показалось, ровное пастбище. То, что этот луг является пастбищем, несложно было догадаться по приличной отаре овец или коз, пасшихся под присмотром пастухов.

Павел, определив направление ветра, сбросил скорость и пошел на снижение, через минуту колеса самолета коснулись земли.

– Дотянул, – радостная мысль переполняла Павла.

Однако в следующее мгновение он понял, что ликовать слишком рано, то, что он принял ровную и гладкую поверхность, изобиловало изрядным количеством небольших рытвин и камней, густо покрытых травой. Самолет катился и подпрыгивал на них.

Павлу оставалось лишь молиться, чтобы он не наскочил колесом на какой-нибудь большой булыжник или не провалился в глубокую вымоину. Когда казалось, что все уже позади и самолет вот-вот должен остановиться, случай сыграл с ним злую шутку – левое колесо все же наехало на камень больших размеров. Раздался удар и треск ломающегося шасси. Машина, сдирая обшивку, пропахала левым крылом несколько метров, сделала «циркуль» и замерла, завалившись набок. От капотирования самолета и возможного увечья Павла спасла только практически погасшая скорость и небольшой пологий подъем, начинавшийся на месте остановки самолета.

В общем, ему в очередной раз повезло. Хотя без травмы не обошлось – Павел разбил колено при этой не совсем мягкой посадке.

Мучаясь от отупляющей головной боли и травмы ноги, он с трудом выбрался из кабины, сорвал с себя летный шлем и дрожащими пальцами расстегнул молнию на куртке. В следующее мгновение он почувствовал головокружение и тошноту, с ними пришел новый приступ одуряющих спазмов, обручем сжавших виски. Похоже, что все резервы его организма были растрачены на полет, и эти заключительные усилия стали их последней каплей, силы покинули его, и он отключился.

Сознание возвращалось постепенно: сначала вернулись звуки и запахи, как будто издалека послышались приглушенные человеческие голоса, чем-то напоминающие голоса детей. Потом он услышал близкий хриплый лай собаки.

Павел прислушался к своим ощущениям, анализируя состояние тела.

– Так, никаких спазмов и боли в голове, – подумал он. – Скорей наоборот, в голове легкость, – он пошевелил конечностями: ноги и руки слушались, однако разбитое при посадке колено продолжало болеть.

Сделав небольшое усилие, Павел открыл веки и тут же зажмурился от яркого света. Он поднес к лицу руку, чтобы прикрыть глаза, но в тот же миг совсем рядом раздалось рычание, переходящее в лай. Эти звуки окончательно вернули Павла к реальности.

Совсем рядом от его лица скалилась и рычала собачья морда. Настолько рядом, что Павел ощутил ее горячее дыхание. Звероподобная псина, похожая на алабая, продемонстрировала жуткий оскал и вновь зарычала.

Павел очень осторожно приподнялся на локте, в боковом кармане его куртки должен был быть довольно мощный ультразвуковой отпугиватель собак. Он приобрел его совсем недавно и постоянно таскал с собой. Дело в том, что какой-то пенсионер-доброхот в его гаражном кооперативе прикормил года два назад нескольких щенков. Щенки выросли, заматерели и завели себе свои собачьи гаремы, расплодившись до такой степени, что стали представлять собой серьезную опасность, особенно вовремя так называемых «собачьих свадеб».

– Нужно достать отпугиватель, – подумал он, – хотя очень велика вероятность не успеть им воспользоваться. Только бы это зверюга не бросилась, она мне голову откусит. Однако, похоже, других вариантов избавиться от опасного соседства с собакой не было.

Псина, увидев его телодвижение, рванулась вперед. Павел инстинктивно отшатнулся, прикрыв лицо рукой.

К немалому удивлению Павла ужасные челюсти зверюги клацнули буквально в считанных сантиметрах от него, но тут уже привыкшие к свету глаза Павла нашли этому объяснение – собака удерживалась веревкой. Пса держал на веревке подросток, из-за его спины выглядывал мальчишка помладше.

Солнце било Павлу в лицо, и он с трудом мог рассмотреть детали, и все же ему удалось понять, что этому чертовому собаководу лет двенадцать-тринадцать от силы.

– Убери собаку! – хрипло прокричал Павел.

Парень явно вздрогнул от неожиданности, но собаку не убрал.

Прикрывая глаза рукой и щурясь, Павел повторил требование:

– Собаку убери, говорю. Что ты на меня уставился, русского языка не понимаешь? Убрал собаку, хуже будет.

Подросток напрягся и как-то сжался, но зверюгу не оттащил.

В этот момент на смену растерянности и страху быть растерзанным собачьими клыками в Павле поднялась волна холодной ярости. Его, натерпевшегося ужаса и пережившего столько опасностей за один только сегодняшний день, больше чем за всю предыдущую жизнь, его, спасшегося чудом и бывшего на волосок от смерти, травит собакой какой-то тинэйджер-недоносок.

К тому же, приглядевшись к собаке, Павел понял, что пес хоть и крупный, но явно ещё не заматеревший, типа тоже тинэйджер, только очень заросший и лохматый.

Павел, наконец, нащупал в кармане продолговатую коробочку отпугивателя и, прикидывая в мыслях во сколько уколов от бешенства обойдется ему встреча с зубами этого сукина сына, если отпугиватель не сработает, нажал кнопку.

Реакция от применения отпугивателя превзошла ожидание. Ранее Павел пару раз применял этот девайс на своре агрессивных дворняг, но такого никогда не видел. Обычно свора, поджав хвосты и боязливо озираясь, отступала метров на тридцать и далее, как ни в чем не бывало, занималась своими собачьими делами.

Сейчас же псина после воздействия ультразвука рванула в сторону так, что парнишка, удерживающий собаку, не устоял на ногах и оказался на четвереньках, подобно своему лохматому другу.

Павел решил наказать мальчишку – гаденыш должен раз и навсегда запомнить, что травить людей собакой недопустимо. Превозмогая боль в колене, он, насколько это было возможно, быстро подскочил к парню и схватил его за руку, намереваясь отвесить ему пару затрещин, и только тут он смог разглядеть своего противника.

Ещё секунду назад Павел готов был отлупить наглеца. Сейчас, увидев с кем он имеет дело, ему даже стало стыдно за себя. Вид мальчишки вызвал у него спектр сложных чувств – некоторую смесь жалости и брезгливости.

Парнишке на вид было не больше двенадцати. Он был почти гол, если не считать грязной и рваной тряпки на бедрах, подпоясанной обрывком грубой веревки. Его худое, но жилистое тело было покрыто свежими ссадинами и синяками вперемешку с уже поджившими рубцами, оставленными на нем плетью. Спутанные темно русые волосы парня были взъерошены и носили следы явного таскания за вихры. В довершении ко всему Павел увидел на шее парня железный ошейник, снабженный четырьмя торчащими в разные стороны короткими прутьями, загнутыми на концах.

– Ты кто? – спросил Павел, слегка отстраняясь от мальчишки.

Задавая ему этот вопрос, он мысленно задавал себе другой.

– Что это? Куда я попал? Да, похоже, точно попал. Как говорил один известный сатирик: можно попасть в историю, а можно в нее влипнуть. Я, походу, влип, – подумал он.

– Ты кто? -ещё раз спросил Павел парня. – Ты понимаешь русский язык? – хотя уже догадался, что ответа не будет.

Павел ещё раз оглядел подростка и понял, что ничего от него не добьется. Затравленный и растерянный взгляд мальчишки не выражал ничего, кроме страха. Павел перевел взгляд на младшего мальчика, но с ним дело обстояло ещё хуже – несчастный упал на колени и уткнулся лбом в землю. Посмотрев на своего младшего товарища, подросток также бросился на землю и принял коленно-локтевую позу, низко склонив голову, насколько ему позволял это рогатый ошейник.

– Нет, так дело не пойдет, – произнес Павел, и подумал, – от двух местных аборигенов при таком раскладе информации не получишь.

– Так, русским они не владеют, может, попробовать английский?

–HEY GUYS! DO YOU SPEAK ENGLISH?

В ответ тишина.

– Понятно, результат тот же, прямо глас вопиющего в пустыне.

– Ладно, будем рассуждать логически. Я пробыл в полете около трех часов и не мог улететь из страны. Если даже предположить невероятное: ураган унес меня за границу, неведомо куда, где не знают русского и не понимают английского, но вот где в 21 веке сохранилось рабство? Причем рабство в дикой, звериной форме… Это каким же подонком надо быть, чтоб на мальчишку нацепить такой жуткий девайс как рогатый ошейник и так исполосовать детскую спину? Такого и в Африке, наверное, давно нет, тем более, что эти дети совсем не походили на негров.

В том, что мальчишки – рабы, пасущие хозяйский скот, Павел нисколько не сомневался. Об этом говорил весь их вид, к тому же он заметил у старшего клеймо, выжженное на правой лопатке, у младшего такого бренда не было. Видимо, пока ещё не было.

– Так, рассуждаем дальше, – про себя произнес Павел, – а что, если я провалился в прошлое и нахожусь в какой-нибудь древности, например, в Греции или Риме, или черт его знает где?

Павел не на шутку разволновался, выходило, что его злоключения не кончились и самое "интересное" может ждать его впереди.

– Мне нужна информация об этом месте, любая информация, ну хотя бы ее крохи, – думал он.

Павел ещё раз огляделся: он стоял посреди обширного пастбища в двух десятках метров от самолета, неподалеку от него, пощипывая траву, паслось стадо коз. Сочный луг, зелень близкой рощи, безоблачное небо солнечного дня – просто удивительная пастораль, если не считать видимых ранее нюансов. Он вспомнил, что при заходе на посадку видел ряд белых строений, как раз в нескольких километрах за этой рощей. Скорей всего, это поместье, из которого и пригнали своих коз пастухи.

Павел вновь посмотрел на мальчишек и подумал:

– Нужно как-то их разговорить, пусть хотя бы жестами, но для начала нужно вывести их из ступора.

Павел порылся в карманах:

– Где-то должны были быть сосательные конфеты, где же эти чертовы леденцы? Может, они где-нибудь в самолете. Нет, все же в куртке, – Павел копался в карманах своего "пилота" и проговаривал мысли вслух, – кстати о куртке, пора ее снимать – жарища страшная.

Он стянул с себя кожанку и, решив заняться изучением содержимого карманов, расстелил ее на траве. Павел выложил из нее свои нехитрые богатства, сразу разделив их на нужные и условно нужные, по типу – вдруг пригодиться. В нужные вещи попали: уже опробованный на собаке отпугиватель, электрический фонарик, многофункциональный перочинный нож, наручные механические часы, записная книжка и две шариковые ручки. В одном из карманов нашлась зажигалка ZIPPO, забытая его другом вчера в баре, он намеревался ее вернуть, но, видимо, уже не вернет никогда. От мысли, что он не увидит больше никогда друзей и родных, Павлу стало горько, но он взял себя в руки и продолжил сортировку вещёй.

Павел достал бумажник.

– Так, банкноты банка РФ и кредитки вряд ли понадобятся здесь, а вот его талисман – серебряный канадский доллар с изображением самолета, пожалуй, может пригодиться. Из ювелирки есть ещё золотой образок Божьей матери с младенцем на цепочке и перстенек – змея, кусающая собственный хвост, – небогато, но все же.

Затем, порывшись в карманах, выгреб российскую мелочь, подумав, что она тоже может сойти за платежное средство в крайнем случае.

Павел сложил в бумажник все документы: паспорт, водительские права, карточку PPL, все банковские карты и бумажные деньги. Повертел в руках смартфон и отключил питание – вдруг пригодится. В самолете лежал ещё мощный пауэр банк. Кроме того, оставались ключи от квартиры, гаража и машины с брелоками, что с ними делать Павел пока не придумал.

– Ну вот, наконец-то, и леденцы, хм, ещё и сникерс завалялся, о нём-то я как-то совсем забыл. Пора приступать к налаживанию контакта с аборигенами.

Сортировка вещёй заняла у него не более минуты; рассовав по карманам все более-менее ценное, Павел взглянул на мальчишек. Они по-прежнему оставались в своей коленно-локтевой позе, но при этом исподтишка наблюдали за его действиями.

– Ясно, любопытство сильнее страха, – прокомментировал Павел и, разодрав упаковку с леденцами, жестами позвал к себе детей.

Видя, что от него хотят, старший мальчишка с опаской приблизился к Павлу и опустился на колени у его ног. Поняв, что им пока ничего не угрожает, за ним буквально на четвереньках подполз и младший.

Демонстрируя свои добрые намерения, Павел развернул конфету и сунул ее в рот на глазах у детей. Он, насколько хватало его артистизма, старался всеми силами показать, что получает неземное наслаждение от поглощения сладостей. Наконец, увидев неподдельную заинтересованность детей, протянул им пару леденцов, предварительно сняв фантики. Реакцию на сладости у этих детей было предсказать несложно.

– Они точно ничего слаще морковки в своей жизни не видели, ещё не факт, что ее то пробовали, – подумал Павел.

Так оно и было. Младший, видимо, не поверил, что бывают такие сладкие вещи. Выплюнув на ладонь леденец, он некоторое время его рассматривал, прежде чем вновь засунуть в рот, а затем даже облизал свою грязную ладонь.

– Как звереныши, можно представить кем они считают меня после приземления самолета, – размышлял он, – ну что же, первый контакт с туземцами сделан, попробую начать диалог.

В последующие полчаса Павел налаживал общение путем жестов, мимики и немногих слов, к которым можно было найти хотя бы приблизительные аналоги. Хотя он не был полиглотом, но на слух мог примерно определить, к какой лингвистической группе относился тот или иной европейский язык. Из общения с юными туземцами Павел понял, что говорят они на смеси латыни с каким-то неведомым восточным языком. Он также пришел к выводу: местные используют латинский алфавит, клеймо на лопатке у старшего из мальчишек представляло собой три буквы SDD.

Старшего парня звали Примус, а младшего Терций, что в переводе с латыни, если Павел не ошибался, означало первый и третий соответственно.

– Так, если это первый и третий, тогда где второй? – подумал Павел. – Это вообще-то даже не имена, это клички или, скорее, номера.

Он вспоминал как будет второй на латыни, как-то похоже на английский.

–Вспомнил: секонд или секундос, а черт, попробую их спросить.

Он попытался узнать где третий, попеременно тыкая пальцем и повторяя:

– Секундос, секонд, секундос…

Парни переглянулись, и старший жестами показал, что, как только Павел приземлился, они послали этого самого Секундоса в имение.

В его почти непонятном Павлу рассказе и пантомиме то и дело всплывали какие-то имена Доминуса, Дионисия и Мигдония, при их упоминании старший пастух показывал в сторону строений за рощей.

– Значит, скоро нужно ждать появления новых персонажей, – решил Павел. Он взглянул на дорогу, ведущую к поместью, по ней выползала небольшая кавалькада, несколько всадников и повозка, запряженная муллами. – Ну, вот и накаркал. От этих, пожалуй, леденцами не отделаешься. Ну, да будь, что будет, выбора-то все равно нет.

Он решил встретить гостей, как можно более солидно, и, несмотря на жару, надел куртку и летный шлем.

Встреча двух миров

Дорога петляла среди низких холмов и маленьких рощ, похожих больше на отдельные группки деревьев, чем на лес, вдоль обширных пастбищ, выгонов для скота и распаханных участков.

Тит знал эти места и не раз бывал здесь, наверное, он и сам бы без помощи провожатого подпаска мог бы найти упавшую «птицу», но на это ушло бы время.

– Эй, далеко ещё, сказочник? – обратился к подростку Маркон.

Мальчик остановился и, переводя дыхание, махнул рукой в сторону от дороги.

– Там, господин, вон за тем перелеском, сейчас надо будет свернуть.

Маркон, усмехнувшись, махнул рукой, и всадники поскакали в указанном направлении, сокращая свой путь.

Картина, открывшаяся им, и в самом деле была необычной: между двумя поросшими кустами холмами, на поле, завалившись на одно крыло, лежала «птица» ярко желтого цвета. В небольшом отдалении от нее Тит заметил группку из трех фигур – сидящего мужчины и двух мальчишек. При виде их кавалькады мужчина встал, а дети шарахнулись в сторону и застыли в нерешительной позе.

Прибыв на место, Тит сразу понял, что это не птица, да и на синского змея, то что упало с неба, походило мало. Ещё меньше на сина походил «небесный гость», летающий на этом аппарате, а то что это воздушная колесница, хитроумный аппарат, изготовленный людьми, демиургами или, может быть, самими богами, опцион не сомневался ни минуты.

Вид «небесного колесничего» – так Тит про себя назвал прилетевшего пришельца – был вполне человеческий, не желтый и не узкоглазый и уж точно без песьей головы. Человек как человек. Вот только одежда на нем была странная. На пришельце была короткая кожаная куртка коричневого цвета, чем-то похожая на охотничью, судя по всему очень хорошей выделки, с множеством необычных замков и карманов. На голове – кожаный шлем, ранее не виданной конструкции. Ноги были прикрыты странными штанами, примерно такими, как носили варвары северных племен, когда-то штаны были явно синие, но сейчас истерлись:

– Странно, шлем и куртка добрые, а штаны – старые, обносившиеся, – мелькнула мысль Тита.

На ногах у незнакомца были короткие добротные сапоги из кусков наборной кожи тоже коричневого цвета. Ничего подобного ранее Титу видеть не приходилось. В остальном же человек как человек примерно ровесник Тита, среднего роста, худощавый, темноволосый, из-под шлема явственно выбивалась непослушная прядь.

– Таких парней в любом городе можно встретить, ну уж точно не син, – заключил Тит, продолжая рассматривать пришельца с небес. От опциона не ускользнуло и то, что при ходьбе незнакомец хромал на левую ногу.

– Ранен, видимо, пострадал при падении.

Тит нашел глазами повозку только что подъехавшего Мигдония и спросил:

– Ну, где твой коновал, видишь, у него с ногой проблемы?

К пришельцу с опаской подошел крепкий слуга и знаками показал, чтоб тот дал осмотреть конечность. Незнакомец сначала помотал головой, а потом, поняв, что местный лекарь не отстанет, покорно задрал штанину.

Распорядившись, чтобы «небесному возничему» оказали посильную помощь, Тит решил, что с прилетевшим они пообщаются позднее, а до этого следовало бы осмотреть небесный аппарат.

Кавалеристы Маркона, Мигдоний и его люди уже толпой окружили упавшую конструкцию, но явно боялись приближаться вплотную. Наконец, Гунвальд все же решился пощупать невиданную машину. Он буквально обнюхал ее, морща нос и напрягая лицевые мышцы, прежде чем потрогать руками и только после этого, поняв, что ему ничего не угрожает, стал смелее. За ним потянулись и другие.

Даже дураку стало ясно, что это не творение природы и не птица, а дело рук каких-то неведомых демиургов, человек вряд ли мог создать нечто подобное. Небесная повозка или, может, колесница была двухместной, на трех странных, невиданных колесиках: два передних были побольше, а заднее совсем маленькое. Одно переднее колесо на железной ноге было слегка подломлено, и аппарат накренился на бок. Быть может издалека, в полете он и походил на птицу, но с близкого расстояния за живое существо принять его мог только перепуганный насмерть ребенок.

В этой летающей штуковине все было необычно, начиная от обтянутых неизвестной тканью крыльев, которыми аппарат явно не махал, до странного полуоткрытого пузыря с прозрачными окнами и откинутой полудверкой сбоку.

Маркон и воины осторожно заглядывали внутрь, трогали стекла, удивляясь их прозрачности и прочности. Такого чудесного стекла никто из них в жизни никогда не видел. Титу было известно, что в столице пытались производить прозрачное стекло, но в их глухомани такой диковинки не было.

То, что они увидели перед собой, было выше их понимания и вызывало кучу вопросов.

Один из воинов достал нож и хотел порезать ткань крыла, чтобы посмотреть, как оно устроено, увидев это, Маркон подскочил к солдату и с дикой бранью выбил из его руки клинок, рявкнув на своих людей:

– Не сметь портить это, – тут он замялся, думая, как это назвать, – эту «небесную повозку»! Ничего не трогать, не резать, не ломать! Разрешаю только смотреть. Вообще, отойти на пять шагов от нее.

После его окрика воины попятились. У аппарата остались только Тит и Маркон и Гунвальд, с опаской смотрящий на начальство.

Маркон покосился на следопыта, но ничего не сказал.

Они по очереди заглядывали внутрь, оценивая и прикидывая размеры и назначение невиданной механики.

В небесной повозке было тесновато, в ней могло разместиться только два человека. На передней панели имелось несколько маленьких окошечек круглой формы, закрытых прозрачным стеклом, и странная шкала с какими-то символами. Символы и стрелки были изображены и на окошках, все это было необъяснимо и интересно.

Несмотря на приказ Маркона, как-то непроизвольно солдаты и люди Мигдония вновь приблизились к аппарату, поскольку их интерес был сильнее страха. Посыпались предположения, одно невероятнее другого. Кто-то из воинов даже высказал гипотезу, что небесная колесница ездила колесами по облакам, но, наверное, попала в какую-нибудь облачную яму и сломала одно колесо, поэтому и свалилась на землю.

– Маловероятно, – опроверг предположение Тит, помотав головой.

Один из надсмотрщиков с виллы, судя по виду парень сильный, но явно недалекий, предположил:

– А вдруг это колдовство, колдовская колесница порчу на нас наведет.

После его слов несколько человек отшатнулись от аппарата, в ужасе скрестив пальцы и хватаясь за обереги и амулеты.

Тит резко оборвал надсмотрщика и обратился к остальным:

– Это не колдовство, уберите этого дурака, это сложная механика, пока непостижимая простым людям. Вот, смотрите: здесь сидел возница, а этот рычаг, – показал он на ручку управления, – был между его ног, и он с помощью его правил этим аппаратом. Вон там внизу что-то типа ножных креплений для ног, именно этими приспособлениями возничий и заставляет парить колесницу в воздухе.

Народ взволнованно зашумел.

Тит вспомнил про змея, про то, как он скользил в небе, используя потоки ветра, и продолжил:

– Кто из вас видел, как летает орел?

– Все видели, опцион, а к чему этот вопрос? – спросил один из воинов.

– К чему? А к тому, что тогда вы должны помнить, что, набрав высоту, эта гордая птица не машет крыльями, как воробей, а парит под облаками.

– Ты хочешь сказать, что это штука, как орел? – спросил Маркон.

–Да, дружище, типа того.

– Интересно, – протянул декурион.

–Эх, сюда нашего легата или хотя бы префекта осадных орудий, вот кто бы сумел разобраться в этой штуковине, а я – жалкий недоучка, безграмотная деревенщина, ничего не смыслящий в сложной механике, – подумал Тит.

Однако несмотря на внутренние сомнения и сожаления о своей малограмотности, авторитет опциона как ученого мужа просто рос на глазах.

– А что это за окошки с какими-то буквами или рунами, как думаешь, может, это и в самом деле магические знаки? – тихо спросил Маркон.

Декурион был в душе очень суеверным человеком, но разные науки и диковинные вещи вызывали в нем глубокое уважение.

– Пока не знаю, но обязательно разберемся. Надо бы допросить возницу, да вот как, если он двух слов по-нашему связать не может.

– Попробуем расспросить. А как ты думаешь, в чем причина падения этого, как ты его там называешь, аппарата?

– Думаю, гроза, что была ночью на севере, может, молния попала или гром где-нибудь рядом ударил – вот он и спустился на землю.

– Может, это колесница богов иди небесных духов – предположил Маркон

– Да, все может быть, но сдается мне, что это все творение рук человеческих, напрямую не связанных с богами. Однако уверенности нет.

Никто из них раньше даже не предполагал, как могут выглядеть повозки богов, на фресках в храмах их изображали в виде крылатых коней и квадриг, носящихся по небу среди туч. Оно, конечно, может быть и так, как на фресках, но кто их рисовал – обычные люди. А что художники или даже жрецы знали о богах?!

Тит поймал себя на мысли о богохульстве и испугался, но сомнения оставались. Ведь перед ним был настоящий небесный аппарат, а не намалеванные на стене картинки. Может, это и есть божественное изделие.

Однако личность небесного возницы у него вызывала не меньше вопросов, чем сама крылатая машина.

Маркон предвосхитил мысли Тита по поводу воздушного пришельца.

– Слушай, опцион, а что ты думаешь по поводу этого парня, что прилетел на ней? На бога он никак не похож, одежда на нем необычная, а так – человек как человек.

– Да, ты прав, Маркон, он не бог. Бог бы ногу не повредил и не хромал, как смертный, но как знать, может, он сын бога и обычной женщины. Эдакий такой небесный бастард, такое может быть.

– Да, пожалуй, – протянул декурион, – небесный ублюдок, хм, а иначе как объяснить, почему ему разрешили летать по небу. Ведь на небе люди не живут, это край богов и духов воздуха. Кто бы смертному доверил такой аппарат? Слушай, а может он его украл у них?

– У кого у них? У богов что ли? Маркон, ты думай, что говоришь.

– Скорей всего, этому парню помогли сделать ее какие-нибудь демиурги или кто-то из небожителей, а другие боги разгневались и сбросили его на землю, но убивать не стали, потому что родственник.

– Значит, все-таки бастард – наполовину бог, а наполовину человек? Да, такое бывает, слышал я от сказителей и не раз, – протянул Маркон, – только вот от каких небожителей он происходит, вдруг от враждебных?

От этой мысли у декуриона жалобно засосало под ложечкой, а сам он непроизвольно покрылся потом.

– Надо с ним поговорить, по крайней мере попытаться, – сказал Тит, и они направились к пришельцу.

Тот сидел на траве и пытался объясниться с хлопотавшим над его ногой коновалом и парой стоящих рядом с ним слуг с виллы, со страхом рассматривавших его.

Тит подошел к парню и попытался заговорить с ним:

– Тит Лупо, опцион, – стукнув себя в грудь, представился Тит.

Маркон тоже представился подобным образом.

Пришелец, опершись на плечо одного из слуг, стараясь не напрягать больную ногу, встал и представился в ответ, стукнув себя кулаком в грудь:

– Никифоров Павел, пилот, – затем порывшись в складках своего странного наряда, вытащил маленькую книжицу в кожаной обложке.

– Хм, имя-то у тебя вполне человеческое – Никифор Павел, а языка нашего не понимаешь, странно. Из каких интересно краев тебя занесло, приятель, неужели ты родич богов. Пилот, говоришь, кормчий значит. Хм, ну оно и понятно, что кормчий. Только вот чей? – произнес вслух Тит.

С этими словами он открыл книжицу, данную ему пришельцем, и сильно удивился – на невиданной доселе никому узорчатой бумаге была миниатюра с изображением владельца.

– Прямо как живой! – воскликнул изумленный Маркон, взглянув на искусно выполненный портрет.

– Тонкая работа, это сколько же денег надо заплатить, чтоб художник так искусно написал? – откуда-то из-за плеча раздался голос Мигдония.

– Да, видел я миниатюры, но вот чтоб такие… – Тит от удивления почесал подбородок.

Однако ещё большее удивление у них вызвала миниатюра с изображением Никифора Павла на пластинке, похожей на тонкую гибкую кость неведомого животного, покрытого то ли лаком, то ли эмалью. На пластинке вместе с портретом был текст, часть которого можно было прочитать без труда, в отличии от надписей на книжице, начертанными неведомыми письменами, похожими частью на греческий, частью на пунический алфавит, их то Тит точно разобрать не мог.

Текст на пластинке гласил NIKIFOROV PAVEL, остальное Тит не очень понял, но пока это было и не важно. Без этих текстов вопросов хватало.

Тит улыбнулся Никифору Павлу, показывая свое дружелюбие. Подобие улыбки, больше похожее на звериный оскал, своим искалеченным лицом изобразил и Маркон, похлопав пришельца по плечу.

– Загадок ты задал нам, Никифор, за год не разгадаешь, ну да ладно, начальство приедет – будем разбираться.

Затем, обернувшись ко всем присутствующим, громко и четко произнес:

– Я, опцион Тит Лупо, помощник командира пограничного форта «Медвежий коготь», беру этого человека, пилота Никифора Павла, – тут он на секунду осекся.

– Может, и не человека вовсе, а все же полубога, – подумал он, – нет, пусть будет человек, – и продолжил:

– Беру под свою защиту и покровительство до приезда моего командира центуриона Эмилия Цессия Лонга или до его распоряжений. Также беру под охрану и этот небесный аппарат.

– Маркон, распорядись послать гонца в форт.

Неожиданно из-за плеча вылез Мигдоний:

–Уже сделано, мой господин, я только что послал к господину Дионисию своего надсмотрщика Цербера, но сначала он оповестит начальника гарнизона, это как раз по дороге.

Тит презрительно посмотрел на управляющего и сказал:

– Во-первых, это не твоего ума дело, милейший, извещать военные власти, а во-вторых, в кампании с тобой хорошо только навоз есть.

– Это почему же? – удивленно спросил Мигдоний.

– Потому что ты ешь быстро.

Солдаты громко рассмеялись, не сдержали ухмылку даже слуги с виллы, и Мигдоний, зло покосившись на них, отошел в сторону.

Маркон дал распоряжение одному из своих людей, и тот, вскочив на лошадь, поскакал в сторону форта.

Отослав гонца, Маркон и Тит оставили пост у небесного аппарата со строжайшим наказом никого не допускать к ней и ничего не трогать. Сами же с остальными воинами, погрузив в повозку Мигдония Никифора Павла, отбыли на виллу Дионисия.

Тит также потребовал управляющего заменить пастушков – очевидцев происшедшего, мальчишки был ему нужны для допроса.

Мигдоний согласился, ему самому хотелось побольше узнать о падении «птицы», поэтому без разговоров заменил пастухов своими надсмотрщиками, поручив им следить за стадом, а пастушки, неожиданно получившие кратковременную перемену в своей беспросветной жизни, побежали за конем Тита.

На вилле

Прибыв на виллу Дионисия, Цессий Лонг выслушал доклад опциона и одобрил действия своих людей.

Затем, не отвлекаясь на приглашения Мигдония, он незамедлительно в сопровождении Маркона, Тита и Юлия Каста направился к месту посадки воздушного аппарата. После осмотра неведомой конструкции и некоторых пояснений Тита центурион был крайне взволнован.

– Срочно возвращаемся в поместье и допрашиваем всех свидетелей падения или приземления этой штуковины. Ты, Каст, все подробно записываешь, не пропуская деталей.

– Понял, командир, ничего не пропущу, – с готовностью ответил Юлий Каст.

Центурион кивнул и продолжил:

– Затем пробуем разговорить этого кормчего, как там его?

– Никифор Павел, пилот.

– Вот-вот, этого пилота.

– Тяжеловато будет, командир, -заметил Тит, – он, похоже, по-нашему почти не бельмеса.

– У нас другого выхода нет, что ты предлагаешь?

– Отправить его в Сегастику к наместнику от греха подальше, пускай с ним там разбираются. Там ученые мужи и чиновники, а наше дело воевать, – высказал свою позицию Маркон.

– Погоди, отправим, конечно, куда мы денемся? Только прежде нам нужно составить грамотный сопроводительный доклад о наших действиях, – и, секунду помедлив, добавил, – ведь, что скрывать-то, нам и самим интересно, кого нам боги принесли.

С последним аргументом согласились все присутствующие.

– Всё, заканчиваем разговоры, вперед! – скомандовал командир гарнизона «Медвежьего когтя» и тронул коня.

Они на полном скаку влетели во двор поместья и, бросив поводья конюхам, сразу прошли в контору управляющего. Там их уже ждал Мигдоний.

Центурион без прелюдий сразу перешел к делу:

– Ты разместил небесного возницу? Этого… как его, тьфу ты пропасть, Никифора Павла? Он, говорят, ранен.

– Да, я поселил его в гостевом крыле дома, над его ногой хлопочет наш коновал. Хочешь посмотреть, господин?

–Нет, потом, пока я хочу допросить всех свидетелей падения этого аппарата. Всех, кто, что видел?

– Непосредственно видели только мальчишки-пастухи, мой господин.

– Вот и веди их сюда, – приказал центурион.

Вскоре во двор виллы надсмотрщики пригнали трех свидетелей приземления. Их заводили по одному в контору управляющего.

Первым завели Примуса. Парень сильно оробел, он в своей жизни никогда не видел столько важных людей сразу и никогда не был в конторе вилика. Примус все время затравленно озирался и с опаской смотрел на Мигдония. На вопросы отвечал сбивчиво. Из рассказа Примуса центурион в общих чертах понял, что произошло утром на пастбище, но деталей повествование пастушонка не добавило, к тому же и без того бестолковый рассказ мальчишки окончательно испортил Мигдоний.

Услышав историю с собакой, которая бросалась на пилота, а затем, поджав хвост, неожиданно сбежала, Мигдоний захотел, видимо, показать значимость своего присутствия на допросе и строго спросил:

– Негодяй, как ты смел травить свободного человека собакой? Знаешь ли ты, что тебе будет за это? Так вот, знай, тебя подвесят на кресте, вместе с беглым бунтовщиком Торном.

После его слов мальчишка затрясся, как осиновый лист, он умолял присутствующих пощадить его, оправдываясь, что он из всех своих сил сдерживал собаку.

Центуриону надоели оправдания насмерть запуганного пастуха и он, ударив жезлом по столу, потребовал продолжение рассказа.

– Никто тебя не распнет, прекрати свои завывания и продолжай.

Однако это не улучшило дело, и без того не блестящая речь несчастного Примуса стала ещё более немногословной и тусклой.

Цессий Лонг, поняв, что толку от него не будет, решил отпустить парня.

Мигдоний же не унимался: он приказал высечь раба и запереть его на ночь в колодки.

– Ты ещё дешево отделался, скотина, запомни мою доброту, грязный ублюдок.

Центурион с презрением покосился на управляющего и предложил ему привести следующего мальчишку, а потом добавил:

– А сам ты иди, знаешь – куда? В общем, займись хозяйственными делами, понял? Убирайся, а то мое терпение не безгранично.

Управляющий прислал очередного мальчишку, а сам свалил от греха подальше.

Цессий Лонг допросил и остальных пастухов, но от младших толку было ещё меньше, чем от Примуса.

– С этими все ясно, общую картину нам обрисовали, Каст, ты все записал?

– Да, командир.

– Позови этого придурка управляющего, и пусть ведет нас к пилоту.

***

Павел лежал на низкой кушетке в хорошо освещённой, просторной комнате. Ему помогли раздеться и аккуратно уложили вещи во что-то, отдаленно напоминающее то ли сундук, то ли комод, стоявший рядом с постелью. Лекарь, или кто он там у них, здоровый ражий мужик с руками лопатами, которыми наверно можно гнуть подковы, довольно бесцеремонно, но в то же время аккуратно осмотрел его ногу. Затем намазал какой-то вонючей мазью и наложил повязку. После его манипуляций боль ушла, остался лишь небольшой отек.

Когда эскулап закончил, в комнату вошла женщина средних лет в грубошерстной тунике и поставила на столик подле ложа Павла поднос с едой и кувшин, похоже, с вином, если судить по запаху. Потом она жестами показала на шнурок, висевший над постелью, и продемонстрировала его работу – при подергивании за стеной раздавался звон колокольчика.

Павел кивнул и жестами поблагодарил служанку. В ответ та лишь подернула плечами, поклонилась и вышла.

Пилот остался один. Он с неподдельным интересом осматривал выделенное ему помещёние. В комнате из мебели, кроме кушетки, низенького обеденного стола и резного сундука, были ещё пара красивых табуретов с причудливо изогнутыми ножками и большой бронзовый светильник.

– Судя по всему, сей осветительный прибор работает на масле, -прикинул Павел, – странно бы было ожидать здесь электричество. Хотя он где-то читал, что в древности знали о нем и использовали по крайней мере в гальванических процессах, но сейчас это было совсем не важно. Намного важнее было другое – выяснить где он? Как можно вернуться назад или, в самом худшем случае, выжить здесь и интегрироваться в местное общество. Ему нужно было чем-то удивить и заинтересовать местных туземцев, иначе он пропал. Нужно использовать все его, увы небогатые, познания в науке и технике применительно к здешним реалиям. То, что этот мир жесток к слабым и не прощает ошибок, Павел уже догадался.

Он бросил взгляд на блюдо с едой, на нем лежали фрукты: груши, смоква, яблоки и виноград, а также плоды, напоминающие персики. Помимо этого, был пшеничный хлеб, яйца и тонко нарезанное мясо.

– Нужно подкрепиться, силы ещё понадобятся, – подумал и принялся за еду.

Поглощая пищу, Павел начал анализировать:

– На вопрос «каким образом я попал сюда и смогу ли выбраться назад», у меня ответа нет, пока нет, по крайней мере. Стало быть, задаваться им не время, – размышлял он.

– Однако, что мы имеем, пока все не так уж плохо. Не разбился в урагане, дотянул самолет и сел почти целым. Мной заинтересовались местные, отношение нормальное, по крайней мере пока, оказали медицинскую помощь, кормят, поют, а могли бы и прибить с перепуга или заковать и бросить в тюрьму. Впрочем, как знать: может, впереди и тюрьма ждет, лучше не зарекаться. Сейчас задача номер один – это местный язык, его нужно быстрее осваивать, именно он ключ для адаптации в этом мире. Научусь говорить и смогу найти себе место под солнцем.

Он начал мысленно просматривать всех людей, с которыми так или иначе столкнулся за сегодняшний день, начиная от мальчишек-рабов, до Тита Лупо и его солдат.

– Интересно, это Древний Рим или что? Какой у них год? А вдруг это параллельная реальность? Вопросов куча, а вот ответов ни одного. Ладно, это узнаем позже, а пока, как говорится, будем жить – будем посмотреть.

Он сделал себе подобие бутерброда и начал есть, не прерывая размышлений:

– Сейчас лучше подумать, как строить отношения с этими людьми, с Титом Лупо, Мигдонием и с кем там ещё, с этим звероподобным одноглазым воином, не помню, как его зовут. Так, положим, с Мигдонием, этим жирным коротышкой со злыми, и вечно бегающими глазами, все ясно – он управляющий данного поместья. Его тут бояться все рабы, но, похоже, что у Тита Лупо его персона не вызывает большого уважения, – тут мысли Павла перекинулись на личность самого Тита.

– А сам этот Тит командовал солдатами, как он там себя назвал, опцион. Опцион – это что? Звание, ранг, должность?

Из учебников истории Древнего Мира Павел знал только центуриона – это римский капитан, командир сотни воинов. Он хорошо помнил картинку с его изображением – такой колоритный мужик в доспехах и в шлеме с красным гребнем.

Каково же было удивление Павла, когда дверь без стука открылась и на пороге материализовалась картинка из учебника.

В дверях стоял рослый, чуть начинающий полнеть мужик средних лет в шлеме с красным поперечным гребнем. За его спиной Павел увидел уже знакомых ему: Тита Лупо и возвышавшегося над ним одноглазого воина с обезображенным лицом. Замыкали эту делегацию молодой худощавый парень в форме легионера с каким -то деревянным ящиком под мышкой, ну, и вездесущий Мигдоний.

Павел привстал с кушетки и попытался приветствовать гостей.

– Добрый день, господа, – сказал он по-русски, но потом вдруг вспомнил прочитанное в исторических романах или увиденное им в пеплумах приветствие:

– Аве! – воскликнул он и, стукнув себя в грудь, выбросил вперед руку.

Посетители слегка опешили от удивления. Центурион, что-то сказал присутствующим, кивнув на Павла, потом приблизился к нему и представился.

– Эго, центурион Цессий Эмилий Лонг, працептореум кастелиум Ursi Clvus.

Павел понял, что перед ним центурион и он тут старший, в общем – местная шишка.

– Что он там сказал? Працепториум – это что такое? Кастелиум, что-то знакомое, ааа… точно: на английском кастел – это замок, значит, кастелиум – замок или крепость. Тогда, может, прецепториум – это начальник или командир, а была не была представлюсь тоже, – подумал Павел и представился:

– Никифоров Павел, пилот, працепториум аэроплан.

Русское слово «самолет» Павел специально заменил на английский аналог, так как в нем была греческая частица «аэро» – воздух, ну, а командиром назвался для солидности. Впрочем, пусть и с известной натяжкой, но это было правдой.

Центурион с удивлением переглянулся со своими людьми и что-то произнес, в их диалоге несколько раз повторились слова «аэро» и «планум». Тит Лупо что-то говорил в ответ, а одноглазый кивал.

Видя некоторую заминку, Павел решил брать инициативу в свои руки и жестом предложил вошедшим сесть.

Как назло, в комнате было только два табурета, но центурион что-то требовательно сказал Мигдонию, показывая ему жезлом на недостаток мебели, и тот моментально скрылся за дверью. Послышались его крики и суетливая беготня слуг, после чего в помещёние принесли недостающие табуреты и даже небольшое бюро, которое поставили перед худощавым легионером с деревянным ящиком под мышкой.

Когда слуги удалились, а гости или, наверное, правильней будет сказать, хозяева расселись и с интересом уставились на Павла, он понял, что настала минута завладеть инициативой, когда необходимо удивить присутствующих, произведя на них неизгладимое впечатление. Павел заранее продумал этот шаг, предполагая, что встреча подобно этой неизбежна. Он неспешно под любопытствующими взглядами присутствующих достал из куртки смартфон и включил его.

Простейшая манипуляция с этим вполне заурядным для его века устройством произвела на окружающих впечатление, чуда. Ярко загоревшийся экран и простенькая мелодия привлекли внимание аборигенов, но главный сюрприз ждал местную публику впереди. В смартфоне Павла, помимо прочего, было записано несколько клипов и фрагментов из художественных фильмов со сценами воздушных боев. Один из них он и включил зрителям, это был отрывок из фильма «Перл Харбор» со сценой боя английских истребителей с птенцами Геринга в битве за Британию, за этим отрывком последовала пара клипов про асов первой мировой и ещё что-то в этом роде.

Сказать, что присутствующие были в шоке от увиденного, это не сказать ничего. Челюсть центуриона отвисла, и он, не произнося ни слова, сидел с открытым ртом, уставившись в экран смартфона. Остальные были не лучше: прибывшие были подобны маленьким детям из диких племен Амазонии, впервые увидевшим мультфильм. Наблюдая за их реакцией, Павел прокрутил ещё несколько клипов и выключил смартфон, экономя заряд аккумулятора.

Когда экран погас, несколько секунд стояла гробовая тишина, нарушенная лишь сопением Мигдония, ему было хуже всех видно, но он понял, что пропустил самое интересное. Его сопение явно раздражало центуриона, и офицер грозно гаркнул на управляющего, после чего тот поспешно удалился.

Павлу безусловно удалось произвести неизгладимое впечатление на окружающих, однако попытки Цессия Эмилия наладить дальнейший диалог с небесным кормчим явно не клеились, натыкаясь на непроходимый лингвистический барьер.

***

Мысли Эмилия Цессия Лонга путались от увиденного, он был поражен настолько, что не сразу смог сформулировать свое отношение к происшедшему. Одно было для него ясно, что человек, сидящий сейчас перед ним, пришелец из другого, доселе неведомого ему мира, связанного по всей видимости с какими-то сверхъестественными и, быть может, даже божественными силами. Этой мысли придерживались и его спутники. На вопрос, что кто думает по этому поводу, неожиданно для всех высказался не имевший права голоса на данном совете Юлий Каст:

– Командир, прошу прощения за то, что лезу, быть может, не в свое дело… – ординарец замялся.

– Говори, если начал, не мямли, – грубовато подбодрил его центурион.

– Я думаю, – продолжил Каст, – что вчера вечером над нами не было никакой бури или урагана. Это была такая воздушная битва этих, – он кивнул на Павла, – аэропланов, ведомых демиургами и их служителями, типа этого. На титана или бога он точно не тянет, но, видимо, служит у них. Он, наверное, сражался и был сбит, машина- то у него повреждена, вот и сел где попало.

– Может, и так, -сказал Маркон, – пожалуй, Юлий, ты прав. Тогда из этого можно сделать вывод, что если он упал, то его могут хватится и начать искать…

– То есть ты хочешь сказать, что за ним могут прилететь такие же, -задумчиво промолвил центурион, – чтобы спасти его и забрать на небо. Час от часу не легче.

– Спасти или добить, если его хозяева проиграли, – добавил Тит Лупо.

– И то и другое может иметь для нас самые неприятные последствия. От него надо избавляться, пусть о его судьбе думает наместник. Необходимо срочно, не теряя времени, уведомить власти в столице провинции и отправить пришельца к ним со всем должным уважением, конечно. Пусть решают его судьбу.

– А как быть с этим … эээ… аэро…, черт ты пропасть, язык сломаешь, – в сердцах сплюнул Маркон, – аэропланом, будь он не ладен.

– Аппарат пока останется здесь, выставим караул, и прикажу соорудить навес от непогоды. Дождемся решения из Сегастики от наместника и транспортируем его к ним, если прикажут.

Поняв, что дальнейшего разговора с пришельцем с неба не сложится, центурион приказал Мигдонию по возможности обеспечить гостя всем необходимым и, попрощавшись, оставил Павла наедине с самим собой.

Выйдя от пилота, центурион подозвал к себе Юлия Каста

– Значит, так, ты все слышал и видел…

Каст кивнул.

– Мне нужно, чтобы ты все досконально описал, как ты это умеешь, не мне тебя учить витиеватому словоблудию, которое у нас любят в столицах. Опишешь все подробнейшим образом и представишь случившееся, как нашу заслугу, да так, чтоб за душу брало. Понял?

– Понял, командир, опишу, всё, как надо, – бойко ответил Юлий Каст и при этом лукаво улыбнулся.

Центурион при виде его довольного лица напустил на себя грозный вид и приказал исполнять немедленно:

– Не зубоскалить! Чтоб к утру твой подробнейший опус лежал у меня на столе. Выполнять.

– Есть, командир, – ординарец прихватил свои письменные принадлежности и удалился.

Отпустив Юлия Каста, центурион подошел к своим офицерам, стоявшим у портика, и живо обсуждавшим увиденное. Центурион прервал их разговор и приказал к завтрашнему утру готовиться к отбытию из имения.

– Тит, ты возьмёшь солдат, коней и крепкую повозку поприличнее, погрузишь на нее этого пилота и отправишься в Сегастику к наместнику.

– Понял, командир, но где я возьму повозку, может, взять гарнизонную?

– Сейчас решим вопрос с Мигдонием. В гарнизон ты не поедешь, из имения – прямо в столицу провинции. Если привести Никифора Павла в крепость, среди солдат и населения пойдут ненужные слухи, сплетни, а их и так будет в избытке. Нечего лишний раз языками чесать.

– Тебе, Маркон, надлежит оставить у аппарата постоянный караул. Для этого отбери своих людей понадежнее, мы несем полную ответственность за сохранность аэроплана, возможно, его потребуется передать в распоряжение сената или государственного совета. Так что отбери самых лучших бойцов, не склонных к излишнему потреблению спиртного. Дежурить по двое и меняться три раза в сутки.

Маркон скривился, тяжело вздохнув, ответил: – Отберу самых надежных из того, что есть.

– Так, и вот ещё что: думаю, целесообразно вперед тебя, Тит, послать гонца к наместнику, заранее известив его о произошедшем. Для этого Каст напишет подробное письмо с пояснениями. Пошлем Корта, он смышленый малый и толковый наездник, за пару дней доскачет. Маркон, позови его сюда.

Через несколько минут Корт стоял перед командиром.

– Вот что, парень, завтра поутру получишь письмо, которое ты должен будешь отвезти в Сегастику, скачи без излишних задержек, подорожную я тебе выпишу. Возьми самого лучшего коня. Послание передашь в руки главе канцелярии наместника Клиомену Антипатру. Клиомену Антипатру, понял? Повтори.

– Клиомену Антипатру, – повторил греческое имя Корт.

– Лично в руки. Ясно?

– Ясно, командир. Все исполню в точности.

– Хорошо, что ещё, – высказав мысль вслух, проговорил центурион. Он обвел глазами своих людей, потом, вздохнув, посмотрел в лицо Маркону, – Пожалуй, с Кортом надо будет ехать и тебе.

– Мне? – удивленно вскинулся командир разведчиков.

– Да, так надежнее, не обычное послание повезете, к тому же ты бывал в городе чаще Корта.

–Понял, командир, – кивнул головой декурион, – доставим письмо, можешь не сомневаться.

– А я в тебе не сомневаюсь! – отрезал Цессий Эмилий и крикнул стоящему поодаль надсмотрщику: – Пошлите за Мигдонием! Когда он нужен его не сыщешь, когда не нужен – он тут как тут, затычкой в каждой бочке.

Впрочем, Мигдоний нашелся сам, он подошел к военным и довольно вкрадчивым почти елейным голосом поинтересовался о их дальнейших планах, предлагая накормить их перед дальней дорогой.

– Нет, приятель, – усмехнулся центурион, – ты от нас так просто не отделаешься. Сегодня мы заночуем на вилле, а завтра поутру и отправимся. Впрочем, для безопасности твоей дражайшей персоны я решил оставить шестерых своих ребят.

Центурион захохотал, увидев кислую мину вилика, засмеялись и Тит с Марконом.

– Зачем это? – спросил Мигдоний.

– Как зачем? -делано ответил Эмилий Цессий, – Охранять твой покой от горничных и кухарок, ну, и за воздушной повозкой заодно присмотреть. Кстати, любезнейший, завтра поутру пошлешь рабов сделать навес над аппаратом, а то сам понимаешь – дождик там или непогода какая.

Мигдоний вздохнул, подумав:

– Принесла нелегкая этот чертов аппарат на его голову, теперь корми и пои шестерых бездельников.

– Да, вот ещё, что, мой милый Мигдоний, как ты помнишь, у нашего гостя повреждена нога, нам нужна твоя повозка, думаю ты не откажешься одолжить ее на время, естественно, вместе с муллами.

Пролог на земле. Сентябрь 1941 года, Киев. Юго- западный фронт

Он, в бессильной ярости сжимая кулаки, смотрел в голубое полуденное небо: там безнаказанно, словно издеваясь над защитниками города, плыла четверка Хенкелей, плыла по-хозяйски, без всякого прикрытия со стороны своих истребителей. Немцы уже ничего не опасались. Последние «сталинские соколы» из истребительных авиаполков были брошены на штурмовку рвущихся с севера бронированных колонн Гудериана, а большая часть тяжелых орудий ПВО ещё в августе передали в укрепрайон для отражения лобовых атак врага. Оставалась ещё слабая надежда на зенитки у днепровских мостов да на вечный русский «авось».

– Среди бела дня, как у себя дома, идут, словно на параде, сволочи, -скрипя зубами прохрипел Петр Панченко – участковый уполномоченный милиции. Его рука непроизвольно потянулась к кобуре с наганом, но, понимая бессмысленность этих действий, он вовремя остановился, затеребив кожу ремня.

– Может, обойдётся, может, наши их отгонят, – раздался рядом неуверенный девичий голосок.

Петр ничего не ответил, лишь скривился и зло посмотрел на свою напарницу – совсем молоденькую девушку, в нелепо сидящей ещё не подогнанной милицейской форме.

– Может, обойдётся, товарищ лейтенант, – опять проговорила она.

Он хотел было выругаться, но при виде этой, больше похожей на напуганного воробушка, маленькой курносой девчушки слова отборного мата просто застряли в горле.

– Как карабин носишь, Синицина, это тебе не палка, и вообще, где твой берет?

– Вот, – робко ответила девушка, протягивая Петру скомканный головной убор.

– Вижу, что «вот». Он у тебя на голове должен быть, а не в руках. Ты советский милиционер, а не кисейная барышня, наберут тут всяких…

Дашу Синицину и ее подругу Таню Кулакову три дня назад прислали в управление Рабоче-Крестьянской милиции из военкомата, где обе девушки -студентки и комсомолки – безуспешно обивали пороги, требуя отправить их на фронт.

Однако вместо фронта они обе оказались в распоряжении участкового лейтенанта Панченко, и теперь Петру приходилось нянчиться с этим детским садом в лице этих неумех. Хотя назвать так Татьяну у Петра язык не поворачивался, девка была, что надо – кровь с молоком, спортсменка и с понятием, схватывала все на лету.

– Её бы подучить, и вышла бы хорошая оперативница, даром что на юридический поступила. Да где там учиться, времени на сон нет, – в сердцах думал лейтенант, непроизвольно засматриваясь на девушку.

Он боялся признаться себе в том, что Татьяна ему нравилась как женщина. Боялся своих чувств, оправдывая это войной и, возможно, скорой смертью. С последней он едва разминулся в самом начале июля. При ликвидации вражеских диверсантов в районе Дарницы Петр получил осколок в ногу и контузию от взрыва гранаты. Железо из бедра лейтенанта извлекли в тот же день, а вот последствия контузии… Они беспокоили участкового ежедневно, точнее еженощно. Петр не мог нормально спать, мучали головные боли и плохо помогали порошки, прописанные доктором.

Почти всех коллег из их отдела забрали на фронт в четвертую дивизию войск НКВД, и они либо охраняли стратегические объекты, либо уже давно сидели в окопах, а его из-за проклятой контузии оставили командовать комсомольским отрядом из двадцати девушек-добровольцев, призванных в ряды милиции.

Вместе с ним на хозяйстве, из мужиков остался только старый Несторыч, древний как пень старшина – завхоз, помнивший наверно времена царя гороха.

В таком составе он и был вынужден контролировать свой район и бороться с уличной преступностью, ворьем и многочисленными мародерами, не считая вражеских диверсантов и распространителей панических слухов, наводнивших осажденный город.

Два десятка девиц, вчерашних школьниц, при паре полуинвалидов на шесть участков, где и в мирное время-то служили почти пятьдесят здоровых мужиков. Если бы не военные патрули на улицах, была бы труба дело, а так, привлекая по возможности бойцов гарнизона, кое-как справлялись с явными нарушениями общественного порядка.

Прижимаясь к стене дома, на почти опустевшей после объявления воздушной тревоги улице они, задрав голову, с тайной надеждой на чудо смотрели в безоблачное сентябрьское небо.

– Ещё идут, – стукнув кулаком о кирпичную стену, простонал Петр, – где же наши?

Ответом ему был лишь мерный рев моторов, проплывавших над ними двух вражеских самолетов.

– Эти, кажется, на цепной мост пошли, может, их там достойно встретят, – не веря в свои слова, тихо произнес он.

Вторя его мыслям, в яростной злобе где-то залаяли зенитки, ставя стену заградительного огня и не подпуская бомбардировщики к переправе.

Однако Петр ошибся: немецким пилотам не нужен был мост, их целью был какой-то объект на левом берегу Днепра, именно туда два стервятника и собирались сбросить свой смертоносный груз.

Только вот сегодня был не их день.

Словно взывая к мольбам и проклятиям наблюдавших из «щелей» и подвалов горожан высоко в вышине, пикируя от солнца, в небе возникла серебристая точка. Ещё невидимый для глаз врагов и невольных зрителей маленький юркий истребитель, как кара господня, обрушился на ведущего Хенкеля.

Треск его пулеметов был настолько неожиданным для Петра, что лейтенант открыл от удивления рот, завороженный открывшейся картиной воздушного боя. Длинная очередь почти в упор разорвала дюралевую плоть немца, а затем прошлась по фонарю пилотской кабины, убивая и калеча пилотов. Неуправляемый Хенкель завалился на бок и, как бы нехотя, устремился к земле.

– Ура!!! – непроизвольно вырвалось у Петра.

– Ура! – кричали, вторя ему, Даша и Таня.

В тот миг им казалось, что они тоже имеют маленькую толику причастности к этой победе.

– Сбил, сбил, – повторяла неведома откуда взявшаяся тетка.

Сбил гада! – с детским ликованием вопили выползшие из подвала мальчишки.

Натолкнувшись на реальную опасность и потеряв ведущего, второй бомбардировщик спешно начал разворот, закладывая крутой вираж.

Советский истребитель свечкой ушел в небо, затем, сделав петлю, вновь атаковал очередного врага. На этот раз ему удалось поджечь один из моторов бомбера, и тот, изрядно чадя черным дымом, изо всех сил пытался сбить пламя, но в этот раз досталось и «ястребку». Увлеченный атакой, пилот истребителя попал под огонь кормового пулемета Хенкеля и сам задымил, теряя высоту.

– Прыгай, прыгай, – в сердцах кричали ему наблюдавшие за смертельной схваткой горожане, словно бы он мог их услышать. Наконец к всеобщему облегчению от истребителя отделилась темная фигурка человека, и через несколько секунд в небе раскрылся купол парашюта.

– Молодец, какой молодец! – радости Петра и девушек не была предела.

Только вслед за ликованием пришла другая беда.

Подбитый Хенкель, истошно ревя последним исправным мотором, начал непроизвольное снижение, его дымящая туша проплыла почти над их головами и стала уходить в сторону линии фронта. Летчики бомбардировщика явно рассчитывали дотянуть до своих или хотя бы пойти «на вынужденную», на территории контролируемой Вермахтом. Лететь и в самом деле было недалеко, но искалеченному Хенкелю осуществить задуманное явно мешала бомбонагрузка, и пилоты приняли единственно правильное для них решение – вывалить свой смертельный груз на город.

Тягучая волна первого разрыва бросила всех на землю, зазвенели стекла в выбитых рамах, словно горячим шквалом снесло телеграфные столбы и афишную тумбу, обдав лежащих на земле людей кирпичной крошкой, комьями земли и кусами вывороченного асфальта. За первым взрывом последовал второй, третий, четвертый…

Петру заложило уши, и без того контуженная голова отдалась адской болью, начало мутить. Плохо понимая, что он делает, лейтенант попытался подняться, но кто-то настойчиво навалился на его плечи, не давая пошевелиться.

Это была Татьяна.

– Лежите, товарищ лейтенант, сейчас ещё рванёт.

Он не слышал ее голоса, но понял по шевелению губ.

– Отставить! Помоги мне! – заорал он, больше пытаясь перекричать собственную глухоту и услышать свой голос, чем довести приказ до девушек.

– Там люди, им нужна наша помощь!

Петр грубо отодвинул Татьяну и вновь сделал попытку встать, ему это удалось, правда ноги были, как ватные.

– За мной, вперед, надо помочь разгрести завалы, нужно пресечь мародеров, если будут…это на Фрунзе

– Да, конечно, мы идем, – согласно кивнула Даша.

Ее голос прозвучал совсем глухо, едва уловимо, но Панченко с удовлетворением отметил, что слух все-таки к нему возвращается.

Насколько позволяло состояние лейтенанта, они двинулись, к месту падения первой бомбы, там уже занимался пожар. Огонь лизал развороченное здание продовольственного склада и грозил перекинуться на соседние дома.

Улица Фрунзе, бывшая Кирилловская, была застроена в основном в прошлом веке двух-трехэтажными купеческими и дворянскими особняками, некогда модными магазинами и лавками. Сейчас же после «уплотнения» из-за острого недостатка жилищного фонда все эти дома и городские усадьбы стали коммунальными квартирами для рабочих и совслужающих. Часть жильцов ещё в июле отправилась в эвакуацию вместе со своими предприятиями, их место стали занимать многочисленные беженцы из западных районов, да и коренных жителей пока хватало.

– Точно, убитые будут, – с горечью подумал Петр, к смерти он уже начал привыкать, но одно дело, когда погибают солдаты, и совсем другое, когда бомбы падают на жилую застройку – это всякий раз вызывало волну ненависти к подонкам, напавшим на его страну.

Именно ненависть, придавала ему сейчас силы и лейтенант Петр Панченко, преодолевая дурноту контузии, упорно шел вперед, туда, где нужна была его помощь. Их обогнали два бегущих к месту взрыва военных патруля, затем мимо пронеслись красная пожарная машина и карета «скорой помощи».

Они ещё не добрались до места разрушенного склада, как Татьяна Кулакова заметила странное копошение в одном из поврежденных взрывной волной домов. Здание стояло на углу улицы и пострадало не слишком сильно. Зато стена соседнего строения треснула и обвалилась, обнажив вход в подвал. Именно там и суетились люди.

– Продукты растаскивают, – высказала она свою мысль.

– Небось, картошка в подвале хранилась, – почти равнодушно заметил Петр. В другой раз бы он пресек мародерство, но сейчас на общем фоне большой беды лишь махнул рукой.

Однако на расхищение корнеплодов вся эта суета явно не походила.

У пролома началась драка, сцепились две крупные толстые тетки. Одна, оттолкнув другую, пыталась вырвать из ее рук какой-то блестящий предмет, но ей не повезло: мужик, по виду дворник, с оттяжкой врезал обладательнице заветной вещицы в ухо и вырвал у нее добычу. После чего опрометью бросился в переулок. Женщина взвыла, но, заметив милицейский патруль, тоже кинулась в сторону. Ее противнице повезло ещё меньше: тетка споткнулась о половинку битого кирпича и, запутавшись в юбке, растянулась на асфальте. Из подвязанного на животе передника и карманов юбки на землю посыпались золотые царские червонцы, какие-то украшения в виде колец и подвесок.

– Мать твою, золото! – воскликнул Панченко. – Стоять!

С этими словами, он попытался выпрастывать из кобуры «наган», но руки слушались плохо, и быстро выхватить оружие не получалось.

Помощь пришла. откуда не ждали. Даща Синицина сорвала с плеча карабин и, передернув затвор, выстрелила в проулок вслед убегавшему дворнику. Мужик словно споткнулся, выронил свою ношу и, раскинув руки, повалился на проезжую часть.

На секунду всех охватило оцепенение, лишь упавшая полная тетка ползала в ногах милиционеров и громко причитала:

– Не виноватая я, бес попутал, гляжу ящики там, а один разбитый и золото… Ризы, подсвечники серебряные, утварь церковная. Не виноватая я…

–Заткнись, в НКВД разберутся, – отпихнув ногой надоевшую бабу, зло процедил Панченко.

Дашу забила мелкая дрожь, девчонка зашлась в рыданиях.

– Я его убила, убила…

Петр, понимая ее чувства, приобнял девушку и почти ласково проговорил:

– Ты все правильно сделала, ты молодец, товарищ Синицина, ты настоящий милиционер, ликвидировала особо опасного мародера, выношу тебе благодарность, – и обернувшись к Татьяне уже совсем другим голосом приказал. – Срочно беги к ближайшему телефону, звони в управление НКВД, скажешь всё, как есть. Одна нога здесь -другая там.

Кулакова ещё не успела выполнить приказ, как из соседнего проулка с винтовками наперевес навстречу ей выскочил военный патруль.

– Стреляли? – спросил запыхавшийся старший патруля, уже немолодой дядька с кубарями лейтенанта РККА.

– Из запаса призван, -подумал Петр, окинув командира намётанным взглядом, и ответил, -стреляли.

– Диверсанты? -с тревогой в голосе спросил военный.

– Да нет, мародёры, ты вот что, лейтенант, встань покуда здесь и никого не подпускай к тому пролому в подвал, покуда не придет машина из НКВД, понял?

– Понял, – с готовностью ответил командир патруля, – не подпустим.

– Синицина, побудь с военными, я сейчас подойду.

Девушка молча кивнула и потерла тыльной стороной ладони слегка припухшие от слез глаза.

Панчнко быстро прошёл вдоль улицы и, подойдя к трупу дворника, носком сапога перевернул тело.

– Между лопаток навылет, молодец девчонка – не ожидал.

Рядом с незадачливым мародером лежала золотая риза, небрежно обернутая ветошью. Петр поднял, церковную утварь, оценивая ее вес.

– Тяжелая, если это золото, то сколько она стоит?

Тщательно завернув драгоценную вещицу в ветошь, лейтенант милиции вернулся к пролому, возле которого постепенно начал собираться народ.

– А ну, все отошли отсюда, – хриплым голосом орал на зевак командир патруля, ещё больше подогревая интерес к происходящему. Пришедшему ему на помощь Петру даже пришлось пригрозить револьвером особо ретивым любопытствующим.

Все сразу закончилось, как только к месту происшествия подкатили две машины НКВД: легковая «эмка» и крытый грузовик ЗИС с бойцами наркомата внутренних дел.

Толпа в миг рассосалась, будто ее и не было в природе.

Весь остаток дня Панченко, его девушки, вместе с лейтенантом РККА и бойцами патруля провели в городском управлении НКВД-НКГБ, давая объяснения следователю. В конечном итоге, уже под вечер, исписав изрядную кучу бумаг, им дали на подпись обязательство о неразглашении, которое они с изрядным облегчением подмахнули, после чего у органов к ним вопросов больше не возникло. Петр так и не узнал, сколько и каких ценностей было в тех старых, ещё дореволюционных снарядных ящиках. Не суждено было узнать это и остальным свидетелям происшествия.

Сбежавшую тетку-мародерку сдала ее неудавшаяся подельница, и чекисты взяли преступницу через час в собственной квартире вместе с золотом, которое она даже не успела спрятать. Разговор с ними был короткий, больше их никто не видел.

Пожилой лейтенант РККА и его патрульные погибнут через десять дней, пытаясь прорваться из котла в конце сентября, их безымянные, неопознанные тела присыплют землей в ближайшей воронке вместе с десятком им подобных бедолаг местные крестьяне.

Петр Панченко и Татьяна Кулакова будут оставлены командованием на подпольную работу в тылу врага.

Татьяну, выданную предателем, схватит гестапо, и после зверских пыток, так ничего и не добившись от девушки, её расстреляют в урочище Бабьего Яра.

Лейтенант Панченко избежит ареста и пыток, дав свой «последний и решительный» бой на конспиративной квартире: прежде чем пустить себе пулю в висок, ему удастся смертельно ранить немецкого офицера.

Маленький воробушек Даша Синицина, между прочим, имевшая значок «ворошиловский стрелок», сумеет выбраться из окружения и в октябре 41 вступит в ряды РККА. Через год снайпер сержант Синицина будет иметь на своем счету шестнадцать убитых фашистов, только вот семнадцатый – артиллерийский корректировщик – оказался ловчее, вызвав огонь минометов на снайперскую пару, погребя Дашу и ее напарницу под руинами одой из сталинградских улиц.

А как же золото, клад не то Петлюры, не то гетмана Скоропадского, короче, времен гражданской войны?

Вот он то как раз заживет своей неповторимой и невероятной жизнью, положив начало этой истории.

Часть первая Золото

Скрип тормозов вывел Кириллова из состояния дремоты, он и не заметил, как они достигли цели. Вторые сутки без отдыха, сон урывками на заднем сиденье машины под завывание сирен воздушной тревоги или под грохот приближающейся канонады.

– Приехали, товарищ капитан государственной безопасности, – раздался голос водителя.

– Да, вижу, – ответил Кириллов, нащупывая лежащую рядом фуражку.

«Эмка» остановилась перед КПП здания республиканского НКВД

После формальной проверки документов, капитана ГБ здесь хорошо знали, он поднялся на второй этаж в приемную заместителя наркома. По пути Кириллов удивленно озирался, поражаясь происходящим в «конторе» переменам, и увиденное его явно не порадовало.

По обычно спокойным и деловитым коридорам управления, как ужаленные мухой, носились какие-то люди с кипами бумаг и стопками канцелярских папок. Было много незнакомых военных, одетых, как и он, в полевую форму РККА, бойцы с петлицами саперов тянули вдоль стены кабель, тащили ящики и мешки.

– Что происходит, эвакуация, – мелькнула в голове мысль, – меня не было четыре дня и такие изменения.

Увидев знакомого старлея ГБ из транспортного отдела, Кириллов попытался хоть что-нибудь узнать у него.

– Андрюха, что случилось, я только что из Прилук, что тут у вас?

Знакомец покосился на Кириллова, потом, оглянувшись, тихо произнес:

– Похоже дело швах, Женя…Немцы прорвались, а ты что – не в курсе?

– Нет, я из Прилук, тебе говорю, и мне ничего никто не сообщал.

– Странно, там же штаб фронта, – удивленно произнес старлей.

– Я реально не в курсе, ты прости, но меня вызвал Савченко.

– Ну, тогда ты сам всё скоро узнаешь, удачи.

Обескураженный и взволнованный Кириллов переступил порог приемной старшего майора государственной безопасности Сергея Романовича Савченко и по привычке плотно закрыл за собой дверь.

В приёмной вдоль стен сидело двое сотрудников управления в форме командиров РККА, какие-то армейские с черными петлицами не то саперов, не то инженеров и трое гражданских, в одном из которых Кириллов узнал директора городской электростанции, остальные были ему не знакомы. Лица у всех были напряжены и полны тревожного ожидания. Военные тихо переговаривались между собой, но при виде вошедшего сразу замолчали.

Капитан поздоровался с присутствующими, получив в ответ невнятные кивки.

– Все старшие командиры, явно на серьезное совещание. Саперы…, точно саперы, а я-то тут при чем? – поймал он себя на мысли. – Черт, наверняка к подрыву готовят электростанцию и другие объекты. Неужели Киев оставляем?

От этих догадок ему стало тошно и бросило в холодный пот.

Кириллов снял фуражку и, не доставая платка, вытер лоб тыльной стороной ладони. От тяжких мыслей его отвлек звук раскрывшейся двери кабинета хозяина, и в приемной показалась секретарша – женщина средних лет в безупречно подогнанной военной форме сержанта государственной безопасности.

Окинув взором присутствующих, она остановила свой взгляд на Кириллове, и сухо произнесла:

– Товарищ Кириллов, замнаркома ждет вас, остальные подождите, вас примут через десять минут.

Бесстрастный тон этой женщины и непробиваемое лицо, не выражавшее никогда никаких эмоций, всегда поражали его до глубины души.

– Не баба, а механизм в юбке, робот бесчувственный, – шутили над ней в управлении.

Приятели Евгения как-то даже заспорили о том, как она ведет себя в семье, или секретарша наркома жената только на работе.

– Боже, как это было давно и какая глупые воспоминания, особенно сейчас, – переступая порог кабинета, подумал Кириллов.

Хозяин кабинета принял его сухо и деловито.

Капитан ГБ хотел было отрапортовать по всей форме, но замнаркома коротко кивнул на стул, предлагая садиться, после чего сразу перешел к делу. Савченко был давним знакомым Кириллова ещё по службе в пограничных войсках и хорошо знал капитана.

– Рад бы порадовать тебя, Евгений Николаевич, да вот нечем, и времени у нас в обрез. Буду краток.

Кириллов кивнул.

– Положение очень тяжелое, и я не исключаю, что в ближайшее время мы окажемся в плотном кольце. Сегодня на рассвете с Кременчугского плацдарма враг нанес массированный удар крупными силами танков и, смяв нашу оборону, устремился на север на соединение с войсками Гудериана. Наша пятая армия, обескровленная в предыдущих боях, не в состоянии сдержать удар проклятого «быстроного Гейнца», как его называют немцы, а тут ещё одна напасть с юга. Войск, чтобы там остановить танки, у нас нет. Немцы выходят на оперативный простор.

Савченко подошел к висевшей на стене карте и отодвинул занавеску, прикрывавшую ее от посторонних глаз.

– Иди сюда, видишь?

– Да.

– Где-то здесь они, по идее, должны встретиться, – Савченко ткнул пальцем в западную часть Сумской области. – Тогда всё – котел.

Кириллов молчал, но его молчание было слишком красноречиво.

– Хочешь задать вопрос, оставим ли мы Киев, сразу скажу, такого приказа из Москвы пока нет, это решает «он», – при этих словах замнаркома поднял палец вверх и кивнул на висящий на стене портрет Сталина.

Затем прервав секундное молчание Савченко продолжил:

– Так вот, для тебя у меня будет специальное задание.

Кириллов внутренне напрягся, он был готов выполнить любой приказ и хоть сегодня отправиться на передовую или возглавить группу диверсантов-подпольщиков в оккупированном врагом городе. Однако то, что он услышал, несколько не вписывалось в привычные рамки его военной жизни.

Савченко прошёлся по кабинету, с удовольствием разминая затекшие мышцы.

– Тебе, товарищ Кириллов, надлежит принять по описи, особо ценный груз и отбыть с ним в тыл, в Харьков.

– Как, в тыл? Я – сотрудник наркомата с боевым опытом, я могу быть полезен…, как в Харьков, другие на фронт, а меня в тыл.

– Вот именно в тыл, только до тыла в сложившейся ситуации надо ещё добраться, а груз должен быть доставлен любой ценой, – перебив его, ответил замнаркома.

– Простите, товарищ старший майор государственной безопасности, -переходя на официальный тон, спросил Кириллов, – я могу поинтересоваться, что за груз?

Савченко улыбнулся краешком рта и, вздохнув ответил:

– Конечно, капитан, груз – это золото в монетах, слитках и украшениях с драгоценными камнями, а также серебро, церковная утварь, в количестве примерно трехсот килограмм. Всё это вам сегодня же надлежит принять по описи и, погрузив на машины, отбыть в Харьков.

От неожиданности и удивления у Кириллова даже отвисла челюсть.

Видя его замешательство, Савченко лишь вновь горько усмехнулся и, разведя руками, произнес:

– Да, вот такие внезапные обстоятельства. Милиция обнаружила клад времен гражданской войны не то Петлюры, не то Скоропадского, не то ещё кого, в общем хрен его знает, только теперь это наша головная боль, и тебе придется ее решать. Хотели сначала по воздуху, но нарком не позволил – им там наверху виднее.

– Понял, – произнёс Кириллов, окончательно взяв себя в руки.

Савченко кивнул и деловито продолжил:

– Клад находится в подвалах центрального банка, там ждет их представитель, он же наш оценщик Штокман. Для охраны ценностей под твое командование на время операции переходит усиленный взвод войск НКВД. Поедете под видом обычной армейской части, не привлекая к себе особого внимания. Отныне и до окончания операции ты – подполковник Кириллов. Удостоверение нашего наркомата предъявлять только в крайнем случае, всё это относится и к твоим людям. Вот новые документы, командировка и предписание.

С этими словами Савченко протянул Кириллову командирское удостоверение на его имя и сопутствующие бумаги, затем, перейдя на официальный тон, спросил:

– Вам все ясно, товарищ подполковник? – последнее слово замнаркома выделил особо с нажимом.

– Так точно, ясно, товарищ старший майор государственной безопасности.

Потом Савченко посмотрел на Кириллова и жёстко произнёс:

– Да, и вот, что ещё: о характере груза будут знать только двое, вы и представитель госбанка, в случае ухудшения оперативной обстановки и невозможности доставить груз к своим ящики должны быть закопаны или затоплены, а не нужный свидетель… в общем, вы поняли.

– Так точно, понял.

– Я знал, что на тебя можно положиться, товарищ Кириллов, – вновь переходя на более неформальную манеру разговора, – как на верного чекиста и преданного партии Ленина-Сталина человека. Тем более нам, бывшим пограничникам, и не такие задания приходилось выполнять, ведь так?

– Так точно, только…– Кириллов замялся.

– Вопросы?

– Просьба. Дайте больше людей, взвод для охраны столь ценного груза…

Савченко вздохнул и, помотав головой, ответил

– К сожалению, больше дать не могу. Последние резервы брошены на прикрытие шоссе Чернигов-Киев, немцы пытаются прорваться к днепровским мостам с севера. Пришлю вам ещё пару-тройку пулеметов, а людей не проси. Удачи.

Кириллов покидал похожий на растревоженный улей наркомат с тяжелым сердцем, глодала неопределенность и тревога.

Спустившись во двор управления, он нашел свою эмку с задремавшим от постоянных недосыпаний шофером и приказал ему двигаться в сторону бывшей Институтской, а ныне «улицы 25 октября».

–Институтская, -пронеслось в голове старое название, именно так часто называла улицу его жена Маша, коренная киевлянка бог весть в каком поколении, к тому же дворянка из семьи приват-доцента биологии Киевского университета.

–Ох, сколько объяснительных он писал относительно происхождения жены, особо бдительным товарищам, из числа партийных органов, куда его только не вызывали, что бы они провалились со своей бдительностью. Спрашивали всё вплоть до мелочей, почему брат тестя служил у белых, почему тесть дружил с писателем Булгаковым. Почему он выступал против принудительной украинизации в университете.

Не там врагов то искать надо было.

–Ну был другом семьи Машиных родителей Михаил Булгаков, ну и что?

Сам Евгений творчество Булгакова может и не любил, зато его произведения уважает товарищ Сталин.

Об этом Кириллов прямо и открыто высказался в лицо очередному бдительному товарищу из партийной комиссии. Аргумент подействовал железно и его оставили в покое.

– Институтская, – повторил Евгений.

Жена часто специально дублировала старинные названия с современными советскими, и если поначалу Кириллова раздражала эта ее манера называть старорежимными словами большевистские изменения в городской топонимике, то вскоре он привык и начал находить это даже забавным.

Название улицы вызвали у Кириллова щемящее воспоминание о семье, Маше и маленьком Сережке и ком предательски подкатил к горлу. Он отправил жену с ребенком в эвакуацию, в Горький, к своей матери ещё в конце июня. Кириллов хорошо помнил тот жаркий летний вечер, когда, стоя на перроне, прощался с супругой и сыном, вот только прощание вышло коротким и скомканным, а ему так много хотелось сказать тогда Маше, но получилось совсем не так.

У Кириллова просто совсем не было времени на разговоры, семьи комсостава доставили к эшелону служебным автобусом, а он и на вокзал-то приехал только к отходу поезда.

В памяти Кириллова остались заплаканные глаза жены, заснувший сынишка на ее руках, последние их слова о любви, долгий поцелуй и ее мольба о том, чтобы он берег себя и писал почаще.

Потом состав тронулся, и Евгений услышал тоскливый гудок паровоза – это был похоронный гудок по его прошлой жизни, навсегда разделивший ее на две половины. В той ушедшей, отъезжавшей навсегда была семья, сын, близкие, все хорошее и привычное, что его окружало эти последние три года. В этой оставалась только война.

– Нет, – подумалось ему, – не только, был ещё воинский долг, его боевые товарищи и просто люди, которых он успел полюбить, и сейчас именно их он ассоциировал с Родиной, была его служба и ненависть к мразям, которые, пытаясь разрушить его мир, хотят отнять все то, чем он дорожил.

Тогда, провожая семью в эвакуацию, Кириллов ещё не знал, что через неделю состав попадет под бомбежку, и тело его жены найдут недалеко от искореженного взрывом вагона в неглубокой воронке, куда смертельно раненная осколками Маша заползла, повинуясь безотчетному животному инстинкту матери, прикрывая собой уже бездыханного ребенка.

Он узнал об этом только в самом начале августа.

Резкая трель идущего навстречу трамвая, вернула Евгения Николаевича из мира воспоминаний к реальности.

– Странно, город живет, несмотря на бомбежки и обстрелы: ходит общественный транспорт, работают театры, есть свет и вода, и люди на улицах не знают о нависшей опасности окружения. Пока не знают, через день, два всё может измениться. Кириллов вновь вспомнил сидевших в приемной у Савченко саперов и директора электростанции, выводы напрашивались сами собой.

Отгоняя от себя мрачные раздумья, Кириллов попытался сосредоточиться на задании, мысленно рисуя детали будущего маршрута движения.

Предстоящее задание не страшило капитана госбезопасности, но ложилось свинцовым грузом ответственности на его плечи. Ему захотелось ясности и простоты решений, каковые и должны быть на войне, черные и белые, свои и чужие, без оттенков и недомолвок. Он дважды писал рапорт о переводе на фронт и дважды получал отказ. После гибели семьи Кириллов замкнулся в себе и сосредоточился на работе. Теперь в жизни Евгения была только война, она казалась ему большой и тяжкой, неумолимо надвигающейся бедой, подминающей под себя людские судьбы, ордой мерзких монстров в человеческом обличии, которых нужно было уничтожить. Уничтожить любой ценой, и, понимая головой всю важность своей работы, Кириллов всем сердцем желал отомстить за смерть близких, убивая в открытом бою тварей, одетых в цвета фельдграу.

– Доберёмся до Харькова, сдам этот чертов клад и опять попрошусь на фронт. Может, не откажут, – с надеждой подумал он, попытавшись задавить в себе вновь нахлынувшие чувства и сосредоточиться на предстоящем деле.

Через полчаса «подполковник» Кириллов уже сидел напротив заместителя директора банка. Большой и уютный кабинет банкира сейчас представлял из себя склад каких-то бумаг. Связанные бечевкой пачки неведомых документов, папки и финансовые отчеты лежали вдоль стен, занимали место на стульях и кожаном диване.

Представившись, Кириллов показал бумаги с грозными печатями и визами хозяину кабинета.

– Да-да, нам звонили. Мы вас с утра ждем, представителя вашего наркомата, – с заметным облегчением произнес банкир – лысый маленький человечек в толстенных роговых очках и с изрядно подрагивающими руками. – Сами понимаете, приказ подготовиться к эвакуации, а тут такое, конечно, основные фонды мы ещё в августе, по распоряжению…

Во всех его движениях и словах чувствовалась нервозность и плохо скрываемый испуг.

– И здесь готовятся к эвакуации, значит им что-то сообщили, что же не будем терять времени, – подумал Кириллов.

– Вот, понимаете, все эти документы подлежат…-представитель банка, хотел было продолжить, но Кириллов властным жестом остановил словесный поток не в меру разошедшегося финансиста и сухо произнес:

– Товарищ, где груз?

– Да-да, конечно, сейчас вызову начальника охраны, и вас проводят в хранилище.

Он быстро схватил трубку внутреннего телефона и затараторил в нее срывающимся голосом.

Кириллов с растущим раздражением смотрел на его суетливые движения и ему захотелось скорее покинуть этот кабинет.

Наконец, через несколько минут, показавшихся слишком долгими, на пороге возникла фигура в инкассаторской тужурке и маячивший за ним лейтенант войск НКВД. Без дальнейших проверок и проволочек, «подполковник» Кириллов в сопровождении приставленного к нему лейтенанта-чекиста сразу же проследовал в хранилище. Там его уже ждали.

В подвальном, но хорошо освещённом помещёнии за столом сидели два человека.

Первый – пожилой майор в форме войск НКВД, несмотря на возраст, подтянутый и стройный.

– Явно из кадровых, – мелькнуло в голове у Кириллова.

Вторым был гражданский человек весьма неряшливого вида в мятом костюме и несвежей рубашке, возрастом под шестьдесят, с лысеющей, когда-то, видимо, весьма курчавой головой и крючковатым носом, выдающим его семитское происхождение.

При появлении Кириллова оба встали. Знаком майор отпустил сопровождавшего лейтенанта.

– Здравствуйте, товарищи, – обратился Кириллов к присутствующим – я, подполковник Кириллов, прибыл по поручению зам. наркома с целью принять спецгруз.

При слове «подполковник» майор едва заметно улыбнулся, но виду не показал.

После представления Евгений Николаевич вновь предъявил свои бумаги с многочисленными и грозными печатями.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, я, майор Иванов, временно отвечаю за сохранность вверенного имущества вплоть до передачи оного вам по описи, а это старший оценщик Штокман.

– Штокман Соломон Моисеевич, оценщик, – представился гражданский.

Кириллов пожал присутствующим руки – сухое и жесткое рукопожатие майора контрастировало с мягкой и влажной рукой Штокмана.

– Не будем терять времени, товарищи, тем более что у нас его попросту нет, – сразу переходя к делу предложил Кириллов.

– Конечно, в таком случае ознакомьтесь с описью, товарищ подполковник, и извольте принять по списку, – тут же предложил Штокман; после этих слов он разложил перед Кирилловым бумаги и взглядом указал на пять обитых железом деревянных ящика.

Просмотрев листы, разложенные оценщиком, Кириллов мысленно присвистнул, только царских золотых червонцев в списке было пятнадцать тысяч, не считая почти трех десятка килограмм ювелирных изделий и золотого лома, начиная с золотых колец, серег, подвесок с драгоценными камнями, заканчивая золотыми коронками. Кроме этого в списке значились более двухсот килограммов серебра самого различного вида – в основном, церковной утвари и подсвечников.

Прием, взвешивание и подсчет, несмотря на тяжелую обстановку, происходил без спешки и был довольно тщателен, по крайней мере, это касалось золотых изделий, с серебром было проще – его приняли по весу без описи предметов.

Вскоре всё было вновь погружено в ящики и опломбировано.

– Ну, вот, в общем-то, и всё, можно вызывать охрану для загрузки имущества, – с облегчением выдохнул майор Иванов, вытирая взмокший лоб и одевая фуражку с васильковой тульей.

Штокман передал майору бумаги с описью и заявил Кириллову, что ему приказано руководством сопровождать груз вместе с подполковником до Харькова, и в подтверждение своих слов показал письмо, подписанное директором госбанка и завизированное финансовым управлением НКВД.

– Вот ещё одна обуза, – покосившись на оценщика, подумал Кириллов, – гражданские мне в таком деле совсем не нужны.

Его взгляд был красноречивее слов, и, наблюдая за реакцией Кириллова, майор Иванов с нажимом напомнил:

– Товарищ, кх, «подполковник», – он откашлялся, – этот, товарищ Штокман, ценный специалист нашего, – на этом слове нквдист сделал ударение, – наркомата, и он поедет с вами, это распоряжение Савченко.

–Да, я в курсе, -кивнул Кириллов, потом ещё раз внимательно посмотрел на оценщика и обреченно вздохнул.

– Я не буду вам обузой, товарищ подполковник, и у меня есть кое-какой опыт сопровождения ценных грузов, ещё в гражданскую войну, знаете какая неразбериха была здесь в восемнадцатом…, – как бы в оправдание залопотал Штокман.

Но Евгений Николаевич быстро прервал оценщика.

– Можете не продолжать, товарищ Штокман, мне не требуются ваши объяснения и воспоминания, для меня достаточно распоряжений руководства относительно вас, готовьтесь к отъезду. Время до конца погрузки, ждать никого не будем.

– А я практически готов – спокойно сказал Штокман, – можете указать место в транспорте. В какой машине прикажете ехать?

Учитывая возраст и положение этого человека в предстоящем небезопасном вояже, Кириллов предложил Соломону Моисеевичу место в своей «эмке».

Майор Иванов снял трубку громоздкого телефонного аппарата, стоящего на боковом столе, и вызвал бойцов охраны.

Вскоре в комнату вошли два командира в звании лейтенантов НКВД в сопровождении десятка красноармейцев в форме данного ведомства. По приказу майора вошедшие споро взяли ящики и потащили во двор, где уже ждали машины.

Кроме эмки в распоряжение Кириллову передали пять грузовиков ГАЗ и усиленный взвод 227 полка войск НКВД в количестве пятидесяти человек под командой лейтенанта Игнатьева.

Молодцеватый и подтянутый лейтенант произвел хорошее впечатление на Кириллова, он словно бы сошел с плаката ОСВИАХИМА, высокий спортивный, затянутой в ладно сидящее обмундирование, если бы не ранние залысины на лбу, его можно было бы назвать красавцем.

– Откуда родом, лейтенант?

– Саратовский.

– Ну, почти земляк, – хлопнув Игнатьева по плечу, улыбнулся Кириллов, – я тоже с Волги, сам из Сормово, слыхал про такое место?

– Эх, а то как же! – Игнатьев.

– Ладно, потом поговорим, после погрузки построй людей.

Когда все ящики оказались в одном из грузовиков, перед машинами выстроился взвод охраны спецгруза.

Кириллов принял рапорт Игнатьева и в сопровождении лейтенанта прошел вдоль строя вверенных ему людей. Все бойцы были одеты в полевую форму РККА, ничем не выдававшую их ведомственную принадлежность к войскам комиссариата внутренних дел, и отличались от обычного стрелкового взвода лишь наличием большого числа единиц автоматического оружия и пулеметов. Каждый из бойцов имел на вооружении винтовку СВТ, гранаты и нож, а двенадцать человек, включая самого Кириллова, ещё и ППД-40. Кроме этого на каждый грузовик полагался «дегтярь».

– Да, Савченко не поскупился, – ухмыльнулся про себя Кириллов

Речей капитан госбезопасности, а ныне подполковник РККА, произносить не стал, и так каждый боец в этом строю знал возложенную на него задачу. Все они принадлежали к конвойным войскам, так что сопровождать ценные грузы им было не впервой, а содержимым ящиков никто не интересовался, потому как «чем меньше знаешь, тем здоровее будешь и может проживешь подольше».

Игнатьев уже сообщил Кириллову, что народ у него подобрался проверенный и имевший боевой опыт августовских боев за Киев, ликвидацию диверсантов и конвоирование спецконтингента.

Сам лейтенант участвовал в Освободительном походе 1939 года в Польше и пресечении деятельности банд националистов на Западной Украине.

Проходя мимо строя бойцов, Кириллов также остановил свой взгляд на старшине, заместителе командира взвода, на груди которого красовался орден Красной звезды.

– За что награждены, старшина?

– Старшина Осадчук, – громко и четко представился крепкий, хорошо сбитый мужчина, неопределенного возраста с сильно загорелым, обветренным лицом. – Награжден за бои на озере Хасан, товарищ подполковник, – выпятив грудь вперед ответил орденоносец.

– Значит боевой опыт имеете, хорошо.

– Так точно, товарищ подполковник

– Пограничник?

– Так точно, товарищ подполковник, службу начинал в Туркестане, десять лет назад.

– Значит с басмачами тоже воевать пришлось? – сделал вывод Кириллов.

– Так точно, пришлось.

– Хорошо, если среди нас такие люди, мы точно победим, – одобрительно кивнул Кириллов и, обернувшись к Игнатьеву, коротко бросил, – по машинам, лейтенант, время дорого.

Радиограмма

– Вертеру от Гете.

По сведениям, поступившим от Путника, русские отправляют из Киева особо ценный груз, характер и назначение груза выяснить не удалось, предположительно, мат. ценности и секретные документы особой важности. Охрана взвод войск ОГПУ в полевой форме. Возможный маршрут прилагаю.

– Гете от Вертера.

Приказываю. Абвергруппам, действующим в квадратах 17,18 и 21, задействовать спящие ячейки ОУН и совместными усилиями перехватить груз, свидетелей не оставлять.

Предопределение и случайность

Однако, как ни спешил Кириллов, колонна только под вечер покинула город. Перед цепным мостом имени Евгении Бош, прозванным в народе мостом Патона, возникла немалая пробка из-за двух столкнувшихся грузовиков. Один из тяжело груженных ЗИСов подрезал другой, а сзади незадачливого «захара» уже поджала целая вереница его коллег. Ситуация осложнилась ещё и тем, что по встречке нескончаемым потоком тоже шли и шли машины.

Сбросить их с моста, как в таком случае обычно делалось, не представлялось возможным, мешали фермы и тяжесть груженых ЗИСов

Кириллов вышел из «эмки» и с волнением посмотрел вокруг: он заметил, как сидевшие в кузовах встревоженно завертели головами, глядя в уже начинающее темнеть небо.

– Наше счастье, что сейчас вечер и налет маловероятен, бомбят обычно под утро, – будто читая его мысли, произнес кто-то сбоку.

Кириллов обернулся: на подножке соседнего грузовика, опершись на раскрытую дверь, стоял чубатый майор, артиллерист, в лихо заломленной фуражке.

– Зря так думаете, – прервав его рассуждения, ответил Кириллов, – они уже и днем налеты делают, так что надежда только на сумерки да вон на них, наших защитниц, – он с нескрываемой жалостью кивнул на расчет девушек-зенитчиц, притулившихся у своего орудия.

Майор почесал затылок и, сально улыбнувшись, хмыкнул, сделав непристойный жест:

– На них надежды мало, они разве только для…

Его хамоватая развязность и ухмылка сильно не понравилась Кириллову, посмотрев на собеседника колючим взглядом, от которого тот съежился, он сухо процедил сквозь зубы:

– Займитесь своим делом, майор.

Майора как ветром сдуло с подножки, и он укрылся в кабине полуторки.

Кириллов достал из кармана галифе пачку «Казбека» и, выругавшись, чиркнул спичкой.

– Сволочь, она и на войне сволочь, – в сердцах произнёс он.

– Не принимайте близко к сердцу, товарищ подполковник, – раздался надтреснутый и слегка картавый голос, – извините, я невольно стал свидетелем вашего разговора с товарищем майором.

Штокман тоже вылез из «эмки», оправив помятый пиджак, и печально произнес, кивнув на зенитчиц:

– Дочка соседки тоже добровольцем в ПВО служит, мать места не находит, извелась вся.

Кириллов взглянул на оценщика и, молча кивнув, протянул ему пачку с папиросами.

– Угощайтесь, Соломон Моисеевич

– Спасибо, товарищ подполковник, но я не курю, бросил, врачи сказали, что вредно для сердца в моем возрасте.

– Да, а я вот знаете, никак не могу, сколько раз ни пытался. Дурная привычка, а все же вот так закуришь, и немного успокаивает нервы, – и он глубоко затянулся папиросой.

Кириллов решил поближе познакомиться с человеком, с которым предстояло делить дорогу до Харькова

– Позвольте вопрос, Соломон Моисеевич, вы киевлянин?

– Сейчас, наверно, киевлянин, хотя и родился в Одессе. После смерти родителя нас у матери осталось пятеро, я был самым старшим в семье, тяжело было, голодали. Спас нас брат матери, перевез в Киев и пристроил меня учеником к ювелиру. Ну, а дальше привык, освоил это ремесло, кормило оно нас, так вот и прижился в Киеве.

– Ясно, а семья у Вас есть?

– Семья, – горько вздохнул Штокман, – была…Была семья, а как же. Жена Клара и двое сыновей Миша и Фима – братья, а какие разные. Миша – он технику любил, военное училище закончил, танковое. Лейтенантом стал в прошлом году. Похоронка на него пришла ещё в июле, сгорел где-то под Дубно.

Штокман сглотнул комок, подошедший к горлу, и продолжил: – а Фима- младшенький, был музыкантом, погиб в августе в ополчении. Жена как узнала – слегла и больше не поднялась, месяца не прошло, как схоронил.

При этих воспоминаниях Штокман, стал словно заметно ниже и старше, его седая, с проплешинами голова склонилась и кадык дернулся.

Кириллов сам был не рад, что затронул эту тему и, как бы в оправдание, сказал: – Моих тоже больше нет, осталась лишь мать и сестра в Горьком.

Они стояли возле машины и молчали, не обращая внимания на урчание моторов, проходивших по встречке воинских колонн, крики и брань водителей застрявших в пробке машин и отдаленный гул орудийных залпов.

– Идите в машину, Соломон Моисеевич, а то вечером здесь слишком свежо, ветер с реки, простудитесь, – наконец сказал Кириллов, раскуривая очередную папиросу.

– Да, да, – тихо проговорил оценщик, суетливо закивав в ответ.

Кириллов успел сделать лишь две затяжки, как вдруг пробка у въезда на мост ожила и пришла в движение. Притормозив на несколько минут встречный поток, распоряжавшийся у тет де пона начальник охраны приказал следующему в колонне артиллерийскому тягачу «Комсомолец» подцепить мешавшие движению грузовики и, изрядно раскурочив, сбросить их с дороги, что сразу решило проблему.

– Давно бы так, – сказал Кириллов, занимая место рядом с водителем, – непонятно, почему они так долго валандались.

– Так они сцепились, и оба груженные под завязку, их только танком, спихнуть можно, товарищ …подполковник, – пояснил сержант-шофер.

– Всё то ты знаешь, Серега, трогай давай, – усмехнулся Кириллов.

– Ну, ехать, так ехать, как прикажете, – поддержав шутливую манеру разговора, согласился водитель.

Впрочем, при всем внешнем спокойствии Кириллову было не до шуток.

В заднее зеркало «эмки» он наблюдал, как за ним следуют тентованные грузовики его отряда. Пока они стояли в вынужденной пробке, никто из бойцов согласно ранее полученной инструкции не покидал машин и не привлекал внимания.

Тем временем сбившиеся с ног, обезумевшие регулировщики с помощью флажков и трехэтажного мата, вырывавшегося из хриплых забитых пылью глоток, кое-как восстановили порядок, и движение продолжилось.

При въезде на мост Кириллов показал бумаги с печатями наркомата бдительному капитану в форме войск НКВД, на которого документы, похоже, произвели неизгладимое впечатление. Грузовики пропустили без задержек.

Перебравшись на левый берег, Кириллов с тоской посмотрел назад на чернеющий в наступавших сумерках город, будто хотел запечатлеть его в своей памяти навечно.

– Киев – матерь городов русских. Так, кажется, писал летописец, так повторяла Маша, – вспомнил он, и сердце сжалось. Смутное предчувствие того, что видит его в последний раз, не покидало Кириллова. Темная громада укрытого светомаскировкой города оставляла тягостное и одновременно величественное впечатление.

Кириллов посмотрел на развалившегося на заднем сиденье Штокмана – оценщик спал.

– Умаялся, – подумал он, – ну и правильно, надо каждую минуту рационально использовать, никто не знает, что ждет впереди, а ты рефлексируешь, расчувствовался, – мысленно ругаясь, с раздражением подумал Кириллов, вновь поймав себя на мысли, что слово «рефлексируешь» пришло к нему из Машиного лексикона, от этого стало в два раза горше.

Рядом на водительском месте, то мурлыкая под нос какую-то мелодию, то беззлобно поругивая шофера впереди идущего грузовика, крутил баранку, сержант Ляскин.

– Серега, кончай бубнить, у тебя ни голоса, ни слуха.

– Так я, чтобы не заснуть, товарищ кап…, простите, подполковник.

Кириллов строго посмотрел на Ляскина, и тот сразу сник.

– Очередная метаморфоза: в прошлом месяце он был старшим батальонным комиссаром и выполнял секретное задание наркомата в расположении особого отдела пятой армии, а сейчас подполковник РККА. Интересно, кем стану завтра: летчиком, моряком, инженером? Хм, да кем угодно, кем прикажут, чекист не выбирает, такова наша судьба.

Выбравшись из узких улочек Дарницы на шоссе, ведущее в Борисполь, колонна машин прибавила ходу, насколько это позволяла ночь и непростая дорожная обстановка. Грунтовый шлях дороги лежал между широкими, уже убранными полями пшеницы, между раскинувшимися слева и справа перелесками дубовых рощ. Где-то впереди угадывалась речка, ибо рощи, расступившись, открывали простор, над которым раскинулось звездное небо.

Они ехали всю ночь, то набирая, то сбрасывая скорость. Ляскин и водители грузовиков старались выжать из своих машин по максимуму, однако не все зависело от них.

Колонна двигалась хорошо знакомым маршрутом, Кириллов проезжал здесь много раз, а Ляскин помнил, наверное, каждую кочку, каждую выбоину на этой дороге. Ещё до армии Сергей здесь киномехаником работал на передвижке, развозя кино по отдаленным деревням и колхозам. «Культуру в массы», – как гласил партийный лозунг.

Зная это, Кириллов был совершенно уверен в шофере, позволив себе расслабиться и подремать, прижавшись головой к боковому стеклу.

Ещё в предрассветных сумерках въехали в Пирятин. Тихие провинциальные улочки старинного города были запружены телегами, повозками, запряженными волами и лошадьми.

Проезжая мимо укрытых фруктовыми садами маленьких аккуратных домиков, Кириллов с горечью видел толпы обездоленных беженцев, люди брели по обочинам дорог, толкая впереди себя какие-то тележки или тачки с незамысловатым скарбом, несли на руках маленьких детей и даже гнали скот. Все эти толпы маленькими ручейками стекались в город и образовывали безумный затор.

– Ужас какой, – в сердцах воскликнул проснувшийся Штокман, – это же вавилонское столпотворение.

– Здесь не проехать, завязнем, давай вбок, вот по этой улице выбираемся отсюда, – скомандовал Кириллов.

Безбожно клаксоня и буквально раздвигая телеги, всеми правдами и неправдами колонне просто чудом удалось выбраться из уличной ловушки и выехать на извилистую объездную грунтовку

Вот только и здесь их ждал неожиданный сюрприз.

Навстречу машинам из придорожных кустов выскочила группа вооруженных парней с красными повязками на рукавах поверх цивильных пиджаков и курток.

Возглавлявший этот непонятный люд молоденький сержант милиции с видом хозяина положения направился к притормозившей эмке, за ним последовали ещё двое гражданских с винтовками.

– Ополченцы или истребительный отряд, – мелькнула мысль у Кириллова.

Они смотрелись нелепо в своих кургузых пиджачках и рабочих тужурках, стараясь казаться грознее и воинственнее. Весь их облик вызывал смесь жалости и неизбывной тоски вместе с уважением к непоколебимой воле народа, вставшего на защиту своей земли.

– Стой, куда прешь, впереди дорога перекрыта, хода нет, – заорал сержант-милиционер, а потом, одернув помятую и перепачканную глиной гимнастерку, строго спросил.

– Предъявите документы.

– Да ты не охренел ли, сержант, – возмущено спросил Кириллов, сам-то ты кто такой, и что это за партизаны?

– Я – помощник командира комсомольского истребительного отряда Пирятинского района, сержант милиции Матвейчук, у нас приказ: выявить и уничтожить немецких диверсантов, действующих в нашем районе под видом бойцов и командиров РККА.

– Так вылавливайте, если приказали…

– Предъявите документы, – настойчиво потребовал сержант, расстегнув клапан на кобуре.

Кириллов, усмехнувшись, достал из кармана удостоверение армейского подполковника и показал их сержанту.

– Этого мало, – вдруг заявил Матвейчук, – вы следуете в тыл с какой целью? Покажите предписание и предъявите груз к осмотру. Я имею полномочия.

Показать предписание неугомонному милиционеру Кириллов, конечно, мог, но предъявлять к осмотру груз – это было уже слишком.

Евгений Николаевич со вздохом посмотрел на сержанта и тоном, не терпящим пререканий, сухо приказал:

– Пусть ваши люди отойдут на двадцать шагов от машины.

– Зачем это? – вдруг прорезался голос у стоящего рядом с милиционером высокого белобрысого парня с комсомольским значком на лацкане пиджака. – Вдруг они диверсанты…

– Если бы мы были диверсанты, ты давно был бы мертв, – с раздражением сказал Кириллов и более резко добавил, – двадцать шагов от машины, не заставляйте меня прибегать к силе, – с этими словами он высунул руку в окно и дал условный знак.

Через несколько секунд из грузовика высыпало отделение до зубов вооруженных бойцов. Последнее обстоятельство, стало очень весомым аргументом в пользу незамедлительного выполнения приказа «подполковника».

Кириллов тоже покинул «эмку» и, подойдя вплотную к сержанту, ткнул ему в лицо совсем другое удостоверение, грозно прошипев:

– Убирай своих архаровцев сейчас же, не мешай нашему проезду и не тянись, стой расслабленно, виду не подавай, не на плацу, понял?

– Так точно, понял, только, – он на секунду замялся, – вы все равно не проедете, в трех километрах отсюда ещё вчера вечером немецкие пикировщики в прах разнесли наш гаубичный дивизион, пушки и трактора там на дороге.

Сержант махнул рукой на восток: – Затор там, а сегодня ночью диверсантов обнаружили в нашей форме, самолеты по рации наводили, потом кто-то обстрелял беженцев и машины с ранеными. Вот нас и послали…

Матвейчук развел руками, как бы объясняя свое предыдущее поведение.

– Ясно, – сказал Кириллов, – ты уверен, что это диверсанты, а не местные активизировавшиеся недобитки из националистов.

– Точно не скажу, но товарищ оперуполномоченный из районного НКВД дал ориентировку, что мол в нашей форме на мотоциклах и грузовиках, а старший у них то ли майор, то ли подполковник, – с этими словами сержант вновь покосился на петлицы Кириллова.

– Если в форме, то точно абверовские ребятки, вам с ними не справиться, – не обращая внимания на бдительного милиционера, задумчиво произнес Кириллов.

– Да знаю я, – с обреченностью в голосе ответил Матвейчук, при этом сделав круговое движение рукой, – Степанов, Иваненко, отбой! Это свои.

Из кустов и с обочин сразу поднялось полтора десятка разномастных фигур, одетых во что попало и кое-как вооруженных. Кириллов увидел в руках одного из парней старый английский пулемет «Льюис», а у других наряду с винтовками были обычные охотничьи ружья.

– Воинство, – выдохнул он, – много вы тут навоюете.

Однако Кириллов не мог не отдать должное и милицейскому сержанту, ведь тот довольно грамотно замаскировал пулемет и скрытно расположил своих людей, используя овражек и канаву, тянувшуюся вдоль грунтовки.

– Случись бой, они бы нам доставили неприятностей, без потерь бы не обошлось, залп из ружей плюс кинжальный огонь пулемета почти в упор… Молодец, – мысленно похвалил Матвейчука Кириллов.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться с просьбой, – в голосе сержанта явно засквозили просительные нотки.

– Слушаю.

– Вы патронами не богаты? А то нам по одной обойме на винтовку дали, а к пулемету и сотни не наберется, многие вообще с дедовскими курковками пришли.

Кириллов вздохнул и посмотрел на стоявшего чуть поодаль лейтенанта Игнатьева.

– Ну что, лейтенант, поделимся с хлопцами?

Игнатьев скорчил кислую мину, но одобрительно кивнул, не преминув добавить:

– Поделиться-то можно, только пусть губу не раскатывают, ещё по одной обойме дадим, ну, и гранат с десяток подкинем. У самих не залежи, а много патронов не бывает. Сколько у тебя винтовок сержант?

– Мосинок девять, остальные, польские маузеры, да вот манлихеры с гражданской, – он в сердцах сплюнул от досады.

– Ну, к мосинкам патроны получишь, а с прочими фузеями уж как-нибудь сам разбирайся.

– И на том спасибо, товарищи, – с неподдельной радостью воскликнул Матвейчук.

Явно повеселели и бойцы истребительного отряда.

– Мальчишки ещё, не догадываются, что их ждет, – с горечью подумал Кириллов, глядя на безусые молодые лица, светящиеся юношеским задором.

Самому «подполковнику» было не до радости, приходилось срочно менять маршрут движения отряда, а это означало упущенное время.

Однако решение пришло быстро, прикинув в памяти возможные объездные пути и сверившись с картой, Кириллов и Игнатьев двинулись в объезд, обходя затор по дороге на село Воронки, чтобы потом, выйдя к Лубнам с севера, продолжить свой путь на восток.

Выслав вперед отделение бойцов на грузовике, которое должно было играть роль разведки и передового охранения, Кириллов приказал сержанту, командовавшему этим дозором:

– Постарайся не ввязываться в боестолкновения и при первой опасности или неясности обстановки отходи к голове колонны. Нам приключения на задницу не нужны, помни, у нас задача – это доставить груз.

Ни Кириллов, ни Игнатьев, ни милицейский сержант – никто из участников случайной встречи на забытом богом проселке и не подозревал, что она станет поистине судьбоносной в жизни и смерти всех этих людей, определив судьбу одних и навеки изменив ход этой истории.

Командир диверсионной абвер группы обер-лейтенант Отто Шнайдер ещё со вчерашнего вечера получил радиограмму от резидентуры в Киеве о спецколонне НКВД, двигающейся на восток через Пирятин.

Внедренный в управление безопасности русских крот уже четыре года снабжал абвер самыми надежными сведениями, а с началом войны их цена возросла многократно, так что сомневаться не приходилось. Единственное, что не смог с уверенностью определить немецкий агент, это характер груза.

Ценности или документы – обер-лейтенант не знал, да это и было и не важно, у него был приказ, который недвусмысленно гласил:

– Захватить груз и уничтожить сопровождение, не оставляя никого в живых.

Для нападения на хорошо вооруженный конвой командование абвера выделяло сразу две группы диверсантов, действующих в этом районе. Опираясь на националистическое подполье, одной из групп предстояло перехватить груз по дороге, устроив засаду. Второй же, командиром которой и был Отто Шнайдер, поручалось догнать чекистов и, пристроившись в хвост русской колонны, следовать за ними на расстоянии видимости. С задачей прикрыть атакующих от нежелательной подмоги извне, а при благоприятных обстоятельствах самим ударить в спину конвою, добивая оказывающих сопротивление.

– План был хорош, да вот только, как там говорят у русских: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – зло подумал Отто.

Прибыв в Пирятин на полчаса позже Кириллова, группа абверовских диверсантов быстро сориентировалась в происходящем.

Шнайдер послал одного из своих людей, этнического украинца и члена ОУН, к его знакомым, связанным с бандеровским подпольем, и тот принес для обер-лейтенанта крайне неутешительные новости.

Воинские грузовики, похожие на интересующий их конвой, в самом деле пытались пробиться через уличный затор, привлекая к себе внимание звуками клаксонов и площадной бранью забивших дорогу беженцев, но, не преуспев в этом, ушли, по-видимому, в объезд по проселку. Однако не эта новость встревожила Шнайдера. Буквально сегодняшней ночью основная группа абвера была обнаружена и вынуждена покинуть район намеченной операции. Перед Шнайдером возникла дилемма: уходить вслед за своими коллегами или продолжать преследование русских в надежде на успех. Обстановка на фронте складывалась как нельзя лучше для вермахта, и можно было рассчитывать на помощь действовавших западнее двух диверсионных групп, но планы приходилось корректировать на ходу.

Обер –лейтенант прикинул возможный маршрут конвоя и пришел к однозначному мнению: русские попытаются переправится севернее Лубны.

Серьезной проблемой Шнайдера были люди, точнее их количество, вместе с ним всего двенадцать человек, но зато каких… Все парни прошли спецподготовку и мастерски владели любым видом оружия, рукопашным и ножевым боем, за плечами многих из них была Польша, Франция и западная Украина.

– Да, нас маловато, но у нас есть связь, опыт и германский гений, а против нас унтерменши, – размышлял он, с ухмылкой сворачивая карту.

К русским, да и вообще к славянам, Отто относился с глубоким презрением, считая, что их можно использовать только на второстепенных ролях или работах, не связанных с интеллектуальным трудом.

Это он впитал с детства, с молоком матери.

Шнайдер происходил из остзейских немцев, высланных царским правительством за Урал во время первой мировой войны, и неплохо владел русским языком, легко мог сойти за прибалта. Вместе с ним на великом и могучем могли без труда разговаривать ещё двое: один унтер, бывший студент–лингвист берлинского университета, и украинский националист из раскулаченных, приданный группе в последний день перед заброской. Последний оказался очень полезным кадром, уроженцем Киевской области, прекрасно ориентировавшимся в местных реалиях и чувствовавшим себя здесь как рыба в воде.

Группа передвигалась на захваченной неделю назад полуторке, периодически меняя номера машины. Все диверсанты были переодеты в форму войск НКВД и имели советские документы.

Несмотря на утреннюю прохладу, Отто почувствовал, что покрывается потом, он снял с головы с головы фуражку советского капитана и вытер испарину, проступившую на лбу. Шнайдер ощутил каждой клеточкой своего тела, как внутри его просыпался охотничий азарт. Азарт загонщика или точнее вожака волчьей стаи, почувствовавшего кровь и добычу. Он оглядел своих людей и четко, но негромко по-немецки произнес:

– Мы продолжаем преследование конвоя и при первой же возможности вызовем помощь. Всем в машину!

Подумав про себя:

– В конечном итоге я не получал приказ на отмену операции и должен выполнить ее, во чтобы то ни стало. Тем более после успешного завершения, можно будет рассчитывать на железный крест первого класса и, как знать, возможно, на погоны гауптмана. Впрочем, рано предаваться сладким грезам, нужно сначала добыть зверя.

С этой мыслью Отто Шнайдер, облаченный в сидевшей на нем как влитая форму капитана войск народного комиссариата внутренних дел, вскочил на подножку своей полуторки и, протиснувшись в кабину, занял место рядом с водителем.

Он уже принял решение, и остановить его могла только смерть или приказ свыше.

Противоречить ему никто не посмел, лишь мельком обер-лейтенант увидел неодобрительный и настороженный взгляд своего заместителя фельдфебеля Шнитке, но старый служака промолчал, молча залезая в кузов грузовика.

Не прошло и четверти часа, как полуторка с псевдочекистами покинула негостеприимные улицы Пирятина и, свернув на проселок, покатила по грунтовке, оставляя за собой пыльный шлейф, клаксоня и обгоняя телеги и брички беженцев

Приближение пылящего по дороге грузовика, естественно, не осталось не замеченным.

Шнайдер понимал, что у русских поблизости будут посты, и планировал пристроиться в хвост какой-нибудь автоколонне, но машин, как назло, не было, одни телеги, да повозки.

– А черт с ним, проскочим, документы в порядке. Главное, напустить на себя грозный вид, изображая большое начальство, – решил обер-лейтенант.

Наверное, в другом месте или в другое время, это бы и сработало, только не в этот раз.

Объезжая разбитую телегу, полуторка с диверсантами сбросила скорость и поплелась черепашьим шагом за вереницей гужевых повозок.

– Впереди, похоже, пост, проверяют документы, герр обер–лейтенант, – мотнув вперед головой, сказал водитель.

– Наплевать! Шульц, меня сейчас волнуют две вещи: как не упустить русских и наши доблестные люфтваффе. Подохнуть под своими же бомбами – слишком злая шутка судьбы.

Однако ни догнать конвой русских, ни погибнуть от собственных бомб Отто Шнайдеру не довелось…

– Товарищ сержант, там машина с военными, – ткнул пальцем в направлении приближающегося грузовика долговязый белобрысый комсомолец, суетливо снимая с плеча видавшую виды мосинку.

– Вижу, Вовка, не кипешуй. Двое со мной, остальным укрыться и занять позиции.

До машины было метров триста, и с учетом забитости дороги у бойцов истребительного отряда Матвейчука было ещё несколько минут.

Подъехав к импровизированному посту, полуторка окончательно притормозила, и вылезший на подножку Шнайдер с ходу набросился на преградивших ему путь парней.

– Ты что, охренел, сержант, берега попутал, не видишь, кто перед тобой, петлицы надоело носить? У меня особое задание, мы диверсантов ловим, а вы тут херней страдаете.

Матвейчук, внутренне мандражируя, виду не подал, он со стоическим спокойствием выслушал гневную речь капитана НКВД, козырнул и, четко представившись, потребовал документы.

– Документы ему, развели бюрократию, сержант, – несколько смягчившись, усмехнулся капитан, – впрочем, смотрю, ты не из пугливых, хвалю за бдительность, – почти искренне произнес Шнайдер, протягивая Матвейчуку предписание и показывая удостоверение грозного наркомата внутренних дел.

– Документы в порядке, товарищ капитан, – возвращая предписание, сказал сержант милиции.

– Значит, мы можем ехать?

– Одну минуту, я хочу осмотреть кузов грузовика.

– А чего его смотреть, там мои бойцы, не веришь, что ли? Впрочем, смотри, если тебе делать нечего. Только, пока мы тут кукуем, налетят самолеты, и твои документы архангелы проверять будут.

– Одну минуту, – упрямо повторил сержант.

Матвейчуку сразу не понравился этот капитан.

– Слишком гладкий и наглый, а главное – выговор у него странный, хотя по документам латыш, отсюда и акцент, а вдруг не латыш, а немец.

С представителями прибалтийских республик сержанту общаться до этого не доводилось, и как они разговаривают по-русски, Матвейчук не знал, но документы у капитана были в полном порядке.

Оставив одного комсомольца перед машиной, сержант вместе с белобрысым Володькой двинулся к заднему борту грузовика.

Тент полуторки был откинут, а в кузове преспокойно, с каким-то деланным равнодушием сидели бойцы в форме войск НКВД, все с автоматами ППД-40.

– Диверсанты, по словам оперуполномоченного, тоже были вооружены автоматическим оружием, – мелькнула мысль, – но это может совпадение, части войск НКВД чаще используют пистолеты-пулеметы, чем РККА.

Матвейчук попытался всмотреться в лица бойцов:

– Вроде ничего необычного.

Крайними от борта сидели два ничем особо не примечательных человека: рыжий сухощавый, жилистый парень в лихо заломленной на затылок фуражке и мордатый брюнет с грубым обветренным лицом и колючими бегающими глазками. Этот при виде сержанта едва заметным движением головы опустил козырек фуражки на глаза.

Последнее обстоятельство не прошло незамеченным для Матвейчука, но вида он не подал.

– Здравия желаю, товарищи, – поприветствовал милиционер сидящих, – куда следуем?

За всех ответил рыжий:

– Здравия желаю, товарищ сержант, следуем согласно предписанию и приказу командования. Вы лучше у командира спросите.

– Уже спросил, а что у вас вон в тех больших вещмешках? – указал Матвейчук на два больших баула в глубине кузова.

Припасы и снаряжение, – ответил рыжий. Остальные молчали, только лыбились.

– А что это вы за всех говорите, товарищ боец, остальные немые что ли или русского языка не понимают?

Матвейчук, делая вид, что поправляет ремень портупеи, незаметно отстегнул клапан на кобуре с наганом.

– Ну, почему же не понимаем, просто балаболить за зря не привыкли, – с сильным украинским говорком ответил мордатый брюнет.

Он не успел закончить фразу, как белобрысый Вовка, передернув затвор мосинки, истошно заорал:

– Это Назаренко, мой сосед, враг народа, – он хотел было добавить, – руки вверх! – но хорошо поставленный бросок ножа оборвал его крик на полуслове.

Тело Володьки ещё не успело осесть на землю, как Матвейчук молнией бросился к обочине, с перекатом уходя с линии огня. Сержант почти успел, лишь в последний момент короткая очередь из автомата, выбив рядом с ним фонтанчики пыли, вскользь задела его ногу.

Матвейчук не почувствовал боли, лишь со злобой стиснул зубы от своего бессилия – он хорошо понимал, что это скорей всего конец. Они не выстоят, и помощь вовремя не успеет. Но уже через секунду сержант, укрывшись за придорожным валуном с револьвером в руках, что было мочи, закричал:

– Огонь!

Но это было уже лишним, его бойцы видели, как капитан короткой очередью срезал их стоящего перед капотом товарища, как по отрывистой лающей команде, отданной на немецком языке из кузова грузовика, посыпались люди в форме НКВД.

Секунду, показавшуюся Матвейчуку вечностью, ничего не происходило, а потом воздух взорвался и скрип телег, крики беженцев и бабий визг громом перекрыл нестройный ружейный залп. А ещё через мгновение, словно захлебываясь в страшном кашле, ударил старый Льюис.

Пулеметчик был неопытен, и длинная очередь минимум в полдиска, в основном, ушла в никуда, но кое-чего он все же добился.

Пули пробили радиатор полуторки, а потом то ли пулеметчик взял чуть выше, то ли само британское чудо техники времен империалистической войны забрало вверх в неопытных руках мальчишки, только свинцовый град ударил по кабине и кузову грузовика. В щепки разнёс деревянную обшивку ГАЗона и нашёл себе первую жертву в виде незадачливого Щульца, попытавшегося выбраться из кабины. Однако эту потерю диверсионная группа могла бы пережить, вот только ей не ограничилось.

Радист группы обер-ефрейтор Дитмар замешкался в кузове, спасая рацию, и пал вместе со своим телефункеном, пробитый сразу тремя пулями. Это была катастрофа. Остаться без транспорта и связи – было сродни провалу.

Ничего уже больше не могло исправить ситуацию: ни удачный бросок гранаты, заставивший заткнуться проклятый пулемет, ни умелый огонь его людей, практически подавивший русских стрелков, – ничего. Задание было сорвано, и кем, проклятыми русскими недоносками во главе с полицейским сержантом.

Хотелось выть от досады.

– Какие потери, фельдфебель, доложите?

– Трое убитых, четверо раненых, из них двое тяжело…

– Идти смогут?

– Нет, – ответил Шнитке.

– Вы знаете, что делать, выполняйте и добейте русских – никаких подранков.

Шнитке, лишь секунду поколебавшись, тяжело вздохнул и, вынув из кобуры пистолет, подошел к лежащим раненым. Один немец был без сознания, другой, раненный в живот, корчился от боли. Шнитке прошептал короткую молитву и…

Два сухих выстрела отправили обоих тевтонских воителей в Валгаллу или в ад, короче, на тот свет.

Матвейчук был ещё жив, хотя и трижды ранен, кроме царапины на бедре, у сержанта были пулевое ранение плеча и осколочное ранение спины, когда его щедро закидывали гранатами. Ему удалось отползти в кусты и укрыться там.

Матвейчук с горечью посмотрел на пустые каморы нагана, патронов в револьвере больше не было, а перезарядить его одной рукой не представлялось возможным. Он отбросил ненужное оружие в сторону и нащупал в кармане ребристое тело лимонки – недавний подарок Кириллова. Последний подарок в его недолгой жизни.

Матвейчук со стоном вырвал кольцо, поставив гранату на боевой взвод, и стал ждать. В том, что за ним придут, он не сомневался.

– Главное, не потерять сознание, – пульсировала в голове последняя мысль, – главное, не потерять!

Он стиснул зубы от боли, рука, державшая гранату, одеревенела, а в глазах поплыли круги. Приближение чужаков и их лающую речь сержант воспринял с облегчением. Раздвигая кусты, на прогалину вышел ражий детина, в нем Матвейчук узнал Назаренко, следом за ним шел второй фашист.

Бандеровец криво усмехнулся и, наставив на сержанта автомат, произнес:

– Что, отбегался, краснопёрый…

Это были его последние слова.

Шнайдер с дороги услышал хлопок взрыва, сорвавшего осеннюю листву, а затем дикий вой выскочившего из кустов одного из посланных им солдат. У него не было лица, просто не было лица – вместо него кровавая маска. Осколки гранаты снесли ему челюсть и лишили зрения, превратив человеческую плоть в месиво мяса и костей.

Видавший виды обер –лейтенант был потрясен, он дрожащими руками разрядил в несчастного обойму своего пистолета и, только поняв, что патроны закончились, ошалело обвел глазами своих людей. Все были в шоке.

Первым пришел в себя Шнитке.

– Командир, надо уходить, скоро здесь будут русские.

Шнайдер в бессильной ярости полоснул из автомата по укрывшимся за телегами беженцам и под вопли и крики раненых бросился к лесу.

_____________________________________________________

Оторвавшись от проекции экрана, наблюдатель бесстрастно проговорил вслух:

– Жаль, с этими не получилось, перспективные были кандидаты. Продолжаем отрабатывать основную группу.

Переправа

«Переправа, переправа, берег левый, берег правый». (А.Твардовский)

Разрушенный мост через реку с неромантичным названием Сухая Лохвица предопределил их судьбу. К нему группа Кириллова вышла с рассветом. Именно у этой водной преграды отряд вынужден был остановиться.

В ложбине, покрытой ещё не до конца рассеявшимся туманом, возле предполагаемой переправы головной дозор отряда насчитал пару грузовых машин, пикап и с десяток подвод с каким-то явно армейским имуществом. Немного в стороне от них стояли автобус и фургон медицинской службы.

В довершении этой картины, тут же, чуть-чуть поодаль, пощипывал пожухлую траву стреноженный табун из полусотни лошадей под присмотром трех бойцов явно азиатской наружности.

Водители и несколько человек военных находились около своих машин или бесцельно бродили рядом, с опаской поглядывая в начинающее светлеть небо.

Вернувшись к основному отряду, старший передового дозора невесело доложил:

– Товарищ подполковник, там наши, какая-то часть, похоже, обозники и медицина. Столпились у переправы. Только вот, похоже, с мостом там не лады.

– Что значит не лады, мост есть или нет.

– Мы близко не подъезжали, на диверсантов они не похожи, но вы сами сказали если какая неясность…

– Ладно, поехали, там разберемся.

– Что это за сборище? – возмущению Кириллова не было предела, обычно спокойный Евгений Николаевич выдал тираду портового грузчика.

Ляскин от неожиданности чуть не поперхнулся – таким своё начальство он видел очень редко.

– Они что, тут на курорте или с ума посходили и немецких пикировщиков ждут? – рявкнул Кириллов. – А ну, останови.

«Эмка» затормозила у прижавшегося к обочине пикапа.

Кириллов выскочил из машины и громко, и четко выкрикнул приказ, обращаясь к группе людей, сидящих возле одной из машин:

– Старших ко мне, быстро!

– Игнатьев, – обратился он к подбежавшему к нему лейтенанту, – трех автоматчиков сюда немедленно.

Увидев подъехавшую «эмку», бойцы вскочили, подтянулись и даже попытались построиться. Мельком оглядев этих военнослужащих, Кириллов понял, что большинство из присутствующих – не строевые и не кадровые вояки, в основном, среднего возраста, судя по всему, военный призыв.

– Ага, вот и старший, – подумал Кириллов. К нему немного в раскорячку, но довольно быстро походкой бывалого кавалериста приближался старшина в выгоревшей добела гимнастерке и кавалерийских бриджах, заправленных в новые командирские сапоги.

– Старшина Пылипэнко, Командир хозвзвода 121 полка 41 с.д., – представился он, подбросив руку к козырьку и вытягиваясь по стойке смирно перед Кирилловым. – Какие будут приказания, товарищ подполковник?

– Какие, к черту, приказания, – резко прервал его Кириллов, – что здесь происходит?

– Мы э…– от неожиданности старшина замешкался с ответом, его явно смущало неожиданное появление старшего командира

– Что вы вообще здесь делаете, ждете немецкий авианалет?

– Никак нет, мост порушили, а мы вот тут чикаем понтонеров по наказу товарища майора, – от волнения старшина путал русские и украинские слова.

– Какого ещё майора, кто отдал такой идиотский приказ создать пробку? Вы понимаете, что один немецкий самолет, и вас архангелы на небесах встречать будут.

Возмущению Кириллова не было предела.

– Где этот ваш майор?

– Майор был ещё недавно здесь, но перед самым вашим приездом, буквально за несколько минут, сел на мотоцикл и с двумя бойцами отбыл в неизвестном направлении, кстати по форме его бойцы были из наркомата внутренних дел, – раздался сбоку прокуренный хрипловатый голос.

Евгений Николаевич резко повернулся к говорившему.

Перед ним стоял пожилой человек с петлицами военврача второго ранга, в старомодном пенсне, с маленькой седой бородкой клинышком, чем-то похожий на профессора из старого фильма.

– Извините, не представился. Вяземский Владимир Викентьевич, доцент Киевского мединститута, – потом, опомнившись, поправился, – военврач 2 ранга, следую к новому месту службы принять эвакогоспиталь. Со мной двое военфельдшеров и два санинструктора, мы везем передвижной рентген-аппарат, медикаменты и перевязочный материал, а тут вот пробка… – разведя руками, показал на разрушенный мост доктор.

Кириллов слушал спич медика вполуха, его мало занимали рентген-аппараты. Пока Вяземский перечислял наименование своего оборудования, из одной из стоящих на обочине полуторок вылезли ещё две фигуры и решительно направились в сторону Кириллова.

Как выяснилось, это были политруки из редакции какой-то фронтовой газеты или что–то вроде того, перевозившие в кузове грузовика свою типографию и огромные бобины бумаги.

Кириллов тоже оставил их без внимания, он мимоходом ответил на приветствие, махнув рукой, «типа не до вас», и в сопровождении Игнатьева с тремя бойцами проследовал к мосту. Бегло оглядев останки некогда прочного деревянного настила и сиротливо торчащие из воды обугленные опоры, он пришел к неутешительному выводу:

– Мост разрушен совсем недавно, этой ночью, и точно не авианалетом – его намеренно подорвали, по всей видимости, диверсанты. К тому же этот пропавший майор, о котором все тут твердят, приказавший ждать понтонную команду, думаю, как-то связан с подрывом. В его задачу, вероятно, входило задержать и накопить у разрушенного моста большое количество авто и гужевого транспорта, а потом вызвать по рации бомбардировщики. Такое мы уже видели на западной Украине, в самом начале войны, – размышлял он вслух.

– Да, и бойцы с этим майором из нашего наркомата, что тоже, наводит на размышления, любят немецкие диверсанты под НКВД маскироваться, -продолжил его мысль Игнатьев.

– Вот именно, лейтенант. Однозначно – моста нет, нужно вновь искать объездной путь, не теряя ни минуты, а то наведут авиацию, и тогда жди беды.

Чекисты вернулись к «эмке» и расстелили на капоте карту. Сориентировавшись на местности, прикинули расстояние, судя по всему, получалось, что ближайший мост находится в двенадцати километрах вниз по течению.

– Проклятье, ещё один крюк. Так мы и к завтрашнему дню из этих мест не выберемся, – в сердцах выругался Игнатьев, стукнув кулаком по капоту.

– Приготовьтесь к движению, лейтенант, максимальная бдительность, оружие на изготовку. Впереди две машины с охраной, потом моя «эмка», затем спецгруз, остальные замыкают.

– Есть, приготовиться.

Игнатьев ещё не успел открыть рот, чтобы отдать команду, как вдруг их внимание привлекли негромкие хлопки разрывов и заглушенная расстоянием трескотня пулеметов где-то южнее.

Кириллов, напряженно вслушивался в звуки боя, а в голове отчетливо всплыли слова замнаркома о прорыве немцев в районе Кременчуга, и холодок пробежал у него по спине. Зная, что танки Гудериана ведут наступление с севера, несложно догадаться, что колечко вот-вот захлопнется.

– Неужели они уже здесь, и мы не успеваем вырваться, или все же диверсанты, – мысль о диверсионной группе или даже вражеском десанте сейчас казалась спасительной, но многолетний опыт подсказывал, что случилось самое худшее. – Какие тебе, на хрен, диверсанты, ты что разрывы пушек не слышишь, не проскочили, – эта мысль молотком била по голове, заставляя мозг принимать единственно правильное решение.

Кириллов сумел подавить секундную слабость и вернуть свой обычный трезвый расчет. Именно сейчас от его действий и решений зависела судьба груза и подчинённых ему людей.

Он снял фуражку и вытер тыльной стороной ладони проступивший пот, потом ещё раз взглянул на карту.

Стоявший рядом лейтенант Игнатьев с тревогой посмотрел на своего нынешнего командира и, похоже, тоже все понял. Он молчал, лишь желваки на скулах выдавали его волнение.

– Так, если рассуждать логически, немцы на юге, тогда для нас остается только северный маршрут – прорываться на север, рассчитывая обогнать немецкое наступление. Проскочить в возможный коридор, играя наперегонки со смертью. Это наш единственный шанс, – тихо проговорил Кириллов.

Однако события развивались стремительно, нарастая, как снежный ком.

Его мысли были прерваны возникшей суетой и паническими криками, такое капитан госбезопасности уже слышал и не раз в кровавом июне этого года. Совсем рядом кто-то заполошно завопил о немецком прорыве, и ему начали вторить множество голосов:

– Немцы! Танки окружили нас, отрезали.

Панические возгласы какого-то обозника подхватывали, и волна безотчетного ужаса начала охватывать столпившихся у моста людей.

– Танки, немцы…

Необходимо было любой ценой пресечь панику.

Кириллов увидел, как в сотне метров от разрушенного моста небольшая группа красноармейцев окружила какого-то субъекта, который, громко крича, жестикулировал и показывал на противоположный берег.

К ним стекался народ, и стихийно образовывалась толпа из трех десятков человек.

– Лейтенант, быть неотлучно при машинах, старшина, бери отделение бойцов и за мной. В случае необходимости паникеров и провокаторов ликвидировать на месте, – с этими словами Кириллов кинулся к толпе.

Чекисты подбежали к стихийному сборищу, расталкивая собравшихся. Быстрота и решительность действий людей Кириллова возымела должный эффект, толпа покорно расступилась перед ними, стихийно образовав круг.

В центре круга остался стоять мокрый человек босиком, в одних кальсонах, он дрожал всем телом от холода. Один из водителей не выдержал и накинул на него грязный промасленный ватник, мужик благодарно кивнул и, стуча зубами, опять показав на соседний берег, обратился к Кириллову.

– Немцы, танки, много…, товарищ командир… там…– он опять показал рукой на противоположный берег.

– Кто Вы такой? – жестко спросил Кириллов, – Где вы видели немцев, сколько их?

– Я, я – председатель колхоза Светлый Путь, Рыжов моя фамилия, меня вся округа знает, – запинаясь и выбивая дробь зубами, представился мужик, – Мы час назад столкнулись с немецкими танками на шоссе, что идет на Лохвицу. Мы, значится, зерно с ночи на элеватор везли, десять подвод, бабы, дети за возниц – из мужиков-то в колхозе почитай один я остался, контузило значиться ещё в гражданскую…

– Короче, – резко оборвал его Кириллов.

– Вот я и говорю: мы по шоссе, а навстречу из тумана немцы, мотоциклы, танки и прямо по нам, скорости не сбавляя, прямо по людям, – голос его, и без того сбивчивый из-за озноба, совсем задрожал, и мужик непроизвольно расплакался.

Кириллов, прерывая надвигающуюся истерику мужика, с силой тряхнул его за плечи и уже более мягко спросил:

– Сколько их было, танков?

– Не знаю, много! И мотоциклетки! Я в кусты успел нырнуть и к реке побежал, а там гляжу на этом берегу вроде наши, так я разделся и вплавь.

К этому времени туман окончательно рассеялся, и бойцы воочию увидели на невысоком холме противоположного берега, примерно в километре от бывшего моста, до боли знакомые Кириллову и многим из присутствующих угловатые очертания четырех немецких танков и суетившиеся вокруг них фигурки немногочисленной пехоты.

– Окапываются сволочи, – произнес кто-то, – позиции готовят, не пройти нам здесь.

Немцы не стреляли, они вообще никак не реагировали на своих противников, просто деловито и буднично готовя удобные позиции, холм позволял им легко контролировать окрестности.

К Кириллову вплотную подошел Осадчук.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться, не могли бы мы отойти в сторонку, есть одно предложение.

Кириллов кивнул:

– Слушаю Вас, старшина, давай отойдем

Они отделились от группы, и Осадчук начал излагать свою идею:

–Товарищ подполковник, я, можно сказать, из местных, у меня тут дядька жил, так я, бывало, все лето проводил на этой реке. Здесь южнее есть два брода, они ни на одной карте не обозначены. Один из них нам вряд ли подойдет, там только трактора пройти могут, а вот второй – вполне пригоден, если потихоньку.

Слушая старшину, Кириллов быстро оценивал обстановку: было очевидно, что прорвавшиеся немцы пока не обладают большой численностью пехоты, танки могут сопровождать лишь некоторое количество машин, транспортеров и мотоциклов, тем более, судя по звукам боя на юге часть немцев все-таки задержали.

– Не могут они пока контролировать каждый брод, тем более, если его нет на нашей армейской карте, то почему он должен быть отмечен у немецких офицеров. А если брод не контролируют немцы, значит есть шанс проскочить проселками и доставить груз. Нужно решаться. Действовать надо быстро, пока фрицы не подтянули силы.

Да, логика подсказывала именно такое развитие событий, однако червь сомнения тоже присутствовал: вдруг он ошибается и на броде уже закрепились враги? Сильно смущала капитана госбезопасности и немецкая диверсионная группа:

– Уж эти то должны были досконально знать местность, наверняка, опирались на местную агентуру.

Да, все это было так, но понимал Кириллов и другое, что это их единственный шанс.

Игнатьев, наблюдавший в полевой бинокль за противоположным берегом, лишь усилил тревогу Кириллова:

– Товарищ подполковник, к ним, похоже, подкрепление прибывает, вот, взгляните.

Кириллов и без бинокля понял происходящее по шуму моторов и крикам команд, однако, взяв из рук Игнатьева бинокль, воочию увидел полноту проблемы.

К немцам прибывало подкрепление в виде пехотной роты на машинах, но что было хуже всего, враг разворачивал напротив них минометную батарею.

Оставаться здесь было не только бессмысленно, но и опасно.

– Всем немедленно отойти от моста, быстрее, – команда Кириллова прозвучала, как гром среди ясного неба, перекрыв гомон голосов и урчание моторов.– Технику и личный состав укрыть за рощей, – срывая голос закричал Евгений Николаевич, показывая в сторону зарослей.

Назвать рощей три с половиной дерева и жидкий кустарник было, конечно, перебором, но это было единственное доступное укрытие, если не считать ложбины, где паслись лошади, на километр-полтора в округе.

Всё моментально пришло в движение, и через несколько минут у останков моста уже никого не было видно.

Вопрос, что делать дальше, перед Кирилловым не стоял, время было дорого, при этом бросить на произвол судьбы оставшихся у разбитой переправы людей он не мог, но и не мог взять их с собой. Они были очевидной обузой для его отряда.

Когда к его машине подошли старый врач-профессор, политруки и старшина-обозник, Кириллов ткнул пальцем в карту, где по мнению Осадчука, находились броды, и объяснил ситуацию.

– Товарищ подполковник, возьмите под свою команду, пропадем, – не выдержав, в сердцах воскликнул старшина Пилипенко. – Не пробиться нам одним.

– Пробиться, может, и не пробьетесь, но просочится…

Он не успел договорить, как с запада на дороге послышался шум моторов. Шли грузовики и явно ненемецкие.

К месту вынужденной остановки подошла ещё одна колонна автомобилей, это были машины двух подразделений: одним из них была неполная мотострелковая рота, вторым был взвод военных строителей. Рота двигалась на соединение с подразделениями 297 стрелковой дивизии, имея задачей перекрыть шоссе ведущее на юг от Лохвицы и задержать прорывающиеся немецкие части.

– Бред какой-то, – подумал Кириллов, – как они могут их задержать в таком составе и чем?

Он, естественно, оставил эти мысли при себе, не сказав ничего вслух.

Евгений посмотрел на командира роты, явно бывалого кадрового капитана, с орденом Красной звезды на гимнастерке.

– Точно обстрелянный и всё понимающий мужик, заранее принявший свою судьбу.

Кириллов знал таких людей, они были солью земли, на них и держалось всё в армии.

Вторым командиром у мотострелков был лейтенант, лет под сорок, из мобилизованных, но точно когда-то служивший. Третий – молодой лейтенант оставался при машинах, видимо, для подстраховки и явно нервничал.

– Похоже, не доверяет капитан, пуганые они здесь диверсантами, бдительность проявляют, ну что же, правильно, – мысленно одобрил Кириллов.

Командиры представились:

– Капитан Денисов, отдельная мотострелковая рота, 1055 стрелкового полка…– начал было капитан.

Кириллов, кивнул и махнул рукой, остановив доклад.

– Не до рапортов сейчас товарищ Денисов, мост взорван, а на противоположном берегу немцы с танками, тут не пройти.

Капитан дернул краешком рта, а потом вежливо, но твердо спросил:

– Мы представились, товарищ подполковник, теперь хотели бы знать, кто вы такой и с кем мы имеем дело.

Евгений кивнул, вынимая из кармана гимнастерки свои документы:

– Подполковник Кириллов, особая группа штаба Юго-западного фронта.

Командиры сразу подтянулись, и вдруг откуда-то сбоку раздался надтреснутый мальчишеский говор: – А что мне прикажете, товарищ подполковник, у меня вот приказ, вот предписание.

Из-за крепкой спины Денисова показалась фигурка маленького, щуплого младшего лейтенанта с нашивками военного строителя. Своим безусым лицом, ещё не знавшим бритвы, он больше походил на подростка, чем на командира РККА. Да и судя по ещё не обмятой форме, этот Аника-воин в армии был без году неделя.

– Какое ещё предписание, вы кто такой?

–Младший лейтенант Патрикеев, командир взвода военных строителей, – попытался, как можно бойчее отрапортовать он, только получилось почти комично.

– Господи, детский сад какой-то и дурдом на каникулах в одном флаконе, куда мне это воинство? – с явным раздражением подумал Кириллов.

Поначалу он не собирался подчинять себе никакие части, скопившимися у этого разбитого моста. В конечном итоге у него был свой приказ – любой ценой доставить груз, за который он отвечал головой.

Только вот обстановка диктовала обратное. Уверенность, что ему и его людям придется вступать в бой с немцами, нарастала с каждой минутой, и нужно было принимать решение – временно подчинить себе имеющиеся силы и при необходимости создать боеспособный кулак для прорыва, если таковой потребуется.

И он его принял.

– Слушай мой приказ! Я, подполковник Кириллов, принимаю командование этой сводной группой на себя до соединения с частями Красной Армии и выхода из оперативного окружения.

О том, что окружение может быть полным, не хотелось даже думать.

Первым делом Кириллов приказал укрыться за зарослями подальше от взорванного моста.

Теперь под его командой скопилась колонна из двенадцати грузовых машин, «эмки» и санитарного фургона, не считая лошадей и гужевого транспорта.

Кириллов и капитан Денисов-приказали всему начальствующему составу и политработникам быстро собраться у «эмки». Подошли все за исключением лейтенанта Игнатьева – он неотлучно находился при грузе. Вместо него на импровизированном военном совете был старшина Осадчук, и кое-как приведенный в человеческий облик, кто-то дал ему старые ботинки с обмотками и поношенные, но чистые галифе, председатель колхоза Рыжов. Пригласили его на всякий случай как человека, хорошо знавшего местность. Рыжов подтвердил наличие бродов и выразил готовность быть проводником.

Кириллову оставалось лишь уточнить наличные силы стихийно возникшего отряда, его огневую мощь и постараться, хотя бы кратко познакомиться с людьми, которых, быть может, ему предстоит вести в бой.

Кириллов начал с мотострелковой роты и ее командира, заставив капитана ещё раз представится присутствующим.

– Капитан Денисов, – четко представился он. – Командир отдельной мотострелковой роты 1055 полка 297 стрелковой дивизии, воевал в финскую, на фронте с первого дня войны, первый бой принял западнее Львова, отступали до Умани, там же пробивались к своим, дальше – ранение, госпиталь, потом принял роту. Рота неполного состава насчитывает 82 активных штыка. Вооружение – шесть пулеметов Дегтярева, один Максим и два ротных миномета 50мм, ну, и винтовки. Транспорт – четыре машины ЗиС. Человек двадцать имеют боевой опыт: финская война, освободительный поход, трое были на Халхин-Голе, с японцами значит… Ну, а остальные – вчерашние рабочие и студенты, половина и срочку-то не проходила, только курс молодого бойца. Ну, вот вкратце и все.

Денисов также представил двух своих лейтенантов-командиров взводов: усатого дядьку средних лет, виденного Кирилловым ранее, и молодого долговязого парня – явно недавно из училища.

Евгений скрупулезно занес все цифры в блокнот и продолжил опрос.

– А что у Вас? – обратился Кириллов к военному строителю.

– Младший лейтенант Парикеев – срывающимся голосом представился он. Командир строительного взвода, во взводе двадцать человек, на вооружении одиннадцать винтовок и мой наган, – похлопал он себя по боку, – а также шанцевый инструмент.

– У вас что, оружия у половины бойцов нет. Вы что, в гости к тещё на блины собрались? – прервал его Кириллов.

– Так точно, то есть никак нет, – растерянно ответил младший лейтенант, – не на блины. Нам приказали войти в состав 730-го строительного батальона и приступить к созданию нового оборонительного рубежа, привлекая местные мобилизованные кадры, а при получении оружия товарищ подполковник Звягинцев сказал, что в тылу нам оружие вообще не нужно, едва уговорили выдать десяток винтовок.

– Дурак твой Звягинцев, ничему война идиотов не учит.

Кириллов грязно выругался, потом посмотрел на незадачливого комвзвода и смягчился:

– Ладно, младшой, патроны-то хоть у твоих чудо-богатырей есть, стрелять-то умеют?

– Патроны есть, по четыре обоймы на винтовку, а стрелять… -тут он замялся, – я не знаю, наверное, умеют.

– Понятно, – с горечью проронил Кириллов. – Так, дальше что у нас имеется? Угу. Товарищ Вяземский, с Вами в целом все понятно, – обратился он к военврачу, уточните только, сколько у вас людей и какой транспорт.

– У меня два военфельдшера, два санинструктора и двое водителей, из оружия – четыре карабина и три нагана. Из транспорта – передвижная рентгеновская установка, а также машина с перевязочным материалом и медикаментами.

– Ясно, следующий.

Следующим был маленький человечек цыганистой наружности с хитрыми и проницательными глазами.

– Старший политрук Кондрашов главный редактор… – тут он замялся, но быстро пришел в себя, – фронтовой газеты. А это мой заместитель – младший политрук Лифшиц, – кивнул он на стоявшего чуть поодаль человека, рыжего, с веснушчатым лицом и смешно оттопыренными ушами, – У нас машина Газ, водитель и три сотрудника типографии. Имею приказ доставить типографию в Харьков и развернуть выпуск печатных материалов. Из оружия…

– С вами тоже все ясно, – не дослушал его Кириллов и повернулся к следующему командиру.

Это был давешний старшина Пилипенко.

– Товарищ подполковник, – бодро отрапортовал старшина. – Командир хозвзвода третьего батальона 1057 полка 297 стрелковой дивизии старшина Пилипенко.

– Не тянись, старшина, ты лучше доложи, какими силами располагаешь

– Силами – как-то совсем не по-уставному промолвил Пилипенко, закусив губу, – у меня семь подвод с фуражом и армейским обмундированием, семеро ездовых значит, и два бойца охраны, ну, итого десять человек, да и приблудных трое.

– Каких ещё приблудных? – удивленно спросил Кириллов.

– Да этих, азиятов, то ли киргизов, то чи монголов, я в их них кровях не разбираюсь. Мне командир приказал взять их с собой, чтоб коней реквизированных для армии перегнали, а половина коней, почитай, при авианалете сгинула, только вот пятьдесят пять голов и осталось. Так из этих чабанов только один по-русски мал-мала балакать может, а другие только на своем тарабарском наречии. Азияты…

– С людьми и транспортом ясно, что с оружием?

– Восемь винтовок и мой наган, ездовым оружия не положено, но вот выпросил у начальства и им пару стволов, только вот с патронами, правда, туговато.

Быстро подсчитав личный состав, Кириллов пришел к неутешительному выводу, что в возможном и весьма вероятном боестолкновении рассчитывать ему придется, в лучшем случае, только на два взвода обстрелянных бойцов. Один взвод из роты Денисова и его взвод охраны войск НКВД. Остальных можно использовать весьма ограниченно, и это, не говоря о том, что без малого четверть отряда представляют из себя откровенный балласт, если не в плане мобильности, то в плане вооружения и подготовки точно. Однако выбора не было.

Приняв на себя командование отрядом, Кириллов назначил своим временным заместителем капитана Денисова, комиссаром автоматически становился старший политрук Кондрашов, начальника штаба назначать не стали, так как долгое существование данного подразделения не предусматривалось. После предполагаемого прорыва, если такой потребуется, и соединения с частями РККА Кириллов предполагал оставить отряд под командованием комроты Денисова, а сам со своими людьми из войск НКВД выполнять возложенное на него задание.

Распределив обязанности, Кириллов решил сформировать группу конной разведки, для этого он приказал Пилипенко:

– Старшина, приведи-ка мне своего азиата, что по-русски говорить может, и найди мне пару бойцов, хорошо умеющих управляться с лошадьми.

– А чего их искать, товарищ подполковник? Я с империалистической в драгунах, всю гражданскую у товарища Буденного прошел в первой конной…

– Отлично, старшина, я понял, кто ещё может, только учтите – седел нет.

– Да у меня половина народа из деревни, – вставил Патрикеев, – в ночное все ходили, даже я могу.

– Товарищ младший лейтенант, Вы должны взводом командовать, а не на кобыле гарцевать, пришлите в распоряжение старшины Пилипенко толкового бойца с оружием.

– Есть, прислать.

Командиры быстро наметили маршрут движения и определили места в колонне для каждого подразделения.

К броду вел небольшой проселок, петляющий между невысоких, густо поросшим кустарником холмов и чахлых рощ, протянувшихся вдоль заболоченного берега реки.

Передовым дозором на рысях шла группа Пилипенко. Сам старшина и двое бойцов: Максуд Джумбаев – рослый киргиз, хороший охотник и наездник, сносно говоривший по-русски, и крепкий жилистый казак Максим Одинёв. Все трое были прирожденными конниками, прекрасно чувствующими лошадей.

Пилипенко получил от комроты армейский бинокль и должен был следить за обстановкой. Осадчий оставался при нем для связи.

За дозором на трех грузовиках шел взвод из обстрелянных и наиболее опытных бойцов капитана Денисова, усиленный отделением чекистов под командой лейтенанта Игнатьева. С ними напросился и старший политрук Кондрашов, заявив, что место комиссара в передовом отряде. Кириллов не возражал.

Потом двигалась основная группа в составе: неполный взвод войск НКВД и мотострелков. За ними следовали военные строители, а дальше – машины Вяземского со своим оборудованием и хозяйство типографии. Замыкали колонну сильно отставшие от основных сил обозники и перегоняемый напарниками Джумбаева табун лошадей.

Сам Кириллов пересел с «эмки» в кабину тентованного грузовика, в котором везли ящики с золотом, положив на колени ППД-40.

Штокман остался в «эмке» с Ляскиным.

Оценщик немного позабавил Кириллова, попросив у него винтовку:

– Товарищ подполковник, бойцы говорят, что может быть бой. Я убедительно прошу Вас выдать мне более эффективное оружие, а то с ним как-то не с руки…

С этими словами он раскрыл потрепанный кожаный саквояж и достал оттуда завернутый в тряпицу наган. На удивленно вопросительный взгляд Кириллова Штокман ответил:

– А как Вы думали? Такой груз везем, вот товарищи и выдали инкассаторский, и разрешение имеется, могу показать.

Кириллов подавил улыбку и постарался без иронии ответить, что у него нет лишних винтовок, а при первом удобном случае он подарит Соломону Моисеевичу кобуру для револьвера, что бы тот не мучился с саквояжем.

А вообще им было не до шуток.

Нужный их отряду брод находился примерно в пяти километрах от взорванного моста, когда до него, по словам Рыжова, оставалось не более полверсты, Кириллов приказал остановиться.

Колонна, обогнув невысокий холм или скорее пригорок, сильно поросший ивняком и кустами, укрылась за его склоном.

Возвышенность имела подковообразную форму, что позволяло спрятаться от взглядов вражеских наблюдателей, если таковые имелись. Проселок, ведущий к броду, проходил вдоль всего холма, огибая его, и упирался в реку, где, собственно, и была переправа. С другой стороны дороги от возвышенности начинались густой ракитник, переходивший в тростниковые заросли. Заболоченные берега позволяли подойти вплотную к реке только в одном узком месте.

Посланная вперед конная разведка, достигнув основания склона, спешилась и, взобравшись на холм, скрылась в густых кустах.

Кириллов встал на подножку машины и с нетерпением смотрел в бинокль на заросли где скрылись разведчики.

Вскоре показалась один из них.

Сначала пригибаясь, потом спустившись с холма и встав в полный рост, он быстро вскочил на коня и поскакал в сторону колонны. Это был Одинёв.

Наблюдая за действиями казака, Кириллов понял, что встречи с противником избежать не удастся, и оказался прав.

Подъехав к Кириллову, Одинёв ловко, по кошачьи спрыгнул с лошади и козырнув доложил:

– Немцы, товарищ командир, до взвода, усилены танком и противотанковой пушкой. Танк легкий, кажись, чешский, нам на инструктаже такие на картинках показывали. Пушка, кстати, наша сорокопятка трофейная, на флангах у них есть два пулемета и, кроме того, за кустарником виднеется ещё какая-то техника, то ли грузовик, то ли транспортер, не разобрать с нашего берега. Старшина Пилипенко с Джумбаевым остались наблюдать и ждут ваших распоряжений.

Через десять минут практически всё командование отрядом, за исключением лейтенанта Игнатьева, сменившего Кириллова для охраны драгоценного груза, вооружившись немногочисленными биноклями лежало в кустах на вершине пригорка и наблюдало за складывающейся обстановкой.

Собственно говоря, бинокли по большому счету и не требовались, ну если только разглядеть какие-нибудь детали, укрывшиеся от невооруженного взгляда.

Буквально в трех сотнях метрах, на соседнем берегу реки, лихорадочно окапывались немцы. Почва в этом месте была песчаная и легко поддавалась лопате, поэтому гитлеровцы без труда уже успели подготовить взводный опорный пункт. Немецкая пехота грамотно использовала складки местности: пологий холм и заболоченную низину в пойме реки. Немцы отрыли небольшой капонир для трофейной пушки и с энтузиазмом копали окоп для танка под командованием какого-то хлыща с погонами лейтенанта.

– Когда же они успели, сволочи, – зло прошипел Кондрашов.

– Умеючи много времени не надо, а они умеют, этого не отнимешь, – пожевывая травинку, ответил Денисов.

Политрук раздраженно посмотрел на капитана, но промолчал.

Кириллову было сейчас не до препираний о достоинствах и умениях противника, поэтому отрезал:

– Обсуждать немецкие достоинства и недостатки потом будем. Капитан, лучше отметь один из пулеметов на правом фланге, второй -укрытый в кустах слева на холме.

– Вижу, – сказал Денисов, пулеметчики прикрывают работающих. Кроме этого, мне вон тот завал не нравится, что слева от брода, я бы там тоже пулемет поставил.

Сквозь тростник просматривалась изрядная куча из какого-то выброшенного на берег топляка и коряг.

– Отметим, – кивнул Кириллов

Кириллов согласился с Денисовым, подумав, о том, что, если бы он сам держал оборону на том берегу, то, наверняка, использовал бы эти чертовы коряги для пулеметного гнезда.

– Товарищ подполковник, – обратился к Кириллову старшина Пилипенко, – посмотрите слева за кустами, там у них бронетранспортер: когда он морду высунул, я его приметил, потом он опять назад сдал.

– Хреново, – пробормотал Кириллов.

С учетом практически подготовленной оборонительной позиции да ещё при наличии бронетехники, пушки и пулеметов у противника атака с ходу в лоб была самоубийственной, а если учитывать узость дефиле, то становилось совсем кисло.

Неожиданно наблюдавшего в бинокль Кириллова кто-то легонько тронул за плечо – это был Джумбаев.

– Товарищ командир, слышите, – прошептал он, – мотор шумит, сюда едет.

Слух охотника не подвел киргиза.

В звяканье лопаток и лающий говор солдат врага влился треск работающего двигателя, видимо, мотоцикла. С немецкой стороны реки по проселку к позиции окапывающихся фашистов приближался мотоцикл с коляской. На нем ехали двое: водитель – немецкий ефрейтор с характерными угольниками на рукавах солдат солдатом, в общем, ничего примечательного, а вот второй субъект заслуживал к себе намного больше внимания. Этот тип был одет в форму советского майора войск НКВД.

Мотоцикл подъехал прямо к позиции немцев, «майор» соскочил с мотоцикла и подошел к немецкому лейтенанту, тот козырнул подошедшему и пожал ему руку как старому знакомому. Потом они о чем-то заговорили, при этом майор показывал рукой то в направлении взорванного моста, то в сторону противоположного берега, лейтенант что-то отвечал, но о чем был разговор, естественно, услышать было невозможно.

– Товарищ подполковник, это же тот самый майор, который нам приказал ждать у моста, Сука, предатель, е…ый, гад, – злобно прохрипел старшина Пилипенко, – попадись ты мне, курва, легко не сдох бы.

– Тихо, старшина, – прервал его Кириллов, – он, по всей видимости, не предатель, а диверсант. У них тут целые группы действуют из особого полка Бранденбург 800, в них немцы из Прибалтики, украинские националисты, недобитки разные- хитрый и опасный враг.

Тем временем псевдомайор что-то коротко приказал ефрейтору, тот полез в коляску и достал оттуда армейскую радиостанцию Telefunken и ещё какую-то коробку, диверсант рукой показал в сторону скрытого бронетранспортера, и ефрейтор с радиостанцией в руках быстро пошагал к нему. Вскоре он вернулся, и бранденбуржец, простившись с лейтенантом, прыгнул на мотоцикл, после чего это трехколесное произведение сумрачного немецкого гения, подняв небольшое облако пыли, скрылось за пригорком.

– Теперь мы знаем, что ко всему прочему у них ещё и рация имеется, – с горечью произнес капитан Денисов, – в случае чего резервы подтянут.

– Может, и не подтянут, – возразил ему старший политрук Кондрашов, – слышите стрельбу? Это в районе Лубен, там бой идет, наши дерутся, наверное, остановили их, может, сейчас Красная армия подойдёт и ударят…

– Вы сами то верите в то, что говорите, товарищ политрук. В Лубнах, по моим сведениям, войск нет, только пограничники, рота НКВД да истребительный отряд, они долго не продержатся, – парировал политработника капитан Денисов.

– Откуда вы знаете? Может…

– Замолчите оба, – приказал Кириллов, – лучше давайте думать, что делать будем.

– А что тут думать?! Все силы в кулак, и под прикрытием минометов и плотного пулеметного огня вперед, в атаку, форсируем реку и собьем их с бугра. Нам бы только реку перейти, – запальчиво начал Кондрашов.

– Точно, так из всех пулеметов вдарим, что головы поднять не смогут, тут-то мы и атакуем, – поддержал его командир взвода из роты Денисова лейтенант Маринин.

Капитан Денисов после этих слов просто взбесился. Он тихо, но с ожесточением произнес:

– Да вы и до реки-то дойти не успеете, стратеги хреновы, только людей зря положите. Вы узость дефиле видели? Форсировать реку по колено в воде под огнем пулеметов и двух орудийных стволов -это чистая авантюра.

– Вы не учитываете моральный фактор, у нас большевистское сознание…– кипятился Кондрашов.

– Ты своим сознанием собрался танк уничтожить, политрук, или одним большевистским порывом смять арт-позицию и пулеметы? Это только в твоем боевом листке, наверное, всё легко. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

– Вы забываетесь, капитан, – прошипел политработник, – как выберемся, я сигнализирую куда следует о ваших пораженческих настроениях…

– Выберись сначала, гнида… Навидался я таких под Уманью… Черт с тобой, можешь сдохнуть сам, коли жизнь не дорога, но людей я тебе бессмысленно губить не позволю.

Кириллов резко прервал их спор, буквально зашипев от ярости.

– Молчать всем. Вас политрук я услышал. Что ты предлагаешь, капитан?

– А что тут предлагать? Атаковать нужно – это факт – и как можно быстрее, но не бездумно, не нахрапом. Ждать нельзя, с воздуха мы как на ладони, но даже это не главное: немцы скоро подтянут пехоту, укрепят оборону здесь и в других местах, к тому же организуют внешнее кольцо окружения и тогда – конец, мышь не проскочит; я такое уже видел. Атаковать нужно, но кроме просто лобовой атаки, определенно обреченной на поражение, необходим маневр мобильной конной группы во фланг немцев, что отвлечет часть их сил и позволит пусть с большими потерями, но переправиться через реку основному отряду. Призрачный, но все же шанс. Переправляться группе флангового удара надо по соседнему броду, если он, конечно, тоже не контролируется немцами.

– Конечно, и это авантюра, – подумал Кириллов, – но все же лучше, чем просто лобовая атака, – их Евгений Николаевич уже навидался в самом начале войны и хорошо знал их последствия.

– Ну что же, это мысль, – проговорил Кириллов, – по крайней мере хоть что-то.

Он посмотрел на Денисова и кивнул:

– Добро, возьмешь Пилипенко, тридцать человек на лошадях, ну, и три ручных пулемета. Отвлечешь их, может, чего и склеится. Я с Кондрашовым и остальными ударю в лоб. Как только завяжешь бой, мы атакуем через брод.

– Ещё какие-нибудь предложения у кого-нибудь есть?

– Минометами попробуем подавить пулеметчиков и прислугу орудия, – вставил свое мнение ещё один лейтенант из роты Денисова. Это был молчаливый мужчина средних лет с тронутыми сединой усами – лейтенант Кузьмин.

– А смогут твои расчеты точно мины положить? – спросил Кириллов.

– Большого опыта у них нет, но мы попробуем, сам корректировать буду, я срочную минометчиком был, навык имею.

– Ладно, – Кириллов повернулся к Пилипенко, – ну, а тебе с капитаном, старшина. Удачи! Не подведите.

– Будьте спокойны, товарищ подполковник, не подведем, а удача нам потребуется, это точно.

– Всё, совет закончен. Денисов, выступаешь со своими через пятнадцать минут, возьмешь с собой Рыжова, он дорогу покажет. И вот ещё что: если на втором броде – немцы, в бой не вступаешь и возвращаешься.

– Есть, не ввязываться и возвращаться.

– Так, всем остальным скрытно занимать позиции на склоне пригорка, себя не обнаруживать, пулеметным расчетам на гребень, командирам нарезать сектора обстрела и разобрать цели. Минометчикам приготовиться и подготовить боеприпасы, ездовым и водителям оставаться при лошадях и машинах и без нужды не высовываться.

Затем повернувшись к доктору добавил:

– Военврач Вяземский, развернуть медпункт по приему раненых.

– Политработникам находиться в наступающей цепи.

– Об этом можно было не упоминать, – несколько обиженно произнес Кондрашов. – Вы что сомневаетесь в нашем мужестве?

– Я не сомневаюсь, просто напоминаю, – ответил Кириллов. – И ещё не надо, товарищ старший политрук, ходить за мной хвостом, я не нуждаюсь в опеке и поддержке. Я бы рекомендовал Вам обойти каждый взвод, каждое отделение и поднять боевой дух бойцов, так сказать показать направляющую и руководящую роль большевистской партии, о которой вы там Денисова просвещали.

– Есть, поднять боевой дух, – с плохо скрываемым раздражением ответил Кондрашов и, пригибаясь, скрылся в зарослях.

Отдав последние распоряжения, Кириллов быстрым шагом пошел к машинам взвода НКВД, где его ждал лейтенант Игнатьев.

– Отойдем, лейтенант, и вы, старшина, – обратился он к стоящему рядом Осадчуку.

Кириллов, если не считать Штокмана, был единственным человеком в отряде, который знал, что собой представляет спецгруз.

До сего момента он не собирался посвящать кого бы то ни было в тайну опечатанных ящиков, однако в силу сложившихся обстоятельств он вынужден был довериться этим людям.

Лейтенант Игнатьев встретил новость с каменным, почти ничего не выражающим лицом.

Во-первых, он о чем-то подобном догадывался, в конце июня он доставлял поездом груз типа этого – церковную утварь и какое-то реквизированное польское имущество. Во-вторых, за время службы он привык ничему не удивляться и четко выполнять инструкции и приказы. Золото или не золото, сопровождение материальных ценностей или конвоирование спецконтингента – это служба, и её надо выполнять, невзирая ни на что. Так что он стоял и молча слушал Кириллова.

Аналогично вел себя и старшина Осадчук: тоже молча слушал капитана госбезопасности, лишь изредка кивая в такт его словам.

– Я рассказал все вам, поскольку очень вероятно, что атака не удастся и мы не прорвемся, и я не смогу выполнить приказ руководства, поэтому, если я погибну, а отряд не пробьется, вам предстоит в срочном порядке, тайно затопить ящики в болоте и запомнить место. Груз не должен ни при каких обстоятельствах попасть к немцам, и вы не должны также попасть в плен. В крайнем случае, в общем, последнюю пулю…

– Предпочитаю гранату, уходить надо громко, с оркестром, – горько ухмыльнулся Игнатьев.

Кириллов пропустил его горькую усмешку мимо ушей и продолжил.

– И вот ещё Штокман, оценщик, знает о содержании груза, и он тоже не должен попасть к фашистам.

– Не волнуйтесь, командир, – сказал Осадчук,– я за этим прослежу – живым он к ним не попадет.

– Не попадем ни мы, ни он, – подтвердил Игнатьев.

– Теперь другой вариант: прорваться удастся, но я погибну в бою, тогда ты, Игнатьев, возьмешь документы в моей планшетке и доставишь груз по адресату. В случае гибели лейтенанта доставка на тебе, старшина.

– Есть! Есть доставить, -ответили они.

– А теперь слушайте боевой приказ: вы остаетесь при грузе и ни на шаг от него не отходите ни сейчас, ни во время боя. Сейчас я пришлю к вам Штокмана.

– То есть как? Товарищ подполковник, все идут в бой, а мы с обозниками в тылу? Я – командир взвода, мои ребята под пули, а я… Тем более ваша жизнь ценнее моей для дела, у вас приказ командования, вы должны жить.

– Закончил, лейтенант? А теперь слушай меня: я не могу остаться, я людей возглавил и не могу обмануть их доверие, если меня не будет в цепи наступающих, упадет моральный дух, и атака захлебнется не начавшись. Так что иного выбора нет. Выполнять приказ, лейтенант Игнатьев.

– Есть, выполнять, – упавшим голосом ответил тот.

– Товарищ подполковник, разрешите мне с Вами, у Вас каждый человек с боевым опытом на счету. Я там больше пригожусь, а здесь товарищ лейтенант один справиться, – попросил Осадчук.

– Ладно, старшина, людей, обстрелянных не хватает, временно примешь взвод.

– Есть, принять, – бодро ответил старшина, подбросив руку к фуражке.

– Хорошие парни, – подумал Кириллов, – вот Осадчук радуется, как ребенок, будто на праздник идет, а не на смерть. С такими людьми мы войну ни за что не проиграем, – и на душе Кириллова стало чуточку спокойнее.

Когда Евгений вернулся к отряду, командиры уже поставили боевую задачу своим подчиненным, и бойцы начали скрытно занимать позиции на пригорке.

Водители и ездовые отогнали весь транспорт метров на триста и укрылись в небольшой роще и поросшем негустым кустарником неглубоком овраге. При машине с драгоценным грузом остались трое: лейтенант Игнатьев, сержант Ляскин, вооруженные автоматами ППД-40, и оценщик Штокман.

Денисов тем временем уже собрал свою группу из тридцати человек в основном из его роты, а также туда вошли Пилипенко, Осадчий и киргизы. Бойцов НКВД Кириллов оставил при себе, они должны были составить костяк основного отряда в лобовой атаке.

В воздухе явно витали нервозность и ожидание неизбежного – все готовились к бою.

Казалось бы, ничто уже не способно сорвать или, хотя бы серьезно, скорректировать планы людей, готовящихся к решительному шагу, но война как проявление жизни во всей ее неприглядности и обостренности иногда готовила и приятные сюрпризы.

По дороге к броду, гремя траками, поднимая небольшое облако пыли и вызывая панику у первых их заметивших обозников, шли танки.

Поначалу Кириллов, услышав вдалеке крики людей и приближающийся лязг гусениц, собирался занять круговую оборону и готовиться к последней в своей жизни схватке. Однако каково же было его удивление, граничащее с непередаваемой радостью, когда он разглядел в первой бронемашине знакомый силуэт БТ-5 с характерной поручневой антенной и следовавший за ним чуть в отдалении т-26.

Люки танков были открыты, и это свидетельствовало о том, что танкисты не опасались нападения.

Танки затормозили у рощицы, где укрылся транспорт отряда. Кириллов увидел, как с башни передовой машины соскочил танкист и как к нему подбежала фигурка в фуражке – Игнатьев. Они обменялись приветствием. Лейтенант что-то говорил танкисту, показывая на их позиции, после чего человек в черном танковом комбинезоне кивнул и в сопровождении сержанта Ляскина быстрым шагом, почти бегом, направился в сторону Кириллова.

Кириллов и Денисов раздвинули кустарник и направились навстречу танкисту.

– Откуда здесь наши танки, – с недоумением произнес Денисов.

– Откуда – не знаю, но скажу точно, капитан, похоже, наши планы немного меняются, – с нескрываемой радостью и облегчением ответил Кириллов.

– Похоже на то, и дай-то бог, чтоб задача стала попроще, – согласился с чекистом командир роты.

Поравнявшись со старшими командирами, танкист, сделав последние несколько шагов похожими на строевой шаг и отдав честь, представился:

– Лейтенант Смирнов, командир взвода 12 танкового батальона, приданного 87 стрелковой дивизии. Имею приказ следовать в Лубны в распоряжение 94 погранкомендатуры с целью усиления гарнизона города и отражения возможного прорыва противника, – с этими словами танкист расстегнул комбинезон и извлек из кармана командирское удостоверение и предписание.

Лейтенант был совсем молодым мальчишкой – среднего роста, худощавый, с сильно загоревшим, перепачканным машинной смазкой лицом и выразительными голубыми глазами.

– Вольно, лейтенант, не тянитесь, мы не на параде, – мельком посмотрев документы Смирнова и приказав Ляскину прислать Рыжова, Кириллов спросил:

– Как Вы здесь оказались, и откуда эти танки, 87-я, насколько я знаю, входит в состав 37 армии и сейчас дерется под Киевом?

Лейтенант снял танкошлем, вытер мокрый от пота лоб и кратко изложил свою историю.

Ещё три дня назад лейтенант Смирнов, командир танкового взвода легких танков БТ, в составе своего батальона следовал эшелоном в Киев в распоряжение 37 армии. Три дня назад на очередном перегоне эшелон попал под бомбежку, и батальон понес очень большие потери, потеряв до половины своих танков и более трети личного состава.

– Эти две машины, – он махнул рукой в сторону рощи, – были повреждены, у БТ-шки была разбита маска орудия, а у 26-го были проблемы с опорным катком и пробитие бакелитового бензобака. Только чудом не загорелся, – вытирая пот со лба, пояснил лейтенант, – в общем, досталось нам на орехи, кое-как дотащились до станции, а там как-никак подходящие рем. мастерские. Комбат приказал мне отремонтировать эти машины, а после догонять батальон своим ходом.

– Отремонтировали, и почему не догнали своих? – спросил Кириллов.

– Отремонтировать сразу не получилось, возились долго. Все мощности мастерских были задействованы на ремонт бронепоезда, тоже поврежденного пикировщиками. Два дня возились своими силами, кое-как подлатали технику и хотели догонять батальон, а тут новый приказ от командования – двигаться на Лубны для усиления, якобы, немцы прорвались.

– А как нас нашли?

Смирнов пояснил, что, в отличии от Кириллова, не доехал до моста, какие-то местные жители сказали, мол, моста уже нет, а колонна наших войск ушла на юг, в объезд. После этого Смирнов свернул на проселок и бросился ее догонять.

– В каком состоянии танки, лейтенант? – спросил Кириллов.

– В нормальном, товарищ подполковник, к бою готовы. Однако снарядов очень мало, сказали, что боеприпасами в Лубнах пополнят. У меня только три бронебойных и десять осколочных, у 26 и того меньше: одна болванка и пяток шрапнели.

– Небогато, но для нашей задачи хватит.

– Какой задачи, у меня приказ двигаться в Лубны…

– Значит так, с этой минуты поступаешь в мое распоряжение и выполняешь мои приказы, все предыдущие приказы временно отменяются.

Кириллов обернулся к стоявшему неподалеку председателю колхоза.

– Товарищ Рыжов, вы местный житель, как думаете, пройдут по соседнему броду танки?

– Однозначно пройдут, товарищи командиры, у нас там «Сталинец» проходил, и эти пройдут, – уверенно ответил Рыжов.

– Ну и хорошо. Вот, лейтенант, товарищ Рыжов, он все дороги тут знает, и с этой минуты он ваш проводник.

Внезапно отдаленная стрельба в районе Лубен усилилась, в какофонию винтовочных выстрелов, все чаще вплетались хлопки пушек и треск тяжелых пулеметов. Заухали минометы.

– Там наши дерутся, – сжав кулаки, проговорил Смирнов, – им помощь нужна.

– Нужна здесь и в Лубнах…– Кириллов посмотрел на молодого танкиста. – Не поможешь ты ничем в Лубнах, прорвались немцы, по-видимому, большими силами, и, похоже, намечается окружение, а у тебя даже снарядов нет. В общем, собьем фашистский заслон, вырвемся из кольца и пойдем на соединение с частями РККА, а пока слушай боевую задачу.

Смирнов, слушая приказ, как-то внутренне напрягся, и Кириллову показалось, что он даже выглядеть стал старше.

–Ты со своими танками поддержишь фланговый маневр капитана Денисова, возьмешь на броню десант и в сопровождении наших кавалеристов переправишься по соседнему броду, а потом ударишь врагам во фланг, они этого явно не ждут. Как только завяжешь бой, мы атакуем здесь, – Кириллов показал в сторону противоположного берега.

– Ясно, понял, – с напускной решительностью ответил танкист. Евгений видел, что Смирнов нервничает, но старается держаться молодцом.

– Это, очевидно, его первый бой, ну ничего, справится, если что – Денисов поможет, – с этой мыслью он обернулся к комроты и сказал:

– Теперь, капитан, похоже, твой удар будет основным, а наш – вспомогательным. Кроме конников бери ещё отделение бойцов для танкового десанта, и действуйте немедля, а то дождемся фрицевской авиации, и конец нам тут.

Денисов молча кивнул

– Да, и ещё, капитан, если немцы контролируют и тот брод, в бой даже при поддержке танков не вступай. Силы распылять не станем: соберем всё в кулак здесь и ударим при поддержке танковых пушек. Ну все, как говорили раньше, с Богом. Прощаться не будем, встретимся на том берегу, удачи, мужики.

Кириллов выделил в танковый десант десять человек из роты Денисова. Капитан сам отобрал людей, назначив командовать сержанта Приходько, рослого одессита с фигурой портового грузчика, повадками урки, которого почему-то все звали Миша-моряк, и распределил бойцов по танкам.

Через несколько минут группа Денисова – два танка с десантом и импровизированный кавалерийский отряд – ушла к соседнему броду. Рядом с Денисовым, расположившись на танке и зацепившись руками за круглую башенную антенну БТ, показывал дорогу Рыжов.

Кириллов вернулся к оставленному на гребне бугра отряду и, передвигаясь где ползком, где пригнувшись, нашел Осадчука и расположившегося рядом с ним старшего политрука Кондрашова.

– Ну, как обстановка, товарищи? Как немцы?

– Пока спокойно, правда, когда танки подошли, они слегка заволновались, по-видимому, услышали шум моторов, но потом успокоились, однако бдительность похоже усилили, – доложил Осадчук.

– Хорошо, что Смирнова с его броней остановили у рощи, иначе всполошили бы фашистов до времени, – поймал себя на мысли Кириллов. Он посмотрел в сторону немцев, закончивших свои фортификационные работы.

– Я смотрю, они копать-то закончили, старшина?

–Закончили сволочи, – подтвердил Осадчук, – окопались.

– Им это не поможет, – встрял в разговор политрук, – мы со всей решимостью…

Кириллов с нескрываемым раздражением посмотрел на Кондрашова и тот осёкся.

– Я, товарищ подполковник, провёл с бойцами беседу, и все как один…

– Тише, товарищ политрук, мы не на митинге. Немцы рядом, идите лучше на правый фланг к взводу Маринина, вы там нужнее будете, когда начнется атака. Я здесь сам как-нибудь справлюсь, идите, идите…

– Есть, идти, – обиженно ответил политработник.

Приложив к глазам бинокль, Кириллов стал изучать позицию немцев.

Между тем Денисов выслал вперед своей группы конную разведку, которая не обнаружила у брода не единой души. Прикрытый со всех сторон зарослями и изгибом реки, брод и в самом деле был крайне незаметен и выдать его присутствие могли только едва видимые следы тракторных гусениц, того самого колхозного «Сталинца», о котором говорил Рыжов.

Но железного колхозного кормильца реквизировали для нужд РККА, и теперь он либо таскал за собой орудие, либо, что скорей всего, его догоревший стальной скелет нашел свое последнее упокоение на обочине какой-нибудь дороги.

Как бы там ни было, но с помощью Рыжова и неидиоматических выражений русского языка лейтенант Смирнов хоть и очень медленно, с со всеми предосторожностями, сумел переправить танки на противоположный берег. У кавалеристов, как и ожидалось, трудностей и вовсе не возникло.

Рыжов не ошибся, буквально в ста метрах от брода едва заметный путь, ведущий от переправы, пересекал обычный проселок, шедший вдоль русла реки. Денисов уже принял было решение двигаться по нему, но председатель колхоза предложил капитану более заманчивую идею:

– Тут такое дело, товарищ командир, оно можно, конечно, по проселку им в бок ударить, а вот там, – он показал рукой на восток, – ежели по этому проселку в другую сторону крюка дать ещё с полверсты, тады на большак выйдешь, шоссе значит, по-нонешнему…

– Покороче можно, – попросил Денисов.

– Можно и покороче. Этот большак, ежли с него свернуть…

– Я понял, зайти им в тыл, – перебил председателя капитан, – интересно.

Он достал карту и быстро прикинул возможный маршрут движения.

Денисов, Смирнов и Пилипенко склонились над картой.

Идея была заманчива: выйти в тыл фрицам, в этом случае успех будет практически гарантирован, двойного удара в лоб и тыл, да ещё при явном численном превосходстве атакующих, фашисты не выдержат.

Однако оставался риск движения по большаку, что если на нем они встретят немцев, и ладно, если это будет одиночная машина или мотоцикл, не дай бог, если это будет отряд с бронетехникой, тогда вся операция окончиться провалом. Но привлекательность удара в тыл противнику возобладала.

Денисов колебался недолго.

– Тут по карте этого большака меньше двух километров будет, проскочим, а там свернем с дороги на проселок, ведущий к броду, и мы у цели.

– Да несколько минут всего-то, никто и не заметит, и если даже увидят немцы, то издалека могут принять наши машины за свои.

– Кто не рискует, тот не пьет … Это, как его? …шампанское, – вдруг неожиданно вставил Пилипенко.

Денисов удивленно посмотрел на старшину – фраза была точно не из его лексикона. Пилипенко, увидев взгляд капитана, улыбнулся и объясняюще произнес:

– Так у нас в полку, в империалистическую ещё, поручик Румянцев был, отчетливый рубака и лихой кавалерист. Вот он так все говаривал, а мы, стало быть, за ним повторяли.

– Ясно, старшина, разобьем фрицев и попьешь своего шампанского.

– На кой оно мне сдалось, товарищ капитан, кислятина эта, пробовал её разок, после войны. Я вас горилкой угощу лучше.

– Ладно, закончили разговоры о напитках. Решено, идем по большаку фашисту в тыл. Первым двигается БТ, затем т-26, за ними кавгруппа. По коням!

– Есть, – дружно ответили Смирнов и Пилипенко

– По машинам!

С этими словами Денисов и Рыжов взобрались на БТ-шку, Смирнов занял свое место в башне, приказав мехводу начать движение.

Большаком была довольно широкая наезженная грунтовка.

Они выскочили на неё, не встретив никого и ничего, что могло бы вызвать опасение. Единственными упоминаниями о войне здесь были две разбитые телеги, сброшенные с дороги, по-видимому, танком или иной тяжелой техникой и наполовину завалившаяся в кювет полуторка с прострелянным бортом – ну, если не считать, то нарастающих, то вновь стихающих звуков боя в районе Лубен.

Заветные километры по наезженному пути танки прошли быстро, под отстала только конница, бронетехника поднимала слишком много пыли и двигаться вплотную за ней у кавалеристов не было никакой возможности, как, впрочем, и желания.

Перед поворотом на проселок Денисов приказал остановиться и подождать всадников Пилипенко, после чего комроты в последние минуты перед атакой поставил каждому отделению и экипажу свою задачу. Прежде всего, танки должны были стремительным ударом-огнем и броней уничтожить артиллерийскую позицию и бронетехнику противника, а затем при поддержке пехоты танковый десант и спешившиеся кавалеристы – подавить огнем пулеметные точки немцев, тем самым обеспечив успех атаки отряда Кириллова. Отдельное задание, ранее оговоренное с Кирилловым, получили бойцы под командой сержанта Приходько, их задачей было уничтожение или захват рации, укрытой в БТРе.

Всё это заняло не больше минуты, каждый и так знал, что делать и сейчас это было самое главное.

Ну, а дальше все было почти как песне «гремя огнем, сверкая блеском стали»! Танки устремились по проселку с максимально возможной скоростью. Теперь всё решали секунды. За русских была неожиданность и численный перевес.

Роковой слабостью немецкой позиции было то, что вся она была построена в расчёте на удар со стороны брода и никак не предполагала круговую оборону, тем более от атакующих с тыла танков.

Когда передовая машина лейтенанта Смирнова выскочила из-за поворота в ста метрах от немецкой траншеи, фрицы приняли её за одну из своих, возможно, посланных им в помощь с какой-нибудь целью.

Через несколько секунд они осознали свою ошибку, но было слишком поздно. С танков соскочил десант и открыл шквальный ружейно-пулеметный огонь.

Тем временем БТ таранным ударом сбил с дороги грузовик Opel Blitz, спрятанный за кустами и ранее не замеченный с противоположного берега. Грузовик завалился на бок, танк же с короткой остановки открыл огонь по расчету противотанковой пушки. Прислуга пыталась спастись в артиллерийском капонире и даже развернуть в сторону неожиданно возникшего врага орудие, но их усилия оказались тщетны – прилетевшая с противоположного берега минометная мина разметала расчет и повредила трофейную сорокапятку.

К ужасу немцев из кустов напротив по ним ударили длинными очередями несколько пулеметов, заухали минометы, и в апогее с матом и криками «ура» к броду хлынула русская пехота. Автоматический огонь русских не давал возможности прицельно вести стрельбу по наступающим, комья земли и песка от минометных разрывов тоже не прибавили гитлеровцам оптимизма.

Однако надо отдать должное противнику, они очень быстро приходили в себя. Атакующих брод встретил огнь хорошо замаскированного прибрежными корягами и ранее не обнаруженного пулемета. Второй пулемет бил из окопа на холме. Ещё не добежавшие до воды бойцы инстинктивно падали и вжимались в землю, стараясь найти хоть маленькую неровность, кочку, корягу, прибрежный бугорок – иллюзию безопасности, но большинство ее просто не находило, оставаясь лежать и погибать на открытом пятачке у проклятой переправы под огнем немецких МГ.

Кириллов, наступавший в передовой цепи, бессильно скрипел зубами. Пуля сбила с головы фуражку, и он упал, повинуясь безотчетному, животному чувству самосохранения. Ему удалось укрыться за телом убитого несколько секунд назад красноармейца. Он лежал не в силах поднять голову и ощущал, как пули, сочно шмякая, впивались в уже мертвую плоть павшего бойца, ставшего его укрытием.

Евгений Николаевич не заметил, как прикрываясь где жалкими складками ландшафта, где телами убитых товарищей, к нему подполз Осадчук.

Кириллову стало стыдно за свое бездействие, и он уже собирался упереться рукой в землю, готовый подняться и идти в атаку на пулеметы.

– Не дури, командир, – грубо, в сердцах и совсем не по уставу обратился к нему старшина, потом, спохватившись, поправился. – Вы нам живой нужны, у Вас задание, а тут погибнешь зазря. Пулеметы подавить нужно, иначе кранты. Пока наши на том берегу с немчурой разбираются, они нас тут всех положит, суки.

Кириллов быстро пришел в себя, лихорадочно огляделся и заорал, что было силы:

– Рота, по пулеметам, по корягам, огонь. Огонь из всех стволов.

Его услышали. Поначалу в разнобой, потом дружнее по врагу ударили сразу два дегтяря и Максим, сосредоточенные на левом фланге. К пулеметчикам присоединились залегшие с ним у брода пехотинцы и чекисты из взвода Игнатьева, и пусть не все они нашли в себе решимость поднять голову от земли, значительная их часть всё же начала вести прицельную стрельбу по огневым точкам немцев. В перестук пулеметных очередей стали вписываться хлесткие винтовочные выстрелы и трескотня ППД.

Внезапно над окопом на холме, где работал второй пулемет немцев, встал небольшой столб разрыва, и МГач заткнулся, не стрелял и пулемет за корягами.

– Попали, конец сволочи, – послышался голос лейтенанта Маринина.

Кириллов не был так уверен, по крайней мере, за пулемет в корягах.

– Осадчук, бери отделение, перейдешь брод и укроешься вон за той поваленной ракитой и топляком, прикроешь нас, если что, а пока будешь переправляться, мы прикроем тебя. Давай.

Но Осадчук не успел выполнить приказ, за спиной Кириллова раздался крик политрука Кондрашова:

– Рота, в атаку! – заорал комиссар. – За Родину! За Сталина!

Он поднялся и, размахивая пистолетом, пошел вперед, за ним последовал лейтенант Маринин с винтовкой наперевес, и уже успели встать несколько бойцов.

Несогласованность действий политрука с его планом злила Кириллова, но дело было сделано, рота стала подниматься.

Кириллов сжал до белизны в костяшках ППД и тоже начал вставать, но какое-то звериное чутье заставило его остановить свой взгляд на проклятых корягах и поваленных стволах деревьев слева от брода. Кириллову показалось неясное, едва различимое шевеление, едва заметный слабый отсвет, и он заорал, не узнавая свой голос:

– Ложись, рота, ложись!

Казавшийся подавленным пулемет ожил и, изрыгая из себя длинные очереди, выкосил тех, кто замешкался и не успел залечь, а затем с неумолимой методичностью принялся за остальных.

Первым погиб Кондрашов, пули пробили его грудь на вылет сразу в двух местах, его тело навзничь упало неподалеку от места, где лежал Кириллов. Рядом с ним умирал лейтенант Маринин, он то стонал, то храпел, пуская кровавые пузыри полуоткрытым ртом.

– Огонь, огонь по пулемету! – кричал Кириллов и бил длинными очередями из своего ППД. Но его команда, похоже, была лишней, бойцы и так вовсю стреляли по корягам, однако проклятый МГ, словно заговоренный, отвечал им злыми, правда, на этот раз короткими очередями.

– Осадчук, пошли человека к Кузьмину пусть закидает минами эту сволочь, он что там не видит, что мы голову поднять не можем. Куда он там к черту стреляет, у него одни перелеты.

– Есть, – ответил старшина; он приказал кому-то, и боец пополз к минометчикам.

Вскоре он вернулся:

– Товарищ командир, лейтенант Кузьмин ранен, шальной пулей зацепило, – по кавказскому акценту Кириллов узнал одного из бойцов взвода Игнатьева, кажется, ефрейтора Манвеляна, – а остальные не знают толком куда стрелять.

– Б..ть, раскудрить эту жизнь, – матерился капитан ГБ. Атака захлебывалась.

– Осадчук, попробуй корректировать огонь минометчиков сам, там у них ещё сержант был с виду толковый. Может получиться.

Вся надежда оставалась на группу Денисова и танкистов Смирнова.

Пока основной отряд был задержан у брода немецкими пулеметчиками, Денисов вел бой с заслоном немцев, которые сумели, кое-как развернуть свою оборону фронтом на восток и попытались отразить неожиданное нападение.

Фашисткий «чех» Т-38 «Прага», тут Одинёв не ошибся в марке танка, развернул башню в сторону противника и начал отстреливаться, одновременно задом вылезая из капонира, для прикрытия его маневра немцы использовали дымовые шашки. Ко всему прочему у гитлеровцев было достаточно пулеметов, кроме двух МГ, сдержавших атаку брода, у них было ещё два, которыми они встретили бойцов Пилипенко и танковый десант.

БТ Смирнова метким выстрелом подавил один из пулеметов, тот что бил по атакующим с гребня холма, после чего завязал ожесточенную танковую дуэль с «чехом». Из-за дымовой завесы, поднятой пыли и плохой видимости противникам не удавалось поразить друг друга, к тому же, помня о малом количестве снарядов, Смирнов должен был бить наверняка. У немца такой проблемы, по-видимому, не было, его 37 мм пушка выплевывала снаряд за снарядом, правда, пока без особого успеха. Единственной удачей фашиста можно было считать попадание вскользь по поручной антенне БТ, теперь она, наполовину оторванная, бесполезно свисала с танковой башни.

Немец попытался под прикрытием дыма зайти во фланг Смирнову, и ему это почти удалось, но, то ли в горячке боя, то ли полагаясь на свое умение, фрицы забыли о Т-26 и переоценили свои силы.

Т-26 с короткой остановки единственным остававшимся у него бронебойным снарядом поразил Ханомаг, разворотив ему оба борта насквозь. Двух контуженных и ошалевших от страха гитлеровцев, пытавшихся выпрыгнуть из БТР, без труда добили бойцы Пилипенко, двигавшиеся за танком и использующие его броню как щит. К сожалению, в Ханомаге они не обнаружили никаких следов рации. Не было в БТР и оружия – по всей видимости он уже побывал в бою, на лобовом листе и капоте явно были видны отметины от пуль и осколков, а крепление переднего пулемета вместе со щитком было оторвано.

Это и объясняло, почему немцы не использовали его в обороне. Не задерживаясь у подбитого БТР, двадцать шестой пошел дальше, расстреляв из пулемета трех выскочивших на него из зарослей гитлеровцев. Он, словно дикий зверь, проламывая кусты, почти выбрался из зарослей, намереваясь обстрелять оставшимися осколочными снарядами позиции немецкой пехоты, как сбоку из-за жидкой дымовой завесы прямо на него вынырнул немецкий танк.

Советские танкисты среагировали быстро: заряжающий дослал снаряд, и через секунду грохнула 45 мм башенное орудие. Расстояние было небольшим, и снаряд угодил в лобовую проекцию «Праги», но что могла сделать шрапнель вражескому танку? Свинцовый горох застучал по клепаной броне «чеха», видимо, немецкий экипаж пережил несколько крайне неприятных секунд, однако очень быстро пришел в себя.

Ответный выстрел немца не заставил себя ждать, бронебойный снаряд почти в упор угодил в башню двадцать шестого, убив командовавшего танком сержанта и оторвав ноги заряжающего, казалось бы, всё- с русскими покончено, но к ужасу немцев мехвод советского танка, чудом оставшийся в живых, повел свою машину на таран. Немцы видели, что уже не успевают выстрелить и не успеют уйти. Водитель «чеха» от отчаяния попробовал дать задний ход, но расстояние продолжало сокращаться, неумолимый, как сама смерть, горящий русский танк был уже в мертвой зоне обстрела. Т-26 со страшным скрежетом врезался в немецкий панцер, раздался грохот, и обе навеки потерявшие ход машины намертво застыли на склоне. Один из опорных катков германского танка был выбит, гусеница сорвана, кое-где вылетели заклепки. У искореженного двадцать шестого слетела с погона разбитая башня, деформировалась и смялась передняя часть. Русский танк горел, объятый бензиновым пламенем, превратившись в крематорий для своего героического экипажа.

Тем временем из немецкой машины попытались вылезти танкисты, но это им сделать не удалось: выстрелами из трехлинеек и ДП подоспевшие бойцы Пилипенко и танкодесантники убили одного из гитлеровцев, заставив остальных укрыться в чреве искалеченного панцера.

Улучив момент один из бойцов, взобрался на уже обездвиженный т 38 и засунул в деформированный таранным ударом люк гранату. После этого, стрелой соскочив с обреченного танка, укрылся в мелком овражке. Через несколько секунд грянул мощный взрыв, внутри бронированной коробки сдетонировали боеприпасы.

«Чех» в мгновение превратился в огненный шар, после чего от него оторвалась башня и, подброшенная исполинской силой взрыва, отлетела на два десятка метров. С бронетехникой немецкого заслона было все кончено.

Танковый таран и подрыв «чеха» стали переломным моментом схватки за брод, БТ Смирнова вместе с отделением пехоты прорвался к самым немецким позициям и в упор расстрелял ещё одно пулеметное гнездо. В это же время танковому десанту удалось закидать гранатами окопы гитлеровцев.

Денисов с автоматом в руках в сопровождении нескольких бойцов ворвался во вражескую траншею. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка.

С другой стороны, используя немецкую дымовую завесу против самих же немцев, ударили бойцы Пилипенко и Миши-моряка.

В ход пошли штыки и приклады, ножи и кулаки, зубы и ногти.

Русский мат с вкраплениями тюркских ругательств переплетался с немецкой бранью, предсмертные хрипы умирающих тонули в зверином, нечеловеческом рыке и воплях дерущихся. Многие из фашистов были убиты осколками гранат или расстреляны из танкового пулемета БТ в самом начале атаки, ещё больше было раненых и контуженных, но те, кто уцелел, оказывали ожесточенное сопротивление. Рассчитывать на милость победителя им не приходилось, очевидно, что русские пленных брать не станут. Отступать германцам тоже было некуда, они дрались уже не за жизнь, а в попытке взять со своего врага кровавую цену повыше.

На Денисова навалился мордатый немецкий унтер, попытавшийся ударить капитана штыком. Денисову удалось отбить немецкую винтовку своим ППД и самому, используя приклад автомата, двинуть немца в лицо, капитан явственно слышал, как хрустнула переносица, и кровь залила оскаленную гримасой боли физиономию фашиста. Рядом с нечеловеческим остервенением дрались его бойцы, то тут, то там в клочьях сместившийся в их сторону дымовой завесы вспыхивали рукопашные схватки, и иногда гремели хлопки пистолетных выстрелов. Денисов бросился на помощь молодому парнишке из его отряда, которого душил рыжий немец, парень лихорадочно пытался ослабить хватку фашиста, но сил ему явно недоставало. Капитан уже было занес над немцем свой ППД, приклад которого он использовал как дубину, но из-за поворота траншеи скользнула тень в разорванной гимнастерке, на долю секунды застыла, оценивая обстановку, и бросилась на немца. Через мгновение рыжий гитлеровец медленно оседал на дно окопа, пуская кровавую пену из рта.

– Этот, кажись, здесь последний, товарищ капитан, – заметив Денисова, как-то буднично произнес боец, только что заколовший фашиста. В нем Денисов узнал Мишу-моряка.

– Да, кажется здесь все, траншея чистая, там Пилипенко, похоже, пулеметчиками ещё занимается.

– Да, мы заткнули последний пулемет, тот что в корягах был, вон и наши уже переправляются.

Денисов увидел, как с противоположного берега по колено в воде брод переходят красноармейцы во главе с Кирилловым.

Капитан глубоко вздохнул, почувствовав, как схлынуло нервное напряжение последних минут, и ощутил предательскую дрожь в руках – так с ним часто бывало после боя. Он с толикой зависти смотрел на то, как сержант Приходько, Миша-одессит, будто ни в чем не бывало, невозмутимо вытирал о полы кителя убитого им немца финский нож.

Пока бойцы зачищали немецкую траншею, люди Пилипенко обнаружили рацию и пытавшегося вызывать помощь немецкого радиста. Старшина не понял, удалось ли немцам связаться со своими, но то, что этот сеанс радиосвязи стал для них последним, он знал наверняка, после очереди из ДП в упор – не выживают.

Тем временем Джумбаев сквозь клочки дыма разглядел внизу склона холма вражеский МГ, прятавшийся за наваленным топляком, и двух немцев, пытавшихся вести огонь по бойцам Кириллова.

Вскинув винтовку и почти не целясь, степной охотник с первого же выстрела снял пулеметчика. Второй номер пулемета, увидев убитого в спину товарища, не стал дожидаться своей судьбы и нырнул под корягу, посланная в него пуля только расщепила ствол. Немец, используя коряги и топляк как щит, змеей уползал в сторону камыша, надеясь спастись в нем. Ещё немного, и ему удалось бы. Заметив его, Пилипенко тоже открыл огонь, увы, безрезультатно.

– Стреляй, Джумбаев, стреляй, родной, уйдет гнида.

Но пули либо чавкали в грязи рядом с гитлеровцем, либо застревали в топляке.

Ещё секунда, вторая и он бы ушел, но счастье внезапно изменило германцу, он крайне неудачно зацепился голенищем сапога за торчащий из коряги сучок, и это задержало его движение. Задержало буквально на секунду, но именно этой секунды хватило Джумбаеву. Пуля вошла немцу точно между лопаток, чуть повыше Y-образной портупеи, он дернулся и затих.

– Схоже, этот последним був, – заметил Пилипенко, вытирая вспотевший лоб рукавом гимнастерки. Старшина всякий раз при сильном волнении переходил на смесь русского и ридной мовы.

– Последний, все мертвый лежат, совсем мертвый, – согласился Джумбаев.

Они оказались правы, это был последний немец.

Бой у брода закончился победой, отряду Кириллова удалось сбить и уничтожить заслон противника, но радоваться было ещё рано.

Перебравшись на левый берег и мельком осмотрев захваченные немецкие позиции, Кириллов быстро нашел Денисова, тот сидел на снарядном ящике и изучал карту убитого немецкого лейтенанта. Увидев Кириллова, командир роты хотел встать и доложить, но Кириллов махнул рукой:

– Сиди, сиди. Молодец, капитан, лихо вы их прищучили, потери большие?

– Потеряли шесть человек убитыми и четверо ранено, танк потеряли, Т-26. Парни на таран пошли, снарядов бронебойных у них не было, в общем, и себя и немца.

На секунду повисло молчание, которое нарушил Кириллов.

– Фамилии у Смирнова запиши, до наших доберемся, их всех представить к наградам надо, пусть посмертно, но чтоб их помнили. Если бы не танкисты, лежать бы нам всем у брода, как Кондрашову с Марининым.

– Они погибли? – спросил Денисов.

– Они и ещё тринадцать человек, да и раненых много.

– Дорого досталась нам эта переправа.

– Достанется ещё дороже, если мы отсюда не уберемся в кратчайшие сроки. Я уже послал к Игнатьеву с приказом не медлить и переправляться как можно быстрее. Ты, капитан, займись трофеями, пока переправляемся, и давай не затягивай с этим.

– Уже, приказал затрофеиться, там Пилипенко вовсю шурует. Этот, чую, ничего не упустит.

– Да, похоже на то, и вот что ещё, как только переправится Вяземский, пусть сразу занимается ранеными. Окажет посильную помощь, и быстро грузите их на машины, здесь не задерживаться, а пока надо ещё убитых по возможности похоронить в немецкой траншее и отметить на карте место, ну и собрать их документы.

– Есть, сейчас отряжу похоронную команду.

– Давай, капитан, медлить нельзя. Так это что у тебя, карта? Дай-ка сверить с моей.

– Да, карта и документы немецкого лейтенанта.

Посмотрев карту противника, Кириллов одобрительно хмыкнул:

– Подробная, гляди ты, почти все указано, а это что за надписи и обозначения? Кто-нибудь понимает немецкий?

– Говорят, Вяземский знает и, похоже, политрук Лифшиц, – доложил старшина Осадчук.

– Вяземский пусть ранеными занимается, а политрука давайте сюда.

Через минуту рыжий и лопоухий младший политрук стоял перед Кирилловым.

– Младший политрук Лифшиц по вашему приказанию прибыл.

– Немецким владеешь, политрук?

– Так точно, владею.

– Вот и хорошо, переведи, что это за обозначения и вот ещё документы этого лейтенанта вермахта.

Лифшиц начал бегло переводить.

Из документов следовало, что взвод немцев, который под орех раскатал отряд Кириллова, принадлежал к отдельному разведывательному батальону танковой группы Клейста и, видимо, сопровождал авангард, нацеливаемый на соединение с передовыми частями Гудериана.

– Замыкают они колечко, загоняют нас, как зверей, прав был зам. наркома, – произнес про себя Кириллов, – убираться отсюда надо. Чем быстрей унесем ноги, тем целее будем.

Пока они изучали документы, у брода показались первые грузовики. Головной машиной был ГАЗ со спецгрузом, в кабине рядом с водителем разместился Штокман, на подножке грузовика стоял лейтенант Игнатьев, с беспокойством смотрящий на водную преграду.

Кириллов ободряюще махнул ему рукой. Машина зашла в брод и медленно, слегка переваливаясь на неровностях речного дна, поползла к противоположному берегу.

Кириллов с тревогой смотрел на часы, на переправу потребовалось не менее семи минут.

– Этак мы и за час все автомобили не переправим, а если гости нагряну? – с горечью подумал он.

Вторя его мыслям, к нему обратился спрыгнувший с грузовика лейтенант Игнатьев: – Товарищ капитан ГБ, разрешите обратиться…

Кириллов махнул рукой и спросил: – Ну как там у тебя, почему так медленно переправляетесь?

– Так дно илистое, моторы едва тянут, быстрее не можем, боюсь, что ваша «эмка» вообще не пройдет.

– Не пройдет, так бросим, нам уходить отсюда надо поскорее.

– Самое малое минут сорок переправляться будем.

– Займись этим, лейтенант, и вот ещё что: подводы надо бросить, пусть самое ценное перегрузят в грузовики, лошадей распрячь и присоединить к табуну. Пусть их гонят своим ходом, тех, кто не выдержит темп, пристрелить. Все ясно.

– Так точно.

– Выполняй.

– Осадчук, возьми пять бойцов и будь постоянно при грузе, никого не подпускай к машине.

– Есть, быть при грузе, не беспокойтесь.

Однако ни бросить подводы, ни переправится им не дали. Никто не знал, успели ли немцы вызвать подмогу, или просто так сложились обстоятельства, только высоко в небе проплыла «рама», а через десять минут прилетела пара Ю-87.

В принципе всё, на этом можно было бы завершить эту историю, но то, что случилось потом, уже не поддавалось логичному земному объяснению и не отвечало общепринятым материалистическим взглядам на природу вещёй.

Кириллов помнил, как орал, срывая голос:

– Воздух, в укрытие!

И как сам понимал практическую бессмысленность этой команды.

Жалким укрытием могли стать лишь немецкие окопы, да и то вырытая наспех в песчаной почве траншея скорей всего превратилась бы в братскую могилу, чем смогла бы защитить от бомб пикирующих бомбардировщиков.

Последнее, что он воочию четко увидел, был боец с пулеметом Дегтярева, вставший нагло во весь рост и готовый умереть в неравном бою со стервятниками, весь его вид выказывал абсолютное презрение к смерти, помноженное на отчаяние.

Юнкерсы сделали круг над бродом, словно оценивая обстановку, и деловито, спокойно пошли на боевой разворот.

Легкая добыча, практически беззащитная и явно далеко не первая в их боевой биографии.

Не первая, но, как оказалось, последняя.

Последующих событий Евгений не понял, потому как в мозгу прожжённого материалиста и практика они не укладывались.

Мир перед его глазами перестал быть чётким и поплыл волнами перламутровых красок, уносящими его в какую-то воронку, подобно водовороту, затягивающую окружающих.

Рядом с ним, словно во сне, пронесся «юнкерс» с крестами на крыльях -самолет заходил в пике, Кириллов, словно в кино, увидел перекошенные от ужаса лица летчиков, промелькнувшие перед ним.

Потом был удар о землю и взрыв, за первым пикировщиком сразу же последовал его ведомый.

– Кто же так их? – промелькнула мысль и сразу же погасла.

Взрыва Кириллов не ощутил, он просто провалился в небытие.

Невероятное, но очевидное.

Сколько продолжалось это беспамятство – Евгений не знал, только в какой-то момент он очнулся и сразу окунулся в тягучий, но очень красочный сон.

Кириллову показалось, что он, будто комета, несется с невообразимой скоростью по бесконечной прозрачной трубе, а вокруг проносятся звезды, мириады звезд, в окружении песчинок планет. Сам же он – словно мельчайшая частичка бытия, потерянная в бесконечности вселенной. Евгений не ощущал своего тела, не было боли и почти не было страха.

– Я погиб, и это моя смерть…– отрешенно, с каким-то равнодушием пришла вдруг мысль. – Странно, но я мыслю. «Мыслю – значит существую», – эту фразу часто повторял его тесть, бывший старорежимный интеллигент, начисто отвергавший материализм и марксизм в придачу.

– Так что же, выходит, он был прав: мысль материальна и первична… А черт! А если попы не врали, и за порогом смерти есть жизнь и Страшный суд.

С этим осознанием вдруг пришло беспокойство: в бога Кириллов до войны не верил, да только до первой бомбежки и артобстрела, как известно, в окопах не бывает атеистов.

– Господи, прости грехи мои, грешен я, Господи… – мысли роились и тут же исчезали, сменяясь, как в бредовом калейдоскопе.

Евгений то вспоминал обрывки молитв, слышанных в детстве, то цеплялся за остатки сознания, то пытался сконцентрироваться на невообразимых красотах, проплывающих перед глазами, то силился проснуться и избавится от этого красочного морока; и не известно, сколько бы это продолжалось, если бы он вновь не провалился в спасительное небытие.

Пробуждение было необычным и, скорее всего, походило на какое-то представление в загадочном и странном месте.

Кириллов проснулся, ощутив себя в очень удобном кресле, которое анатомически облегало тело. На его голову был одет шлем, по крайней мере, ему так казалось, но шлем ли это или иная конструкция сказать он не мог.

Евгений дважды делал попытки прикоснуться к своей голове, но руки, как, впрочем, и ноги, отказывались его слушаться. При всем при этом обездвиженное тело не чувствовало никакого дискомфорта, а наоборот – так хорошо ему ещё никогда не было. Такие ощущения он, наверное, испытывал в раннем детстве: полный покой, уют и непередаваемый комфорт.

Внезапно у Кириллова возникло предчувствие чего-то очень важного, что сейчас должно произойти в его жизни.

– Жизни ли? – пронеслась мысль в его голове, – или, может быть, жизни после смерти?

– Можно и так сказать, – нарушил ход его размышлений, приятный грудной женский голос. – Вас как бы уже нет, на вашем свете, в вашей реальности вы исчезли без следа. Просто погибли под бомбами, а дальнейшая Ваша жизнь в этом мире зависит во многом от вас самих.

Если бы сознание Кириллова могло вздрогнуть от неожиданности, как могло бы вздрогнуть его обездвиженное тело, оно бы сделало это.

– Кто Вы? – мысленно спросил Кириллов. – И где я?

– Не торопитесь, Евгений Николаевич, сейчас все узнаете, но сначала мы должны вас успокоить, товарищ капитан госбезопасности. Вы живы и, можно сказать, здоровы, причем живы и все Ваши товарищи на момент перехода. Мы оказали им медицинскую помощь и регенерировали поврежденные тела.

– Каким это образом? – в мозгу у Кириллова раздался скрипучий голос Вяземского.

– Вот и вы пришли в себя, доктор, – ответил женский голос. – Очень хорошо. Значит скоро очнуться и остальные, тогда мы и продолжим нашу беседу.

– Так как вы регенерировали ткани, – не унимался Вяземский, – что это значит?

– Всему свое время. Я отвечу Вам на все Ваши вопросы, какие смогу, но позже, – произнесла невидимая женщина, или кто она там была.

– Где мы, доктор? Вы меня слышите, Владимир Викентьевич? – Кириллов послал мысленный вопрос.

– Слышу, товарищ Кириллов. Не знаю, где мы, но точно не в немецком плену и вообще похоже, что на том свете.

– Странный какой-то тот свет, – произнес чей-то незнакомый голос.

– Пока лежим, давайте хоть познакомимся. Разрешите представиться – Головачёв Виктор Сергеевич, капитан 2 ранга в отставке, 1966 года рождения, русский, беспартийный, ну и т.д. Попал сюда, по-видимому, провалившись под лед на машине ещё с двумя товарищами. Позвольте полюбопытствовать, с кем имею честь возлежать рядом?

– Вы сказали 1966 года? – сильно удивился Кириллов. – А какой же год, по-вашему, сейчас?

– С утра, кажется, был март 2020, во всяком случае я так думал, ну а теперь – не знаю.

– Скажите, когда война кончилась, кто победил? – взволнованно спросил Кириллов.

– Это смотря какую войну вы имеете в виду. Кстати, вы так и не представились.

– Кириллов Евгений Николаевич, капитан госбезопасности, Юго-западный фронт, 1941 год.

Сначала он хотел сказать подполковник, но понял, что сейчас конспирация уже не нужна.

– Военврач 2 ранга Вяземский Владимир Викентьевич, в прошлом доцент кафедры хирургии Киевского университета, оттуда же из 41-го.

– Война кончилась, уважаемые предки, и мы победили 9 мая 1945 года в Берлине.

– Значит не зря…– у Кириллова от волнения путались мысли.

– Что, не зря? – спросил Головачёв.

– Не зря всё это, не зря мы погибли.

– Ну, положим, Вы ещё не погибли – произнес знакомый женский голос, – и, видимо, не погибнете, или, по крайней мере, это произойдет не скоро.

– Где мы, и что здесь происходит? – послышалось сразу несколько голосов, задающих однотипные вопросы. В одном из них Кириллов узнал Денисова, второй с украинским акцентом точно был Пилипенко.

– Похоже на том свету, токмо что-то ангелов не видать, – нервно хмыкнул кто-то из очнувшихся бойцов.

– Спокойно, друзья, – произнесла незнакомка, – немного терпения, и вам всё объяснят. Сейчас же могу уверить вас, что вы находитесь в полнейшей безопасности и вам ничего не угрожает.

– Ну, да чого уже там, яко уси ми мертвы, – как-то буднично произнес Пилипенко.

– Вы ошибаетесь, Остап Григорьевич, вы живы, как там у вас сказал поэт Маяковский, «живее всех живых».

– Ох ты, даже имя батьков моих знает, да кто ж ты, дивчина? – удивился старшина.

Однако его мысленный вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Постепенно пришла в себя вся группа, в мозгу у Кириллова то и дело всплывали всё новые и новые голоса. Вопросы сыпались как из рога изобилия, но все они сводились лишь к одному: – Где мы, и что происходит?

Наконец, эти ментальные страсти понемногу улеглись, и люди стали ждать объяснения происходящего.

– Ну, вот вы все в сборе, друзья, – произнес все тот же приятный женский голос. – Я прошу вас не волноваться и принять сложившуюся ситуацию как должное, тем более изменить ее вы не в состоянии. У каждого из вас на голове находиться шлем с датчиками, вживленными в ваш мозг…

Кириллов почувствовал, что по присутствующим пробежала волна сильного волнения, местами переходившая в ужас.

– Не волнуйтесь, это совершенно безопасно и не будет иметь никаких последствий для вашего здоровья, но позволит нам без труда и физических воздействий ретранслировать вам в голову большое количество нужной информации. Пока же она будет загружаться, мы хотели предоставить вашему вниманию фильм-хронику, повествующий о событиях на вашей планете до 2025 года по вашему земному исчислению, а также осветить судьбу ваших родных и близких, если таковые у вас имеются, в этот период.

После просмотра хроники вы вернетесь в эту реальность, и продолжим нашу беседу.

– Значит, это не Земля…– мелькнула мысль у Кириллова, выходит – другая планета…

– Да, другая, – ответил голос незнакомки и, предвосхищая следующий вопрос, сказал. – Да, мы не люди.

Кириллов хотел задать ещё вопрос, но это ему сделать не дали, и он буквально провалился в процесс созерцания хроники. Именно провалился: он как бы был незримым участником всех тех событий, которые ему показывали. Каждой клеточкой своего уже не существующего в том мире тела Евгений ощущал происходившие вокруг него процессы и явления.

Он увидел картину страшнейшей катастрофы, постигшей РККА под Киевом, терриконы захваченного врагом оружия, бесконечные колонны пленных, сотни сожженных машин и брошенного имущества. Видел, как в почти в безнадежных попытках прорыва, истратив последние патроны, его вчерашние товарищи поднимались в атаку, чтоб в последнем броске сцепиться с врагом в рукопашной. Видел, как они падали, сраженные пулями, так и не успев достичь позиций врага. Видел, как погиб штаб Юго-Западного фронта. Он это видел и ощущал всем своим существом, ощущал запахи и звуки. Ощущал и плакал.

Если бы его тело могло слушаться он, наверное, попытался бы рвануться из этой виртуальной реальности в тот видимый им мир, подобрать винтовку погибшего бойца и присоединиться к стрелковой цепи идущих на прорыв.

Ему стало совсем горько, когда бездушная хроника показала последние минуты жизни его жены и сына. Он ревел и выл от ярости, смотря на то, как безнаказанно, как бы играючи, Мессершмиты заходили на беззащитный состав с эвакуируемыми семьями комсостава, как пули и осколки рвали плоть женщин и детей, словно это были тряпичные куклы. Боль и ненависть сжимала сердце.

Однако картинки стали меняться: после череды ужасных окружений под Смоленском и Вязьмой и почти прорыва немцев к Москве наступил черед расплаты. Кириллов, как бы воочию, ощущал холодный декабрьский ветер 41-го года, бивший ему в лицо, пургу и глубокий снег под ногами. Но это были радостные ощущения, потому что уже сотни немецких машин, пушек и даже танков были брошены на дорогах Подмосковья, а окоченевшие трупы их вчерашних хозяев валялись, как ненужный хлам, по обочинам. Тогда Евгений первый раз за время просмотра этого страшного и странного фильма почувствовал не только ненависть, но мстительное злорадство:

– Ну, что взяли Москву, суки… Хрен вот вам, сдохните, все сдохните. За все, за все ответите, мрази…

Эмоции то накатывали на него, то слегка отпускали, он вновь с тревогой смотрел на поражения советских войск под Харьковом весной 42-го года, болью в сердце отдалась потеря Севастополя, но как же он ликовал после разгрома немцев под Сталинградом. Тем более, что в Сталинграде нашли свой бесславный конец хваленые немецкие дивизии, замыкавшие котел под Киевом.

Он видел горящие танки под Курском, ощущая смесь запахов сожженной солярки и сгоравшей человеческой плоти, но это почему-то уже не вызывало в нем первозданного ужаса, который преследовал его в начале просмотра. Здесь Кириллов поймал себя на мысли:

– Принюхался… Нет, просто ожесточился. Я как будто прожил тысячи жизней этих людей, погибших и погибающих, чудом выживавших и выживших. Я один из них, и все они во мне. Странное, непостижимое чувство.

Хроника вела его дальше на запад. Уже бесконечные колонны немецких пленных, понуро бредущих унылой серой массой, забивали военные дороги и жалко жались к обочинам, пропуская советские танки. Кириллов видел разрушенные города и сожжённые деревни, ужасы концлагерей и зверства врага. Все это не могло оставить его равнодушным и переполняло болью и ненавистью, одновременно с этим он был горд, что является, или являлся, частью своего народа, побеждающего эту нечеловеческую, изрыгнутую из ада силу фашизма. Перед ним вновь менялись картины, и вот он уже въезжает в поверженный Берлин на броне танка. Он – победитель, впереди большая и счастливая жизнь его и его страны.

В мозгу проносились сотни разных сюжетов, в которых он за краткий миг проживал чужие жизни и ощущал эмоции совершенно посторонних ему людей. Он как бы растворялся в них, а они входили в него и оставляли свой, пусть маленький, но неизгладимый след.

Евгений чувствовал простую человеческую радость бытия, видел, как возрождается послевоенная жизнь, как вновь отстраиваются разрушенные войной города, создаются семьи и рождаются дети, видел и, как ни странно, ощущал сопричастность ко всему этому.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что он, пропавший без вести в сентябре 41-го года, вовсе не сгинул, а стал частью чего-то большего, чем просто человек, он стал целым миром, вселенной, включившей в себя множество жизней.

Он наблюдал, как со стороны и порой прямо изнутри, за последними годами жизни того, кто был кумиром миллионов и его кумиром. Сталин перестал быть для него полубогом и стал просто человеком, с человеческими слабостями, болезнями и комплексами, при этом Кириллов, потеряв пиетет перед ним, начал понимать его логику и не утратил уважения к вождю.

Евгений видел, как уходил Сталин, как началась мышиная возня наследников, как пал всемогущий Берия и как достиг вершин власти Хрущов. В этом удивительном кино, в этой невероятной хронике он продолжал жить и наблюдать за жизнью. Тревожился за мир в дни Карибского кризиса и ликовал вместе со всеми, когда в космос полетел Гагарин.

Перед Кирилловым пролетели 70-80 годы, времена перестройки и крушения СССР, которое он воспринял как катастрофу вселенского масштаба. Времена 90-х он переживал со всей страной и ее осколками, болью в сердце отзывались проблемы русскоязычных в независимых республиках, ещё вчера бывших братскими и родными.

Он проживал вместе с народом все ипостаси российского общества, чувствуя себя то спивающимся, никому не нужным инженером, закрывшегося оборонного предприятия, не вписавшегося в рынок, то олигархом, ошалевшим от внезапно свалившихся денег. Он был всеми ими и никем конкретно.

Возрождение своей страны, пусть трудное, порой корявое, но упорное и последовательное, произошедшее в нулевых, воспринималось им с радостью. Ибо все познается в сравнении. Худо-бедно жизнь потихоньку возрождалась, то поднимаясь на гребень волны, то проваливаясь в пучину очередного кризиса, но его страна шла вперед, выжила и выживала, что не могло не радовать. Кириллов видел множество негативных явлений, жуткую коррупцию и казнокрадство, бедность народа и чванство хозяев жизни, но видел, как потихоньку возрождается промышленность, прежде всего ВПК, и как почти убитая система образования находит в себе силы исторгать из своего чрева талантливых ученых, которые двигают вперед науку. Он видел, что об его страну, и не важно, как она теперь называлась, пусть не СССР, пусть Россия уже боятся вытирать ноги. Космические аппараты бороздят ближний космос, человечество готово к покорению Марса, а компьютеры и робототехника облегчают жизнь людей.

Ужас и негодование охватили его вновь, когда жалкий фигляр, пародия на человека, в угоду своих западных хозяев спровоцировал войну на Украине. Волна ненависти к потомкам недобитков с промытыми мозгами, одномоментно переставшими быть братьями и возомнившими себя высшей расой, вновь захватила его сознание, но не поколебало его веру в победу и надежду на лучшее.

Он был почти уверен, что родина не пропадет, несмотря ни на какие трудности. Опять возникла фраза из лексикона Машиного отца: «Всё, что не убивает, делает нас сильнее», – кто же это сказал, какой-то, немецкий философ, фамилию не помню.

– Ницше, – вдруг подсказал голос незнакомки, – Фридрих Ницше.

– Точно, – повторил Кириллов и проснулся

Фильм, другого слова для названия этого действа Евгений не нашёл, закончился вместе с пробуждением, и ему показалась, что с ним закончилась и его, Кириллова Евгения Николаевича, жизнь.

По-видимому, такую же мысль разделяли все присутствующие, посмотревшие это шоу, не было среди них равнодушных к увиденному. Все сохраняли гробовое молчание, никто не генерировал своих мыслей и не посылал их в пространство, по крайней мере, Кириллов их не слышал, видимо, от впечатления, просмотренного и пережитого.

Однако понемногу народ стал приходить в себя.

Диалог эголатов с примерным переводом на доступный землянам язык.

Краткий доклад о происшедшем событии.

Координатор второго планетарного уровня Эгостап, куратору планетарного сектора Эквиту:

– Господин куратор, переход группы объектов прошел в штатном режиме, незначительная помощь в регенерации тканей потребовалась 24 особям из числа перемещённых. Сейчас все перемещённые лица находятся в состоянии искусственной иммобилизации, то есть полностью обездвижены, при этом их мозг работает в нормальном режиме. В группе 117 объектов гуманоидного типа, идентичных по своей природе жителям планеты ZAv-00118 или Агора, как называет её часть населения, куда планируется их отправить. Изначально планировалось переместить 132 объекта, которые были зафиксированы зоной перехода. Но в связи с имевшим место боестолкновением с группой противоборствующих им гуманоидов мы потеряли 18 особей, в том числе наиболее ценного и обладающего нужными нам способностями. Оставшиеся 114 объектов были захвачены зоной перехода и перенесены на нашу базу. Все 114 гуманоидов относятся к одному периоду – сентябрь 1941 года по нынешнему исчислению Терры. Кроме этого, по не зависящим от нас причинам, в результате погрешности работы хроноканала зоной захвата были перемещёны ещё три особи аналогичного вида, не относящиеся к данному периоду. Их период обитания на Терре соответствует марту 2020 году. Все вышеперечисленные объекты были должны погибнуть в своем мире, и их переход в эту реальность никак не отразится на дальнейшей жизни Терры. Кроме этого, нами были перемещёны некоторые материальные ценности и значительные запасы техники, оружия и экипировки, которыми данная группа гуманоидов может распорядиться для закрепления своего положения в новом мире. Всё в соответствии с существующим уложением законов о принудительном перемещёнии лиц и имущества в суррогатные или искусственно созданные миры, так что в этом отношении мы действуем в рамках дозволенного и не нарушаем договоренностей с нашими партнерами.

Куратор планетарного сектора Эквит, координатору 2- го планетарного уровня Эгостапу:

– Я понял из вашего отчета, что операция по перемещёнию основного, нужного нам объекта провалилась, и не один из наличествующих гуманоидов не способен решить поставленные задачи?

– Да, к сожалению, это так…

– Тогда зачем нам нужна эта группа людей? Не проще ли ликвидировать ее и дождаться нового периода работы хроноканала с новым подходящим нам объектом? К тому же в группу затесались три лишних гуманоида.

– Мы думали об этом, господин координатор, и даже планировали уничтожение данных особей, однако по имеющейся инструкции мы сообщили о наших действиях в представительство главного предиктора и оттуда пришел ответ, согласно которому уничтожение данного гуманоидного материала нецелесообразно.

– Почему нецелесообразно, и почему я не имею этого ответа?

Координатор Эгостап дипломатично не заметил вторую часть вопроса начальника – он отлично знал, что Эквит давно уже не фаворе у руководства и досиживает на своем месте последние дни. Ему готовы поставить в вину любой промах и даже невозможность доставки в живом виде нужного объекта, хотя в последнем случае его вины нет вовсе.

– Господин координатор, главный предиктор считает целесообразным использовать данных перемещённых лиц для создания условий приема нужного нам гуманоида. Они должны заложить основу для быстрой интеграции необходимого нам объекта и дальнейшей реализации наших планов.

– Иными словами, они должны внедриться в одно из обществ на подконтрольной нам планете и приспособиться в нем.

– Не совсем так, господин куратор, им предстоит не просто приспособиться на Агоре, им предстоит частично приспособить ее под себя. Слиться в неком симбиозе с существующим там режимом.

– Но это нарушит веками поддерживаемый порядок и создаст нежелательный толчок к развитию данной, с позволения сказать, цивилизации.

– Нет, господин куратор, они просто не успеют: у нас, как, впрочем, теперь и у них, осталось шесть, от силы семь, оборотов вокруг местного светила…

– Вы так уверены, что точка бифуркации настолько близка?

– Это не мое мнение, это мнения ученых.

– Я бы поспорил с этими доводами, насколько мне известно, в научном совете нет единого мнения на этот счет. Хотя в любом случае нам необходимо собрать кристаллическую решетку «странников», что поможет переводу массы планеты в кинетическую энергию путем столкновения ее с крупным астероидом, не дожидаясь точки бифуркации. Впрочем, если бифуркация совпадет с нашими действиями, это многократно усилит эффект.

– Да, это наш шанс, нужно лишь добыть три оставшихся компонента, и они их нам добудут.

– Ну что же, тогда только остается согласиться с предиктором – пусть пока живут, но под нашим контролем.

– Безусловно, господин куратор. Пока они были в состоянии обездвиживания, я предложил им посмотреть четырехмерное шоу с элементами глубокого погружения и иллюзией участия в происходящей демонстрации. Это шоу близко им и понятно, в нем отражены этапы истории их страны, будущее, которое они никогда бы не увидели. Во время просмотра они были очень эмоционально раскрыты, и нам удалось легко вживить им биологические чипы в мозг. Сейчас мы можем частично контролировать их мысли и поступки, корректируя их в нужном нам направлении. Кроме этого, мы в состоянии выводить на экран изображения, которое воспринимает их зрение.

– Вы хотите сказать, что мы в состоянии видеть их глазами, как в работе с нашими подопытными агорийцами?

– Именно так, господин куратор. В этом они нисколько не отличаются от местных гуманоидов, сами понимаете – один тип.

– Хм, интересно, однако, насколько мне известно, при подобной работе нередко случаются сбои, к тому же биологические чипы не всегда приживаются одинаково.

– Да, есть проблема, особенно у людей с особыми способностями, их мы контролировать не можем, но таких в группе, похоже, нет. С нашими гостями всё довольно просто, именно для того, чтобы чипы лучше адаптировались в головах пришельцев, мы заставили их эмоционально раскрыться.

– Каковы результаты?

– Так или иначе раскрылись все, но трое прибывших из более позднего времени реагировали сдержанно и менее эмоционально.

– Вы хотите сказать, что вживление чипов в их мозги вызывает определенные сложности?

– Да, до определенной степени.

– Но тогда я возвращаюсь к мысли о частичной ликвидации. Зачем нам проблемы, которые могут испортить всю картину?

– О, Вы неправильно меня поняли, никаких сложностей, всё будет под контролем. Главное, расположить их к себе, здесь играет каждая мелочь – например, я говорю с ними женским голосом, тембр которого оптимально настроен на их восприятие. Если будет нужно, они увидят на экране очень красивую девушку, в диалоге с ними мы планируем использовать методику воздействия на их чип, позволяющий нам внушать нужные идеи, причем сами они будут думать, что приняли самостоятельные решения. Прежде всего, это будет относиться к их командованию. Думаю, что пришельцы сохранят военную структуру в своей группе, по крайней мере, на первых порах, так проще выжить.

– Пожалуй, Вы правы, это оптимально, но все под Вашу ответственность: за непредсказуемые действия Ваших подопечных будете отвечать только Вы. Я же со своей стороны рекомендовал бы Вам убрать из группы лиц с недостаточно функционирующим чипом – тремя гуманоидами больше, тремя меньше, не все ли равно.

– Господин планетарный куратор, – здесь Эгостап намеренно обратился в официальной форме, – перед тем, как выбрать нужную нам группу, я изучил некоторые аспекты жизни и среды этих гуманоидов. Скажу честно, на выбор именно этой партии человеческого материала меня натолкнуло сразу несколько аспектов, а именно, наличие в ней, к сожалению, сейчас погибшего лица – это первое. Второе – наличие перевозимых группой значительных для Агоры материальных ценностей. Как Вы сами понимаете, мы в силу известных Вам обстоятельств не можем снабдить перемещённых никакими материальными вещами из нашего мира.

– Понимаю, себе дороже.

– Вот именно, ну, и третий аспект: они покойники в своей реальности, как и положено по соглашению. Однако меня смущало и до сих пор смущает то обстоятельство, что их идеологическая обработка кардинально противоречит существующей на Агоре архаичной социально-экономической формации. Я готов был бы выбрать кого-нибудь другого для наших целей, но в зоне перехода эти были оптимальны.

– В чем же их противоречие социальной модели, принятой на Агоре?

– Да практически во всем! Их идеология, за исключением троих более поздних пришельцев, подразумевает свободу от эксплуатации человека человеком при приоритете сильного социального государства, ну, это, по крайней мере, в теории. Если честно, для наших целей быстрее бы подошли их оппоненты, опирающиеся в своей идеологии на вульгарную расовую теорию, они действуют без заморочек и с рациональностью, доведенной до открытого цинизма, но пока мы имеем то, что имеем.

– Ох, уж эти мне гуманоиды, накрутят всякой ерунды – не разберешься. Как вам хватает на все это терпения, Эгостап?

– Это моя работа, куратор.

– Сочувствую, я всегда считал и считаю, что гуманоиды – это случайно выжившая, тупиковая ветвь цивилизации.

– Боюсь, что с вами не согласятся наши соседи-антагонисты, то есть, простите, как принято сейчас говорить в официальных кругах, партнёры.

– Само собой, они же тоже гуманоиды. Интересно, если когда-нибудь остатки их вида мы поместим в зверинец и будем изучать с точки зрения психологии животного мира, – Эквит рассмеялся собственным мыслям. – Все они годятся только что для зоопарка.

– Впрочем, вернёмся к нашим вопросам. Так что Вы намерены предпринять для нивелирования противоречия по социальной структуре?

– Здесь то нам и могут пригодиться пришельцы из более поздней эпохи, они избавлены от этих идеологических штампов и более прагматичны. Один из них занимался бизнесом, в прошлом не вполне законным. Плюс к этому, я в самой доступной форме готов объяснить их командованию, что их первостепенная задача выполнять наши приказы или, лучше сказать, настоятельные просьбы; в противном случае к ним будут применены меры физического воздействия, вплоть до уничтожения отдельных зарвавшихся индивидуумов.

– Как-то не вяжется с той атмосферой любви и дружбы, с попытками расположить их к себе, о которых вы говорили ранее, – с усмешкой произнес Эквит.

– Ну, это как посмотреть, господин куратор. Я намерен заключить с ними соглашение, по которому они должны, прежде всего, добыть для нас три необходимых компонента. После этого им будет дана полная свобода рук и действий без каких-либо ограничений, а до тех пор, пока они не выполнят условия данного соглашения, они не имеют права дестабилизировать ситуацию на Агоре. При этом в мелочах они вольны делать всё, что им заблагорассудиться, кстати, я был бы не против, если бы они устранили некоторые совсем уж безобразные и чудовищные явления в некоторых обществах на этой планете.

– Хм, а Вам не все ли равно, дорогой Эгостап, как живут эти животные? Тем более, после получения компонентов жить им останется очень недолго.

– Конечно, мне по большому счету безразлично их существование, но, изучая со студенческой скамьи жизнь гуманоидных цивилизаций, я имею свой научный интерес в исследовании их поведенческих реакций и психологии при смене обстоятельств и активации внешних раздражителей. Все это поможет нам в дальнейшем в борьбе с нашими сегодняшними … В общем, в общении с нашими партнёрами, чтоб они поскорее сдохли.

– Я полностью разделяю последнее пожелание, координатор, чем скорей, тем лучше.

– Простите, уважаемый Эквит, но я должен вернуться к нашим подопечным и продолжить свою работу.

– Не смею вас задерживать, Эгостап.

Спустя несколько минут Эгостап в самом деле вернулся к своей работе.

***

На мысленном экране в мозгу каждого из перемещённых землян возник образ невероятно красивой девушки в легкой тунике, с весьма аппетитными формами и завораживающим голосом, который буквально проникал в душу.

– Ну вот, друзья, – сказала незнакомка, – вы посмотрели историю вашей войны и вашего прошлого мира. Теперь это все прошедшее и, увы, потерянное навсегда. Однако вас ждет совершенно новая захватывающая реальность. Мы вас спасли и подарим вам новый мир. Мир, который мы будем строить вместе.

– А кто вы, и с кем нам предстоит взаимодействовать? – мысленно спросил чей-то голос.

– Головачёв, кажется, – подумал Кириллов

– В свое время я сообщу необходимую вам информацию, Виктор Сергеевич.

– Точно, это Головачёв, вопрос должен был задать я, ведь я – командир и лидер. Странное слово «лидер», раньше оно мне в голову не приходило, как будто подсказал кто-то, – мелькнула мысль в мозгу Кириллова.

– Прежде всего, я хочу представиться. Меня зовут – Эола, для вас я – представитель цивилизации кураторов, которые отвечают за данный район галактики и поддержание жизнедеятельности на подконтрольных планетах и спутниках, а также обеспечивают безопасность сектора. Впрочем, это не имеет к вам никакого отношения, у вас будут совсем иные задачи.

– Интересно, какие это задачи и как они намерены нас использовать, -эта сгенерированная мысль принадлежала сразу нескольким людям. Однако девица на экране как бы даже не услышала ее, по крайней мере, никак не отреагировала. Она, как ни в чем не бывало продолжила свою речь.

– Сейчас же я сообщу весьма приятные для вас новости, – продолжал образ девушки.

– Во-первых, пока вы были заняты просмотром, мы загрузили вам в голову массу полезной информации, прежде всего, знание местных языков. Каждый из вас отныне является полиглотом, то есть обладает уникальной способностью понимать и говорить, писать и читать на двенадцати основных языках местного мира и по крайней мере воспринимать ещё пятьдесят туземных диалектов.

– Вот это здорово! – мысленно произнес кто-то, – А то я в школе даже немецкий не осилил, а тут такое.

– Царский подарок, – сформулировал мысль Вяземский, однако, как это может сказаться на нашем ментальном здоровье?

– Во-во, может крышу сорвет от ваших знаний, – этот голос не был знаком Кириллову.

– Ну, Вам точно ничего не сорвет, Леонид Витальевич, как, впрочем, и всем остальным присутствующим, – отшутилось изображение девушки.

– Кто такой Леонид Витальевич? Не знаю. И что за странный сленг – «крышу сорвет, чердак поедет»? Да что, черт возьми, происходит с башкой, и что это за слово «сленг»? Бред какой-то, как будто кто-то копается у меня в голове и подсовывает неизвестные или мало употребимые в моей жизни слова, – Кириллов не на шутку разволновался.

Тем временем девица на экране продолжала:

– Кроме этого, мы скорректировали ваши проблемы со здоровьем, избавив вас от большинства хронических заболеваний и вредных привычек, типа курения, так что табак вам вряд ли пригодится, по крайней мере, не в том виде, как вы использовали его ранее. Теперь ваш биологический возраст примерно соответствует 25-40 годам, естественно, речь идет о людях старших возрастов, а не о Вас, товарищ Патрикеев, и Ваших сверстниках – их биологический возраст остался на прежнем уровне.

– Уф. А то я напугался, этак в старика превращусь.

– Это в 25 лет-то старик, ты чо, младшой, енто ж самый рассвет молодости, – сказал кто-то из пожилых ездовых взвода Пилипенко.

Младший лейтенант Патрикеев пропустил мимо ушей фамильярное обращение "младшой" и заявил, что ему до 25 ещё целых пять с половиной лет, а стареть он не торопится. Его мысль поддержали как минимум два десятка присутствующих.

– За омоложение, конечно, спасибо, но что от нас потребуется взамен? – эта мысль принадлежала тому, кого назвали Леонидом Витальевичем.

– Всё по порядку, друзья, не надо торопиться, – ответила девушка на экране. Для того, чтобы вы лучше усвоили и поняли меня, мы отключим режим конференции, и вы будете слушать только мои мыслеобразы без возможности коммуникации между собой.

Через мгновение она продолжила.

– Итак, я уже информировала всех присутствующих, что вас больше нет в вашем родном мире. Мы постарались нивелировать психологическую травму, так как хорошо понимаем, что многие из вас оставили там родных и близких. С другой стороны, необходимо понять, что в любом случае вы для них погибли. Однако для вас нынешних, как вы понимаете, это совсем не так. Мы дарим вам возможность жить и наслаждаться жизнью в новом для вас мире. Спросите, что это за мир? Что же – вполне законный вопрос. Итак, я представляю вам ваш новый дом – это планета земного типа, немного меньше Земли в диаметре, с двумя большими континентами, омываемыми тремя океанами, и восемнадцатью крупными островными архипелагами разной степени удаленности от основной суши. Сейчас вы воочию, онлайн, как говорят в вашем мире господа из 21 века, – улыбнулась Эола -увидите ваш новый мир.

Кириллов с интересом уставился на экран.

Перед его глазами появился образ зеленой планеты, чем-то напомнивший Кириллову родную Землю. Два огромных континента с горами, пустынями и морями, реками и лесами, ну, и как положено, ледяными шапками по полюсам. Безбрежные океанские просторы. Кириллову казалось, что он то будто птица летит над ширью океана или бесконечной пустыней, то маневрирует между пиками гор, спускаясь в долины, то вдруг, как будто подброшенный неведомой силой, взлетает в заоблачное пространство, в космос и наблюдает всю планету целиком. Изображение завораживало Кириллова, но вскоре оно исчезло.

Перед глазами Евгения Николаевича снова встал образ прекрасной Эолы. В голове вновь раздался ее голос, сопровождаемый мыслеобразами, состоящими из картинок и графиков.

– Как вы видите, ландшафты и природа этого мира вполне схожа с земной и пригодна для комфортного проживания.

Теперь поговорим о людях, населяющих ваш будущий дом, об их жизни, обычаях, порядках, законах, верованиях и происхождении, наконец.

Давайте, начнем с происхождения здешних обитателей. Вы будете удивлены, но почти все люди на этой планете являются вашими соплеменниками или, скорее, бывшими сопланетниками, точнее – потомками ваших сопланетников, весьма отдаленными потомками. То есть генетически вы полностью идентичны с ними. Отсюда, я думаю, проистекает вполне законный вопрос: как такое могло случиться. Вот с этого мы и начнем наш рассказ.

Доната, Дхарти, Змина – у этой планеты так много имен, как только ее не называют аборигены (иногда Даром богов, иногда ново Землей или новым Миром), но там, куда отправитесь вы, она известна под именем Агора, так мы ее и будем отныне называть.

Агора была заселена с незапамятных времен различными представителями флоры и фауны, к сожалению, или в некоторых случаях к счастью для современных жителей, в большинстве своем не доживших до наших дней.

Дело в том, что на планете произошла страшная катастрофа: она столкнулась с астероидом, и вследствие чего на ней сильно поменялся климат и температурный режим, произведя необратимые изменения в ее природном и климатическом ландшафте, но об этом мы можем поговорить чуть позже. В целом, Агора одна из немногих экзопланет в этом районе космоса, приспособленная для теплокровной гуманоидной жизни.

Однако ценность ее была и остается поныне не только в этом.

Постараюсь объяснить, как можно доступнее, хотя, думаю, вряд ли кто из присутствующих, пожалуй, за исключением троих из вас, которые захватили период начального освоения околоземной орбиты и ближайших небесных тел вашей земной цивилизацией, слышал о теории кротовых нор или червоточин космоса.

Это так называемые пространственно-временные тоннели, один из них находится в непосредственной близости с Агорой, частично даже захватывая ее орбиту, именно им мы воспользовались для вашего перемещёния на нашу базу. Как устроены тоннели, я вам объяснять не буду, вы не сможете этого понять, скажу лишь то, что мы в состоянии использовать космические червоточины, но только лишь при определенных условиях.

Условия весьма жесткие, прежде всего из-за временных рамок и непредсказуемости, не зависящей от нас. Это вынуждает быть предельно осторожными и проводить очень трудозатратные по времени и энергии расчеты периодов открытия и, тем более, закрытия тоннелей. В противном случае есть риск погибнуть при переходе или остаться в чужом мире навсегда, наверняка, с таким же печальным результатом.

Неудобства, безусловно, колоссальные, но даже не это главное. Дело в том, что мы связаны по рукам и по ногам невозможностью посещать нужные нам миры, в частности наш родной мир, с той периодичностью, с какой бы нам хотелось.

Я предвижу сразу три вопроса: Где он ваш мир, что мы делаем в этой звездной системе и а мы то тут причем ? Ну, давайте – по порядку.

Как я уже говорила, мы являемся кураторами этого участка галактики, и место, где вы сейчас находитесь, является одной из наших баз, расположенных на искусственном спутнике планеты, которая станет вашим новым домом. Наш же мир во многих парсеках отсюда, так что долететь мы до него не можем, а использовать пространственно-временные тоннели можем весьма ограничено.

А теперь я отвечу на самый главный для вас вопрос: Зачем мы вас спасли и что мы хотим от вас взамен?

Очень правильный вопрос, потому что в этом мире, как и в вашем, ничто не дают бесплатно. Мы же вам подарили самое ценное – жизнь.

Так вот, об этом чуть попозже, а сейчас продолжим нашу лекцию об Агоре и ее обитателях.

Наверное, вы уже поняли, что предки живущих здесь людей попали в свой новый мир не без помощи того же тоннеля. Это случилось в 430 году до новой эры, если использовать земное летоисчисление. В то время на Земле свирепствовала пандемия, имевшая много названий: в античной Греции ее назвали чумой Фукидида, в тогдашнем Риме – Афинской чумой, в древнем Египте и Персии – черной смертью, а в Китае – просто мором. Это была не просто эпидемия, на человечество обрушилось сразу две напасти: пандемия чумы и эпидемия тифа. Множеству людей грозило вымирание, вымирали целые селения и города, но, по счастливому стечению обстоятельств, именно тогда на некоторое время открылся тоннель, что и спасло значительное количество обреченных.

Нами и некоторыми другими развитыми цивилизациями было принято решение переместить часть приговоренных эпидемией людей на эту планету.

С тех пор прошло около 2500 лет, местное человечество благополучно заселило планету и создало на ней несколько весьма самобытных очагов цивилизации.

Мы до последнего времени почти не вмешивались в жизнь и обычаи обитателей планеты, однако всегда сильно ограничивали их технический прогресс, чему есть своя причина.

Дело в том, что на Агоре до той самой планетарной катастрофы существовала база одной очень древней цивилизации, мы называем их «Неведомые странники» или просто «неведомыми», потому что очень мало о них знаем. Однако те крохи познаний, которыми обладаем, позволяют нам говорить о них, как о могучей сверхцивилизации, способной на многое: в частности, на открытие пространственно-временных порталов, искривлению пространства в своих интересах, ну и так далее.

Перед самой катастрофой база была эвакуирована, но на планете остались несколько зон или, вернее, точек, опасных для простого человека, нахождение в них пагубно влияет на психику и может привести неподготовленных людей к безумию и даже к смерти. В любом случае, почти все люди теряют там сознание, механизм воздействия на живых существ в этих зонах, в чем-то схож с тем, что человек испытывает при переходе через пространственно-временной тоннель.

Основная закрытая территория, где располагалась база «неведомых», находится в малодоступной местности на отдаленном северном архипелаге. Так что добраться до нее, не имея высокотехнологических средств невозможно. Любое вторжение в закрытый периметр зоны без специальных ключей и кодов влечет за собой активацию системы безопасности на самоуничтожение, что неминуемо приведет к гибели всего живого на планете.

Ну, а если же ее не тревожить, то система совершенно безопасна. Поэтому, ограничивая доступ людей Агоры к научно-техническому прогрессу, мы спасаем их жизни, и жизнь на планете в целом.

Однако каждая медаль, как говорят у вас, имеет и обратную сторону.

Отсутствие серьезной научной и производственной базы привело к тому, что на планете сохраняются примерно те же социально-экономические формации, которые были характерны для начала ее колонизации. Безусловно, они эволюционировали, централизовались и создали пять устойчивых этнокультурных очагов со своим политическим и военным влиянием, со своей гегемонией. Плюс к этому существует множество племен, племенных союзов, кочевых орд и мелких государств, так или иначе взаимодействующих друг с другом.

Повторюсь, так было до недавнего времени.

Сейчас же, по нашим расчетам, может появиться возможность избавить планету от опасных для местного человечества зон и прекратить искусственное торможение науки и техники. Это кардинально улучшит жизнь аборигенов, позволит им свободно развиваться и со временем создать развитую цивилизацию, кстати, не без вашей помощи. Вы же и ваши потомки сможете занять ключевые посты в местном общественном устройстве. Иными словами, мы предлагаем вам работу прогрессоров, но при одном условии: вы в течении ближайших лет будете под нашим контролем выполнять определенные задачи, которые мы вам поставим.

Прежде всего, нас интересуют три артефакта, составляющие недостающий ключ к кодам базы «неведомых».

В детали вашей будущей работы будет посвящено ваше командование, от остальных членов группы мы ждем согласия или … – впрочем, не буду вас обманывать «или», как таковое, не предусмотрено. Сейчас же я включу режим конференции и дам всем желающим высказаться.

Буквально в первые секунды Кириллов уловил огромное количество мыслеобразов, посылаемых в пространство, но почти все они сводились к одному:

– Чего тут думать, соглашаться надо.

–Выбор-то без выбора.

– Коли нас спасли, так и мы должны помочь, тем более, дело-то стоящее…

Правда были и опасливые голоса:

– Пусть объяснят, что за работа?

– Темнят, что инопланетяне…

Но в основном преобладали:

– Помирать, так с музыкой…

– Хуже, чем было, уже не будет, соглашаться надо,-

– Ввяжемся в драку, а там – как фишка ляжет…

Таких было большинство, и, недолго думая, Кириллов заявил от имени всего отряда:

– Мы согласны, Эола, посвящайте в детали.

– Другого я от вас и не ожидала, – ответило изображение, – итак, Евгений Николаевич. Я выберу несколько человек из числа присутствующих, которых мы бы хотели видеть в руководстве вашей группы.

– Выбирайте, это, я так понимаю, ваше право, – согласился Кириллов.

– Хорошо, отозвалось Эола. – Я оставляю следующих людей: Кириллов Евгений Николаевич, Головачёв Виктор Сергеевич, Вяземский Владимир Викентьевич, Жуков Леонид Витальевич, Денисов Сергей Дмитриевич и Игнатьев Андрей Максимович.

Кириллов почему-то не удивился такому выбору: – Вяземского, Денисова и Игнатьева он уже знал, Головачёв – моряк, капитан 2 ранга, считай, равный ему по званию, а кто такой Жуков? Ну да ладно, чего гадать, познакомимся, в конечном счете, им виднее. Кто, как говориться, платит, тот и девушку танцует. Так, а что с остальными, куда их теперь?– и с некоторой тревогой подумал :

– А как же груз? Я и Игнатьев здесь, а груз-то там. Осадчук, ты где, старшина?

Эола прочла его мысли.

– Не беспокойтесь, Осадчук уже получил инструкции по охране вашего груза, он отвечает за него в ваше отсутствие, как вы и условились перед боем. Груз под охраной направится с остальными членами отряда.

– А остальные, куда они?

– Остальные члены группы будут сейчас же направлены на Агору. Им предстоит до прибытия руководства разобраться с материальным имуществом и животными, перемещёнными из зоны захвата и окружавших ее территорий. Прежде всего, было перенесено некоторое количество техники, оружия, боеприпасов и снаряжения, которое пригодится вам в дальнейшем. Все это имущество должно было погибнуть вместе с его бывшими хозяевами, а теперь послужит вашему, о простите, уже нашему общему делу. Поверьте, вы будете приятно удивлены его разнообразию и количеству.

– Хорошо, за сохранность груза и имущество отдельное спасибо.

– Ну что вы, какие счеты между партнерами и, я надеюсь, друзьями, это мелочи по сравнению с вашим переходом сюда.

– Тонкий намек на нашу зависимость от них, – подумал Кириллов и тут же осекся, – она же читает мысли.

– Хорошо, что вы это понимаете, Евгений Николаевич.

Кириллову показалось, что фраза была произнесена с усмешкой, но что делать, выбора-то не было.

Эола вновь отключила режим конференции, при этом экран в мозгу Кириллова погас, он погрузился в тишину и кромешную темноту.

Когда экран включился вновь, в сознании был только он один, остальные, судя по всему, были в отключке. Шлема на голове уже не было, он лежал на низком столике рядом с креслом.

– Колпак кто-то снял, пока был в безсознанке, – мелькнула мысль. Кириллов огляделся вокруг: он полулежал в своем кресле в полутемном овальном помещёнии с высоким сводчатым потолком. Кроме него в комнате находились его соратники в лице Вяземского, Игнатьева и Денисова, они были без сознания. Взгляд Кириллова упал на лицо Вяземского:

– Что это, что произошло, что-то изменилось?

Кириллов сразу даже не поверил своим глазам:

– О черт, внешность, возраст! – изменение возраста на Игнатьеве было почти не заметно, но на Вяземском…, – Невероятно!

Перед ним был отнюдь не шестидесятилетний с гаком мужчина, а человек средних лет, от силы сорока-сорока пяти, куда-то делись залысины, ушла часть седины и дряблость кожи лица.

– Интересно, как я выгляжу в свои тридцать шесть, может, совсем мальчишкой? – подумал Кириллов и лихорадочно ощупал свое лицо. – Похоже, тоже омолодили. Здорово, конечно, здорово, не обманули хозяева местной жизни. Что будет дальше?

Кириллов с неподдельным интересом продолжил осматривать своих товарищей.

Они, как и он, полулежали в весьма удобных креслах слева и напротив от него, а справа находились ещё два кресла с неизвестными Кириллову людьми. Оба человека были одеты в весьма странного вида костюмы: явно зимние, состоящие из теплых, похоже, прорезиненных, по крайней мере так показалось Кириллову, штанов оливкового цвета с накладными карманами и такого же цвета теплой куртки с капюшоном.

– Скорей всего, непромокаемые или водоотталкивающие, – подумал он, – и точно не нашего пошива, надписи-то на иностранном языке. А вот обувка точно наша – лётные унты. В таких и на полюсе не замерзнешь. Запарились, наверно, сидеть-то тут? Хотя вряд ли, здесь, думается, всем комфортно.

Кириллов продолжал рассматривать незнакомцев:

– Мужчины лет под сорок, впрочем, кто сейчас может определить точный возраст присутствующих? Явно широкоплечие, возможно, спортивного вида, под этими куртками не разобрать. Тот, что ближе ко мне, среднего роста, с правильными чертами лица, коротко стрижен, русые волосы, славянский тип. Второй – высокий, широколицый. Наголо бритый. Круглое, чуть скуластое лицо со сломанным носом боксера и шрамом на щеке, в дополнении всего – черная аккуратно подстриженная бородка. Колоритный тип, один раз увидишь – не забудешь.

– Сдается мне, что первый из них – Головачёв, или я все-таки ошибаюсь?

Углубившись в свои размышления, Кириллов только сейчас заметил, что уже не совсем один в этом помещёнии, Вяземский тоже начал приходить в себя, подавали первые признаки жизни и Игнатьев с Денисовым.

– Добрый день… – секундная пауза, и Владимир Викентьевич уставился на Кириллова. – А…это вы, товарищ подполковник, или всё же капитан госбезопасности? Вы изменились, Евгений Николаевич…?

– Я, профессор, похоже, что я.

– Я не профессор, а только доцент, – как-то растерянно поправил Кириллова Вяземский. – Как вы хорошо выглядите, помолодели лет на пять, прямо чудесно.

– Вы себя ещё не видели, Владимир Викентьевич, вот где чудо-то.

– В самом деле?

– Я не шучу, Вы просто «вьюнош» по сравнению с тем, что было, доктор. Вам лет сорок-сорок пять, не больше.

Вяземский внимательно осмотрел кожу рук и, прикоснувшись к лицу, блаженно улыбнулся, воскликнув:

– Действительно, это же замечательно, просто фантастика!

– Ну, кто бы спорил, – заметил Кириллов, – у нас последнее время одна фантастика.

– С пробуждением, земляки, – раздался слева незнакомый голос. – Давайте познакомимся – Жуков Леонид Витальевич.

Пришедшие в себя присутствующие представились.

– Я был прав, – удовлетворенно подумал Кириллов. – Жуков – это бритый боксер со шрамом на щеке. И вас – с пробуждением, не взмокли в своей экипировке?

– Да, как-то не успел, – ответил Жуков, – а вообще-то вы правы, не по погоде прикид-то.

С этими словами он начал расстегивать свою куртку, которая оказалась не только на кнопках, но и на молнии. Под курткой был одет комбинезон, который Кириллов принял за штаны.

Пока Жуков избавлялся от верхней одежды, окончательно очнулись Игнатьев, Денисов и Головачёв.

– С возвращением, товарищи, – приветствовал их Кириллов

– Я бы сказал, с воскрешением, – заметил Головачёв.

– Да, можно сказать и так.

– Снимай робу, Витя, упаришься, тело-то слушается, – произнес Жуков, потом, вдруг тупо уставившись на Головачёва, непроизвольно открыл рот.

– Витя, ты же , ты же …– тут он стал даже заикаться, – ты же совсем молодой.

Жуков попытался даже встать с кресла ,но ноги ещё дрожали, и он опустился вновь на сидение.

– Как и ты, Леня, как и все мы, по-видимому. К тому же пропала половина твоих шрамов на голове, и тот, что на лице, стал меньше.

Леонид непроизвольно коснулся своей бритой головы, ища на ней следы швов и не ощутив их, начал гладить себя по щекам:

– Охренеть, сказка какая-то, есть же польза от этих пришельцев.

– Кого ты называешь пришельцами, Леня? Пришельцы-то, походу, тут мы, – усмехнулся Головачёв.

– Да неважно – кто, все равно – просто круто.

Жуков, как во сне, пытался снять с себя куртку, но руки слушались плохо, лишь с третьей попытки ему удалось стащить с себя верхнюю одежду и остаться в спортивном костюме. Его примеру последовал Головачёв, остальные же рассматривали их экипировку с некоторым интересом.

– Сдержали слово эти, как их там, кураторы, как в сказке про молодильные яблоки, – в восторге произнес Денисов.

– Особенно на товарище Вяземском заметно, интересно, как там остальные?

– Я думаю, так же, как и мы, -сказал Головачёв.

Игнатьев посмотрел на Головачёва и вдруг спросил:

–А вы, что – полярники?

Жуков только горько хмыкнул, а Головачёв ответил:

– Нет, мы охотники, собрались на охоту и хотели срезать угол по зимнику, но лед оказался тонким в одном месте, и машина провалилась, ну в общем…

– В общем, понятно, я так понимаю, вы – наши потомки?

– Типа того.

– Понятно, – протянул Игнатьев, вас вроде трое было?

– Третий мой племянник Артем, – ответил Головачёв, – он – студент истфака, отправился с основной группой.

– Ну, и как вы там живете, в будущем-то? – задал вопрос Денисов. – Построили светлое капиталистическое завтра на наших костях, страну просрали? В кино-то, поди, правду показали?

– Правду, голимую правду. И то, что капитализм убогий и уродливый построили, и то, что союз профукали, – ответил Головачёв. – Но нашей вины тут нет. Когда Советский Союз разваливался, я только погоны лейтенанта получал, а Леня, вон, по госпиталям мыкался после Афгана.

– За меня говорить не надо, Витя, надо будет, я сам за себя отвечу, – как -то резко произнес Жуков. – Я ни перед кем здесь оправдываться не хочу и от других оправданий не жду.

– А нам и оправдываться не за что, – заявил Игнатьев, – мы честно выполняли свой долг перед Родиной и партией.

– Ну да, значит, ты святой и безгрешный, а партия твоя первая всё развалила и распродала. Шёл бы ты со своей партией… – Жуков зло посмотрел на Игнатьева.

– Ты партию не трожь… – лейтенант НКВД начал заводиться.

– А ну-ка помолчали все, – пресек начинающийся конфликт Кириллов, -хватит препираться и спорить, нашли место и время. Нам жить надо вместе и, быть может, выживать, прикрывая спину друг друга. Вы ещё подеритесь.

– Всё, парни, все партии, союзы – всё в прошлом, нет их больше и не будет, – отрезал Головачёв, присоединяясь к Кириллову.

В этот миг напротив сидящих возник столб света, и в нем все увидели знакомую фигуру Эолы. Это была лишь голограмма, но очень качественная с полной иллюзией присутствия.

– Ну, вот вы, кажется, начинаете знакомиться друг с другом, – в приятном голосе изображения прозвучала некоторая ирония.

– Да, начинаем притираться, – хмыкнул Денисов.

– Это хорошо, капитан, вам придется вместе жить и бороться за место под солнцем, Евгений Николаевич абсолютно прав. Вы должны запомнить, что совершенно чужие в этом мире и что ближе вас самих тут никого нет. Так что идеологические и прочие споры оставьте до лучших времен или забудьте навсегда, они погибли вместе с вашей прошлой жизнью.

Присутствующие закивали головами, возражать было нечего.

Эола продолжила:

– А теперь, господа, – после этого Эола специально сделала паузу, зная что большинству присутствующих это обращение было чуждо, и, посмотрев на реакцию, продолжила, – я не оговорилась, именно господа, потому что сейчас вы являетесь господами собственной судьбы. А также вы должны стать господами и здесь, на планете, по крайней мере, на некоторой её части – это и только это станет залогом вашего выживания. Вы спросите, зачем нам, таким могущественным и всесильным, это нужно? Я сейчас поясню. К сожалению, мы не столь могущественны, как вам представляется, и поэтому нам нужна ваша помощь, а она напрямую зависит от успехов вашей адаптации.

– И что вы со своими технологиями не можете сделать такого, что в состоянии сделать мы? – спросил Жуков.

– Мы можем многое, но не всё. Мы не имеем права высаживаться на данной планете и взаимодействовать с ее жителями, ни в какой форме, – пояснила голограмма.

– И кто же вам запрещает, – поинтересовался Кириллов.

– Запрещают законы и соглашения с нашими партнерами и соседями по контролю за этим участком галактики.

– То есть вы хотите получить доступ к базе ваших «неведомых странников», делегировав нам основную часть этой работы, я правильно понял? Сделать всё нашими руками? – высказал догадку Жуков.

– Вы почти правы, Леонид Витальевич, почти правы. Как я уже сказала, нам нужно получить с этой планеты три недостающих компонента, оставшиеся от "Странников". Они нужны для создания специальной структуры, которая позволит нам расширить наши возможности по управлению пространственными переходами и параллельно обезопасить этот мир, очистив его от угрозы запретных зон, дав толчок в его развитии. Кстати в виде бонуса, если вы выполните свою работу, мы разрешим и вам иногда пользоваться пространственным туннелем для кратких посещёний вашего бывшего мира.

– Как-то с трудом верится, что вы… и не можете сами добыть недостающие компоненты, – не унимался Жуков, – а мы, типа, можем.

– Нет. Вы не можете, Леонид Витальевич, вы вообще человек здесь случайный, как, впрочем, и господин Головачёв.

– А кто может? – спросил Кириллов.

– К сожалению, из вас никто.

– Так чего тогда мы здесь делаем? – удивился Денисов. – Зачем мы вам тогда нужны?

– Вот мы и подошли к основному вопросу, – в голосе Эолы прозвучала усмешка, – для того, чтобы ответить на него, я должна вам сказать, что добыть эти компоненты может человек, обладающий незаурядными способностями. Этот человек в состоянии контролировать свое сознание и быть малочувствительным к воздействиям волн, исходящих от генераторов защитного поля, окружающего нужные нам компоненты. По крайней мере он будет способен добраться до него и отключить, как мы ему покажем.

– Этот человек среди нас? – спросил Игнатьев.

– Нет, Андрей Максимович, увы, его с вами больше нет.

– То есть, как нет?

– Он погиб в бою незадолго до перехода, мы просто не успели его спасти. Нелепая случайность – пуля в голову и разрушение более половины мозга.

– А ваша регенерация тканей, как же она? – поинтересовался Вяземский.

– Только не в этом случае, Владимир Викентьевич: разрушение мозга – это конец. Если бы это были просто органы или даже сердце, но голова – увы.

– Это был ефрейтор Труханов, – сказал Игнатьев, – у него одного полголовы снесло вместе с каской. Единственная потеря моего взвода, какая нелепость, угораздило же.

– Война, – философски заключил Вяземский.

– Так, ну и что же нам теперь прикажете делать? – спросил Жуков, – Мы же не вырастим в своем коллективе нового уникума, или без него можно обойтись?

– Без него нам не обойтись, и вырастить его вам не удастся, – ответила голограмма, – а что вам делать, я скажу. Вам, прежде всего, нужно жить и вживаться в этот мир, подстраивая его под себя и готовя материальную и политическую базу для приема очередного посланника с уникальными способностями. Он должен появиться в течение трех местных лет, может, чуть раньше : именно тогда на краткое время откроется окно в ваш бывший мир, и мы постараемся переместить нужного нам человека сюда.

– Вы нам сообщите об этом? – спросил Кириллов.

– Сообщим, безусловно, сообщим и точное время перехода, и район. У этого человека будет одна особенность, в отличии от вас, он не потеряет сознания при перемещёнии или, точнее, почти не потеряет: ему будет плохо, но в продолжительное беспамятство он не впадет.

– Вы сказали, что сообщите время и место, стало быть, он минует эту базу, – Кириллов обвел вокруг себя руками.

– Да, краткий период открытия хроно-пространственного окна не даст возможность задействовать нашу базу. Так что перемещаться он будет прямо на Агору, но об этом говорить рано. Ваше основное задание здесь и сейчас – это выжить и достичь определенного общественного положения в структуре одного из государств планеты.

– Ясно, приложим максимальные усилия, – сказал Кириллов.

– Да, прикладывайте, это, прежде всего, в ваших же интересах, Евгений Николаевич, тем более, со своей стороны мы обещаем вам определенную поддержку. А теперь давайте поговорим о социальной и политической структуре мира, в котором вы окажетесь. Я уже говорила вам, эту планету населяют потомки выходцев с Земли, пострадавших от пандемии. Так вот, так как болезнь распространялась с востока на запад по всей Евразии, мы так же заселяли спасенных по линии Восток-Запад на основной континент.

В этот момент на месте столба из света и голограммы Эолы в центре зала возникла огромная рельефная 3D карта с очертаниями границ расселения племен и народов, городов и государств. Появлялись и исчезали этнические облики людей, причудливые архитектурные формы дворцов и храмов, порой до боли знакомых, а порой абсолютно неведомых зрителям.

Голос Эолы комментировал это шоу:

– В результате случившегося на востоке этого континента живут, как и на Земле, потомки китайцев, создавшие империю Син, и полностью от них зависящие народы, населяющие земную Юго- Восточную Азию. На экране возникли очертания большого государства с Востока и Юга, омываемого морями и прикрытого от соседей высокой горной грядой на Севере и Западе.

Эола продолжала:

– Далее на Запад лежит Ассанидская империя или царство Ассанидов – это потомки персов и покоренных ими племен.

У всех перед глазами раскинулась бескрайняя империя, простирающаяся от Синских гор и далее на заход местного Солнца, она включала в себя пустыни и степи, леса и равнины, заснеженные пики гор и плоскогорья, сотни больших и малых городов и селений.

Кириллов, Денисов и Игнатьев завороженно смотрели на экран, немалый интерес проявили Головачёв и Жуков, они хоть и имели представление о 3D графике, но такое качество изображения просто ошеломляло. К тому же подобный экскурс в местную историю и политику был не просто интересен, он был жизненно необходим.

Наглядная лекция продолжилась, экран сместился ниже.

– Южнее располагаются потомки индусов, у них нет единого государства, а наличествуют больше сотни более-менее крупных княжеств и царств.

Перед присутствующими возник большой полуостров с многочисленными островными архипелагами, он мало чем походил на известную всем Индию, скорей уж по форме напоминая изогнутый полумесяц, клином уходящий в океан. На политической карте его перерезали десятки границ, делавших местный Индостан похожим на лоскутное одеяло.

– А почему тогда их не захватили соседи, если нет единого центра? -подумалось Кириллову, он вспомнил учебник по истории Древней Руси. – Там феодальная раздробленность и все такое…

Свою мысль он высказал вслух. Эола ответила.

– Вы правы, Евгений Николаевич, все они находятся в перманентной войне друг с другом. Однако попытки захвата их соседями всегда кончались плачевно: при вторжении на их территории междоусобные распри заканчиваются и, объединившись, им удается выкинуть непрошенных гостей с своего полуострова, а потом междоусобица вспыхивает вновь.

– Интересно живут местные феодалы, весело – хмыкнул Игнатьев.

– Да, не скучают, – подтвердила Эола, – только хочу поправить вас, Андрей Максимович, – обратилась она к Игнатьеву. – Здесь пока нет феодалов, феодализм и крепостное право, если пользоваться известной вам марксистской концепцией, это светлое будущее местного человечества.

– Ничего себе, – присвистнул Игнатьев, – а сейчас-то у них что?

– Рабство и классический рабовладельческий строй, но об этом потом, – ответило изображение девушки.

– Далее на Запад от Ассанидов, – продолжила она, – находится около двух десятков, так называемых, "вольных" городов-государств и мелких деспотий, которые то вступают за мзду и преференции в союз Ассанидами, то продаются их основному противнику Румелийской республике.

Вот о последней мы и поговорим подробней, потому что именно туда вы и отправитесь.

– Я так понимаю, Румелийская республика – это что-то вроде древнего Рима, – не удержавшись, спросил Головачёв.

– И да, и нет, Виктор Сергеевич. В отличие от Рима ее основали не только римляне, хотя, пожалуй, их потомки там доминируют, но в целом это республика народов, так называемого, внутреннего моря или огромного соленого озера.

– Это как наше Средиземноморье.

– Можно сказать и так, только климат более жаркий, потому что ближе к экватору, так что почти не бывает зим. Надо вообще сказать, что на Агоре в силу ряда причин теплее, чем на вашей родной планете.

На экране возникла карта Румелии или Румелийской республики.

– Эта страна раскинулась на западе континента и располагалась поначалу вокруг Внутреннего моря, постепенно расширяя свои границы в основном на север и запад континента, покоряя окрестные племена потомков галлов и, прежде всего, германцев.

– Хм, ты зараза, и тут германцы есть, – не удержался Денисов, – и сюда пролезли твари.

– Насколько понимаю я, между вашими германцами и местными полудикими племенами, живущими по лесам и болотам севернее Румелийской границы, дистанция огромного масштаба, – заметила Эола.

Денисов ничего не ответил, только дернул краешком рта.

На экране возникла карта Внутреннего моря с островами, береговой линией, изрезанной многочисленными бухточками, большими удобными заливами, гаванями кораблей и приморскими городами. Центральным из них была столица Румелия. Город насчитывал более полумиллиона жителей и считался одним из трех самых крупных мегаполисов планеты, превосходя Ассанидский Иштар и сильно уступая синскому Аньфэну- столице местных китайцев. Все это отражалось на графике. Далее шли цифры и статистика.

Кириллов пытался их запомнить, но у него плохо получалось, заметив его внутреннее напряжение, Эола успокаивающе произнесла:

– Вы просто смотрите и слушайте, постарайтесь уловить суть, а детали сами ложатся вам в подкорку мозга и всплывут, когда будет нужно.

Кириллов успокоился и отдался потоку общей информации.

Вскоре они узнали, что румелийцы – это не только потомки римлян, но и греков, и даже частично финикийцев из Карфагена или, как правильно сказать, Кар Хадаша. Заброшенные на эту территорию все вместе, а стало быть, вместе были вынуждены выживать и бороться с природой и агрессивными соседями.

Так, что Пунических войн между римлянами и карфагенянами в этом мире не было, да и Карфаген не был разрушен, потому как нельзя разрушить то, чего нет. В общем, народы приспособились, притерлись друг к другу, основали города, установили законы и создали устойчивую государственную структуру.

Главенствующую роль в них заняли потомки Ромула, они составили политическую и большую часть военно-административной верхушки, держали примерно половину банковской системы, владели землей. Финикийцы занялись привычной им морской торговлей, слава их торговых домов гремела по всему внутреморью, не брезговали ростовщичеством, а порой и пиратством, а как следствие, безусловно, имели свое лобби в сенате. Производственные предприятия Румелии, как правило, находились в руках потомков греческой общины, они же брали на откуп рудные месторождения. Были, конечно, и нередкие исключения, но они, как известно, лишь подтверждали правило.

Структура румелийского общества очень напоминала римскую: на верхушке правящей пирамиды был сенат, состоящий из патрицианских и олигархических семей, владевших огромными земельными поместьями и тысячами рабов. На ступеньку ниже от сенаторов стояли, так называемые, "наездники" или «всадники» – сословие, аналогичное тому, что было в древнем Риме , своего рода дворянство, земли у них было поменьше, поместья победнее, но зато многие из них имели банки, доходные дома и брали на откуп налоги с провинций, грабя их население. Ещё ниже были плебеи весьма разного достатка, от нищих до зажиточных, имевших собственные мастерские, магазины, порой сотни рабов и мечтавших купить себе титул "всадника".

Все они были гражданами формально с почти равными правами, по крайней мере, на них распространялись законы, гарантировавшие им защиту и покровительство государства.

Ну, это, конечно, в теории – на практике нищий ремесленник или крестьянин никак не мог тягаться с «всадником», не говоря уж о сенаторе.

Кроме граждан, то есть людей первого сорта, на социальной лестнице стояли «не граждане» – приехавшие в столицу иностранцы и провинциалы так же весьма разного достатка; а за ними шли вольноотпущенники – другой полузависимый от местной олигархии люд. У этой публики, как правило, тоже была мечта получить румелийское гражданство, а с ним и все преференции: от бесплатной раздачи хлеба, до снижения налогов и полной защиты законом.

На дне этой социальной лестницы находились рабы, имевшие статус двуногого скота, говорящих орудий труда. Правда, и они были не однородны: от домашних слуг, надсмотрщиков и управляющих, до колодников на рудниках, жизнь которых не стоила ничего.

– Интересная пирамида, впрочем, ничего нового: олигархи, граждане, не граждане, гастарбайтеры, понаехавшие и прочее, – проворчал Жуков.

– Да, структура… – в задумчивости согласился Кириллов

– Сломать бы ее к чертовой бабушке, – произнес Игнатьев.

– А вот ломать, мы вам ее крайне не рекомендуем, – раздался голос Эолы, – она сложилась веками и будет существовать, по крайней мере, до тех пор, пока вы не выполните наше задание. Ну, а затем делайте, что хотите, но и тогда лучше дров сразу не ломать, это мой вам совет.

– Ну, это я так, в сердцах, – сказал Игнатьев, – ясно, что ничего ломать не будем, во-первых, мало нас, а во-вторых…

– А во-вторых, лейтенант, со своим уставом в чужой монастырь пока соваться рано, – прервал его Кириллов.

– Вы правы, Евгений Николаевич, – сказала Эола, – к сожалению, на планете есть кое-что намного хуже румелийских порядков и рабства.

– Куда уж хуже? – не унимался Игнатьев.

– Поверьте, есть куда, и скоро вы в этом убедитесь.

– Чего, человеческие жертвоприношения, каннибализм? – спросил Вяземский.

– К сожалению, да и не только.

– Цивилизация…– хмыкнул Головачёв и добавил дальше неидиоматические выражения, которые обычно на флоте использует боцман, стимулируя работу такелажной команды.

– К сожалению, многие, если не все, проходили подобные этапы развития, – напомнила Эола, пропустив мимо ушей забористую речь моряка. –Впрочем, мы собрались здесь не обсуждать морально нравственные аспекты жизни туземцев и, тем более, осуждать их религиозные обряды, у нас другая задача, так что продолжим.

Далее шла лекция по денежной системе Румелии, к вящей радости Кириллова в ходу здесь было в основном серебро, золота было мало, и оно очень ценилось. По всему выходило, что они теперь обладатели баснословного капитала, что не могло не радовать.

Потом голограмма девушки всё же вскользь коснулась некоторых обычаев и традиций данного мира с кучей примеров и видеорядом.

Затем кратко пробежались по отдаленным областям планеты таким, как Аксумское царство очень далеко на юге, за границей "черных песков". У Кириллова это вызвало ассоциации с Сахарой и Африкой. Ну, а после «ознакомительного тура» по архипелагам, разбросанным в океане, повествование подошло к концу.

Изображение картин планеты пропало, и перед землянами вновь возник образ Эолы.

– Ну, что же, друзья, наша встреча, к сожалению, подходит к финалу, сейчас мы расстанемся. Вы будете перенесены на Агору к вашим соратникам, а мы проследим за тем, чтобы у вас не возникло больших проблем на первых порах. Если есть вопросы – задавайте.

– Как мы сможем с вами связаться в случае необходимости? – спросил Кириллов.

– В случае острой необходимости мы дадим вам средство связи.

В подтверждение ее слов буквально из воздуха на столике рядом с креслом Кириллова материализовался браслет из неизвестного серебристого металла.

– Оденьте его, Евгений Николаевич, оденьте, не волнуйтесь. Это система связи, вы всегда можете снять его, если захотите, но я не рекомендую убирать слишком далеко.

Кириллов с определенной опаской нацепил на своё запястье инопланетную штуковину и удивился ее невесомости и удобству. Браслет лег как влитой, и Евгений не почувствовал его присутствия.

– А как он работает?

– Очень просто: видите маленькое углубление сбоку, приложите к нему указательный палец, и через три секунды подвиньте возникшую панель, под ней будет маленький экран, как только он засветится, система вызова активируется. Но не беспокойтесь, мы поначалу будем следить за вашими действиями и при серьезной опасности скорректируем их.

– Оптимистичное начало, – усмехнулся Головачёв и процитировал когда-то услышанный рекламный слоган, – только при всем богатстве выбора другой альтернативы нет.

Эола пропустила эту реплику мимо ушей и, пожелав удачи, растворилась вместе со столбом света.

Практически в это же мгновение свет погас и в глазах землян, они вновь провалились в небытие.

***

Примерный диалог эголатов, переведенный на доступный землянам язык.

Генеральный предиктор Эрл – координатору второго планетарного уровня Эгостапу.

–Я доволен вашей работой, Эгостап, вам удалось успешно вживить в их головы чипы, и теперь они будут под нашим контролем.

–Да, мой господин, – Эгостап добавил подобострастия, – я сделал всё, что мог, в точности выполняя все Ваши инструкции. Именно Ваша блестящая идея использовать этот никчемный гуманоидный материал в наших интересах войдет в учебники, а я лишь инструмент вашей воли.

– Не прибедняйтесь, Эгостап. Ваши задумки с историческим шоу и их эмоциональным раскрытием, этот маскарад в виде сексапильный самки, как ее там звали?

– Эола, мой господин.

– Эола, хм, забавно. Да, пожалуй, ваши заигрывания с их командованием произвели на меня впечатление. Кстати, почему вы отделили основную массу от этой шестерки гуманоидов, зачем нужно было вести с ними диалог? Не проще ли закачать в их примитивный мозг всю информацию и отправить их всех вместе в новый мир.

– О, да господин генеральный предиктор, я тоже так думал, но, проанализировав состояние их мозга с учетом стресса, порожденного переходом, и регенерации, пришел к выводу, что есть риск потери чипа в случае перегрузки лишним объемом информации. Поэтому выбрал шестерых наиболее перспективных лидеров и продублировал фиксацию чипования несколькими лингвистическими формулами в процессе лекции. Закрепив его.

– Неплохо, Эгостап. Скажите, координатор, каким образом вы хотите отслеживать их действия? Ведь, как я понимаю, находясь на планете, они не будут полностью под нашим контролем.

– Под полным, конечно, нет, это просто невозможно, к сожалению, но мы сможем видеть обстановку их глазами и постараться корректировать их поступки, направляя в нужное нам русло.

– Хорошо, вы проделали значительную работу, но помните – это только начало, и вы, именно вы, несете полную ответственность за дальнейшие действия. Если все пройдет успешно, то место куратора будет вашим, а если нет – о вас никто не вспомнит. Что это с вами, Эгостап, вы покраснели? Следите за своим температурным режимом, дружище, вон даже чешуя покрылась испариной, не уподобляйтесь всяким там теплокровным. Сегодня можете отдыхать, Эгостап, а то общение с этими гуманоидами плохо отражается на вашем здоровье.

Первые дни в новом мире

2417 год от осованич Румелии или 2441 от обретения Новой Тверди

Пробуждение было мгновенным: ещё секунду назад Кириллов, полусидя в кресле, слушал наставления Эолы и смотрел на невероятное информационное представление, а сейчас он оказался в лесу.

Он лежал на зеленом ковре, состоявшем из толстого слоя мха и сочной, неестественно яркой травы, покрывающей землю. Лежал и смотрел в голубое безоблачное небо.

– Небо – как на Земле, лес, трава. Быть может, мне все приснилось, и эти инопланетяне, и этот перенос на другую планету. Возможно, меня просто контузило, и я потерял сознание, а сейчас, наконец, пришел в себя.

Над ним нависали кроны каких-то деревьев, отдаленно напоминавших сосны, их хвойный аромат пьянил и заставлял полной грудью вдыхать свежий, наполненный лесной прохладой воздух.

– Под Киевом сосен не было, – размышлял он, – но как похоже на Землю.

А может быть, это все-таки Земля.

Где-то совсем рядом почти по-земному щебетали неведомые лесные птахи, на верхушке дерева долбил кору дятел, слышалось монотонное жужжание шмелей – это были звуки и ароматы мирного леса, звуки и запахи, от которых Кириллов давно отвык. Он лежал и наслаждался, и ему не хотелось вставать.

Внезапно пение птиц смолкло и, вспорхнув с ветвей, они умчались в глубину чащи. Это насторожило Евгения, и он прислушался. Кто-то шел по лесу, треснула ветка под ногой, раздались человеческие голоса. Он приподнялся на локте, инстинктивно рука скользнула к кобуре на поясе, но она была пуста. Пистолета не было.

– Проклятье, я безоружен, а если это Земля, если война и – немцы…, живым не сдамся.

Он быстро отполз за ближайший куст и затаился.

– Кустарник густой, могут не заметить, – подумал он

Но, когда на поляну вышли трое, у Евгения отлегло от сердца.

– Все-таки это не сон, – подумал он. – Другая планета, их новый мир.

На поляне стояли и озирались вокруг Жуков, Вяземский и Игнатьев. Они негромко переговаривались и явно кого-то искали.

Кириллов встал и вышел из-за куста. Его заметили и все устремились в его сторону.

– Ну, вот и командир нашелся – воскликнул Жуков, – а мы думали, что уже вас потеряли, или не отпустили эти кураторы.

Игнатьев козырнул и хотел по привычке доложить.

– Товарищ капитан…

– Погоди, Андрей, потом доложишь, – совсем по-простому сказал Кириллов и сгреб в охапку обалдевшего Игнатьева.

– Живы, живы, понимаешь, и слава богу, раз из той передряги выбрались, то, значит, и здесь выживем.

Затем обнял Вяземского и крепко пожал руку Жукову.

– Как себя чувствуете, Евгений Николаевич, – спросил Вяземский.

– Прекрасно, доктор, а где Денисов и Головачёв.

– Они в лесу в полукилометре отсюда. Головачёва переместили не совсем удачно, он до сих пор в себя не пришел, капитан Денисов с ним остался, ну, а мы вот за вами, значит, пошли. Думали и у вас проблемы, может, без сознания или ещё что похуже.

– Да, видимо, я тоже очнулся не сразу, а как вы узнали что я здесь? – удивился Кириллов.

– Это сложно объяснить, – сказал Вяземский, – но когда, с позволения сказать, тело материализуется в этом мире, то окружающие люди чувствуют странную вибрацию и оптическое искривление пространства в месте перехода.

– Вот мы и определили направление и примерное место вашего нахождения, – подтвердил Игнатьев.

– Ладно, теперь все ясно, пойдемте к Головачёву и Денисову, а там и своих начнем искать.

– А чего их искать, там они, недалеко, – Жуков махнул куда-то в сторону, – на другом берегу реки или озера. Их слышно было, моторы работали, этот звук не спутать.

– Хорошо, что недалеко. Кстати, оружие у кого-нибудь есть, а то у меня кобура пустая.

– У нас тоже, – почти хором сказали Игнатьев и Вяземский.

–Ну, а мой "Тигр" вообще с машиной утоп, – ответил Жуков.

– "Тигр"?

–" Тигр" – охотничий карабин, – пояснил он.

– Понятно, – хмыкнул Кириллов. – Забавное название, ну да ладно, пошли, охотник.

Через несколько минут они нашли Денисова, который, намочив из фляжки свою пилотку, прикладывал ее к голове пришедшего в себя, но бывшего явно в не лучшей форме Головачёва.

– Что болит? – спросил Вяземский. – Как вы?

– Голова раскалывается, даже говорить больно.

– Потерпите, я сейчас вам помогу.

Вяземский осторожно взял голову моряка и стал сначала легко, потом все более интенсивно массировать и разминать какие-то точки на его шее затылке и висках. Боль понемногу стала стихать, и Головачёв почувствовал себя лучше.

– Спасибо, доктор, мне лучше, отпускает. Помогла ваша акупрессура.

– Шиацу, – ответил Вяземский, – у нас его практиковал один врач, долго служивший на КВЖД в Харбине, он меня кое-чему научил. А вы, я так понимаю, тоже знакомы с точечным массажем?

– Да, но очень поверхностно.

– Если вам лучше, можем продолжать движение, нужно до своих добраться. Идти сможете? – спросил Кириллов.

– Да. Думаю, да.

– Тогда вперед!

Своих они обнаружили, как и предполагалось, на берегу довольно большого озера, вытянувшегося с востока на запад.

Кириллов с удивлением ещё издали увидел большое количество разнообразной техники, в основном автомобильной, и очень приличный табун лошадей, голов под сотню.

– Ни хрена себе, – удивленно произнес Игнатьев, – откуда такое богатство, чего мы со всем этим делать-то будем?

– Не бойся, лейтенант, – усмехнулся Денисов, – имущества много не бывает, оприходуем.

– Не сомневаюсь, – проговорил Жуков, – бесхозным не останется.

– Да, бывшим хозяевам оно ни к чему, – сказал Вяземский и снял с головы фуражку.

Его примеру последовали остальные.

– Ладно, не раскисать, товарищей наших не вернуть и нам уже в прошлое не вернуться. Тем более, вон глядите: не только наша техника тут, вон за кустами мышиного цвета машины, – ободрил их Кириллов и показал в сторону зарослей.

В нынешнее расположение отряда вела едва заметная тропа, петлявшая вдоль берега, по ней они и пошли. Как оказалось, их давно заметили, лейтенант Кузьмин, временно взявший на себя командование, довольно грамотно выставил секреты. Когда они поравнялись с кустами терновника или похожего на него местного растения, их окрикнул часовой.

– Стой, кто идет?

– Свои, не узнал, что ли, – весело откликнулся Кириллов.

Из кустов, широко улыбаясь, поднялся младший сержант из денисовской роты и, приложив руку к пилотке, громко, как на плацу, произнес.

– Старший поста младший сержант Гришин, Я, товарищ подполковник, узнал вас сразу, вы с товарищами командирами мимо одного секрета уже прошли и не заметили, а мы – второй. Я уже послал бойца к лейтенанту Кузьмину, он пока у нас за старшего, чтоб вас встретили.

– Послал, хорошо, но мы и сами дойдем, думаю, не пристрелите, как шпионов, – пошутил Кириллов

– Что вы, никак нет. Мы за вас очень волновались, некоторые думали, что вас в заложниках оставили эти…как их? Тьфу ты пропасть, забыл…

– Кураторы, – подсказал Вяземский

– О, точно – кураторы.

– С оружием как у вас сержант? – спросил Кириллов.

– Вот винтовка и четыре обоймы имеются, – сержант показал на свою мосинку.

– Я имею в виду вообще в отряде?

– Аа… с этим полный порядок: и оружие, и бронетехника, и боеприпасы.

– Бронетехника? – переспросил Денисов.

– Ну да, танк там, наш БТшка, тот что на броде, и броневики: один-то наш да немецкие две штуки.

– Похоже, сюда стащили всё, что было в районе перехода и должно было погибнуть, – заключил Головачёв.

– Похоже, – согласился Кириллов. – Надо посмотреть, что на ходу, а что – откровенный хлам, если такой имеется. Смотрю, и лошадей у нас прибавилось.

– Так точно, пасутся, стреножили, чтоб значит не разбредались, – ответил Гришин.

– Ну, это правильно, – одобрил Кириллов, – Ладно, товарищи пошли дальше. Благодарю за службу, сержант.

– Служу трудовому народу.

Ответ сержанта, прозвучавший на автомате по уставу, до 1937 года, сержант видимо служил срочную в начале 30-х и был мобилизован из запаса. Сейчас следовало говорить Служу Советскому союзу, так что ответ Гришина вызвал усмешку Жукова, которую заметили все, и заставил Кириллова задуматься:

– А кому они сейчас, в самом деле, служат? Что не трудовому народу – это точно, также точно – как не царю и не отечеству. Кураторам? Самим себе? Да, наверное, пока самим себе, а дальше – поглядим, если доживем.

Они двинулись вдоль берега и по дороге увидели идущих им навстречу помолодевших Кузьмина и старшину Пилипенко в сопровождении бойца, видимо, из секрета, посланного Гришиным.

– Ну, вот и комитет по встрече высоких гостей, -пошутил Жуков.

– Да, похоже, – сказал Денисов и удивленно воскликнул, – эх, так вот это Пилипенко! Он ли это?

Если Кузьмин изменился незначительно, то старшину Кириллов бы не узнал – от былого Пилипенко осталось разве что кавалеристская походка да кривоватые ноги. Перед ним стоял коренастый мужчина кровь с молоком, около сорока лет отроду, загорелый, с непослушным чубом, упрямо вылезающим из-под фуражки.

На секунду повисло молчание, встретившиеся разглядывали друг друга, как будто увидели впервые.

– Ну что уставились, живых покойников что ли не видали или уж совсем нас похоронили? – весело спросил Кириллов.

Кузьмин опомнился и, отдав честь, доложил:

– Товарищ подполковник, или… – Кириллов махнул рукой, мол одобряю, пусть будет подполковник, лейтенант продолжил, – отряд благополучно прибыл на планету Агору, в отряде насчитываются сто восемь бойцов и командиров, а также трое гражданских лиц. Раненых нет, больных нет.

Кузьмин поспешно расстегнул планшет и достал из него командирский блокнот, сверяясь с записями, продолжил доклад:

– На вооружении, -тут он немного смутился, но быстро поправился, – в наличии восемьсот пятьдесят шесть винтовок разных типов, семьдесят два пистолета-пулемета, двадцать пять ручных и станковых пулеметов, включая трофейные, пятнадцать ротных минометов, два противотанковых ружья польского производства, немецкий бронетранспортер, один бронеавтомобиль БА-20, один танк БТ-5 и двадцать восемь единиц мотоциклов, легкового и грузового автотранспорта, а также медицинского и спецтранспорта, включая одну ремонтную "летучку", одну генераторную станцию и два бензовоза. Несколько единиц техники не на ходу, ремонтируем. Кроме этого в наличии имеется примерно восемьсот двадцать тысяч патронов различного калибра, около тысячи минометных мин, сто пятьдесят снарядов калибра 45 мм к танковой пушке, более трех тысяч ручных гранат различных типов, ещё около тонны толовых шашек в ящиках по двадцать пять килограммов и запас бикфордова шнура к ним. Также имеется 98 пистолетов и револьверов нашего, германского и бельгийского производства значительное количество холодного оружия, кавалерийские шашки и штыки разных типов. В наличии табун лошадей девяносто пять голов и двенадцать единиц гужевого транспорта, в том числе полевая кухня, а также большое количество разного вещёвого воинского и гражданского имущества. Подсчет продолжается. Доклад закончил.

У Кириллова, как, впрочем, и у всех присутствующих, от вышеперечисленных цифр слегка отвисла челюсть.

– Двадцать восемь машин, мотоциклов, четыре единицы бронетехники, – повторил он, снимая фуражку и вытирая со лба пот тыльной стороной ладони, – да у нас водителей в отряде столько не будет. Вот подарок-то прислали. Пойдемте, товарищи, задал ты нам задачку, лейтенант, будем думать, как быть дальше.

Старшина Пилипенко доложил о том, что личный состав накормлен горячей пищей и что продуктов хватит на двое суток по армейским нормам, потом тоже достал из своей планшетки какие-то записи и попытался на ходу показать их Кириллову, но это у него не получилось.

– Погоди, старшина, нам бы с этим добром хоть как-нибудь разобраться.

Войдя в расположение отряда, Кириллов убедился, что лейтенант Кузьмин не терял зря времени: большая часть техники была приведена в рабочее состояние, ящики с боеприпасами и лишнее оружие погружены в грузовики, остальное имущество спешно сортировалось и тоже готовилось к транспортировке.

Проходя мимо личного состава и по ходу отвечая на приветствия, Кириллов видел, что люди здоровы и заняты делом.

К нему подошли лейтенант Смирнов и младший лейтенант Патрикеев, Кириллов выслушал их доклады: танкист с группой водителей и механиков занимался ремонтом немецкого БТР, а Патрикеев со своими строителями помогал организовывать погрузку имущества.

– Пока продолжайте, но чтоб через полчаса были у моей «эмки» на военном совете.

– Игнатьев, я к Осадчуку, а вы с капитаном оповестите весь начсостав, включая командиров отделений, что через тридцать минут назначаю совещание у наших машин. Да, вот ещё что, перепишите все ВУС и заодно гражданские профессии, если таковые имеются.

– Уже переписали, вот список всего личного состава и гражданских с учетом профессий и специальностей, -с этими словами Денисов передал два листа, исписанные каллиграфическим подчерком.

– Молодец, лейтенант. Да, и вот этого писаря, который тебе листы писал, ко мне пришлешь, при мне будет – почерк на загляденье.

– Слушаюсь.

– Я к своим медикам, – сказал Вяземский.

– Давайте, но через полчаса я вас жду тоже, вы теперь наш начмед.

– Есть, через полчаса, – ответил доктор.

Кириллов поискал глазами машину со спецгрузом, она стояла в несколько в отдалении от остального автотранспорта под охраной бойцов НКВД, рядом расположилась «эмка» Кириллова и ещё какая-то легковая машина неизвестной конструкции.

–О, это же мой УАЗик, – показал на незнакомую машину Головачёв, – и его переместили. Рабочая лошадка, знать, ещё побегает.

– Машина пригодится, сразу видно – вездеход. На ней под лед провалились? – спросил Евгений.

– На ней родимой, на ней, наши импортные внедорожники в селе оставили у знакомых и взяли старого проверенного конька родом из СССР.

– Что, не доверяли иностранному автопрому, – с толикой ехидства, спросил Кузьмин.

– Не то чтобы не доверяем, просто у УАЗа проходимость лучше, хотя, конечно, машина прямо спартанская, комфорт близок к нулю.

– Ну, я бы так не сказал, – пожал плечами лейтенант, – я в ней посидел, нормальная машина.

– Это потому, что вы не избалованы, впрочем, соглашусь, для своих задач он вполне хорош.

Кириллов в пол-уха слушал рассуждения о достоинствах автопрома, но сейчас перед ним стояли задачи, куда поважнее моделей машин.

В сопровождении Головачёва и Кузьмина он подошел к грузовику с драгоценностями. Грузовик был оцеплен со всех сторон автоматчиками. Пятеро здоровых парней из взвода Игнатьева зорко следили, чтобы никто не приближался к полуторке. Они подозрительно покосились на капитана второго ранга, одетого в спортивный костюм ADIDAS и в мягко говоря в странную обувь явно не по сезону – унты, но видя, что он сопровождает командира, не проронили ни слова.

Навстречу Кириллову вышел Осадчук и доложил, что все в порядке, груз на месте и под охраной.

– Хорошо, старшина, продолжайте охранять.

– Есть, охранять, – Осадчук козырнул и немного отошел в сторону.

Показались Ляскин и неимоверно помолодевший Штокман, последнего Кириллов узнал только по его костюму, который теперь висел на нем как на вешалке. Он с улыбкой выслушал обращение начавшего докладывать Ляскина, похлопав сержанта по плечу, и тепло поздоровался с ним и Штокманом.

Видя омолодившихся соратников, Кириллов никак не мог избавиться от постоянного ощущения чуда и нереальности происходящего. Особенно выделялись возрастные мужики: Вяземский, Рыжов, Пилипенко, вот теперь и Штокман.

Ведь было чему удивляться: Штокман был наполовину лысый и полный мужчина со стенокардической отдышкой, вечно вытиравший вспотевшую голову платком, а сейчас перед Кирилловым стоял человек лет сорока, с курчавой, начинающей седеть черной шевелюрой, сбросивший не только два десятка лет, но и два десятка килограммов. Безобразно висевший мятый пиджак он подпоясал немецким ремнем с надписью на пряжке "Gott mit uns" и висевшей на нем кобурой с наганом.

Тут Кириллов спохватился:

– Наган, кобура… Да я же без оружия, и у Денисова с Игнатьевым его нет, – вспомнил он, – да и Головачёва, с этим Жуковым вооружить надо, и Вяземского.

Как бы услышав его мысли, к нему подошел лейтенант Игнатьев с двумя бойцами, тащившими какой-то зеленый ящик. Лейтенант сообщил, что весь командный состав оповещён и будет через тридцать минут здесь, после этого он окликнул бойцов, и те поставили свой груз на землю.

– А это ещё что? – спросил Кириллов.

– А это наше оружие, Кузьмин прислал на выбор.

Игнатьев открыл ящик. В нем находились шесть пистолетов ТТ, пять вальтеров, шесть парабеллумов, три немецких МП-40 и патроны к ним.

– Это все нам, выбирайте.

Кириллов присел над ящиком, повертел в руках Вальтер, одобрительно сказав:

– Хорошая игрушка, но остановимся на привычном ТТ. Его выбор, по-видимому, слегка разочаровал Игнатьева.

– Ну, хоть автомат возьмите, трофей все-таки, покомпактнее нашего ППД будет.

– Да покомпактнее, зато ППД надежнее, – сказал Кириллов, – но автомат возьму, – и он закинул МП себе на плечо.

Потом, взглянув на Игнатьева, спросил:

– Ты, я так понимаю, "Вальтер" взял, судя по кобуре.

– Так точно, прямо в руку лег, как по мне, и автомат возьму.

– Ну взял, так и бери. И вы выбирайте, товарищ Головачёв, чего стоите?

– Да, кстати, лейтенант, пошли бойца к Пилипенко, пусть сапоги приличные раздобудет две пары, а то в этой обувке хорошо только среди пингвинов гулять, – сказал он, кивнув на унты. – Скажите, какой у вас размер и у Жукова тоже, кстати, а где Жуков, куда он делся?

– Я здесь, – из-за машины, которую Головачёв назвал УАЗиком, показался Леонид Жуков, в руках он нёс два карабина неизвестной конструкции и ещё какое-то оборудование. Один из стволов он отдал Головачёву.

– Вот, Витя, твой "Вепрь", – и, обращаясь к Кириллову, показал карабин. – А это вот – мой "Тигр". Оптика и прибор ночного видения – всё цело.

– Интересная вещь, а калибр какой, патроны от наших винтовок подходят?

– К счастью – да, наш калибр 7.62 на 54, хотел в свое время 7.62 на 39, да вот бог уберег, а так всё подходит.

– 7.62 на 39 – не слыхал.

– Так он к концу войны появился.

– Ясно.

– Прибор ночного видения? – заинтересованно спросил Игнатьев.

– А как им пользоваться? Что прямо ночью видеть можно? – посыпались вопросы.

– Ну, вот ночь придёт, я и покажу, – ответил Жуков. – А размер ноги у меня 45, а у тебя Витя?

– 43, ну или 44, если маломерки.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – сказал Игнатьев и отдал соответствующие распоряжения одному из своих людей.

– Хорошие у вас винтовки для охоты, мужики. Нам бы такую этим летом, ночное видение, оптика там разная, – вздохнул Кириллов. – Ну, да ладно, чего уж там. Пистолеты выбирайте, – показал он на ящик.

В это время, улучив момент, Ляскин подошёл к Жукову и спросил:

–Простите товарищ… – тут он замялся -, не знаю вашего звания, товарищ Жуков, а можно посмотреть вашу машину? Что это за марка?

– Это УАЗ и это не моя машина, это машина капитана второго ранга Головачёва, а мой крузак в том мире остался.

– Смотрите, если хотите, сержант, машина открыта, – разрешил Головачёв, на вопросы потом отвечу.

Ляскин замялся и вопросительно посмотрел на Кириллова, как бы ища его одобрения.

– Иди, смотри, если разрешили, а то передумают, – пошутил Кириллов.

– Спасибо, товарищ капитан второго ранга, а завести мотор можно, а то я ее так-то поверхностно уже осмотрел, но вот движок бы…?

– Заводите, сержант, ключи в зажигании.

– Есть, спасибо, – и счастливый Ляскин почти побежал к УАЗику.

– Водитель мой, он у меня на автомобилях помешенный, – хмыкнул Кириллов.

– Хорошее увлечение и полезное, – заметил Головачёв, пусть осваивает.

– Да уж, кто бы спорил. Только вот где горючее брать будем, на том что есть в баках, далеко не уедешь. Спасибо, хоть бензовозы подогнали.

– Придумаем что-нибудь, как говорится, голь на выдумки хитра, – сказал Головачёв.

Пока было время до начала совещания Евгений Николаевич решил ознакомиться со списком личного состава. Он пробежал глазами листы и остался очень доволен. ВУСы были весьма разнообразны: в основном, конечно, пехота и строители, но были и мехводы, шоферы, пулеметчики, даже артиллерист и саперы.

С гражданскими профессиями бойцов и командиров было ещё интереснее: в отряде наличествовали люди разных гражданских специальностей, от слесарей и кузнецов до механиков и инженеров, от зоотехников и ветеринаров до врачей. Были плотники, шорник, закройщик, сапожник, своя типография вместе с редакцией, правда, Кириллов пока не знал, зачем она нужна, также ВУЗовский преподаватель химии и разный другой народ, в основном бывшие студенты и рабочие.

Отдельным списком стояли гражданские:

– Так, со Штокманом все понятно, Рыжов закончил агротехникум. А это ещё что за чудо? Артёмий Головачёв – студент второго курса истфака, оператор беспилотных летательных аппаратов, что это за хрень такая? Головачёв, Головачёв? А, так это племянник нашего моряка.

– Виктор Сергеевич, а где ваш племянник?

– А вот он, Евгений Николаевич, хотел как раз с вами познакомить.

Рядом с Головачёвым старшим стоял высокий, широкоплечий юноша на голову выше родного дяди и, видимо стесняясь своего роста, он немного сутулился. Кто-то уже выдал ему обмундирование бойца РККА.

– Ну, здорово, гренадер, эх, ты какой вымахал-то!

– Здравия желаю, товарищ подполковник.

– Я вообще-то не подполковник, а капитан ГБ, хотя, конечно, по три шпалы и у того, и другого, только ведомства разные. Ну да ладно, пусть будет подполковник, так всем привычнее.

– Извините, товарищ капитан госбезопасности.

– Все нормально, ты мне вот что лучше объясни, что ты тут написал про себя – оператор беспилотных летательных аппаратов, БПЛА. Что это, с чем это едят, а то вот мы только про операторов машинного доения слышали, – пошутил Кириллов.

– Я сейчас все расскажу, нет лучше покажу, – сказал Артемий, – лучше один раз показать, чем сто раз рассказать. Я сейчас, сейчас, – и он побежал к УАЗику.

– Он за квадракоптером, – пояснил Головачёв.

Для Кириллова это прозвучало как китайская грамота.

– А что это за штука? – заинтересованно спросил он.

– Беспилотный аппарат с видеокамерой, позволяющий вести разведку и аэросъемку, данные с камеры выводятся на экран, и можно в режиме реального времени наблюдать за местностью.

– Вот это да! И что, огонь корректировать можно.

– В принципе – да, только слишком много ограничений: по времени минут двадцать – от силы тридцать, по ветру и так далее. Есть, конечно, профессиональные, более серьезные аппараты, а у Артемия, по сути, дорогая игрушка, конечно, вещь приличная, но не профессиональная. Впрочем, нам в хозяйстве лишней не будет.

– Посмотрим, – с интересом сказал Кириллов.

Через минуту вернулся Головачёв-младший с каким-то рюкзаком на плече. Под внимательными взорами окружающих Артём открыл рюкзак, вытащил из него короб с замысловатой крестообразной конструкцией с четырьмя пропеллерами. Подключил к нему какую-то штуку, достал пульт управления с двумя рычажками и закрепил на нем небольшой экран.

– Ну вот, собственно, и всё, к полету готов. Куда лететь прикажете.

– Давай, сначала вдоль озера, – предложил Кириллов.

Аппаратик зажужжал, пропеллеры завертелись и, быстро оторвавшись от земли, набирая высоту, он скрылся за деревьями. На экране поплыло изображение озерных просторов и леса. Поначалу не было ничего интересного. Признаки человеческой жизнедеятельности стали попадаться только на восьмой минуте полета, похоже, это были делянки углежогов, судя по всему, недавно заброшенные. Затем стали наблюдаться просеки, и лес стал редеть. На исходе двенадцатой минуты, когда по расчетам Артёма нужно было возвращаться, камера квадракоптера зафиксировала дорогу с вполне оживленным движением. Детально рассмотреть ее не удалось из-за отсутствия времени и риска потерять аппарат.

Наблюдая за работой квадрокоптера, Кириллов не удивился его возможностям – после пережитого его вообще было сложно чем-то удивить. Однако посчитал, что безпилотник – вещь весьма полезная для разведки местности и в перспективе, неизвестно как там жизнь сложится, возможной корректировки минометного огня.

Когда квадракоптер вернулся, он поинтересовался: за какое время можно перезарядить аккумуляторы.

– Я их к прикуривателю на уазике подключу, пусть пока заряжаются, а у меня дополнительные есть, – ответил Артём.

– Хорошо, тогда поступим так: ты в сопровождении двух бойцов на конях подберётесь поближе к дороге и продолжите разведку.

– Есть, продолжить, – в голосе Артёма послышался задор, он явно воспринимал всё как приключение.

– Мальчишка, – со вздохом подумал Кириллов, а потом, опомнившись, спросил, – кстати, а на лошади-то сидеть сможешь?

– Сможет, – ответил за него Головачёв-старший, – он в конно-спортивную школу ходил.

– Хм, да ты ещё и кавалерист, таланты и способности прямо на ходу открываются.

–Капитан, – Кириллов обратился к Денисову, – пошлешь с ним Одинёва и этого…Джумбаева. Выдашь бинокли, и пусть следят за дорогой. Как отлетают – сразу назад, по результатам доложить.

–Есть, всё сейчас подготовлю, – козырнул Денисов.

***

Первый военный совет в этой реальности прошел быстро и организованно, обсуждались несколько вопросов по структуре отряда, командованию и решению текущих задач. Распределяли должности и обязанности.

Командование принял на себя Кириллов, против этого никто не возражал, начальником штаба стал Головачёв, строевой отдел и материально-техническое обеспечение взял на себя Денисов, медсанчасть, естественно, отдали Вяземскому, зампотехом назначили лейтенанта Смирнова, а лейтенант Кузьмин, как пошутил Денисов, теперь «заведовал» всей артиллерией отряда, то есть минометной батареей. Сильно «продвинулся» по карьерной лестнице и старшина Пилипенко, теперь он не просто командовал хозяйственным взводом, но и числился главным, да пока и единственным интендантом.

– Ну что, Остап Григорьевич, справишься с хозяйством-то? – спросил Кириллов.

– Справлюсь, дело не хитрое, вы мне только толковых людей подкиньте, вот Рыжова со Штокманом, они вам всё одно без надобности.

– Бери, пока будут в твоем распоряжении, ну а там – посмотрим, – согласился Кириллов, при этом переведя взгляд на Жукова и стоящего с ним лейтенанта Игнатьева, сказал: – А, для вас у меня особая миссия будет.

Игнатьев явно напрягся, но виду не подал, покерное лицо Жукова не выражало эмоций.

– Но об этом попозже, а пока подбери среди своих человек пять –шесть толковых ребят, а взвод пускай пока примет Осадчук.

– Есть, – ответил Игнатьев.

– Ну, а на вас, старшина Осадчук, теперь не только взвод, но и охрана нашего золотого запаса, ясно?

То, что собой представлял груз, уже не являлось секретом даже для последнего ездового, так что скрывать тут было нечего.

– Так точно, – подобравшись и приняв стойку смирно, по-уставному ответил новоиспеченный комвзвод.

– Ладно, так кто у нас ещё тут остался? Младлей Патрикеев, ну на тебе, поскольку ты у нас главный «архитектор и фортификатор»,– усмехнулся Евгений,– то тебе и карты в руки: командуй своим взводом, а там поглядим. Кстати, у Денисова в роте были студенты строительного института, вот их тоже забирай под свою руку.

– Есть принять, – стараясь придать своему голосу «взрослость», юношеским баритоном ответил младший лейтенант.

В результате дальнейших кадровых решений командирами взводов в бывшей роте капитана Денисова стали самые толковые сержанты, офицеров на эти должности не хватало.

Неприкаянным остался политрук Лифшиц, бывший старший преподаватель Киевского пединститута кафедры романо-германской филологии, – чувствовавший себя не в своей тарелке. Впрочем, не в своей тарелке он был с июля сорок первого года, как попал в доблестные ряды РККА. Ну, не его это было призвание, что поделать! И если поначалу он, ещё в молодости начинавший наборщиком в газете, как-то нашел себя под крылом старшего политрука Кондрашова, став незаменимым помощником главного редактора, то сейчас совсем растерялся.

Кириллов понимал это, но по привычке старого оперативника абсолютно правильно считал, что лишнего человеческого материала не бывает, особенно в такой ситуации.

– Как знать, может, ещё газету издавать придется: бумаги у нас полно, краска есть, станок ручной, энергии не требует, редакция у них была не простая, кроме обычного «боевого листка», листовки печатали для распропагандирования противника, так что шрифты у них, как на кириллице, так и на латинице, чем чёрт не шутит.

Евгений посмотрел на рыжего, лопоухого политрука и сказал:

– Вы, товарищ Лившиц, покуда при штабе будете канцелярией заведовать, а там посмотрим, думаю, что редакция и типография нам ещё пригодятся.

***

Разведчики вернулись через три часа. По результатам их рекогносцировки выяснилось, что дорога располагается примерно в четырёх километрах от места дислокации отряда и тянется с севера на юг, являясь, по всей видимости, серьезной транспортной артерией.

– Дорога, мощенная камнем и довольно широкая, метров восемь в ширину, качественно построена, даже водосток предусмотрен, – с некоторым удивлением доложил Одинёв. – И не скажешь, что тут недоразвитые живут.

– Вы что, на дорогу выходили? – спросил Кириллов.

– Так точно, ненадолго выходили, когда никто не ездил, а вообще – движение там оживленное, много телег, запряженных волами, пешеходы разные, видели конный отряд, с виду военные.

– Я же приказал не рисковать и себя не обнаруживать.

– Так нас никто и не заметил, – вмешался Артём.

– Мы по-тихому, – подтвердил Одинёв.

– Так, ладно. Что у тебя с аэросъемкой?

–Вот, – Артём показал запись и прокомментировал ее пояснениями, – сначала я поднялся на максимальную высоту, чтоб определить приоритетное направление. Потом увидел, что на юге располагается город, ну и полетел к нему.

На экране монитора Кириллов видел, что лес только небольшим клином пересекает дорогу и вскоре резко обрывается. По сторонам от лесного участка на север и восток до горизонта раскинулись поля и виноградники, оливковые и фруктовые рощи. В общем, сельская идиллия, на юге – пасторальную картинку нарушало наличие большого города.

Кириллов смотрел в экран и думал:

– Вот, она это самая Румелия, столица, о ней и говорила Эола. В принципе, нам туда и надо. Вопрос – как? Заявимся и скажем «здрасте, принимайте нас таких красивых! Нет, так не пойдет, – подумал Кириллов, наблюдая за записью на экране.

Аппарат шёл вдоль дороги, то замедляясь, то ускоряя свой полет.

Кириллов внимательно изучал изображение.

– В общем, пока ничего интересного: справа и слева вдоль этой местной магистрали поля, там вдалеке видимо какое-то поместье, к нему ведет проселок, хм, тоже камнем мощен, однако.

Беспилотник пролетал над непонятными сооружениями в виде маленьких храмов и статуй, плит и камней.

– Это местное кладбище, некрополь, склепы, памятники, – пояснил Артём.

– Да, похоже на то, городское кладбище. Так, а что там дальше?

За погостом шла фруктовая роща, затем изрядных размеров пустырь с вбитыми в землю кольями и столбами, а за ним метрах в ста от дороги находился комплекс построек, напоминавших довольно большой постоялый двор или что-то в этом роде. По крайней мере Кириллову так показалось.

Квадракоптер завис над пустырем, давая возможность детально рассмотреть постройки, при этом, не привлекая внимания к себе.

– Так, а это у нас что? – спросил Кириллов, уточняя свою догадку и показывая на экран монитора.

– Я полагаю, постоялый двор, – сказал Артём, – вон то большое здание с внутренним двором на гостиницу похоже, хозпостройки, конюшня, навесы и харчевня сбоку. Тут даже вывеска есть, но разрешение камеры не позволяет прочитать название. Это кстати наша крайняя точка на съемке, дальше лететь не решились.

– Шут с ним, с названием, если это и в самом деле постоялый двор, то это как раз то, что нам надо. Посмотрите, товарищи, – обратился он к присутствующим командирам. – Постоялый двор рядом со столицей.

– Да, – сказал Головачёв, – большой, да ещё обнесенный оградой, хозяйственные постройки, гостиница, трактир…

– Огромный пустырь поблизости, и в стороне, и в людях, – продолжил его мысль Игнатьев.

– Ну, насчет в стороне, это ты хватил, лейтенант, – возразил капитан Денисов. – Пригород, я так понимаю, начинается в двух километрах от этого караван-сарая.

Упоминание о караван-сарае вызвало у всех присутствующих улыбку.

– Так это и хорошо, что рядом, не надо нам по лесам прятаться, у нас задача вжиться, а не ховаться и играть в партизанский отряд.

– Ну, у кого какие будут предложения? – спросил Кириллов – Что думаешь, танкист, – обратился он к Смирнову, – поделись мыслями, а то ты всё молчишь.

Кириллов предпочитал начать с младших по званию.

– А что тут думать! Выберемся из леса сначала вдоль озера, потом по просеке, где надо расчистим путь и пойдем колонной по дороге прямо к столице, а там разберемся, – высказал свое мнение лейтенант Смирнов.

Его речь оборвал Денисов

– Ты что, «мазута», с дуба рухнул? Как пойдем?! Вот просто заведешь свою БТшку и попрешь по дороге, пугая местных туземцев?! Вот пересудов-то на пять лет вперед будет. Нам надо, не привлекая особого внимания к себе, перебросить все имущество и технику так, чтоб никто толком ничего не узнал.

– Тогда перебазироваться надо будет ночью, если в полночь двинемся, то к утру как раз успеем. Остановимся на этом дворе и будем вести разведку, – не унимался Смирнов.

– Ну, с вашим предложением всё понятно, лейтенант, а что нам скажет главный минометчик?

Кузьмин почесал затылок и философски произнес:

– Выбираться из леса надо, но начальству виднее, со своей стороны исполню любой приказ.

– Понятно, моя хата с краю, – мотнув головой, прокомментировал Денисов, и высказал свое мнение, – нам нужна легальная база, и этот объект вполне подходит, я полностью согласен с товарищем Кирилловым, но переться туда сразу, как предлагает Смирнов, мягко говоря, не разумно, нужно осмотреться, прикинуть возможные варианты

– Насчет базы в виде постоялого двора – хорошая идея, но для начала надо арендовать его на долгий срок, это как минимум, – раздался голос до этой поры молчавшего Жукова, – а в идеале лучше его купить.

– Сразу видно деловую хватку, – усмехнулся Кириллов, – коммерсант.

– А что не так? – с некоторым вызовом сказал Жуков. – Разве я не прав?

– Прав, только сначала необходимо отправить разведку на этот постоялый двор, переговорить с хозяином и узнать, готов ли он нас принять, сколько там места, где можно поставить технику, где разместить лошадей. Узнать возможности по размещёнию личного состава. В общем, всё досконально выяснить, – сказал Кириллов

– Да, пошлем несколько кавалеристов под видом путешественников, язык мы знаем, по крайней мере, так кураторы говорили. Они всё разведают, – предложил политрук Лившиц.

– Как всё у вас просто, политрук: приехали, договорились, арендовали, разместились. Прямо "пришел, увидел, победил", – скептически заметил Игнатьев.

– А чего усложнять-то, или вы предлагаете, товарищ лейтенант, год по лесам скрываться?

– Я предлагаю всё детально продумать, кого пошлем и с какой легендой? – сказал Кириллов.

– Товарищи командиры, разрешите мне тоже высказать свое мнение, – это был Артёмий Головачёв, он не имел право высказываться, так как не был членом штаба отряда, – у меня есть соображение.

– Говори, – разрешил Кириллов.

– Я считаю, нужно придумать легенду о том, что мы торговый караван из далеких земель, ну скажем, где-нибудь на северо-востоке. Идем в столицу Румелии по купеческим делам. Вперед пошлем несколько конников, якобы из охраны купцов, а сам караван подойдет только к утру.

– Так, идея в принципе принимается, однако есть вопросы и нюансы, а в них, как известно, и скрывается дьявол, – сказал Кириллов, – скажи-ка, друг любезный, чем мы торгуем? У нас и товаров-то нет.

– Извините, товарищ капитан государственной безопасности, – возразил Артём, – товаров у нас в избытке, а торгуем мы, к примеру, благовониями.

– Чем-чем? – удивленно посмотрел на него Кириллов.

– Благовониями, редкий и очень дорогой товар.

– А где мы их возьмем?

– У нас их полно у старшины Пилипенко: пятьсот двадцать шесть коробок с одеколонами "Шипр" и "Тройной", это, почитай, под пятнадцать тысяч флаконов будет, да ещё несколько коробок с духами "Красная Москва" и "Красный Мак".

– Откуда? – удивленно спросил Кириллов.

– Я точно не знаю, надо у самого Остапа Григорьевича спросить, но полагаю, с разгромленной базы "Военторга".

– И что думаешь, это хороший товар? – спросил Жуков.

– Думаю – да, дядя Леня, в Древнем Риме шёл по цене золота, не хуже разных специй.

– Специй? – спросил лейтенант Кузьмин. – Каких специй, перец подойдет?

– Конечно, – живо отозвался Артём, – а что, и перец есть?

– Около сотни мешков, пару поварам отдал, они не знают, что с ним делать.

– Та-ак, – протянул Кириллов, – Пилипенко сюда живо.

Старшина прибежал через пару минут, в руках у него была толстая амбарная книга:

– Вызывали, товарищ…

Кириллов махнул рукой, не дав ему договорить, спросил:

– Старшина, много у тебя гражданского имущества, вещёвого довольствия, товаров военторга, ну, и так далее.

– Так точно, всего в избытке, не одну лавку военторга затоварить можно, да что там лавку – на несколько магазинов хватит, только по большей части оно нам без особой надобности, барахла много.

– Опись составил?

– Не полностью, товарищ командир, я говорю, барахла много, а один не справляюсь. Просил прислать ещё людей в помощь… – при этом старшина кивнул на Кузьмина. – Вот бы мне ещё парнишку вашего, Артёма, он шибко грамотный, такой бы мне сгодился.

– У меня людей и так не хватало, чтоб с вооружением разобраться, – раздраженно ответил лейтенант, – а у него одеколоны, патефоны, радиотарелки! На кой ляд они здесь нужны, нам тут сводки Совинформбюро Левитан читать не будет.

– Капитан, – обратился к Денисову Кириллов, – дай старшине, двух хозяйственных грамотных мужиков, пусть все описывают и документируют. Ничего не пропускайте: ни патефоны, ни панталоны. Я смотрю, здесь всё может пригодиться, а Артёма я себе забираю, порученцем моим будет.

– Ну вот, Тёма, поздравляю, и стал ты адъютантом при командующем, – пошутил Жуков.

– Не иронизируйте, товарищ Жуков, парень в самом деле толковый.

– Да знаю я! У меня на глазах рос.

– Так, старшина, погрузите на отдельную машину всё самое ценное и прежде всего перец и другие специи, если найдутся, а также все ящики с одеколонами и духами. Абсолютно всё тщательно запаковать, чтоб не разбить и не испортить. Ясно?

– Так точно, ясно, только у меня ещё один вопрос. Там это… пожарное оборудование кое-какое имеется: помпа, трубно-боченочный ход на конной тяге, инструмент пожарный разный, опять же каски пожарные. Вроде как не гражданское имущество, но и не воинское…Куда его писать-то?

– Ну, и что ты от меня хочешь, чтобы я тебе команду брандмейстеров нашел? Пиши отдельным списком, там разберемся. Давай пока занимайся своей бухгалтерией, если что – вызовем.

– Есть, заниматься, – ответил Пилипенко.

Когда старшина ушел Кириллов вновь вернулся к вопросу о посылке разведгруппы:

– Нам надо решить, кто пойдет в разведку в этот караван-сарай, и не напугав хозяев, договорится о долговременном постое.

– Разрешите, товарищ командир, – обратился Игнатьев.

– Слушаю тебя, лейтенант.

– Я думаю, идти надо впятером, на конях, под видом, как правильно предложил Артём, людей из охраны каравана. Мы, мол, иностранцы, купцы, местных обычаев не знаем, хотим поселиться в столице, осмотреться и открыть коммерцию, там торговый дом и все такое. Только вот есть одна загвоздка – наш внешний вид, не похожи мы на местных.

– А что с внешним видом? – спросил капитан Денисов, – вроде люди, две руки, две ноги, манеры тутошние со временем выучим, эка премудрость какая – медведей учат.

– Я не о том, товарищ капитан, это, разумеется, всё само придет со временем. Тут дело в другом, чтоб не вызвать беспокойство хозяев, надо максимально походить на местных, пусть даже иностранцев.

– Предлагаешь маскарад? – спросил Денисов.

– Ну, что-то типа того, под аборигенов закосить не удастся, но где-то близко к ним выглядеть надо. Артём, как тут туземцы одеваются, на что похоже?

– На древний Рим или Грецию, но с элементами восточного костюма.

– Ага, предлагаешь нас в хламиды обрядить, как апостолов на иконе? – насмешливо спросил Денисов.

Игнатьев немного замялся, но ему на помощь пришел Кириллов:

– Капитан, ради дела мы и хламиду нацепим и простыней замотаемся, а Игнатьев дело предложил – момент упускать нельзя. Теперь давайте решать, кто поедет.

После недолгих прений, решено было послать старшим группы Игнатьева, Жукова как его заместителя и коммерсанта, двух бойцов из взвода НКВД – сержанта Юрия Емельяненко и ефрейтора Артуша Манвеляна – в их прикрытие и, если придется, то и силовую поддержку. Игнатьев попросил в свою группу также Артёма Головачёва, как возможного историка-консультанта.

Теперь предстояло их одеть, желательно ближе к местной моде. Все назначенные в «разведрейд» отправились в хозяйство Пилипенко, как выразился Жуков, "прибрахлиться".

– Так, с чего начнем, как мыслишь? – спросил Игнатьев у Головачёва-младшего.

– С рубах, наверное, местные носят туники.

– Туник у меня нет, – сразу же отрезал Пилипенко, – и хламид тоже, зато есть ткань из Киевского Текстильшвейторга и закройщик из моего хозвзвода Хатып Мамедов, вот на это и надо ориентироваться, полагаю.

– Ты, старшина, ещё ателье открой, у нас время-то не резиновое, – возмутился Игнатьев, – ты, что есть, давай сейчас, а обшиваться потом будем, если обстоятельства заставят.

– Рубахи есть, – возразил Рыжов, – я там у тебя, Григорич, видел, атласные рубахи красного и синего цвета из нашего районного Дома Культуры. Ансамбль у нас был народной песни и пляски, мы почётные места в области брали на этих, как их, фольклорных конкурсах.

– О конкурсах потом, председатель, – прервал его воспоминания Жуков, – давай, старшина, показывайте, где у вас это барахло из Дома Культуры?

Пилипенко подозвал одного из приданных ему бойцов и приказал вытащить из штабеля готовых к погрузке ящиков, тот, в котором, по его словам, было разная одежда и тряпки.

– Та-ак, – присвистнул Игнатьев, – похоже, это подойдет. В ящике были русские и украинские народные костюмы, рубахи, шаровары, сарафаны и всякий прочий антураж ансамбля народной песни и пляски. Берём вот эти атласные рубахи и примеряем. Что думаешь, Артём, сойдут за место туник?

– Наверное, мы же для них иностранцы, может, у нас мода такая. Рубахи броские и яркие, с отливом, с вышивкой – богато смотрятся. Брать надо цветные. Цветные ткани в древности могли позволить себе очень небедные люди.

– Вот и отлично, берём красные и синие.

Он обратился к своим разведчикам:

– Ну, и чего стоим, примеряем, примеряем, не стесняемся.

Сам он снял гимнастерку и одел красную шелковую косоворотку.

– О, це гарный хлопец! – восхитился Пилипенко. – На колхозной вечеринке уси девки твои были бы.

– "Много красной у нас материи, всем рубахи пошьем вам, братва" – процитировал строчку из "Любэ" Жуков и добавил, – что там девки? Девки и здесь все наши будут, никуда не денутся, – усмехнулся он, надевая на себя ярко синюю рубаху.

Они принарядились и стали походить на артистов самодеятельности.

– А что со штанами делать будем, местные, как я понял, штанов не носят, обходятся набедренными повязками, – продолжил свои шутки Жуков.

Игнатьев и Емельяненко озадаченно посмотрели на Артёма, и лейтенант спросил: – Что, правда?

– Правда, – сказал Артём, взглянув на озадаченных товарищей, добавил, – но не совсем. Местные кавалеристы носят короткие штаны и высокие сапоги на шнуровке, а северные и восточные народы штанами никогда не брезговали. Здешние, в смысле древние, римляне, их, правда, за варваров почитали

– Ну и ладно, мы-то иностранцы, значит нам можно, – облегченно сказал Игнатьев, перспектива сверкать голыми ляжками его не прельщала, в этом он, похоже, был не одинок.

Старшина Пилипенко принес ваксу и щетки. Лейтенант стряхнул пыль с своих синих командирских галифе и приказал привести в порядок штаны и обувь.

– Теперь дорожные плащи, – сказал Артём.

– Какие ещё плащи?

– Плащи типа накидок с капюшонами, – и добавил, – но вы сами настаивали на максимальной аутентичности к местным условиям, поэтому оптимально – плащи и шлемы, мы же как вроде охрана каравана.

Что такое аутентичность Игнатьев не знал, но догадался по смыслу, он с некоторым раздражением посмотрел на Артёма и спросил:

– Какие ещё шлемы, каски что ли, так они вроде местным условиям не соответствуют даже халкинголки с подобием гребня не подойдут.

– Зачем халкинголки, – вмешался в диалог Пилипенко, – у нас пожарные каски имеются, медные, с гребнем и бляхами на лбу, прямо как эти древние греки смотреться будете.

– А ты откуда знаешь про древних греков? -спросил Игнатьев.

– Так, это… картинки видел.

– Ладно, с касками разобрались, а по плащам что? Мысли есть?

– Есть, – ответил Пилипенко, – принцем выглядеть будешь, лейтенант. У нас две бархатные скатерти есть с кистями, видать, от президиума какого остались, вот из них и пошьем пару плащей.

– Вот это классно! -воскликнул Артём.

– На всех скатертей не напасешься, больше двух из них не выйдет, – наставительно сказал Пилипенко. – Сейчас Мамедова позовём, и он вам плащи за пять минут сварганит.

Через полчаса группа Игнатьева была готова к отправлению на задание. Кириллов осмотрел их внешний вид и едва подавил улыбку.

– Что, на клоунов похожи, товарищ командир? – спросил Жуков.

– Есть такой момент, но для задания сойдет. Так из оружия что у вас?

– Холодное оружие: казачьи шашки, за голенищами сапог ножи, короткоствол у всех, включая Артёма Головачёва, думаем с Жуковым взять пару МП-40 под плащи.

– Добро, берите. Тут вот ещё что, мы с товарищем капитаном второго ранга, – Кириллов кивнул в сторону Головачёва-старшего, – подумали и решили дополнить ваш костюм некоторыми аксессуарами, характерными для недоразвитых обществ.

– Какими аксессуарами, товарищ капитан госбезопасности, – взволнованно спросил Игнатьев, – итак цирковыми артистами выглядим, если не хуже.

– Для полного антуража украшений не хватает: цепочек, ожерелий, колец всяких, в общем, золота и серебра. Вы же теперь не бойцы красной армии, а купцы, ну или, как минимум, охранники богатого каравана, соответствовать надо, – сказал Головачёв.

– Так что разбирай аксессуары, под расписку, конечно, – хмыкнул Кириллов и с этими словами высыпал на расстеленную плащ-палатку с дюжину колец, пять золотых цепей и массивный серебряный коллар для инаугурации мэра никем не ведомого австро-венгерского города.

– Вот это, лейтенант, тебе как старшему, одевай поверх рубахи.

– А, может, не надо, ну его этот ошейник, – в надежде, что начальство отменит свой приказ, спросил Игнатьев.

– Надо, Андрей, надо, – обреченно ответил Головачёв, – ты в нем вообще вельможей смотреться будешь, как-никак такое колье не каждый позволить себе может.

– Я же говорил «прынц», ни дать, ни взять ,прям Бова-королевич из сказки, – вставил свои пять копеек Пилипенко.

– Клоун ряженый ни дать, ни взять, – произнес Игнатьев и, тяжело вздохнув, нацепил аксессуар.

Единственный, кто не высказал никаких сомнений по поводу золотых цацек, был Жуков, он лишь усмехнулся и произнес:

– Как в добрые девяностые годы: и цепь бульдожья, и красный пиджак, бэхи только не хватает. Хотя почему не хватает, я коня Бэхой назову.

С этими словами он надел на себя аксессуары и спросил:

– Где тут за рыжьё расписываться, начальники.

Кириллов покосился на Жукова, но ничего ему не сказал. Головачёв только укоризненно произнес:

– Леня…

– Ну что такого, ностальгия замучила, – развел руками Жуков.

– Вот здесь распишитесь в получении трех колец с синими камнями и золотой цепочки, – сказал Кириллов и открыл протянутую Штокманом амбарную книгу.

– Это сапфиры, – уточнил Штокман.

– Что – сапфиры, – спросил Кириллов.

– Синие камни – сапфиры.

– Ааа, буду знать, вы мне на досуге ликбез по камням прочтите, Соломон Моисеевич, буду признателен.

– Всенепременно прочту.

– Так, подходим и расписываемся в получении цацек, не стесняемся.

Расписавшись, Жуков обратился к Кириллову:

–Товарищ командир, у меня просьба.

– Слушаю вас, товарищ Жуков.

– Разрешите взять у Пилипенко пару флаконов одеколона, ну, для демонстрации, если потребуется.

– Здравая мысль, возьмите.

– Лейтенант, – Евгений обратился к Игнатьеву, – что у вас за вид смурной, как будто на похороны едете? Бодрее, веселее, вон какой красавец, в шелках, золоте и бархате, как там Пилипенко сказал?

– «Прынц», товарищ командир.

– Во, – поднял палец Кириллов, – старшина у нас – глас народа, а глас народа, как в старину говорили, глас божий, – с этими словами он поправил на груди у Игнатьева мэрскую цепь и посерьёзневшим голосом сказал, – ладно, шутки в сторону. Рассмотришь всё досконально, по возможности расспроси, что и как, если все пойдет нормально – оставишь хозяину задаток. Сразу на цену не соглашайся, поторгуйся, Жуков тебе поможет. Вот тебе денег, здесь пятьдесят рублей серебром, для задатка хватит.

С этими словами Кириллов передал Игнатьеву патронташный подсумок:

– Заместо кошелька будет, и вот ещё мелочь возьми, – он отсыпал два десятка мелких серебряных монет по пять и десять копеек.

– А это ещё зачем? – спросил Игнатьев.

– Лейтенант, ты же чекист, оперативно должен мыслить, это для слуг и всякой местной шелупони плата за информацию.

– Понял, разрешите отправляться.

– Давай, Андрей, ни пуха ни пера.

– Есть, то есть к черту, товарищ капитан госбезопасности.

– Давай, по коням, – скомандовал Кириллов, – время дорого

– По коням, – скомандовал Игнатьев.

Их ждали уже оседланные лошади. Игнатьев выбрал себе орловского рысака серого в яблоках, Жукову досталась кобыла той же породы, он потрепал ее по холке и произнес: – Бэха, теперь ты будешь Бэха.

Кобыла фыркнула и покачала головой. – Ну, вот видишь ты уже согласна, – и ласково произнес, -Бэхушка, Бэхушка.

Остальные члены группы удовлетворились донскими жеребцами. Когда все оказались в седлах Игнатьев тронул своего коня и скомандовал:

– Вперед.

Через пару минут они растворились в лесной чаще.

Панкратий

Панкратий Апр был сыном румелийского откупщика Орестуса Апра, происходившего из смешенного греко-румелийского рода от первого брака его достепочтеннейшего отца. Поэтому после кончины родителя он не получил ничего, кроме имени, пары рекомендательных писем и тощего кошелька с пригоршней серебра на дорогу. Всё прибрала к рукам мачеха и его сводные братья.

Покинув ставшее чужим отцовское поместье, Панкратий решил обосноваться в столице.

По натуре он был предприимчивым малым, но что можно сделать без денег. Отсутствие средств закрывало ему возможность заниматься серьезными делами, а идти на поклон к мачехе не позволяла гордость. Многие из его сверстников в подобных обстоятельствах записывались в армию, но Панкратию военная служба не светила – будучи ребенком он неудачно упал с яблони и сломал себе ногу, навеки оставшись хромым калекой.

Как ни унизительно было для свободного человека из хорошей семьи, но Панкратию пришлось искать работу. Он имел неплохое образование, знал математику и несколько языков, разбирался в коммерции, что давало ему шанс на успех. И всё равно долго мыкался, перебиваясь случайными заработками, пока не устроился приказчиком в торговый дом Марципора Африния Бура.

Несмотря на известную фамилию, хозяин дома был всего лишь разбогатевшим вольноотпущенником семьи Африниев, и работа на него не делала чести Панкратию Апру, однако выбора не было. К тому же Марципор ценил хороших работников и не скупился на жалование.

Дела Панкратия пошли в гору, и он сменил жалкую чердачную лачугу в доходном доме на вполне приличную инсулу в хорошем районе столицы, купил себе слугу и стал подумывать о покупке собственного дома.

Его положение ещё более укрепились после того, как он стал управляющим портовыми складами Марципора Африния и сделался его младшим партнером. Дело в том, что, будучи вольноотпущенником, то есть человеком второго сорта, Марципор не был вхож в сообщества откупщиков или гильдию морских перевозок и им подобные структуры. Тогда как имя Панкратия Апра открывало множество дверей, естественно, на деньги Марципора.

Здесь они нашли полное взаимопонимание друг с другом, котооре ещё больше укрепилось, когда Кальпурния дочь Марципора стала женой Панкратия. Марципору очень хотелось, чтоб его внуки не несли на себе печать рабства их деда. Только увидеть внуков Марципору было не суждено. Он умер от инсульта, узнав, что торговая флотилия, посланная им в Аксум за слоновой костью, погибла, с ней погибли и два его старших сына.

Младшие отпрыски Марципора не любили Панкратия и выдавили его из семейного бизнеса, однако на накопленные деньги и приданое жены Панкратий сумел купить в столице доходный дом, четыре лавки и большой постоялый двор "Золотой бык" за городом. Их брак с Кальпурнией оказался недолгим, жена умерла родами, а их единственный сын не прожил и года.

Панкратий остался один, единственным родным человеком в его жизни стала племянница Клития – дочь сестры, круглая сирота, в ней Панкратий не чаял души. Баловал ее и растил как родную.

Из маленькой девочки она превратилась в очаровательную девушку. Так было до того страшного дня, который лишил ее дара речи.

Панкратий с болью в сердце по минутам вспоминал тот проклятый день, сжимая в бессильной ярости кулаки. Он всякий раз винил себя за отсутствие дальновидности и чрезмерную самонадеянность. Проклинал и презирал свою трусость и нерешительность.

Вот и сейчас, наблюдая за Клитией, играющей с аксумским котом, он был погружен в эти мрачные мысли, из которых его вывел дробный стук копыт, который приближался к воротам его постоялого двора.

Сейчас был не сезон, и гостиница пустовала, так что новые постояльцы были вполне ко двору.

Панкратий покинул свой таблиниум, служивший ему кабинетом, и вышел в атриум, решив, что сам встретит гостей.

Во двор въехало пятеро всадников.

– Варвары, – подумал, тяжело вздохнув, Панкратий, – но кто они, и как забрели сюда? Впрочем, какое мое дело, если они благополучно добрались до столицы, значит имеют право на постой. Может, у них и подорожные есть. Мне почем знать?

На всякий случай он дал распоряжение рабыне увести Клитию в женскую половину дома. Клития подхватила кота и исчезла с глаз в сопровождении служанки.

Бросив поводья подбежавшим конюхам, старший из всадников приказным тоном, не терпящим возражений, велел позаботится о лошадях, а сам в сопровождении двух спутников уверенно направился в гостиницу. Двое оставшихся варваров следили за выполнением приказания своего вождя.

То, что это вождь, Панкратий понял сразу. Он повидал много разных людей на своем веку: румелийцев и ассанидов, черных аксумцев и северных варваров, а один раз у него останавливались неведомо как заехавшие на другой конец мира синские купцы.

– Эти ни на кого не похожи, – подумал хозяин постоялого двора, – по внешности они, конечно, более всего походят на северян, но добротные медные шлемы, золотые украшения и дорогая одежда… Да за одни только плащи, что были на двух варварах, дали бы цену здорового раба. У диких северных народов, одевающихся в кожу и шкуры, никогда не было бы такой одежды.

Панкратий, рассматривая их, пытался понять, с кем ему предстоит иметь дело, тем временем гости приближались.

– Не ассаниды точно, – перебирал известные ему народы в памяти Панкратий, – те более смуглые, и боги, что я несу, ассанидов-то давно бы убили, война же идет.

Гости были уже на ступенях, ведущих в атриум.

– А, провались всё, сейчас познакомимся и разберемся, лишь бы деньги платили. Варвары – не варвары, денежки-то не пахнут.

Панкратий натянул на лицо дежурную улыбку и приготовился слушать невнятную речь дикарей, не постигших всю красоту румелийской речи. В лучшем случае это будет какой-нибудь варварский диалект румелийского языка, отдавал же он команды слугам.

– Добрый день, хозяин, да пребудет в твоем доме мир и благополучие.

Панкратий удивленно уставился на говорившего, его речь была совершенна, не чувствовалось ни малейшего акцента, если бы не внешний вид варварского князька, он подумал бы, что разговаривает с румелийским аристократом. Да, Панкратий был удивлен, но после секундного замешательства быстро взял себя в руки.

– И вам благополучия и процветания, доблестные воины, – приветствовал он гостей, – рад приветствовать вас в "Золотом быке".

Он сделал приглашающий жест.

– Желаете ли отдохнуть с дороги? Я прикажу приготовить вам изысканный обед и истопить термы. Мои слуги позаботятся о ваших лошадях. Поверите, во всей округе вы не найдете такой прекрасной кухни, как на моем постоялом дворе, ну может, только в центральных кварталах самой Румелии, но там совсем другие цены.

– Мы воспользуемся твоим предложением, хозяин, – ответил старший из варваров.

Со всей возможной учтивостью Панкратий продолжил:

– Могу ли я осведомиться о ваших именах и цели посещёния столицы?

– Конечно, можешь, – начал было Игнатьев, но тут же осёкся. Представляться русскими именами было, конечно, можно, но не совсем подходило, для этой самой, как там её, аутентичности, будь она неладна.

Положение довольно быстро исправил Артём, представивший лейтенанта весьма витиевато и забористо, явно на местный манер.

– Перед тобою архонт руссов Игнасий Андроник Максимус, вождь и сын вождя, прояви должное уважение к его сану и положению, а также великий воин моего народа старейшина и советник великого архонта Леонидус Виталий и я – Артёмий Андроник из древнего рода Капитов, – тут Артём довольно коряво перевел на латынь свою фамилию и отчество по принципу и так сойдет. – А прибыли мы по коммерческим делам.

– Во загнул, – мотнув головой, по-русски сказал Игнатьев, – знать бы ещё, что такое архонт.

– Да, знай наших, – добавил Жуков, – молодец Артёмка, вон как вылупился отельер.

– Вы, должно быть, издалека? – спросил слегка опешивший Панкратий, подумав про себя. – Варвары пытаются адаптировать свои дикарские имена на человеческий лад, глупцы, они думают, что у них получится быть более цивилизованными, впрочем, это не мое дело. Даже запоминать не буду, запишу в таблице посещений и ладно, однако надо спросить, откуда прибыли. К тому же они что ли меня за идиота принимают: из них такие же купцы, как я – румелийский сенатор, но, впрочем, это опять же не мое дело. Заплатите и живите сколько душе угодно.

– Сами мы из России, – удовлетворяя любопытство хозяина, сказал «архонт Игнасий».

– Не слышал такого места, господа.

– Это на севере.

– А, понятно. Позвольте представиться, меня зовут Панкратий Апр, я хозяин этого постоялого двора и ещё ряда коммерческих предприятий в городе. Но, что мы стоим на пороге, прошу вас, проходите.

Пропустив, вперед себя гостей в атриум, Панкратий пел соловьем.

Пока он рекламировал свое заведение, гости с интересом рассматривали обстановку.

Атриум представлял из себя внутренний дворик с бассейном внутри здания гостиницы в окружении двух крытых П-образных галерей, все окна комнат выходили наружу, а двери вели во двор с видом на бассейн. Пол был выложен плиткой с мозаичным рисунком, а стены были украшены потускневшими, местами облупившимися фресками, последние явно давно не обновлялись. В целом, гостевой дом представлял собой смесь былой роскоши и нынешнего запустения.

– Господа хотели бы осмотреть комнаты?

– Хотели бы, – с этими словами старший из варваров расстегнул плащ и снял шлем.

Уже в следующую секунду Панкратий онемел от удивления: на варваре висела цепь, и какая? Мало того, что она сама по себе выглядела произведением искусства, её вес, по прикидкам владельца постоялого двора, превышал две мины и это только в серебре, но ведь на ней были и золотые бляхи.

– Целое состояние, вот уж поистине варварская роскошь, – подумалось ему.

Два остальных гостя тоже выглядели вполне презентабельно и богато, но в сравнении с их вождем были просто воронами перед павлином.

Тем временем варвары закинули за спины висевшие у каждого из них на плече какие-то странные железные приспособления и поправили ременные перевязи с длинными кавалерийскими мечами незнакомой Панкратию конструкции.

Впрочем, хозяин «Золотого быка» был так увлечен созерцанием драгоценного колье на шее архонта, что почти не обратил на это никакого внимания. Наконец, он пришел в себя и, не отрывая свой взгляд от цепи, щелкнул пальцами – за спиной у хозяина, словно ниоткуда, появился мальчик-раб, выполняющий обязанности посыльного.

Панкратий сменил елейно–заискивающий тон на строгий и приказал мальчишке:

– Прими у господ плащи и почисти их от пыли, да осторожней, это очень дорогие вещи.

– Чистить не надо, это лишнее, – сказал спутник вождя.

Этот варвар выделялся своим ростом и богатырским телосложением. Череп его был наголо выбрит, нос перебит, а на щеке красовался шрам.

– Ну и рожа, – подумал Панкратий, – как там его, Леонидус Виталий, с такой только в цирке гладиатором выступать, а глаза! Взглянет – и мурашки по коже забегают, по коммерческим делам он приехал, купец говоришь, угу, купцы с большой дороги.

Тем временем слуга очень осторожно взял плащи, облегченно вздохнув, довольный тем, что его избавили от лишней работы, тихо удалился.

– Я отдам распоряжение об обеде, господа, на три персоны, а ваших слуг покормят на кухне. Пока же готовится обед, мы можем осмотреть комнаты.

– У нас нет слуг, – вдруг заявил старший из варваров, потом добавил, – с нами нет. Там во дворе – наши боевые товарищи.

– О, простите, достойные господа, тогда, конечно, на пять персон. Что господа предпочитают на обед: цыплят в медово-горчичном соусе, мясо ягненка, может быть, молочных поросят?

Варвары переглянулись, на секунду повисла гробовая тишина, но ее быстро прервал варвар со шрамом.

– Неси поросятину, фруктов, закуски и вина получше, а то горло свербит от дорожной пыли.

– Конечно, господа, сейчас отдам распоряжение. Он похромал в сторону кухни, прикидывая в уме, сколько запросить за обед с этих дикарей.

– Да, и ещё, хозяин, – окрик застал его на полдороге, – скажи слугам, чтоб не смели разбавлять вино водой, мы его сами разбавим, если захотим.

– Как скажете, господа, как скажете.

Жуков. Игнатьев. Артём

– Ну что, товарищ лейтенант, что скажешь по поводу отеля? – обвел пространство руками Жуков.

– Что такое отель? – спросил Игнатьев.

– Это так в наше время гостиницы называются, английское слово, -пояснил Артём.

– Вам что, русского языка мало? Да кстати, что это мы на местном балакаем, так и родной язык забудем, а то эти кураторы и думать на румелийском научили.

– Не цепляйся к словам, лейтенант, переходим на язык родных осин. Так что скажешь? – примирительно сказал Жуков.

– Скажу, что разместить личный состав можно вполне, я бы сказал, с комфортом, и навесы во дворе есть под технику, и конюшни для лошадей найдутся.

– И закрытый периметр двора: у входа соорудить огневую точку, укрепив ее мешками с песком, шлагбаум поставить, заграждения с рогатками и колючкой, по углам пулеметные вышки… – продолжил его мысль Жуков.

– Да ты стратег, Леонид, – усмехнулся Игнатьев.

– Нет, Андрей, жизнь научила, просто имею некоторый опыт.

– В этом, как его, Афганистане?

– В нем родимом, чтоб ему…

– Ясно, ну тогда в продолжение твоей мысли нужно и ограду укреплять, а то она для отражения штурма не подойдет, больно хилая.

– И гульбище тогда уж делать, – вставил свою мысль Артём.

Игнатьев и Жуков вопросительно уставились на Головачёва-младшего. Не дожидаясь вопроса, тот пояснил.

– Гульбище – это галерея на стенах крепости для стрелков.

– Аааа… А мы-то совсем другое подумали, – хмыкнул Жуков.

– Каждый понимает в меру своей испорченности, дядя Леня, – пошутил Артемий.

Игнатьев засмеялся.

– Поговори у меня ещё, салага, – беззлобно огрызнулся Жуков.

– Уел он тебя, Леонид.

– Угу, можно подумать, что ты знал, как называются эти крепостные галереи, тоже мне – знаток.

Они рассмеялись.

– Ладно, если серьезно, мы тут размечтались, а вдруг с хозяином не договоримся. Что думаешь Леонид?

– Договоримся, Андрей, договоримся. Гостиница у него пустует, видимо, низкий сезон, на ремонт денег нет, вон видишь, – он показал рукой на стены, – штукатурка обшарпана, росписи не обновлялись, дверь рассохлась – не все так у него хорошо, деньги ему нужны. Ты, главное, не торопись: поторгуемся и заедем к утру. Не сомневайся.

– Хорошо. Артём, иди, зови наших.

Артём пошел во двор за Емельяненко и Манвеляном.

Жуков спросил:

– А ты видел, Андрей, его реакцию на твою цацку? – он потрогал иннаугурационную цепь. – Он тебя, наверное, за варварского царька принял. Ты уж, извиняй если что, ваше величество, или, как там Пилипенко сказал, "Прынц," кажется?

– Пошёл ты, знаешь куда, со своими царьками и принцами.

– Всё, все уже иду, – с улыбкой ответил Жуков, – а вот, кстати, и наш хозяин появился.

В атриум в сопровождении молоденькой служанки, несшей на плече вместительный кувшин с вином, вошел Панкратий.

– Ну вот, почтенные господа, распоряжения отданы, в течении часа будет готов обед. Не угодно ли гостям, наконец, осмотреть комнаты? – и, обращаясь к рабыне, приказал: – Накрой стол и принеси чаши.

– Что же, пойдем, хозяин, поглядим, что ты нам можешь предложить, – ответил Жуков.

Панкратий повел их вдоль галереи и открыл одно из помещёний.

– Вот, господа, это лучшая комната, просторная и светлая, с удобной широкой кроватью, вот тут ниша для багажа и верхней одежды. Под кроватью ночной горшок, чтобы господа не утруждали себя посещёнием уборной, кстати, уборная и термы находятся в отдельных помещёниях, и постояльцев не беспокоят лишние запахи и шум.

Панкратий продолжал экскурсию по номеру, демонстрируя письменный стол с вдвижным ящиком, масляный светильник и удобное резное кресло, при этом думая про себя:

– Зачем я это делаю, всем же известно, что варвары не умеют писать, они же дикари, чуть умнее животных.

К его удивлению звероподобный варвар спросил:

– Хозяин, а у тебя есть письменные принадлежности?

Если бы кошка Клитии вместо своего мяуканья заговорила человеческим языком, он бы удивился меньше.

– Эээ… Прости, господин, ты сказал – письменные принадлежности? Я правильно тебя понял?

– Абсолютно правильно. Что там у тебя: стилусы и восковые таблички?

– Да-да, конечно, прикажу всё принести.

Игнатьев недоуменно посмотрел на Жукова.

– Зачем тебе письменные принадлежности, и что такое стилусы? – переходя на русский спросил лейтенант.

– Проведём подсчет и размеры построек опишем, бумаги-то не взяли, а стилусы – это палочки для письма. Да не смотри ты на меня так, я и сам бы не знал, как они называются, Артём подсказал, как тут писать принято.

– Ааа… Тогда другое дело, а то я думал, что я тут один дурак безграмотный, теперь не так обидно.

Жуков подавил улыбку.

– Извините, я что-то пропустил, – на пороге комнаты стоял Артём, а за его спиной маячили фигуры Емельяненко и Манвеляна.

– Нет, ничего, обсуждаем достоинства письменных принадлежностей, – ответил Жуков.

– Проходите, – предложил Игнатьев.

Вошедший первым сержант Емельянеко хотел доложить по всей форме, что лошадей распрягли и кормят, но Игнатьев не дал ему это сделать.

– Вольно, сержант, мы не в отряде – веди себя на людях, как в обычной жизни. Рассказывай, как тебе конюшни?

– Прекрасные конюшни и навесы большие, правда вся техника не влезет, сами можете убедиться, товарищ лейтенант, если только под открытым небом оставить.

– Убедимся, убедимся, сейчас осмотрим ещё несколько комнат и займемся двором. Пока идите. Там стол уже накрывают, вино, сок и фрукты для начала, разрешаю немного выпить, перекусите и отдыхайте. Но, смотрите у меня, не напиваться! – добавил он явно обрадованным бойцам.

– Как, можно товарищ лейтенант, мы понимаем, что не те обстоятельства.

– Вот-вот именно, что не те. Всё, идите, сами скоро подойдем, за обедом встретимся.

– А я, товарищ лейтенант? – спросил Артём.

– А ты останься, вдруг потребуешься, про стилусы там разные рассказать или гульбища какие…

– Есть остаться, – улыбнулся Артемий.

Панкратий продолжил свою экскурсию по гостинице, показал несколько комнат попроще, без одежной ниши, письменного стола и кресел. Всякий раз, показывая номера, он акцентировал внимание гостей на широких кроватях, делая недвусмысленные намеки на присутствие в его заведении молодых служанок. Чем окончательно достал Игнатьева.

– Лёня, – перейдя на русский, сказал лейтенант, – ты мужик образованный, заткни этого сводника, пока я не послал его, сам знаешь куда.

– Держи себя в руках, Андрей, ты не в советской реальности, здесь другие порядки, это его бизнес, с девушек он получает деньги, как и с гостиницы.

– Он их, наверное, специально для этого и купил, – высказал догадку Артемий.

– Ну и порядки тут, – выдохнул Игнатьев и, перейдя на румелийский, сказал, – уважаемый Панкратий, нас не интересуют девушки.

– О, как скажешь, господин, я пошлю слугу в ближайший лупанар, и тебе приведут юношей для ночной услады. Сам я не держу парней для такой цели. Любой твой каприз…

–Заткни его, иначе я за себя не отвечаю, – сквозь зубы прошипел лейтенант, отношение гостя к столь «заманчивому» предложению хозяина хорошо читалось на лице «архонта».

Игнатьев сделал шаг навстречу Панкратию, заставивший того попятится к выходу из комнаты. Хозяин постоялого двора не понимал, что он такого сказал, что так возмутило варвара, ведь он сам намекнул, что женщинами не интересуется.

– Проклятый дикарь! Если бы не финансовые трудности, я выгнал бы их взашей, – возмущенно пыхтя, думал Панкратий, – не цивилизованные, бескультурные люди, невежды, что с них взять, кроме денег, конечно.

Жукову с трудом удалось успокоить лейтенанта.

– Нет, ты слышал, что он мне предложил, этот подонок? Мужеложство!!! Прибил бы суку!

– Спокойно, Андрюха, спокойно, нам главное – задание командования выполнить. Мало ли что он тебе предложил, здесь тебе ещё не то предложить могут, не козу рогатую – и на том спасибо. А ты что стоишь? – обратился он к Артёму. – Иди, гаси назревающий скандал.

– Как? – удивился тот.

– Придумай что-нибудь.

Как ни странно, к всеобщему удивлению, Головачёву–младшему удалось довольно быстро объяснить реакцию «архонта». Артём рассказал, что их племенной вождь, родственник царя Игнасий Андроник Максимус дал богам и духам предков обет – не прикасаться к лицам своего пола с целью плотских утех. Предложение же уважаемого Панкратия архонт воспринял как личное оскорбление, граничащее со святотатством, что вызывает его гнев. Однако он приносит свои извинения и выражает надежду на дальнейшее понимание и продолжение деловых отношений.

– Простите, но я не мог знать ваших обычаев и тем более обетов достославным богам и предкам архонта, – сказал Панкратий, подумав про себя, – чтоб вы провалились в Тартар со своими идолами, проклятые дикари.

Однако вслух румелиец произнес, естественно, другое.

– Во избежание недоразумений я даже готов принести совместную жертву, например, пару голубей, во славу всех богов моего и вашего народов.

– Да-да, конечно, в будущем так и поступим, ещё раз прими наши извинения.

За елейными речами Панкратия была заметна плохо скрываемая неприязнь, легко читаемая по глазам хозяина постоялого двора, типа:

– Катились бы вы со своими предками, грязные ублюдки.

Однако через минуту из комнаты вышли вполне успокоившийся Игнатьев в сопровождении Жукова.

– Прими наши извинения, уважаемый Панкратий, мы…

Тут он увидел машущего исподтишка Артёма и понял, что конфликт как-то улажен.

– Прости и ты меня, архонт Игнасий, я понятия не имел о данном тобой обете твоим достославным предкам.

Игнатьев недоумевающим взором вперился в Панкратия, абсолютно не понимая, какую ахинею тот несет.

Однако в этот момент, в их диалог вступил Жуков.

– Будем считать недоразумение исчерпанным, давайте продолжим осмотр. Нам хотелось бы посмотреть хозяйственный двор и конюшни.

–Да, да, конечно, прошу за мной, – Панкратий сделал приглашающий жест рукой по направлению к выходу из атриума.

– Лёня, а ты знаешь кто такой архонт? Это вообще кто?

– Хрен его знает, типа начальник или там вельможа какой-то, ты у Артёма спроси.

– А ладно, чёрт с ним, архонт так архонт, хоть горшком назови, только в печь не суй, – махнул рукой лейтенант.

– Вот и я о том же, – сказал Жуков и, обращаясь к Панкратию, напомнил ему: – Ты обещал письменные принадлежности хозяин.

– Ах, да-да, конечно, – Панкратий велел мальчишке слуге принести стило и навощённые дощечки. Сам же повел гостей на хоздвор.

Осмотр конюшен и навесов не занял много времени, Игнатьев сразу понял, что всё, сказанное сержантом Емельяненко, – чистая правда. Большие и просторные стойла легко приняли бы в себя под сотню лошадей с большим запасом фуража.

– Да, лошадкам здесь будет хорошо. А что там с навесами, во дворе для чего они предназначены?

Навесы занимали примерно треть двора и были оборудованы разметкой, что отдаленно напомнило Жукову парковочные места.

– Это, я так понимаю, для телег и повозок? – спросил он.

– Да, конечно. Сейчас они пусты, но два раза в год здесь на пустыре проходят крупнейшие в округе ярмарки скота, лошадей, быков, привозят даже горбатых тварей с Востока, насколько безобразных, настолько же выносливых. Поверь, ты даже не представляешь, как они уродливы, – пояснил Панкратий.

– Ты имеешь в виду верблюдов?

Румелиец удивленно уставился на Жукова, эти варвары в который раз ставили его в тупик.

– Ты знаешь о верблюдах, ведь на Севере они не водятся, где ты их мог видеть?

– Ну, сначала в книгах в детстве, а потом мне приходилось несколько раз кататься на них в южных странах.

– В книгах? А что у вас и книги есть?

– А ты считаешь нас совсем дикарями, уважаемый?

– Я этого не говорил, – смущенно произнес Панкратий.

– Однако подумал, – безапелляционно сказал Жуков.

Обстановку разрядил мальчишка-раб, принесший письменные принадлежности.

– Как ты и просил, всё что надо для письма.

– Спасибо, Панкратий.

– Ты сделаешь записи сейчас или после обеда, там уже все готово.

– После обеда, пойдём.

Пока Жуков вёл беседу с хозяином постоялого двора, Игнатьев с бойцами тоже не теряли зря времени: лейтенант изучил прочность перекрытий навесов, толщину подпирающих их столбов, прикидывал высоту забора и возможность размещёния на крыше конюшни пулеметного гнезда.

– Добротно построено, – заключил он, – но забор укреплять надо – хлипок.

От мыслей о фортификации, его отвлек все тот же мальчишка, пригласив к столу.

– Прости меня, господин, но хозяин приглашает тебя и твоих воинов отобедать.

– Спасибо, любезный, скажи, что сейчас идем.

От этих слов, парень раскрыл от удивления рот: он не привык, чтобы его, когда-нибудь благодарили.

Игнатьев понял это по-своему, подумав, что, наверное, чаевые дать нужно, поэтому полез в подсумок и, нащупав мелкую монетку в десять копеек серебром, протянул мальчику.

– Это тебе за услуги, – сказал Игнатьев и вложил в руку парня деньги.

Мальчишка. не поверил своему счастью, он то обалдело смотрел на монету у себя в ладони, то на иноземного архонта и не мог поверить в происходящее. Потом, придя в себя, быстрым, почти неуловимым движением засунул гривенник себе за щеку и попытался поцеловать руку Игнатьева.

Игнатьев вырвал руку и, слегка оттолкнув парня, произнёс:

– Вот этого не надо, оставь свои лакейские замашки, лучше скажи, дружок, есть ли здесь поблизости ещё постоялые дворы?

– Нет, господин, здесь больших нет, но на соседней дороге, что в портовую Астрию, есть. Только это в пятнадцати румелийских стадиях отсюда.

– Хорошо, молодец, заработал, – с этими словами Игнатьев достал ещё десять копеек.

Монетка вновь оказалась за щекой парня, и он ещё раз повторил попытку облобызать руки архонту, но получил за это легкий подзатыльник со словами: – Пошёл отсюда и скажи хозяину, что сейчас придем.

Парнишка опрометью помчался в гостиницу.

– Пойдем, поедим и будем вести переговоры о постое отряда, – сказал лейтенант, обращаясь к своим бойцам.

Они вошли в атриум, где их встретила красивая темноволосая девушка, в короткой, выше колен, белой тунике, она была босиком, щиколотки ее стройных ног украшали бронзовые браслеты, а на шее был обруч с каким-то медальоном.

– Прошу вас, господа, вас ждут в триклинии, я провожу, – с поклоном проговорила она.

– А как твое имя, красавица? – не удержавшись, спросил Манвелян.

– Клио, господин.

– Ааа… – он хотел ещё что-то сказать, но получил легкий тычок в бок от Игнатьева. Лейтенант, перейдя на русский, прошипел:

– Ефрейтор Манвелян, мы сюда не на свидания прибыли, ведите себя подобающим образом.

– Товарищ лейтенант, а что такого? Я так сказать на будущее, вживаюсь в местную обстановку.

– Ты у меня сейчас вживешься, Дон Жуан недоделанный.

–Ну, всё-всё, извините.

Триклиний, или обеденная зала, находился в боковой комнате слева от атриума и представлял собой просторное помещёние, с некогда богатыми росписями на стенах.

Посреди – большой стол с всевозможными закусками и яствами, были расставлены блюда и чаши с вином из расчета на шесть человек. Вокруг стола располагались кушетки, на которых уже возлежали Жуков, Артём Головачёв и Панкратий. В ногах у Жукова и Артёма лежало их оружие. У стены напротив, сложив руки внизу живота и низко опустив голову, стояла миловидная блондинка, одетая так же, как Клио.

При входе в триклиний Игнатьева Панкратий привстал со своего ложа и сделал приглашающий жест, предлагая Игнатьеву почётное место во главе стола.

– Располагайся, архонт, повар приготовил закуски, они возбудят наш аппетит перед основным блюдом. Сегодня у нас улитки и прекрасный печёночный паштет, перепелиные яйца и холодный сырный пирог – поверь, ты оценишь его по достоинству.

Игнатьев и его бойцы сняли с себя ремни с кобурами и шашками и, последовав примеру Жукова с Артёмом, заняли места на кушетках вокруг стола.

– Эй, что стоишь, налей вина гостям и обмой их руки, – прикрикнул Панкратий на блондинку. – И ты помоги ей, – добавил он, обращаясь к Клио. – Простите, господа, этих бестолковых куриц, пока не закричишь, ничего делать не будут, иногда хочется обломать об них палку.

Манвелян хотел что-то сказать, но не успел. Игнатьев, имея недавний горький опыт, оборвал его на полуслове, громко сказал по-русски, обращаясь к бойцам:

– Всем молчать: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Ешьте, давайте, таких деликатесов давно, поди, не ели, но на вино не налегать.

Рабыни принесли медный тазик, кувшин с водой, сухие полотенца и обмыли гостям руки, насухо вытерев их льняной тканью. После омовения рук началась трапеза.

Кухня у Панкратия и в самом деле была выше всяких похвал: паштет и пирог просто таяли во рту, неплохо пошло и вино, его терпкий сладковатый привкус приятно щекотал ноздри и освежал гортань. После закусок подали молодых поросят, фаршированных свиными колбасками, от одного вида у присутствующих текли слюни.

Панкратий, внимательно смотрел на поведение гостей и не мог понять, кто перед ним. Варвары или, может быть, цивилизованные люди, но другой культуры. Ведь нельзя назвать варварами тех же ассанидов или синов лишь за то, что они не похожи на тебя. Только глупцы думают, что все иноземцы – дикари, потому что не такие как они. Нет, очень велика разница между горцем с предгорий Атласа или из северных лесов и жителями восточных империй, давно познавших блага цивилизации. Конечно, и те, и другие должны служить интересам Румелии и быть ее подданными или рабами, но разница между ними есть.

– Странно, – подумал Панкратий, – Как там они сказали – Россия? Никогда не слышал, похоже, это ещё одна неведомая мне страна, однако ойкумена велика.

Он смотрел на гостей и размышлял:

– Они не чавкают и не хватают всё подряд, как обычные варвары, не вытирают руки об одежду и волосы. Ведут себя почти цивилизованно, однако ясно, что возлежание за столом им в новинку, привыкли сидеть во время трапез на каких-нибудь лавках, ну, что с них возьмешь, с иноземцев. Однако пора переходить к финансовым вопросам.

Когда поросята были доедены, рабыни подали фрукты и сладости. Попробовав десерт и запив его виноградным соком, Игнатьев, не дожидаясь окончания обеда, к радости Панкратия перешел к делу.

– Спасибо за изысканный обед, хозяин, я и мои люди благодарны тебе за прием, но, как ты понимаешь, у нас к тебе дело. Нам нужно разместить наш караван с грузами и товарами, людей и животных, по возможности с максимальным комфортом. Хоть наши люди торговцы и привыкли к кочевой жизни, но все же лучше прочная крыша и постель, чем звездное небо над головой и подстилка на голой земле.

Услышав про караван, Панкратий просто просиял от счастья, но, взяв себя в руки, сказал:

– Да, достопочтенный архонт, ты абсолютно прав, комфорт очень важен, но скажи: о скольких людях идёт речь, что за товары вы везёте, сколько у вас повозок и животных и, главное, на какой срок ты рассчитываешь остановиться в моем скромном пристанище для путников?

– Сто четырнадцать человек, девяносто пять лошадей и сорок пять повозок разных типов, больших и малых. Из товаров, предназначенных для Румелии, у нас остались благовония и специи. Мы планируем погостить у тебя полтора-два месяца и продлить постой, если понравится и сойдемся в цене, иными словами, мы занимаем все твои комнаты, навесы и конюшню, – ответил Игнатьев.

Панкратий не верил своим ушам, похоже, капризная богиня, проказница Фортуна, решила взять его под свое крыло. Он слушал чужеземца, который, как ни в чем не бывало, излагал свои проекты.

– Наш глава и мой компаньон, возглавляющий караван, желает в перспективе открыть в вашей славной республике торговую факторию. Таковы наши планы, – заключил «архонт»

Панкратий от волнения уже не слушал про благовония и фактории, от предвкушения прибыли у хозяина постоялого двора вспотели руки, и самого его бросило в жар.

– Полная загрузка гостиницы на полтора-два месяца, а то и более, аренда навесов и конюшен. О, боги! Боги, похоже, вы услышали мои молитвы, я спасен.

Усилием воли он прекратил теребить полу своей тоги и, глубоко выдохнув, постарался придать себе равнодушный вид.

– Спокойно, Панкратий, спокойно, – уговаривал он себя, – главное, не продешевить,

Наконец, делая вид, что наслаждается кусочками засахаренных фруктов, он небрежным движением подозвал служанку и, ополоснув свои руки в принесенном ей тазике для омовения, со смесью почтения и деланного безразличия произнес дежурную фразу:

– Для меня большая честь принимать тебя архонт Игнасий Андроник и ваш караван, повторю, можешь поверить ты, твой компаньон и все ваши люди найдут здесь самый радушный прием.

– Я рад твоим словам, почтенный Панкратий, но нас интересует цена вопроса: сколько будет стоить аренда твоего постоялого двора на этот срок.

– Будем исходить из расчета пять динариев в день за воина, два за слугу и четверть динария за лошадь. Плюс к этому аренда двора, ну, скажем, пятьдесят динариев в день. Сюда входит питание и напитки для скота, остальные услуги оплачиваться отдельно. Это цена в серебре.

– Динарий- это сколько? – перейдя на русский, спросил Игнатьев.

– Эола говорила, что это четыре грамма серебра.

– Так, а в николашкином рубле двадцать граммов. Выходит, он предлагает нам платить серебряный рубль с человека в день, с учетом, что слуг у нас нет, да ещё за постой лошадей и аренду двора. Не много ли он хочет, так разориться недолго, – возмутился Игнатьев.

– Спокойно, товарищ архонт, – улыбнулся Жуков, – будем торговаться, – и обратился уже по-румелийски к Панкратию.

– Это дорого, хозяин.

– Но таковы местные расценки, господа, – возразил Панкратий, – примерно такие цены во всех постоялых дворах, я же делаю вам скидку за аренду двора и лошадей. К тому же за эти деньги вы вправе столоваться у меня.

– Гляди-ка, какой олинклюзив, – усмехнулся про себя Жуков, но вслух произнес:

–Уважаемый Панкратий, – ты не учитываешь, что мы арендуем весь постоялый двор на очень долгий срок. Конечно, если ты хочешь, мы можем заехать в твой гостиный двор по ценам, названным тобою, ну скажем, на пару-тройку дней, отдохнем и займемся поисками более дешевых вариантов постоя.

Здесь в их диалог вмешался Игнатьев:

– Я слышал от друзей, – сказал он, – что на дороге, ведущей в порт Астрии, в пятнадцати стадиях отсюда находятся два прекрасных постоялых двора. К тому же в пригороде столицы можно арендовать немало площадей под жилье и склады.

– Да, так что, хозяин, ты не оставляешь нам выбора: будем искать более дешевый вариант размещёния, – сказал Жуков и, перейдя на русский, спросил, – откуда про портовую дорогу знаешь?

– Агентура, – туманно усмехнулся Игнатьев.

– Я, кажется, видел эту твою мелкую агентуру, то-то у него вид был довольный.

– Да ладно тебе, ребенок, может, первый раз в жизни пряников досыта наестся.

– Пускай ест, я не против, похоже, он их честно заработал, вон наш хозяин аж в лице поменялся.

Панкратий нервно крутил перстень на пальце, это была его привычка в минуты волнения.

– Скидку давать неохота, но придется. И откуда они знают про дорогу на Астрию? Впрочем, эти проходимцы, наверняка, пользуются информацией купцов. Ладно, опущу немного цену.

Торг шел целый час, рабыни подливали гостям виноградный сок со льдом, от вина гости отказывались.

В конечном итоге Панкратия уломали, и он согласился на николаевский полтинник в день с человека, но цена за аренду конюшен и двора оставил прежней.

– Это примерно семьдесят пять рублей в сутки, дороговато, но что поделать, – сказал по-русски Игнатьев.

По-румелийски же он произнес:

– Прими от нас задаток, хозяин, – с этими словами он достал подсумок с пятьюдесятью царскими серебряными рублями и высыпал содержимое на стол, здесь по весу двести пятьдесят динариев.

Панкратий с интересом рассматривал тяжелые, в пять раз больше динария серебряные монеты.

– Вы этим платить намерены? – спросил он.

– Да, а что тебя не устраивает, это чистое серебро, – ответил Жуков.

– Необычные монеты, очень высокое качество чеканки, никогда таких не видел, – он вертел рубль в руках, – удивительно, а где их чеканили?

– Где-где, известно где – на российском монетном дворе, где же ещё, – усмехнулся Артём.

– У вас и монетный двор есть?

– Да, досточтимый Панкратий, и двор, и каменные дома, и канализация, и даже паровое отопление.

– Потрясающе, никогда не мог подумать, что всё, что ты сказал, может быть где-то на Севере. Позвольте, тогда ещё один вопрос, а это кто? – спросил Панкратий, показывая на профиль Николая второго.

– Эээ… – Игнатьев хотел ответить, но его опять опередил Артём:

– Это наш великий басилевс, увы, его больше нет с нами.

– Умер. Какая жалость, я сочувствую вашему горю.

Емельяненко с Манвеляном едва подавили усмешку, Игнатьев сидел с каменным лицом и молчал.

Панкратий принял его молчание за скорбь по умершему царю и высказал догадку:

– Я так понимаю, архонт Игнасий, ты являешься кровным родственником умершего – уж больно ты похож на него в профиль, только без бороды.

Игнатьев чуть было не захлебнулся соком, Манвелян зажал рот, Емельяненко нервно сглотнул.

Исправил положение Жуков:

– Прости, Панкратий, ты почти прав, но у нас не принято задавать подобные вопросы в силу их деликатности.

– О, простите мою бестактность, господа, простите ещё раз, – сказал извиняющимся тоном Панкратий, подумав про себя, – ну подумаешь, внебрачный сын правителя, с кем не бывает, чего смущаться-то, ведь не от конюха зачали.

– Ты чего несёшь, – спросил Жукова Игнатьев, – мало с меня того, что архонтом каким-то сделали, так теперь я родственник Николая Кровавого.

– А что прикажешь было делать, правду ему сказать? Мол, шлепнули императора с семейством и точка. В конечном итоге все люди братья, от одной обезьяны произошли, между прочим, товарищ Дарвин доказал.

– Ты Дарвина не притыкай, я без тебя о теории эволюции слышал, не ты один грамотный, но чтоб больше на меня никаких титулов не вешали, понял?

–Да куда понятней, да и вешать-то уже некуда.

– Пошли вы все, – уже без особой злобы огрызнулся Игнатьев.

Жуков обвел взглядом окружающих и громко произнес, переходя на румелийский:

– Ну что же, сейчас можно и вина выпить.

– Вина, – громогласно приказал Панкратий. Он был доволен сделкой и в виде особой благодарности и расположения к гостям заявил о том, что весь нынешний банкет за счет заведения.

Присутствующие выпили по чаше, после чего Панкратий спросил:

– Скажите мне, славные господа, а что вы говорили по поводу благовоний? Что у тебя за благовония, архонт, розовое масло или, может, ладан, камфара, сандал, быть может, мускус.

– Нет, уважаемый, у нас есть "Шипр" и "Тройной".

– Что это, могу ли я понюхать твои благовония? – Панкратий подумал, что скажи ему варвар о благовониях пару часов назад, он бы рассмеялся ему в лицо, но сейчас всё может быть, и к этим людям надо относиться серьезно.

– Не только понюхать, но можешь полностью насладиться их ароматом.

С этими словами Жуков достал флакон с "Шипром", открутил пробку и смочил одеколоном тогу Панкратия. По комнате разлился стойкий и резкий запах смеси эссенции, имитирующей розовое масло, мускуса, жасмина и прочих неведомых неискушенному человеку ароматических оттенков.

– Ну что, Панкратий, нравится? Больше суток держаться будет, не выветрится. Экстра, понимать должен, – с улыбкой сказал Жуков.

– Больше суток, – удивился Панкратий, – потрясающе. Где вы взяли такое чудо?

– Сами производим по секретным рецептам, – соврал Игнатьев.

Пока Панкратий наслаждался запахом, исходящим от ткани, Жуков встал со своего ложа и подошел к двум девушкам-рабыням, безмолвно стоявшим у стены.

– Ну-ка идите сюда, девчонки, – сказал он, бесцеремонно приобняв их за талию, подвел к столу, достал из сумки пузырек "Тройного" и щедро окропил их туники и кожу рук.

– Что ты делаешь, опомнись, – у Панкратия отвисла челюсть, он даже начал заикаться от возмущения. – Опомнись, Леонидус, ты тратишь драгоценную жидкость на рабынь, да обе эти девки не стоят и пары таких флаконов.

– Ха, что и требовалось доказать, это уже интересно, – по-русски сказал Жуков, – а не предложить ли нашему хозяину бартер, обмен, то есть, мы ему флаконы, а он нам – постой. Как думаешь, лейтенант?

– Попробуем, – загорелся идеей Игнатьев.

Жуков отпустил девушек, и те в смущении от слов хозяина не знали, что делать. Они были не виноваты, что гость, видимо, в подпитии извёл на таких ничтожных существ дорогие благовония.

– Нас, наверное, накажут, – прошептала Клио своей подруге.

– За что? – спросила рабыня блондинка.

– Не знаю, за что, но могут наказать.

Блондинка задрожала от страха.

Однако Панкратию было не до них, Жуков с Игнатьевым стали излагать ему свою идею по поводу бартера, частичной оплаты благовониями за постой. Панкратий бешено прикидывал в уме: на сколько может увеличиться прибыль, если он согласиться на обмен. Получалось минимум на четверть, а то и на треть больше.

– Если заказать малые хрустальные флаконы и разлить по ним жидкость из этих склянок, – думал он, – а потом продавать избалованным аристократам…

– Господа, двести пятьдесят динариев и один флакон в день – это мое предложение, хорошее предложение, поверьте, – заявил он.

– Ты хочешь сказать, что отдашь нам вот этих двух девчонок за двести пятьдесят динариев, по цене сто двадцать пять за девку, – хитро спросил Жуков.

– Леня, ты что собираешься женщин покупать, – возмутился Игнатьев переходя на русский.

– Не мешай, Андрей, – также по-русски ответил Жуков.

– Нет, уважаемый, каждая из них стоит не менее четырехсот динариев.

– Да ты что, Панкратий, ты же сам несколько минут назад сказал, что каждая девка не стоит и одного флакона этой жидкости.

– О, достопочтенный Леонидас, ты неправильно понял мою фигуру речи. Твои благовония, конечно, очень дорогие, но все же молодая и хорошо обученная рабыня стоит больше одного флакона, как минимум три.

Это была зацепка для торга, и Жуков не преминул воспользоваться ею. Однако и Панкратий был не промах в торговых делах, торг шел, как на восточном базаре. Стороны клялись и божились, заламывали руки и исторгали из себя самую неприкрытую лесть, думая при этом совершенно обратное. Рабыни вновь разносили вино и сок, подавали сладости, а стороны торговались за каждый грамм серебра.

Прошло ещё два часа, после чего Жуков сказал,

– Всё, уважаемый Панкратий, пора заканчивать этот спор, видимо, мы так и не договоримся о цене на благовония, придётся платить деньгами. Это был тот переломный момент, которого и ждали Игнатьев с Жуковым, – Панкратий сломался.

В результате постой обходился отряду в один флакон "Шипра" и тридцать пять николаевских рублей серебром в день с полным олинклюзивом. Который, конечно, не предусматривал таких гастрономических изысков, которые были поданы к сегодняшнему столу, но включал в ежедневный рацион свежее мясо, яйца, полбу, овощи, вина для каждого из постояльцев и, конечно, фураж для лошадей.

Все остались довольны: Панкратий потирал руки, предвкушая прибыль, Игнатьев и Жуков чувствовали, что блестяще выполнили задание, остальные тоже были не в накладе.

Артём убедился, что этот мир похож на нашу античность, и у него будет где приложить свои знания. Емельяненко и Манвелян остались довольны сытным и необычайно вкусным обедом и воспринимали всё как приключение. Даже Клио с своей подругой оказались в выигрыше: довольный Панкратий разрешил девушкам доесть то, что осталось от пиршества, к тому же они изысканно благоухали заморскими благовониями.

Провожая гостей, уже на пороге атриума хорошо подвыпивший и Панкратий поинтересовался:

– Господа, когда вас ждать, чтобы всё приготовить к вашему появлению?

– К утру, жди нас к самому раннему утру, к третьим петухам, примерно, – сказал Игнатьев, потом подумал, – что я говорю, может, здесь и петухи-то по утрам не кричат.

Но после этих слов Панкратий оживился:

– Как вы поедете ночью по Фуллонской дороге? В своем ли ты уме, архонт? Я понимаю, ты человек бесстрашный, но поверь, ни один путешественник в здравом уме и твердой памяти не ездит по Фуллонской дороге ночью.

– Что так? – спросил Игнатьев. – Дорога широкая, удобная.

Панкратий от удивления от его слов аж рот раскрыл,

– Да ты что, Игнасий Андроник, там полно разбойников, вы что на пути сюда их не встречали? Они могут устроить засаду у мостов или вблизи леса даже среди бела дня. Неужели не видели по дороге сюда?

– Ну как же не видели, – ответил Игнатьев, – была одна банда, брод держала, так ее больше нет – всех закопали. «Собакам, как говорится, собачья смерть», – сказал он, и подумал, – а ведь почти не соврал, чем фашисты от местной мрази отличаются: и эти разбойники, и те бандиты.

– Это ты хорошо сказал насчет собачьей смерти, – одобрил Панкратий, – но лучше всё равно ехать днем. Тут разбойничает банда Туска одноглазого, беглого гладиатора, он набрал в свою шайку несколько десятков отпетых мерзавцев, так они никого не щадят – всех убивают без разбора.

– Не беспокойся, Панкратий, мы сможем себя защитить, – сказал Жуков.

– А что, власти не ловят их, – спросил Игнатьев, – послали бы солдат, прочесали леса?

– О боги! – воскликнул Панкратий. – Сразу видно, что ты не местный, какие леса, кому это нужно?! Ходят слухи, что власти в сговоре с разбойниками и имеют с них свой процент. К тому же сейчас идёт война, и в столице, кроме преторианской когорты, городовой стражи и вигилов, войск нет, – тут он подумал, не сболтнул ли чего лишнего, и замолчал.

– Кто такие вигилы, – спросил по-русски Игнатьев у Артёма.

– Это что-то среднее между полицией и пожарными, но ближе ко вторым.

– Ну, а преторианцы, я так понимаю… – начал вопрос или скорее утверждение Андрей.

– Ага, – подтвердил Жуков, – это, типа, твои коллеги по прошлой службе, Андрюха

– Ясно, просто и доходчиво объяснил, – ухмыльнулся лейтенант.

Панкратий принял их разговор на русском за нерешительность в вопросе о целесообразности ехать ночью и тоже решил включиться в обсуждение. Чуть заплетающимся от выпитого вина голосом, он произнес:

– Вот я и говорю, не стоит вам по ночам передвигаться, опасно.

– Не бойся, уважаемый, все будет путем, не парься, – ответил ему Жуков.

– Так я даже термы не натопил…

– Вот и не парься, к утру бани готовь, – и, обращаясь к Игнатьеву, добавил, – ну что, товарищ архонт, пора, темнеть скоро начнет, а нам ещё до своих добраться.

Догорал их первый день в этом неведомом мире, местное светило поменяло свой цвет с желтого на оранжевый и уже готовилось опуститься за горизонт, надвигались сумерки.

– Ну что, по коням, а то мы тут засиделись у тебя, пора и честь знать. Жди к утру, бани и завтрак не забудь, – напомнил Игнатьев.

– Будьте спокойны, всё исполню. На ночь мы закрываем ворота, но там будет привратник, и я предупрежу его о приходе каравана.

Слуги по приказу Панкратия вывели отдохнувших и сытых коней.

– Бойцы в седла, оружие держать наготове, – по- русски приказал лейтенант, и маленькая кавалькада, рысью выскочила со двора.

Дорога была пустынна, ни путников, ни повозок.

Солнце уже закатилось, и на небе отчетливо проступили очертания двух лун: одной большой, подобно земной, и малой, отливавшей неестественным стальным цветом. Пожалуй, только это, да, быть может, наличие незнакомых созвездий говорили о том, что это не Земля.

На рысях они дошли до того места, где дорога пересекала лесной клин, нужно было сворачивать. Игнатьев придержал коня и перешел на шаг.

– Ещё не хватало шею себе свернуть в этом лесу, – подумал он, – тише, тише, молодец, – потрепал по шее рысака, и тот, фыркая от удовольствия, тихонько заржал.

– Так, похоже, здесь сворачивали, сейчас пройдем метров двести и выйдем к озеру, а там по берегу доберемся до наших, – обратился он к своему отряду.

Внезапно кобыла Жукова стала нервно подрагивать, ее что-то беспокоило, животное завертело головой.

– Бэха, что с тобой, – поглаживая ее по холке, спросил Жуков. Ему тоже показалось, что кто-то за ними наблюдает. Тревожное поведение Бэхи передалось и другим лошадям. Шелест листвы в придорожных кустах показался им странным.

– Товарищ лейтенант, здесь кто-то есть, – тихо произнес сержант Емельяненко, расстегивая кобуру нагана. Его примеру последовали Манвелян с Артёмом. Игнатьев, не торопясь, передернул затвор автомата. Лязг затвора МП-40 в первозданной тишине леса прозвучал неестественно громко.

Жуков тоже хотел взять автомат наизготовку, но не успел: мелькнула какая-то тень и что-то с силой ударило его по голове. Через секунду он, вылетев из седла, распластался на земле, потеряв сознание. В это же мгновение из зарослей с обеих сторон дороги, из кустов и из-за деревьев, с диким посвистом и криками на Игнатьева и его людей выскочило полтора-два десятка темных фигур.

Мимо Артёма с бешеной скоростью просвистел камень, едва не снесший ему голову, Емельяненко только чудом увернулся от пущенного в него копья, коня Манвеляна кто-то уже хватал под уздцы, одновременно пытаясь достать ефрейтора ножом.

– Засада! – прокричал Игнатьев. – Огонь!

– Огонь! – проревел Манвелян и выстрелил в перекошенную рожу того типа, который пытался вырвать у него поводья. В следующий миг ефрейтор выстрелил ещё раз, но, похоже, промазал, однако ему удалось поднять коня на дыбы, и его донец передними копытами проломил череп второму нападавшему.

На Игнатьева плотной групой бежало сразу пять оборванцев, размахивающих каким-то дрекольем, а за их спинами, прикрываясь деревьями, маячила фигура, по всей видимости, главаря шайки, отдающего приказы лающим голосом:

– Бей их! Лошадей не трогайте! Только седоков. Бейте!

– А, лошади тебе наши приглянулись, – сквозь зубы процедил Игнатьев, поднимая автомат. Он прицелился на уровне живота первого из бегущих на него разбойников, и дал сразу очередь в пол магазина, по группе нападавших. Очередь почти в упор. Промахнуться было просто невозможно. МП-40 дергался в руках лейтенанта и забирал вверх. Ни одна пуля не пропала зря, они так или иначе находили себе жертву, застревая в вонючих телах лесных бандитов. Четверо из атаковавших его разбойников были мертвы, пятый, поскуливая и держась за живот, пытался отползти в кусты. Справа и слева от Игнатьева слышались хлопки револьверных выстрелов. Лейтенант прицелился в то место, где по его расчетам должен был быть главарь, но того там уже не было.

– Вот сука, – выругался Игнатьев. – Где ты, мразь?

Тем временем Емельяненко расстрелял весь барабан нагана, убив или ранив не менее трех грабителей, но на него навалились ещё трое. Сержанту удалось вытащить из ножен шашку, и в лунном свете зловещё сверкнула сталь его клинка. Он размахнулся и, словно тыкву, раскроил череп ещё одному разбойнику, нервы остальных не выдержали, и они устремились в спасительную мглу леса. Если бы ночь была безлунной, им, наверное, бы удалось уйти, но Манвелян сумел подобрать с земли упавший автомат Жукова и дал вслед убегавшим очередь. Он первый раз в жизни стрелял из этого типа оружия. Очередь получилась очень длинной и большинство пуль не достигло цели, но все же сумела зацепить обоих. Один упал, схватившись за ногу, и дико завыл. Второму повезло ещё меньше: две пули застряли у него в спине, и он уже не шевелился.

– Не ушли, – зло усмехнулся подъехавший Емельяненко, – молодец, Артуш. Здесь похожи всё.

Он взглянул на Манвеляна и с тревогой спросил:

– Артуш, ты ранен, у тебя на боку кровь.

– Черт, достал-таки ножом, сволочь.

Только сейчас Манвелян почувствовал боль и что-то липкое слева в районе ребер. Емельяненко задрал рубаху Артуша.

– Так, порез длинный, но, похоже, не глубокий, – оценивающе сказал он, – повезло тебе, до свадьбы заживет.

К ним подъехал Игнатьев:

– Как у вас? Все целы?

– У нас чисто, – ответил сержант, – Манвелян ранен, ножом зацепило

– Да не волнуйтесь, вскользь.

– Индивидуальный пакет должен быть в переметной сумке, посмотри. Пилипенко собирал, помоги ему с перевязкой, я к Жукову.

Леонид с трудом приходил в себя, страшно болела голова и тошнило, при этом ныло ушибленное при падении с коня тело.

– Ну как, Лёня? – спросил Игнатьев.

– Спасибо, хреново Андрей, у вас-то как?

– Да, вроде, всех перебили, ну, может, пара ушла, и главарь ушел.

– Да и черт с ним.

– Где Артём, жив?

– Жив, но плох.

– Ранен? – с тревогой, превозмогая боль, спросил Жуков.

– Нет, вон он у кустов, рвёт его, всего на изнанку вывернуло, первый раз такое – по живому человеку в упор. Сам знаешь.

– Знаю, позаботься о нем, а я сам встану. Он расстегнул ремешок под подбородком, снял медную пожарную каску и стал ее рассматривать. Сбоку на ней была большая вмятина.

– Эх ты, чем они меня так? Из пращи что ли, однако шлемы-то у пожарных что надо.

– Да, похоже, из пращи, – согласился Игнатьев, – ты посиди пока, немного погодя потихоньку поедем. В седле держаться сможешь?

– Если шагом, то смогу.

– Хорошо.

Их разговор был нарушен выстрелами из винтовок.

– Мосинки, – сказал Игнатьев, – хлестко стреляют. Это наши, больше некому.

Стреляли в чаще где-то в глубине леса.

Сухо затрещал ППД, короткая очередь на три патрона, потом ещё одна, затем выстрел из Мосинки, и всё затихло.

– Что это было, товарищ лейтенант? – спросил подбежавший Емельяненко. – Стреляют.

–Слышу, не глухой. Сейчас разберемся. Помоги Манвеляну и приведи в чувство Артёма. Готовьтесь продолжать движение.

– Есть, готовиться.

Игнатьев подвел Бэху и помог Жукову забраться в седло.

– Удержишься?

Жуков кивнул.

– Давай держись, я рядом поеду, поддержу, если что, – после чего обратился к Головачёву-младшему, – Артём, приходи в себя, у нас двое раненых, нужна твоя помощь.

– Я, я, а он… Он лезет, а я выстрелил, и его мозги на меня …понимаете?

– Понимаю, Тёма, понимаю. Вот выпей, парень, – с этими словами Игнатьев поднес к губам Головачёва-младшего армейскую фляжку.

Артемий сделал глоток и закашлялся. Содержимое фляжки обожгло его рот и гортань и обжигающим огнем потекло в желудок, перехватив дыхание.

– Спирт, откуда? – едва отдышавшись спросил Артём.

– Ясно дело – не микстура, НЗ старшины Пилипенко. Пришел в себя? Так попервости у всех бывает, живого человека убить – это тебе не комара прихлопнуть, потом проще будет – ожесточишься.

– Я не хочу, – сказал Артём.

– Никто не хочет, просто это война. Давай готовь лошадь, Манвелян ранен, Жуков контужен, мне нужен каждый человек.

– Я готов, – несколько нетвердо, но решительно произнес Артём.

– Раз готов, поедешь с Манвеляном, поможешь.

– Есть, помочь.

– Давай.

Они приготовились к движению.

– Емельяненко, в передовой дозор, возьми автомат, потом мы основной группой парами, я – с Жуковым, ты – с Манвеляном. Оружие держать наготове.

– Товарищ лейтенант, тут двое недобитков, один отходит, вы его похоже в живот, а второй выжить может – нога прострелена. Что с ними делать?

– Нам некогда с ними возиться, добей, – сухо ответил Игнатьев.

Сержант вынул шашку и пошел в кусты, через полминуты всё было кончено. К удивлению Артёма, Емельяненко, обтирая клинок пучком травы, как ни в чем не бывало подошел к своей лошади и, убрав шашку в ножны, взобрался в седло.

– Неужели и я вот так буду, походя, как мясник на рынке? -подумал он.

Как бы читая его мысли, сержант сказал:

– Привыкнешь, Артёмка, привыкнешь.

Когда с недобитками было покончено, прозвучала команда:

– Начать движение вперед, – скомандовал Игнатьев, и они шагом стали углубляться в чащу.

Им удалось дойти до берега лесного озера, как шедший в голове группы Емельяненко услышал впереди отдаленный стук копыт множества лошадей. Он попытался развернуться и идти на соединение с Игнатьевым, но не успел, буквально из кустов на него выскочили два всадника, отрезая путь к отступлению. Сержант уже вскинул было автомат, но вовремя остановился, в силуэтах кавалеристов было что-то знакомое.

– Не стреляй! – крикнул один из них. – Свои, -это было произнесено по-русски.

К нему подъехал Максим Одинёв.

– Здорово, сержант, вы целы? А то мы на помощь пошли, как вашу стрельбу услыхали.

– Почти целы. Жуков получил удар по голове, Манвеляна ножом порезали, но жить будет.

– На наш секрет тоже какие-то архаровцы вышли.

– Мы слышали.

По берегу озера, обходя слева прибрежные кусты, к ним выехало пятнадцать всадников во главе с капитаном Денисовым и старшиной Пилипенко. Один из всадников на веревочном аркане тащил какого-то человека. С противоположной стороны, услышав русскую речь и не таясь, на них выехал Игнатьев и его группа. Среди кавалеристов Денисова оказался санинструктор, который сразу начал оказывать помощь раненым.

Игнатьев рассказал, как они попали в засаду на повороте с дороги.

– Они, как будто ждали, что мы поворачивать здесь будем, – сказал он, – мы одиннадцать ухарей положили, но двое или трое утекло.

– Ничего удивительного, лейтенант, просто они следили за нами, видимо, ещё днем. Это местная шпана. Вон одного взяли по дороге сюда, трое их было, бежать пытались, видимо, от вас. Во, глянь-ка какой красавчик, – с этими словами капитан махнул рукой всаднику, ведущему пленного, – Джумбаев, тащи этого фрукта сюда.

Киргиз подтянул на аркане связанного разбойника.

Пленник был коренастый человек невысокого роста со спутанными длинными волосами неопределенного цвета, поверх ржавой кольчуги на нем была накинута козья шкура. От его давно немытого тела исходил тошнотворный запах, смешанный с винным перегаром. Денисов, брезгливо поморщившись, достал из седельной сумки электрический фонарик и осветил разбойнику лицо.

– Видал, какой красавчик, такой рожей только детей пугать.

Пленный зажмурился от луча света, бившего ему в глаза, и зло, скривив рот, ощерился обломками гнилых зубов.

– Это главарь шайки, которая на нас напала.

На лбу и щеках разбойника красовались уродливые клейма.

– По всему видно, бывалый субчик, – усмехнулся Денисов, – не знаю, что обозначают вот эти художества у него на морде, но, что отпетая сволочь, сразу видно.

Как бы отвечая на его слова, пленный зло плюнул в их сторону, за что получил по физиономии носком сапога от Джумбаева, после этого ему пришлось выплюнуть остатки зубов.

– Полегче, – приказал Джумбаеву Денисов, – нам его допросить бы надо, а то забьешь до смерти.

Подъехал Артём.

– Вот, Артемий, гляди, кого споймали, ты случаем не знаешь, что обозначают знаки на этой морде?

– А чего тут знать-то, – сказал Игнатьев, – поди, беглый каторжник или ещё кто.

Артемий посмотрел: на лбу разбойника красовались три латинские буквы FUG, начальные буквы fugitivus – беглый, остальные клейма были непонятны.

– Это беглый, – сказал Артём.

– Ууу, морда, ладно, сейчас доедем до лагеря, время из-за тебя потеряли, сволочь, – зло проворчал Игнатьев.

– Эй, медицина, – Денисов обратился к санинструктору, – как там раненые, ехать могут.

– Могут, если не шибко скакать, – ответил тот. – Ефрейтора я перевязал, там доктор если надо зашьет, а товарищ Жуков в покое нуждается, у него сотрясение мозга, я думаю, но до месторасположения отряда доедет.

– Ладно, давайте двигаться. Кстати, Игнатьев, о самом главном-то не спросил, как съездили?

– Хорошо съездили, товарищ капитан, нас ждут к утру.

– Ну, и отлично, лейтенант, – и уже обращаясь к отряду скомандовал. – Все по коням, вперед.

Через полчаса Игнатьев в присутствии всех командиров докладывал Кириллову о результатах поездки и боестолкновении с бандой. Кириллов остался доволен, особенно его порадовала идея бартерного обмена.

– Так, всем командирам приготовиться к движению согласно разработанному плану.

– Извините, товарищ капитан государственной безопасности, а наше место где согласно плану? Мы ведь не в курсе.

– При мне будешь, лейтенант, с Артёмом, ну а Жукова и Манвеляна к Вяземскому отправили. Теперь можно и выдвигаться, мы пока вас не было тоже не сидели сложа руки, путь в лесу расчистили, так что пройдем без труда, считай, до конца озера, ну, а там немного останется, к утру на постоялом дворе будем.

Кириллов

В предрассветных сумерках колонна из десятков единиц техники и подвод вышла из леса на дорогу и медленно, растянувшись почти на полкилометра, двинулась по направлению к своей цели.

Впереди на рысях шел конный дозор во главе с сержантом Емельяненко, за ним, шурша шинами по каменным плитам дороги, неспешно двигался бронеавтомобиль БА-20. Следом за броневиком, громыхая и гремя траками, ползли танк БТ-5 и трофейный Hanomag. Основная колонна из грузовиков и двух легковых автомобилей следовала в небольшом отдалении от авангарда. По приказу Кириллова на заднем борту каждого из грузовиков во избежание столкновения был нарисован белый круг, так как у многих машин были повреждены фары и отсутствовали габариты. Мотоциклы из-за недостатка опытных водителей загрузили в кузова ЗиСов и Опелей.

По обочине дороги, прикрывая ее от возможных сюрпризов, взад-вперед гарцевали два десятка всадников во главе с Пилипенко. Наконец в арьергарде отряда шли гужевые повозки, оставшиеся лошади и два неисправных ГАЗона, которые тянулись впряженными в них тяжеловозами. В таком порядке отряд, не встретив никого по дороге, спокойно дошёл до ворот постоялого двора.

Там их уже ждали. Панкратий не спал сам и не давал расслабиться слугам. С вечера варили ужин и топили термы, служанки сбились с ног, готовя комнаты для многочисленных постояльцев, так что к утру всё успели приготовить.

Хозяин решил лично встретить гостей и приказал привратнику при появлении торгового каравана немедля сообщить об этом ему.

Первыми к воротам постоялого двора прибыли кавалеристы головного дозора. Их приезд ознаменовался громким лаем пары сторожевых псов за воротами. Емельяненко молодецки спрыгнул с лошади и, подойдя к калитке, громко постучал в окованную медью дверь специальным билом, висевшим здесь же у входа как раз для этой цели. Лай усилился, в калитке тем временем открылось маленькое смотровое окошко, и на стучавшего уставился старый привратник.

– Здорово, дед, не признал что ли? Открывай ворота, гости пожаловали, и собак убери, а то не ровен час…

– А, это ты, господин, уже прибыли, я сейчас, сейчас, – засуетился привратник, – сейчас открываю. Прокл, собак привяжи, да побыстрее и беги к хозяину, скажи, что гости приехали.

Потом он, громыхая запорами и долго возясь с задвижкой, стал открывать ворота, одновременно проклиная за нерасторопность мальчишку-посыльного. Наконец, отодвинув запорный брус, привратник открыл створки ворот, пропуская внутрь команду Емельяненко.

Хлопотавший у ворот старик, занятый фиксацией створок, не сразу обратил внимание на странную зеленую повозку, которая сама своим ходом вползла вслед за всадниками охраны каравана. Зато за ней с неподдельным интересом наблюдал вышедший встречать гостей Панкратий. Хозяин постоялого двора не мог поверить своим глазам: повозка двигалась сама, без помощи лошадей. Его глаза ещё больше округлились, а челюсть отвисла, когда вслед за повозкой во двор въехало нечто, ни на что не похожее.

Это, утробно рыча и выпуская из себя клубы сизого дыма, во двор, лязгая гусеницами, зашел танк БТ-5, а за ним, чуть было не снеся ворота, вползал Наnomаg.

Впрочем, чудеса не кончались, а сзади уже маячили новые и новые неведомые для Панкратия самобеглые повозки и возы. На шум и рев моторов в вестибул гостиницы сбежалась вся обслуга от горничных до повара и конюха. Все смотрели на невиданное зрелище, раскрыв рты.

– Что это, господин? – спросила осмелевшая от неожиданного зрелища Клио.

– Не знаю, девочка, – сам удивляясь мягкости в своем голосе ответил Панкратий, – не знаю, – потом, как бы опомнившись, прикрикнул на слуг: – Вы что, бездельники, гостей не видали, Прокл, Клио и Альвина, останьтесь здесь, остальные – за работу. А ты что стоишь? – обратился он к конюху. – Иди помогай приезжим.

– Так я, так у них, ведь это без коней… – сбивчиво начал было конюх.

– Что ты мямлишь, осёл. Спроси у командира всадников, не нужна ли помощь? Иди, бестолочь.

Конюх, боязливо сторонясь фыркающих дымом самодвижущихся повозок, поспешил к Емельяненко.

Тем временем сержант, не обращая внимание на реакцию местного населения, деловито, как у себя дома, стал распоряжаться куда ставить прибывающую технику согласно ранее утвержденному штабом плану.

Двор постепенно наполнялся прибывшими: бойцы спешивались и под руководством командиров активно и расторопно вытаскивали из кузовов машин ящики с оружием и снаряжением, складируя их под навесами. Водители отгоняли машины на указанную Емельяненко стоянку, освобождая место для следующих грузовиков.

Панкратий чувствовал себя не в своей тарелке, и это у себя на своем постоялом дворе, в своем хозяйстве. Он был просто наблюдателем за процессом. Хотя, казалось бы, что тут такого: ну, пришел караван, как и ожидали, вот только то, что он видел сейчас, не укладывалось в его сознание. Из оцепенения его вывел Игнатьев. Лейтенант припарковал свой броневик прямо напротив лестницы и, покинув его чрево вместе с Артёмом Головачёвым, направился прямо к стоящему на ступенях Панкратию.

– Доброе утро, уважаемый Панкратий, – с улыбкой произнес Игнатьев, – мы прибыли к утру, как и обещали тебе, принимай гостей.

– Ддд…оброе утро, архонт, – заикаясь, слегка осевшим от волнения голосом произнес румелиец.

–Что это? Что это за повозки, и как же они двигаются без конной тяги?

– Ну, это наши автомобили…, – с усмешкой в голосе, будто речь шла о чем-то совсем обыденном в этом мире, произнес лейтенант, – как бы тебе сказать, механизмы, машины.

– Машины? – переспросил Панкратий.

– Да, – вмешался Артём, – машины, сложная механика.

– Механика, я знаю, что такое механика, – сказал Панкратий, – но такое вижу впервые, чтоб повозки и без волов или лошадей, невероятно. Кто же построил их и где?

– Ну, мы и построили, в смысле, наши мастера в России.

– Невероятно! Видимо, ваша страна и в самом деле чудесное место, жаль, что я не слышал о ней раньше.

– Есть многое на свете, друг Панкратий, что и не снилось вашим мудрецам, – перефразируя цитату из Шекспира, произнес Головачёв-младший.

– Да, видимо, так и есть.

Тем временем вслед за первыми грузовиками в сопровождении нескольких кавалеристов на постоялый двор въехали две легковушки: Эмка Кириллова и капитан второго ранга Головачёв за рулем своего УАЗика. Обе машины сразу двинулись к входу в гостиницу и остановились рядом с БА-20.

Отдав распоряжения Ляскину перегнать оба автомобиля под навес, Кириллов с Головачёвым в сопровождении Штокмана и Жукова направили свои стопы прямо к Панкратию и Игнатьеву с Артёмом, стоявшим у входа в атриум. Внешний вид прибывших был совершенно не привычен для глаза местного обывателя: на Кириллове была форма командира РККА, костюм Головачёва представлял из себя некоторое смешение стилей и эпох, на нем были синие командирские бриджи, заправленные в хромовые сапоги командного состава Красной армии, а сверху, вместо привычной гимнастерки, одета красная спортивная куртка c символикой Российской сборной.

Жуков был одет так же как вчера, только вместо пожарной каски на голове его красовался небольшой тюрбан из бинтов. Комичнее всех смотрелся Штокман в собственном костюме, висевшем на нем как на пугале.

Не дойдя пары шагов до Панкратия, они остановились и, как было оговорено заранее, дали возможность Игнатьеву представить их местному отельеру.

– Вот, Панкратий, представляю тебе: глава нашего каравана, великий архонт Кирил Евгениус и архонт Виктор Сергий Капит – дядя знакомого уже тебе Артёмия Капита. Стратега Леонидуса Виталия тебе представлять не надо, а это помощник великого архонта Соломон бен Моше Штокман.

– Привет тебе, Панкратий, – Кириллов приветствовал хозяина легким кивком головы.

Панкратий Апр быстрым наметанным взглядом оглядел гостей, подумав про себя, что подходить с привычными ему критериями оценки их облика, после того что он уже видел, не следует. При этом, мельком взглянув на голову Жукова, подумал:

– Похоже, я был прав вчера, они попали в переделку, а я ведь предупреждал, что дорога ночью не безопасна, ну да ладно, остались живы и то хорошо. В конечном итоге только умные учатся на чужих ошибках, остальные набивают шишки сами, приобретая опыт.

Посмотрев на Штокмана, Панкратий сделал вывод, что вездесущие финикийцы и их родственники иудеи дошли до самого края ойкумены и сумели обустроиться даже в неведомых землях.

– Вот пронырливый народ, нигде не пропадает, но выглядит он, мягко говоря, как пугало, что уж поприличнее одежды не нашел. Впрочем, о чем это я, важно, чтобы они задержались у меня подольше.

Он постарался выразить на своем лице максимальное радушие и с поклоном произнес:

– Господа, это великая честь для меня принимать вас на моем постоялом дворе. Вы найдете здесь самый радушный прием и все блага цивилизации доступные человеку. Уже приготовлен завтрак и истоплены термы, застелено чистое белье, всё как мы оговаривали с архонтом Игнасием Андроником.

Потом переведя взгляд на Жукова добавил:

– О, и ещё я очень обеспокоен здоровьем стратега Леонидуса, что с тобой случилось славный воин, ты был в бою? Мы окажем тебе любую медицинскую помощь, если хочешь, вызовем лекаря из столицы. У нас очень хорошие врачи.

– Благодарю тебя, Панкратий, но мне уже лучше, чего не скажешь о тех разбойниках, которые напали на нас, а врач у нас свой есть.

– Кстати, Панкратий, – обратился к нему Игнатьев, – тебе ничего не говорит имя Шахор-меченый?

– Это проклятый разбойник – правая рука Туска-гладиатора, страшный человек, и шайка у него под стать предводителю.

– Правая рука, говоришь, ну, похоже, твой Туск остался безруким.

– Вы перебили разбойников? Убили Шахора-меченого? Не может быть.

– Ещё как может, – ухмыльнулся Игнатьев, – впрочем, этот прохвост Шахор пока жив, он связан по рукам и ногам и валяется в нашем обозе, но думаю, это ненадолго.

– Да восславят боги ваши имена, доблестные воины, и пусть будет проклято имя подонка Шахора и всех его прародителей во веки вечные, – вполне искренне провозгласил Панкратий. – За него, кстати, назначена награда в десять тысяч динариев.

– Учтём, – хмыкнул Игнатьев, – деньги лишними не бывают.

– Ты прав, архонт.

После этих слов он развел руки и сделал приглашающий жест следовать за ним. У входа в атриум в низком поклоне застыли слуги: две девушки-рабыни и мальчишка посыльный.

– Сейчас отдам распоряжения, и пойдем осматривать твое хозяйство, – сказал Кириллов.

Во двор въехал очередной грузовик, это была машина с драгоценным грузом.

– Все ящики вовнутрь помещёния в отдельную комнату под замок. Лейтенант Игнатьев, покажите Осадчуку, куда и что грузить, и ещё – круглосуточный караул у помещёния с ценностями, не менее двух бойцов из взвода с автоматами, меняться каждые четыре часа.

– Есть, всё понял, – ответил Игнатьев, – разрешите выполнять.

– Выполняйте.

– Старшина, – Игнатьев обратился к Осадчуку, – берите ящики и за мной.

Хранилищем сокровищ стала просторная комната рядом с триклинием, туда бойцы НКВД перетащили все ценности. Наблюдавший за их действиями Панкратий не переставал удивляться этим странным варварам.

– Варварам? Варварам ли, может, варвары не они, а мы, – подумалось ему.

Однако он отогнал подобные нелепые мысли.

– Конечно, же мы не варвары, однако надо отметить, что это необычный караван, и на купцов его гости не походят, не похожи они и на воинов из варварских дружин, больше всего на свете эти люди напоминают солдат. Да, солдаты, как в легионах, а их архонты подобны румелийским офицерам.

Кириллов осмотрел несколько комнат, в которых предполагалось разместить личный состав, помещёния, предполагаемые под развертывание медчасти, и в целом остался доволен.

При выборе помещёния под штаб остановил свой выбор на триклинии, а для своих личных нужд и ночлега он выбрал маленькую комнатушку рядом с триклинием, чем сильно удивил Панкратия.

– Архонт, у нас для тебя приготовлено куда более удобное помещёние, здесь тесно, это не место для такого высокого гостя.

– Мне хватит. Да, она тесновата, зато рядом этот твой… триклиний, и мы будем использовать его для совета. Кстати, убери все кушетки и расставь вокруг стола стулья. Там дальше по коридору, что за ширма? Что там у тебя?

– Там мой таблиниум и наши с племянницей комнаты. Это хозяйская часть дома.

– Таблиниум? – переспросил Кириллов, обращаясь к Артёму.

– Кабинет, – подсказал Головачёв-младший.

– А, ясно, хорошо, Панкратий, мы не вторгаемся в твою частную жизнь, и мои люди не переступят без приглашения порог твоего жилища.

– Благодарю, ты очень учтив.

–И вот ещё что, любезный хозяин, мне нравится твой постоялый двор. Я хочу остановиться здесь, ну скажем, на полгода.

От этих слов у Панкратия задрожали руки, он не мог скрыть волнения от услышанного:

– Полгода, полгода, целых полгода! Вот это удача, – мысли о прибыли кружили голову владельцу постоялого двора. – О, богиня Фортуна, ты окропляешь меня серебряным дождем. Великая богиня, я заколю быка, белоснежного быка в твою честь, – в уме он уже считал прибыль и рассчитывался с проклятыми кредиторами.

Однако Кириллов продолжал:

– Но у меня, хозяин, есть три условия.

Панкратий несколько напрягся, но быстро взял себя в руки.

– Я весь внимание, светлейший архонт, – льстиво проговорил он.

– Условие первое: дабы обеспечить себе и своим товарам безопасность, я хочу, чтобы ты позволил укрепить ограду постоялого двора по нашему усмотрению, естественно, за наш счет.

– Как пожелаешь, архонт, – согласился Панкратий, подумав про себя, – ну, если этот чудак укрепит наружную стену, я от этого только выиграю.

– Хорошо, условие второе: ни ты, ни твои слуги не будут болтать о том, что видели сегодня утром. Я имею в виду прежде всего самобеглые повозки.

– Архонт, за себя я могу отвечать, но за слуг, увы, нет. Они болтливы, как все рабы. Единственное, что я могу гарантировать, что напугаю их до полусмерти, пригрозив отрезать языки болтунам, или светлейший архонт хочет в самом деле отрезать языки невольникам? Честно говоря, мне бы этого не хотелось, я стараюсь не калечить рабов понапрасну, к тому же это большой убыток хозяйству. Надеюсь, ты не настаиваешь на таком? – с надеждой спросил Панкратий.

– Нет, не настаиваю, но поговори с ними и припугни, лишним не будет

– Да-да, конечно, можешь не сомневаться, – с большим облегчением ответил он. А какое будет твоё третье условие, почтенный Кирилл Евгениус?

– Третье, это твоя помощь, Панкратий. Помощь советами и посредничеством в торговых сделках за определенный процент, конечно.

– О, архонт, поверь, ты как раз обратился по нужному адресу. Во всей округе ты не найдешь человека, столь сведущего в торговых делах и разбирающегося в местных реалиях, как я.

– Опять запел старую песню о главном, только он и нет его лучше, – по-русски прокомментировал Артём.

– Пока на безрыбье и рак рыба, – прервал его Кириллов, – а потом, как знать, может, он и в самом деле не плох, – и, уже обращаясь к Панкратию, добавил: – Рад, что ты меня понимаешь.

– Я готов служить тебе, архонт, а о деталях поговорим позже, если не возражаешь.

– Ладно, дружище Панкратий, – Кириллов обвел руками вокруг, – здесь в целом все ясно, пойдем на хозяйственный двор, осмотрим конюшни и прочие службы.

– Да-да, конечно, господа, прошу за мной, – и он похромал к выходу.

На хозяйственном дворе, под навесами и в конюшне, не на шутку переполошив слуг, вовсю хозяйничал капитан Денисов. Он вместе с лейтенантом Кузьминым, политруком Лившицем и старшиной Пилипенко командовал разгрузкой и рассортировкой ящиков, тюков и коробок, бойцы под их руководством оборудовали место под цейхгауз, а также пока импровизированные гаражи и склады.

Младший лейтенант Патрикеев с сержантом-строителем высчитывали кубатуру древесины и количество мешков с песком, необходимых для укрепления ограды.

Лейтенант Смирнов со своими танкистами осматривали кузню и прикидывали, как это допотопное оборудование можно приспособить для возможного текущего ремонта техники.

Емельяненко и Одинёв с Джумбаевым наводили порядок на конюшне, вконец загоняв местных конюхов.

Но всех больше удивил Вяземский: он узрел небрежную выгрузку дорогостоящего медоборудования и налетел на двух разгружавших машину бойцов, распекая их в явно нехарактерных для него выражениях. Трехэтажный мат из уст интеллигентного доцента вызвал неподдельный интерес и даже поспособствовал небольшому перерыву в работе. Грузчики узнали от начмеда много нового о своем нетрадиционном зачатии от парнокопытных животных и своих не совсем обычных сексуальных предпочтениях.

– Эк, как загнул, – с восхищением, аж крякнув, произнес Кузьмин, подкручивая усы, – ну, профессор даёт.

– Да, с виду интеллигент, и не подумаешь даже, – усмехнулся Денисов.

– Культура слова – великая вещь, – прокомментировал Лившиц, – доходчиво объясняет.

– Я у него пару уроков взял бы, у нас так на привозе не каждый биндюжник может, – заключил Миша-моряк

За прослушиванием столь изысканных, можно сказать, высоких и уж точно великих и могучих, идиом родного языка их и застал вышедший на двор Кириллов.

Изощренный спич Вяземского почти подошел к концу, поэтому Евгений услышал только концовку речи доцента, но ему и этого хватило. При виде командования Вяземский прекратил свой разнос и уже спокойно, своим обычным тоном сказал:

– Аккуратнее надо, товарищи бойцы, аккуратнее, здесь хрупкое уникальное оборудование.

– Что тут происходит, – спросил Кириллов у Денисова.

– Да вот, товарищ военврач проводил воспитательную беседу с личным составом на тему бережного отношения к военно-медицинскому имуществу, доходчиво так провел.

– Да, я слышал, – усмехнулся Кириллов.

– Владимир Викентьевич, – кашлянув, чтоб на него ещё раз обратили внимание, произнес Кириллов, – в каких же гимназиях вы осваивали столь высокую словесность?

Вяземский, не смущаясь, ответил:

– Была такая гимназия под городом Перемышль в 1915 году, прапорщиком я тогда был.

– Заканчивал и я энтот университет, чтоб ему пусто было, – произнес Пилипенко, – как раз в это время.

– Понятно, – сказал Кириллов, – ну ладно, как идет выгрузка, рассортировали имущество?

– Так ещё в лесу каждый ящик пронумеровали и внесли в список, – ответил капитан Денисов.

– Добро, товарищи командиры. Военврач Вяземский, вы со своим лазаретом как разгрузитесь занимайте три комнаты в гостинице под медицину и размещёние медперсонала. Артём покажет, какие помещёния вам отведены.

– Да, сейчас начнем переносить оборудование, но мобильный рентгенаппарат привязан к машине, и использовать его я могу только в медицинском фургоне, к тому же для него нужен генератор.

– Я понял по поводу рентгена, но остальное переносите. Кстати, как там раненый ефрейтор?

– Ефрейтор в полном порядке, а вот некоторым не в меру беспокойным гражданам, – Вяземский недвусмысленно посмотрел в сторону Жукова, – прописан постельный режим. У вас, голубчик, сотрясение мозга, а это не шутки, могут быть последствия.

– Не беспокойтесь, док, – ответил Леонид Витальевич, – у меня уже была сотряска, на мне всё как на собаке.

– Собаками ветеринары занимаются, а вы Homo sapiens, хотя судя по отношению к своему здоровью, я начинаю в этом сомневаться.

– Так, закончили дискуссию! Товарищ Жуков, марш в постель и исполнять все предписания врача. Вы нам живой и здоровый потребуетесь, комната для вас уже выделена. Идите.

– Есть, исполнять, – обреченно ответил Леонид, он понимал, что доктор прав. У него в самом деле болела голова, и иногда тошнило, однако валяться категорически не хотелось, но делать было нечего, и он, чертыхаясь про себя, поплелся в гостиницу.

Отослав Жукова, Кириллов придирчиво осматривал каждое хозяйственное помещёние от конюшни до кузницы и от кухни до отхожих мест. В целом остался доволен, но сегодняшняя мощность кухни постоялого двора не предполагала такого большого количества постояльцев – во время скотских ярмарок, когда постоялый двор был переполнен, Панкратий обычно нанимал поваров из города.

– Я могу позвать ещё трех кухарей и мясника из столицы, и твои люди не будут нуждаться ни в чем, мы будем кормить их три раза в день, – уверял он.

– Нет, это лишнее, ты просто будешь снабжать нас продуктами, а мы развернем полевую кухню прямо здесь под навесом.

– Полевую кухню? -недоуменно спросил Панкратий. – А что это, архонт?

– Скоро узнаешь, – ответил Кириллов и громко скомандовал, – старшина Пилипенко, ко мне.

Из-за тентованного кузова одного из Опелей-блиц вынырнула коренастая фигура старшины и быстрым шагом направилась к Кириллову.

– Пилипенко, – обратился к нему Евгений, давай бери поваров из роты Денисова и разворачивай полевую кухню в помощь местным кулинарам, а то завтраком нас накормят, а к ужину голодными останемся. Продукты получишь у нашего хозяина.

– Слушаюсь, разрешите приступать?

– Ты как интендант, старшина отряда и завхоз, у нас теперь един в трех лицах, так что действуй, на тебя одна надежда, а то с голоду околеем, – пошутил капитан Денисов.

– Не дам я вам околеть, не дождетесь, – совсем не по-уставному отшутился старшина.

– Ладно, давай приступай, вон Рыжова возьми в помощь.

– Есть, -козырнул Пилипенко и отправился выполнять приказ.

Отдавая приказы и распоряжения, Кириллов в сопровождении Головачёва двинулся дальше. Рядом с ними хромал Панкратий, не перестававший удивляться увиденному. Наконец Кириллов закончил осмотр и приказал всем идти на завтрак.

По требованию Кириллова в атриуме установили столы и принесли все имеющиеся стулья и скамьи, обеденные ложа гости не признавали. Весь личный состав за исключением автоматчиков, охраняющих сокровищницу, так в шутку стали называть комнату с ценностями, и бойцов охраны ворот, собрался на завтрак.

Когда все расселись, Кириллов обратился к личному составу с короткой речью:

–Товарищи бойцы и командиры, вот и наступил первый этап нашего испытания. Мы должны выжить в этом мире и не прогнуться под него, не сломаться, и не просто приспособиться в нем, а максимально приспособить его под наши задачи. Для этого у нас есть все необходимое на первое время, начиная от передовых технологий и оружия, заканчивая значительными, да что там греха таить, скажем прямо, большими материальными средствами, но одного этого недостаточно. Для достижения наших целей нам нужно единство. Наше единство – это наиглавнейшее условие выживания и победы над любыми трудностями и обстоятельствами. Мы должны стать единым кулаком и исповедовать принцип: один за всех и все за одного. Я не устану повторять, что только в единстве залог нашего успеха. Единство и дисциплина! Запомните, война для нас не кончилась, она просто приобрела иные формы. Да, здесь нет фронта и нет окопов, и нет, по крайней мере пока, достойного противника, но это обманчивая иллюзия. Здесь против нас целый мир, который понимает и уважает только силу и решимость. Вот именно их мы ему и продемонстрируем, но это не грубая бесцеремонная сила, это сила, подкрепленная разумом и нашими знаниями в разных областях науки и техники. Сила нашего опыта и нашего примера. Сила и решимость идти до конца к намеченной цели. Впрочем, об оружии тоже забывать не стоит, если его придется применять, защищая свою жизнь, мы будем применять его, не раздумывая.

Бойцы слушали и кивали, все были согласны с Кирилловым. Напоследок Евгений Николаевич напомнил личному составу об ещё одном очень важном, по его мнению, аспекте:

– И последнее, товарищи, этот мир, как я уже говорил и как нам показывали кураторы, сильно отличается от нашего, очень сильно. В нем присутствуют неприемлемые, порой отвратительные в нашем понимании вещи, однако на данном этапе мы не в праве, а главное, мы не в силе что-либо кардинально изменить. Поэтому подобные попытки могут привести к ненужным конфликтам и дорого нам обойтись. Я буду пресекать подобные действия со всей решимостью, но, если все-таки наше вмешательство будет необходимо, приказываю согласовывать подобные вещи с командованием. Короче в чужой монастырь со своим уставом… Все ясно?

– Так точно, – почти хором ответили все присутствующие.

– Ну, если ясно, поздравляю вас с прибытием в наш новый мир. Мир Агоры. Приятного аппетита, приступить к приему пищи. После завтрака всем командирам подразделений собраться в этом, как его, триклинии на совещание.

После завтрака личный состав отряда под командованием командиров отделений продолжил разгрузку и сортировку имущества, в то время как командование собралось в триклинии.

Кириллов без прелюдий сразу перешел к делу:

– Ну, товарищи, мы, похоже, обретаем постоянную базу для дислокации отряда. Однако перед нами остро встают вопросы о наших дальнейших действиях. Поэтому надо их обсудить. Первое, это техническое обслуживание и ремонт нашего транспорта и бронетехники, а также перевод нескольких машин на газогенераторы, как сами понимаете, такой ресурс как бензин у нас не бесконечен, а строго лимитирован. Товарищ Головачёв, Вы как человек с высшим техническим образованием, можете взяться за это дело, всё, что потребуется для этих нужд, вам будет предоставлено. В первую очередь нам понадобятся грузовики, их необходимо переоборудовать в кратчайшие сроки. Есть у вас мысли на этот счет?

Моряк откашлялся и взял слово:

– В принципе, ничего сложного в газогенераторе нет, у трех из наших полуторок уже стоят подобные системы, однако насколько мне известно для создания такой конструкции нужен, как минимум, сварочный аппарат.

– У нас есть сварочный аппарат в ремонтной "летучке" и есть бочки и трубы. По крайней мере на несколько комплектов хватит, – проинформировал Кузьмин.

– Ну, тогда это дело техники, я с лейтенантом Смирновым займусь этим, – сказал Головачёв.

– Хорошо, Виктор Сергеевич, – одобрил Кириллов.

– Извините, товарищ подполковник, – обращаясь к Кириллову, произнес лейтенант Смирнов, – перевод автотехники на самодельные газогенераторы повлечет за собой неизбежные поломки и износ материальной части, а также резкое снижение КПД двигателей.

– Что ты предлагаешь, лейтенант?

– Пока более экономное использование топлива и ресурса…

– Пока, – перебил его Кириллов, а дальше что? На манну небесную нам рассчитывать не приходиться. Имеем то, что имеем, и этим будем пользоваться. Надо будет, и бронетехнику на гозогенераторы переведем, кстати, об этом тоже подумайте.

– Разрешите, товарищи, я хочу добавить своё слово в этой дискуссии, – сказал Головачёв.

– Да, конечно, Виктор Сергеевич, прошу вас, – разрешил Кириллов

– Товарищи, мне известны случаи, когда в конце второй мировой войны, – тут он немного смутился, но продолжил, – вашей войны, немцы, имея острую нехватку горючего, ставили газогенераторные системы на свои БТР Sd Kfz 251 Hanomag, который мы имеем в наличии.

– И что, ездили? – спросил Денисов.

– Не только ездили, но и воевали, правда, недолго: мы или точнее вы же их разбили. Так что идея не нова, КПД падает, а насчет износа двигателя я бы с тобой, лейтенант, поспорил, всё от эксплуатантов зависит.

– Хорошая идея на будущее, и этим тоже займитесь. БТР на газогенераторах, век живи – век учись, – хмыкнул Кириллов.

– Подумаем, как и что можно сделать, тут ещё одна идея есть, учитывая отсутствие у потенциального противника огнестрельного оружия, можно сымпровизировать и создать суррогатные броневики на базе наших машин, обшить листами железа толщиной полтора миллиметра кабину и поставить деревянные щиты в кузове с амбразурами, – предложил Денисов.

– Ну что же, тоже дело, – одобрил Кириллов. Потом, немного поразмыслив, добавил: – В общем, так порешим: весь бензин, кроме топлива для генератора, передать в распоряжение лейтенанта Смирнова. Отныне ты у нас и завгар, и командир броне группы, в общем, вся техника на тебе. За каждый литр отвечаешь головой, понял, лейтенант.

– Так точно, понял.

– Хорошо, – продолжил Кириллов, – любое передвижение авто, а тем более бронетехники, на нормальном топливе согласовывать со мной – это первое. Теперь второе – кабины имеющихся трех газогенераторных грузовиков заблиндировать, используя имеющиеся листы железа, в кузова поставить деревянные рубки со станковыми пулеметами, вместо пулеметной турели использовать колеса от телег. Этим займитесь в самое ближайшее время, по исполнению доложите. Вам все ясно, лейтенант.

– Так точно, – ответил Смирнов.

– Так, товарищи, ещё какие предложения по авто и бронетехнике будут? Если нет, давайте перейдем к следующему вопросу, а по поводу техники кто что надумает – потом обсудим.

Все согласно закивали головами, а Головачёв сделал пометки в командирском блокноте.

Кириллов продолжил:

– Следующим вопросом у нас идет строительство фортификационно-инженерного оборудования нашей временной базы, хотя слово временная, я бы взял в кавычки. Скажу прямо: место здесь удобное и стратегически выгодное, думаю, что надо рассмотреть вопрос о его приобретении со временем. Правда, это мы обсудим попозже, а сейчас мне хотелось выслушать соображения младшего лейтенанта Патрикеева по поводу укрепления данного объекта в инженерном отношении.

В течение следующего получаса командиры слушали предварительные выкладки офицера-строителя и обсуждали внесенные им предложения исходя из своего опыта фронтовой жизни. По всему выходило, что надо будет закупать бревна и пиломатериал, крепкие мешки и изрядное количество местной проволоки. Свои запасы проволоки решили экономить, они могли пригодиться для более насущных и важных дел. Решено было отрядить на местный рынок группу для закупок всего необходимого.

В целом фортификационные прикидки Патрикеева одобрили и поручили ему набросать более детальный план укреплений и составить списки всех необходимых материалов. Все это младший лейтенант должен будет представить Кириллову не позднее завтрашнего утра. В дальнейшем Кириллов хотел использовать Патрикеева как начальника будущего стройуправления и развернуть на базе его взвода полноценный инженерно-строительный батальон из местных кадров.

Следующим вопросом была медицинская тематика, после краткого обсуждения Кириллов приказал:

– Владимир Викентьевич, разворачивайте свой лазарет в расчете не только на наш личный состав. Думается, придется помогать и местному, в пределах целесообразности, населению, по крайней мере ограниченно, амбулаторно, так это кажется у вас называется?

– Да, так. В целом мы готовы: медикаментов и перевязочных материалов как наших, так и немецких на личный состав у нас в избытке, что же касается местных, то это зависит от задач. Какую-нибудь моровую пандемию мы остановить не сможем, чудес тоже не сотворим, но решать более простые задачи, включая оперативное вмешательство, нам по силам. Только надо помнить, что ресурс у нас конечен. Со временем придется прибегать к более примитивным или, если хотите, традиционным методам лечения.

– К заговорам что ли? – пошутил Денисов.

Вяземский не оценил шутку и серьёзно ответил:

– Нужно будет досконально изучить местную фармакологическую базу, не отбрасывая никакие элементы терапии, травы, минералы – всё, что есть.

– Принято, доктор, но это вопрос завтрашнего дня, а пока займитесь текущими проблемами.

– Слушаюсь, – кивнул Вяземский и сделал запись в своем блокноте.

– Хорошо, с медициной всё ясно. Теперь о вас, лейтенант Игнатьев.

Игнатьев догадывался, что предложит ему командование, но всё равно был внутренне напряжен, как перед всяким новым, пусть даже и знакомым, делом.

– Вас, товарищ Игнатьев, я хотел бы видеть начальником особого отдела, а также главой разведки, глазами и ушами отряда. Отчасти работа вам знакомая, ну, а что не знаете, подскажем, поможем, поправим, если понадобиться. Вопросы?

Вопросов не было, все понимали, что в наличии есть только два чекиста: Игнатьев и командир. Стало быть, лейтенанту придется заниматься оперативной работой, тем более, это почти по профилю его предыдущей службы.

Кириллов продолжал:

– Вам предстоит создать спецслужбу, опираясь на весь наш опыт оперативно-розыскной деятельности и агентурной работы с местными кадрами, а также группу спецов для тайных операций. Подумайте, кого из личного состава нашего отряда можно привлечь к этой работе. Составите списки, краткие характеристики возможных кандидатов и доложите мне, о деталях мы поговорим позже.

– Есть, подобрать кандидатов, у меня уже кое-какие наметки имеются, разрешите… – с этими словами Игнатьев протянул Евгению два листа бумаги.

– Позже, лейтенант. Сергей Дмитриевич, – обратился Кириллов к Денисову, – вы хотели ещё что-то предложить.

– Да, товарищ командир, но, может, это пока не ко времени? Я могу попозже.

– Говорите сейчас, что резину тянуть.

– Товарищи, тут ко мне подошли бойцы Одинёв и Джумбаев, они у нас лошадники заядлые: Одинёв на конезаводе работал, а Джумбаев пастухом-табунщиком был, а потом на ветеринара год учился.

– Ну, так к чему эта прелюдия? – спросил Головачёв.

– А прелюдия эта к тому, что эти красноармейцы, а также наш старшина Пилипенко – коннозаводчики, и подметили одну интересную особенность в местных породах лошадей. Местные очень мелкие и походят больше на наших монгольских лошадок, а порой даже на пони-переростка.

– Во дают, когда только успели, – удивился Головачёв.

– Ну, так профессионалы, Виктор Сергеевич, это ещё в «кураторском фильме» показывали, да и конюхов местных опросили, – пояснил Денисов.

– Уловил мысль, – сказал Кириллов, – хорошая идея – создать местный конезавод и улучшить породу туземных лошадей.

– Да, надо поручить Пилипенко этим заняться, – предложил Кузьмин.

– Нет, товарищи, старшина и так загружен по самое "не могу", если вышли с инициативой Одинёв и Джумбаев, то пусть занимаются, инициатива у нас наказуема исполнением оной, а мы их поддержим. Кстати, там земляки Джумбаева тоже, похоже, чабаны, или как они там называются. Вот и дадим им карт-бланш на этот вид деятельности. Капитан, попозже пришлите ко мне этих коннозаводчиков, пусть скажут, что им нужно для реализации их затеи.

– Есть, прислать.

Совещание продолжалось ещё около часа, решали текущие вопросы размещёния личного состава и оборудования базы, занятий по строевой и физической подготовке и изучению образцов трофейного оружия.

Когда почти всё закончилось, на пороге триклиния появился Жуков, он буквально тащил за руку фельдшера, худощавого дядьку средних лет, – одного из помощников Вяземского. Фельдшер упирался и требовал немедленно его отпустить, ссылаясь на какие-то врачебные указания.

Увидев эту картину, Вяземский не выдержал и возмущенно спросил:

– Товарищ Жуков, что происходит? Немедленно отпустите фельдшера, что вы себе позволяете?

– В самом деле, вы что творите? – присоединился к Вяземскому Кириллов.

– Товарищи, извините, но сейчас все объясню, – ответил Жуков.

– Наша медицина не имеет права держать на больничной койке вполне здорового человека, а этот эскулап, – Жуков кивнул на фельдшера, – мне, по всей видимости, снотворное дать пытался.

– Да, я прописал вам успокоительное, имеющее седативный эффект, дабы вы вели себя поспокойнее. Вы больны, у вас сотрясение мозга.

– Нет у меня никакого сотрясения, док, – безапелляционно заявил Жуков, – было, не отрицаю, но прошло. Два часа назад было, и головная боль была, и голова кружилась, а потом как будто кто-то всё это отключил в одночасье.

– Это не может пройти просто так, это у вас мозга нет, а сотрясение есть, я таких, как вы, голубчик, навидался и вот, что я вам скажу…

– Тормози, Эскулап, – грубо прервал его Жуков, – нет у меня ничего, впрочем, как и Манвеляна, там у него вместо раны келоидный шов едва заметный остался. Вот и ваш фельдшер подтвердит. Подтверди, Айболит.

– Евстафий Петрович? – спросил Вяземский

Фельдшер в ответ на вопросительный взгляд Вяземского только мелко закивал и развел руками: – Совсем ничего нет, только шов остался как при операции трехлетней давности.

– Вот и я про то же. А если у ефрейтора всё нормально, и у меня с башкой никаких симптомов сотряски – значит, спасибо этим нашим кураторам, я – здоров, чего и вам желаю.

– Кураторы… – только и смог произнести Вяземский.

– Ну, если здоров, то и хорошо, как раз вовремя, присаживайтесь, товарищ Жуков, – пригласил Кириллов и, обратившись к остальным, добавил:

– Мы тут, товарищи, закончили, все могут быть свободны, а вот вы, товарищ Жуков, и вы, лейтенант, – повернулся он к Игнатьеву, – останетесь, у меня к вам ещё одно дело имеется.

После того как командиры и военврач вышли из триклиния, Кириллов, внимательно глядя на Жукова, спросил:

– Вы на самом деле себя хорошо чувствуете или это бравада?

– Да какая бравада, командир, я в прекрасной форме: надо сто раз отожмусь, надо марш-бросок пробегу или в спарринге выстою.

– Что такое спарринг? – спросил Игнатьев.

– Учебный контактный поединок, – пояснил Жуков.

– Понятно, но нам сейчас от вас это не нужно, – сказал Кириллов. – Вы в силу проблем со здоровьем отсутствовали на нашем совещании, впрочем, вы не являетесь лицом среднего и старшего командного состава, последнее ваше звание в армии старший сержант, ведь так?

– Так точно, командир отделения ВДВ СССР.

– Я знаю, но это не важно, меня интересует не только и не столько ваш армейский опыт, за который вы, кстати, получили орден Красной звезды, но и ваш дальнейший жизненный путь.

– Забавно, и что же вас интересует, гражданин начальник? – Жуков попытался под ухмылкой и вызовом спрятать внутреннее напряжение.

Кириллов не принял его шутливого сарказма и со всей серьёзностью продолжил:

– Видите ли, я последним ушел от кураторов, и задержали они меня не зря: в конце встречи я получил исчерпывающую информацию о людях, которые были запланированы ими как лидеры нашей группы. В том числе и о вас, Леонид Витальевич.

– Ну, если вы все знаете, то зачем офицеру НКВД мой опыт? Я не большевик, в идеи коммунизма и всеобщего братства не верю, государство рассматриваю как необходимое зло, без пиетета перед ним. Идейным борцом был, идейным борцом за денежные знаки. Методы их добычи меня тоже не смущали, особенно на первых порах.

– Я знаю, Леонид Витальевич, многое знаю, – прервал его Кириллов. – Знаю и про 90-е, и про ОПГ, в которой вы были не последним человеком, и про несчастного барыгу из Аджарии, которому вы совершенно случайно поставили раскалённый утюг на живот, а снять позабыли. Знаю и про заказные убийства, вымогательства и про рейдерство, но также я знаю, что вы не на показ содержали на свои средства спортивную школу для детей из малообеспеченных семей, помогали с ремонтом детскому дому и финансировали хор слабовидящих и слепых мальчиков. Я знаю, как вы реставрировали музей деревянного зодчества и оплачивали операции за границей безнадежно больным детям. Так что не надо казаться хуже, чем вы есть на самом деле. Просто вы попали в такие обстоятельства, как у вас говорят – обстоятельства не преодолимой силы; я вас не оправдываю, каждый выбирает свой путь сам.

– А я не собираюсь оправдываться, я уже говорил как-то раз об этом вашим товарищам при первой встрече. Так что вам от меня нужно, гражданин начальник? – снова с вызовом спросил Жуков.

– Зачем же вы так, Леонид Витальевич? Я не следователь, вы не преступник, и вообще в этом мире я вам не судья. Я хочу предложить вам сотрудничество, долгое и плодотворное, к тому же взаимовыгодное. Мы в одной лодке с вами, и у нас одни цели.

– Ладно, давайте поконкретнее: что нужно, и какую роль вы отводите мне в нашей команде.

– Ну что ж, это уже деловой разговор. Итак, вы имеете высшее экономическое образование, причём без дураков, реально вами полученное, а не купленное – о вашей фиктивной диссертации я говорить не буду. Вы занимались строительным бизнесом, так, кажется, у вас называется коммерция?

Жуков кивнул. Кириллов продолжил:

– Возглавляли фирму по возведению многоквартирных домов.

– Холдинг, если быть точнее, – поправил его Жуков.

– Тем более, – заметил Кириллов, – и некоторое время были владельцем банка и казино…

– Совладельцем, причём не самым основным, – уточнил Леонид.

– Тем не менее, плюс к этому рекламное агентство, газета, деревообрабатывающие предприятия и многое ещё чего. Я ничего не упустил?

– Нет, не упустили, если не считать коррупционных схем, покупки местных депутатов-лоббистов и продажных ментов.

– Ну, вот видите, а вы спрашивали, чем вы можете нам пригодиться?

Владелец заводов, газет, пароходов, – шутливо произнес Кириллов, а потом резко изменившимся тоном добавил, – ко всему прочему вы отвечали в своей ОПГ за службу безопасности и организацию устранения конкурентов, к тому же как старший сержант ВДВ и ветеран Афганской войны вы имеете боевой опыт. Мы во враждебном окружении, которое скоро себя проявит, так что на счету каждый боец с определенными навыками. Я считаю возможным использовать вас в качестве помощника лейтенанта Игнатьева, который возглавит особый отдел отряда, а заодно и разведывательную службу. Ещё понадобится ваша помощь по вопросам управления коммерческими предприятиями, которыми мы намереваемся обзавестись в этом мире.

– Вы мне готовы доверить управление бизнесом? Вы мне доверяете, и это после того, что вам известно? – с удивлением спросил Жуков.

Кириллов пристально посмотрел на бывшего бизнесмена и сухо произнес:

– Нет, господин Жуков, я вам пока не доверяю, но только от вас зависит, буду ли я считать вас товарищем и соратником, или вы останетесь для меня случайным попутчиком, оказавшимся со мной в одной лодке. От вас и ваших дел на благо нашей команды.

– Спасибо за откровенность, Евгений Николаевич, я вам ничего на это не скажу, только, как вы изволили заметить, мы с вами в одной лодке, я бы сказал, в одной подводной лодке, и выхода у меня нет. Поэтому я буду выполнять всё, что прикажете, товарищ капитан госбезопасности.

– Ну, вот и хорошо, пока так, а дальше посмотрим. Что же, а теперь к делу, для вас как сотрудников особого отдела будет первое задание.

Игнатьев и Жуков внимательно посмотрели на Кириллова.

– Вам нужно съездить в город, найти банк или меняльную лавку и поменять часть нашего серебра, а также немного золота на местные деньги. Кроме этого, вы должны начать изучать местные обычаи, собирать информацию, включая сплетни, приглядываться к людям, прицениваться к товарам, узнавать оптовые цены на сырье и пиломатериалы, необходимые нам, и многое чего ещё, а главное – начать заводить знакомства.

– Ясно, местную агентуру заводить, – уточнил Игнатьев.

– Именно. Для этого нам потребуется помощь Панкратия и его слуг, которых я намерен сделать нашими агентами. Необходимые средства на эти цели вам будут выделены.

– Товарищ командир, – произнес Игнатьев, – если с языком у нас всё в порядке, то с внешним видом как всегда беда – не можем же мы опять клоунами выглядеть в красных рубахах и пожарных касках.

– Я подумал об этом. Считаю необходимым сегодня же заказать Панкратию два десятка комплектов местной одежды, добротной, но не броской: плащи там, туники и кавалерийские сапоги на шнуровке. К тому же я намерен попросить Панкратия сопровождать вас в вашем вояже, с достопримечательностями познакомить, с местными менялами и дельцами свести.

– Легенда прежняя? – спросил Жуков.

– Да, думаю, что пока ее менять не стоит, можно лишь добавить наше желание обосноваться здесь и организовать конезавод, а так – всё по-прежнему – торговцы благовониями.

Игнатьев и Жуков переглянулись, Кириллов, хлопнув себя по колену, воскликнул: – Черт, чуть не забыл, у нас же разбойник в подвале сидит. Сдайте его властям под расписку, так какая-то премия за него положена.

– Не какая-то, а десять тысяч местных тугриков, – напомнил Жуков.

– Тем более! Сдайте, пусть у них сидит.

– У них он долго сидеть не будет, висеть будет, – предположил Игнатьев.

– Ну, и пусть висит, это его трудности, – резюмировал Евгений.

– Когда планируем выезд? – уточнил Игнатьев.

– Как будет готово местное платье, с собой возьмёте Штокмана как консультанта по ювелирке и трех силовиков из бойцов взвода НКВД.

– Я возьму Емельяненко и двух парней из его отделения Рязанцева и Тарасова. Кстати, могу я взять Емельяненко в особый отдел, парень толковый?

– Так он у тебя командир отделения, насколько я помню.

– Да я на его место поставлю ефрейтора Манвеляна.

– Манвеляна? Которого порезали? А справиться ли ефрейтор?

– Должен.

– Ну смотри, тебе решать, – разрешил Кириллов и, обратившись к Жукову, произнес: -Леонид Витальевич, найдите Панкратия и закажите у него одежду, если надо снимите мерки, но говорят, что здесь для простого гардероба это не обязательно. Сапоги пока можно использовать наши, а то шьют они их долго, но о местной обуви тоже не забывайте и не затягивайте, поторопите в случае чего.

– Понял, сейчас найду и закажу, – Жуков встал из-за стола и направился к выходу. Когда двери триклиния за ним захлопнулись, Игнатьев спросил:

– Товарищ капитан госбезопасности, а как можно назначать такого бандита на ответственную должность в особом отделе?

Кириллов вздохнул и с легкой ухмылкой произнес:

– Молод ты, лейтенант, порой из таких вот кадров получаются неплохие сотрудники, а потом у нас разве есть выбор? Кого прикажешь в помощь тебе определить на такую работу: политрука Лившица с его романо-германской филологией или профессора Вяземского, тут даже капитан Денисов не подойдет- слишком прямолинеен, солдат, что с него взять, тем более он нам для других задач потребен. Запомни, лейтенант, никакими кадрами разбрасываться нельзя, всякому человеку в нашей оперативной работе должно быть применение, нет бесполезных людей – всех так или иначе можно использовать. Понял?

– Понял, а если он того, там воровать будет, он же капиталист.

– Не будет, ему пока не выгодно, а когда будет выгодно, так пусть ворует у других богатеев – тут их много, не обеднеют.

– А ещё вопрос можно?

Кириллов кивнул: -Задавай.

– За что он орден получил?

– Он своей бронемашиной прикрыл отход колонны бензовозов и грузовиков с продуктами, а когда ее подбили, прикрывал раненых до последнего, сидел в ней, уже горящей, и стрелял по басмачам. Чудом жив остался, обгорел, контузию получил, ну, и всё такое.

– Так он выходит – герой, – неожиданно для себя воскликнул Игнатьев.

– Герой…, наверное, герой, только государство этого не оценило и досталась ему после госпиталей и реабилитации нищенская пенсия, по тем деньгам на три бутылки водки не хватило бы. Ну, а что дальше было, ты уже в общих чертах знаешь. Так что работайте, товарищ начальник особого отдела, работайте.

На закупку и пошив нужного количества комплектов местной одежды ушли сутки. Панкратий подсуетился, и всё было доставлено к вечеру следующего дня. Выезд назначили на утро.

Хозяин постоялого двора намеревался лично сопровождать дорогих гостей, он решил по полной снимать прибыль там, где только возможно. В планы ушлого румелийца входило знакомство Игнатьева с хозяином весьма крупной финансовой конторы – финикийцем Зеноном Метустратом, давним партнером его бывшего тестя.

Зенон Метустрат держал в Румелии банк и несколько меняльных контор, хотя основной бизнес Зенона лежал в другой коммерческой плоскости. Зенон имел своих агентов во многих приморских городах и был связан с пиратами. Достопочтенный банкир снабжал морских разбойников информацией о грузах и товарах, перевозимых на торговых судах, и иногда ссужал их деньгами. В ответ на подобные любезности местные джентльмены удачи доставляли Зенону различные товары, добытые весьма сомнительным путем, на что сей уважаемый коммерсант закрывал глаза и скупал их за треть цены, превращая их потом в звонкую монету.

Панкратий знал тайны деловых отношений Зенона, но по вполне понятным причинам не собирался ни с кем ими делиться. Его интерес к Зенону нынче ограничивался получением своего процента при обмене варварских монет на румелийское серебро. Он также мог рассчитывать на некоторую прибыль за помощь в приобретении товаров для своих постояльцев, произведенных в магазинах и лавках его знакомых купцов. В общем, это было вполне обычное посредничество, которое Панкратий проделывал много раз в своей жизни, ничего особенного.

Рано утром, ещё до завтрака, хозяин «Золотого быка» велел конюхам запрячь крытую повозку, запряженную двумя крепкими откормленными мулами. Он не признавал лектик-носилок, которые использовали изнеженные богачи, считая их непрактичными и дорогими игрушками для бездельников.

– Виданое ли дело, содержать, как минимум, четырёх рабов-носильщиков, да что там четырех, иные дурни и восемь дармоедов содержат, чтоб они в ввосьмером таскали их никчемную персону, – часто размышлял он при виде носилок с очередным аристократом или изнеженной матроной. Вся эта сомнительная роскошь пришла к нам с Востока, предки наши такой ерунды себе не позволяли, то ли дело крепкая повозка, да пара мулов, на них можно и товар привезти, и с комфортом доехать, не полагаясь на двуногую скотину, у которой неизвестно, что на уме.

Так в очередной раз размышляя о смысле жизни, современных нравах и транспортных средствах, Панкратий спустился во двор, где седлали своих лошадей Игнатьев и его люди.

– Доброе утро, Панкратий, – поздоровался лейтенант.

– И тебе доброго утра, архонт. Уже собрались?

– Да, а какие сборы? Мы же не на войну едем, на экскурсию, а ты наш проводник в этом захватывающем приключении.

Панкратий воскликнул:

– Да, сегодня вам предстоит увидеть чудеса, которых вы никогда в жизни не видали. Самый прекрасный и большой город на свете.

Игнатьев ничего не сказал, он только усмехнулся про себя:

– Самый прекрасный и большой! Такие города он уже повидал: Москва, Ленинград, Киев… Видел бы ты их, Панкратий, у тебя, считающего нас варварами, отвисла бы челюсть. Я даже не говорю об опыте Жукова и его времени.

– Так уж и самый большой, – насмешливо произнес Жуков, -А как же Синская и Аассанидская столицы? Думаю, они не меньше.

– Насчет синов не скажу, – обидчиво сказал Панкратий, – а вот у ассанидов таких городов, как Румелия, нет.

– Смотрю, любишь ты свой город?

– Люблю и как истинный румелиец считаю лучшим местом на свете, – без тени сомнения ответил хозяин постоялого двора.

– Ну, тогда точно с тобой мы увидим его с лучшей стороны.

– Не сомневайтесь, господа. Кстати, хотел у вас спросить: не продадите ли вы мне десяток ваших кобыл и пару-тройку жеребцов.

– Да ты никак коннозаводчиком решил стать, Панкратий? – полушутя-полусерьезно спросил Игнатьев.

– Ну, заводчиком – это вряд ли, но улучшить нашу местную породу…

– Да, порода у ваших жеребцов мелковата, только мы сами хотим этим заниматься.

– Ясно, ну я только спросил, – разочарованно пробурчал румелиец.

– Я, кстати, слышал, что и у вас есть хорошие кони ассанидских пород, – поинтересовался Жуков.

– Есть, и они не чета даже вашим, красавцы, но их очень мало, и стоят они безумно дорого. Таких могут позволить себе только аристократы. В прошлом году один полоумный мот, за своего жеребца отдал имение с виноградником и полста рабов. Вот так-то.

– Да, видно лошадей крепко любит, – присвистнул Игнатьев.

– Нет, дело не в лошадях, а в гоноре и желании покрасоваться перед другими бездельниками.

– У… понты дороже денег, – по-русски произнес Жуков. – Ясно, бывает.

– Людей на лошадь менять! – возмущенно произнес боец Тарасов, надевая на морду коня уздечку.

– Да, Жора, – сказал ему сержант Емельяненко, – такие здесь порядки, в общем, как у нас в старину, крепостных – на борзых щенков. Привыкай и не возмущайся, может, придет время, что-нибудь исправим.

Тарасов сплюнул, но промолчал.

– Вы чем о социальных преобразованиях базарить, лучше бы подпругу подтянули, – прервал их Жуков, – кавалеристы хреновы.

– Сейчас подтянем, не заметили.

– Не заметили они…Одна мировая революция на уме, не будет её здесь, ясно же кураторы высказались, – зло огрызнулся он, потом смягчившимся тоном добавил, – но кое-что изменим, я думаю. По крайней мере, мне тоже не нравится, когда людей на лошадей меняют, только мыслится, здесь вещи и пострашнее творятся. Скоро сами увидите.

Тарасов и Рязанцев молча подтянули подпруги и перекинули переметные сумы на шею своих коней.

– Товарищ лейтенант, а из оружия что брать? – спросил сержант Емельяненко.

– Короткоствол, вам – наганы, мне и Жукову – пистолеты и всем взять штык-ножи от СВТ и немецких Маузеров. Панкратий сказал, что по местным законам иностранцы не могут въезжать в город с мечами, так что шашки отставить.

– Есть, отставить, не больно и нужны, – произнес боец Рязанцев.

– Сразу видно, Андрюха, не казак ты, – пошутил Игнатьев, – не казак, казак просто так с шашкой-то не расстался бы.

– Ну, не казак, мне как-то с саперной лопаткой сподручнее. У нас на заставе, когда в погранцах служил, – уточнил он, – так вот, у нас на заставе политрук был, так он с лопаткой такие фортели выделывал, прям виртуоз.

– Наш человек, если МПЛку всяким саблям предпочитает, – сказал Жуков, – а метать ее умеешь?

– Могу и ножи, и топор – всё, что втыкается, – отозвался Рязанцев.

– Ну, точно наш человек, приедем обратно – покажешь, что можешь, а чего не знаешь, я тебе покажу. Короче, опытом обменяемся. Заметано?

– Заметано, товарищ эээ…заместитель начальника особого отдела.

Во двор вышел Кириллов в сопровождении Штокмана. На Кириллове по-прежнему была форма командира РККА, Соломон Моисеевич был одет в местный костюм, состоящий из коротких, чуть ниже колен штанов и тонкой белой туники, поверх нее у оценщика был накинут короткий шерстяной плащ из тонкой шерсти. Туника была перепоясана командирским ремнем с кобурой и наганом. Украшений на Штокмане не было, если не считать серебряной фибулы плаща, явно из запасов Кириллова.

При виде начальства все присутствующие во дворе члены отряда, включая Жукова, встали по стойке смирно.

– Здравия желаю, товарищ командир, – вытянувшись, четко приветствовал Игнатьев.

– Не тянись, архонт, – шутливым тоном сказал Кириллов, – вольно, ребята, и вот что: давайте, когда не в строю, не демонстрировать уставные отношения так явно, особенно при чужих, – Кириллов кивнул на Панкратия и его слуг, наблюдавших за этой сценой. Понятно?

– Так точно, понятно.

– Ну, вот и хорошо, – кивнул Евгений, а потом, повернувшись к хозяину постоялого двора, уже по-румелийски произнес:

– Привет тебе, Панкратий, как спалось?

– Доброе утро, архонт, спасибо, хорошо. Позволь спросить тебя, окажешь ли ты честь мне сопровождать твою особу в Румелию.

– О нет, я остаюсь здесь, сегодня ты поедешь в компании лейтенанта, тьфу ты черт, – выругался он по-русски, – архонта Игнасия Андроника и его людей. Прошу тебя также взять с собой в повозку моего доверенного человека Соломона, большого специалиста по драгоценным камням и золоту и знатного ювелира. Дело в том, что мастер Соломон не очень хорошо ездит на лошади.

– Да, конечно повозка большая и места хватит на всех, – с готовностью ответил Панкратий, подумав про себя, – конечно, кто же ещё кроме иудеев и финикийцев в ваших краях может разбираться в драгоценностях. Удивляюсь только, как его туда занесло? Надо будет спросить – интересно.

Кириллов оглядел группу Игнатьева и остался вполне доволен: все бойцы, включая Жукова, были одеты примерно так же, как и Штокман, и готовы к поездке, осталось только вооружиться и получить из сокровищницы необходимое количество николаевских рублей для обмена на местную валюту. Ещё Кириллов планировал дать Игнатьеву несколько червонцев на пробу и посмотреть на реакцию туземных менял.

– Так, ребята, всем завтракать, а то каша стынет, дальше зайдите в оружейку, получите пистолеты и патроны и после принятия пищи сразу выезд, а ты, Игнатьев, идем со мной.

– Есть, с вами.

– Пойдем, пойдем! Сейчас, как царь Кощей, будешь чахнуть над златом, – пошутил Кириллов, – не мне же одному, как Кощею.

Кириллов выдал Игнатьеву несколько кошельков с серебром и пять царских червонцев.

– Здесь триста николаевских рублевиков, поменяешь их на местные динарии и приценишься к золоту. Если будет выгодно, поменяем и его, но немного, оно тут говорят в большой цене. В общем, всё узнаешь, потом сходишь со Штокманом в местные ювелирки, и пусть Соломон прикинет: сколько здесь стоят камни и какие в особой цене.

– Всё понял, есть, сходить. А что с пленным разбойником делать, с собой захватить и сдать властям или…?

– Да, с этим бандитом, чуть было не забыл.

– Дежурный, – крикнул он в коридор, – скажи, чтобы привели пленного и свяжите его хорошенько.

– Сдай его властям, нам он без надобности, главное не это: ты по поводу цен на золото выясни. Только не спеши и не суетись, походите, прикиньте, заодно и на другие товары цены узнайте. Качество местных изделий посмотрите. Благовониями поинтересуйся, возьми у Пилипенко пару-тройку флаконов. Панкратий тебя сведет с нужными людьми, посоветуйся с Жуковым, он в этих делах поболее нашего смыслит.

– Ладно, я все понял.

– И ещё…ты вот что: примечай с Жуковым, и кто там у тебя наиболее толковый – Емельяненко кажется?

– Так точно, сержант Емельяненко.

– Ну вот, с Емельяненко значит, посмотри, как устроена местная фортификация: толщина стен, ворота, рвы, там валы всякие, ширина улиц, ну и так далее. Это на будущее на всякий случай. Пока ничего не записывай, просто запоминай. Мы потом специальную группу для этой цели отрядим, даром что Патрикеев строительный техникум у нас закончил, да и несостоявшиеся архитекторы имеются.

– Да у нас не только Патрикеев по строительной части, – уточнил Игнатьев, – в личных делах роты Денисова посмотрел: там два студента с архитектурного факультета, один со второго курса, а другой аж с четвертого, считай, полный архитектор. А как война началась, они добровольцами пошли в военкомат.

– Какого дьявола с четвертого курса и рядовым бойцом, куда военком смотрел, кадрами разбрасываются, – возмутился Кириллов, – потом опомнился и подумал: -Чего это я? Война-то бог знает где, здесь-то ее нет, а то что архитекторы в отряде есть в помощь Патрикееву, так это ещё один подарок судьбы.