Kitabı oxu: «Трещина»

Информация от издательства

Художественное оформление Алексей Иванов

© Олег Ивик, 2021

© «Время», 2021

* * *

Новый мир вырос вокруг, сияющий в золоте рассветов и ярости закатов…

Мариам Петросян. Дом, в котором…

…Чтобы жить километрами, а не квадратными метрами…

Юрий Кукин. Говоришь, чтоб остался я…

…И, значит, остались только иллюзия и дорога.

Иосиф Бродский. Пилигримы

К читателю

Здравствуйте, читатель! Мой хорошо знакомый мне читатель. Не удивляйтесь – я вас прекрасно знаю. Я прямо вижу, как вы сидите, привалившись к спинке стула или дивана своим усталым позвоночником. Он у вас хилый, ваш позвоночник, и вы всегда норовите примостить его к чему-нибудь прочному. А под задом у вас – мягкое сиденье, набитое поролоном или чем-то в этом роде. И скорее всего, вы что-то жуете. А что еще делать, когда читаешь?

У вас дряблое тело и пломбы в зубах. И одну пломбу давно пора заменить. Если вы женщина, ваши глаза измазаны черной краской (если не измазаны, значит, вы вообще на себя забили). А если вы мужчина, ваши глаза не видели ничего лучшего, чем эти выпачканные краской женские лица. У вас нездоровый серый язык, и лучшее, что этот язык пробовал, это плохой коньяк. Ну, может, он еще пробовал кое-что у тех самых раскрашенных теток и телок – то, куда они еще не научились наносить краску, но откуда уже научились удалять волосы. Но не факт, что это самое, с удаленными волосами, лучше, чем плохой коньяк, – впрочем, не знаю.

Восход вы в последний раз видели несколько лет назад. Вы тогда не выспались и вас мутило от прошедшей ночи, от выпитого и от того, что она (он) согласилась (согласился). Впрочем, если вас продинамили, вас мутило примерно так же. Вы называли это выездом на природу и под утро, проблевавшись перед тем, как лечь спать, смотрели на озеро (реку, море), берега которого вы изгадили, и на встающее над всей этой гадостью солнце. Впрочем, солнце не входило в оплаченный комплект удовольствий – это был бонус, который вы, скорее всего, не заметили.

Закаты вы видите чаще – по крайней мере, имеете такую возможность. Если окна офиса, в котором вы работаете планктоном, обращены на запад, зимними вечерами вы можете наблюдать тусклое красноватое свечение в небе, замутненном выделениями большого города. Оно примерно такой же яркости, как ваши оргазмы, это свечение, и вы не обращаете на него особого внимания (в отличие от самих оргазмов, о которых иногда приятно поговорить)… Летом вы можете наблюдать закаты позднее, из окон собственной квартиры – опять-таки, если они выходят на запад. Впрочем, куда бы ни были обращены окна, закаты не включены в круг ваших интересов, и вы их, скорее всего, не видите. А зря. Как раз летние закаты порой бывают настолько ярче ваших оргазмов, что на них стоило бы посмотреть, если бы их не загораживали соседние многоэтажки.

Что я еще про вас знаю? Что вы, безусловно, достойны лучшего, но вот не получилось… Есть, конечно, и виноватые в этом (они вам прекрасно известны, мне тоже). Но в Турцию, Египет, а может, и в Таиланд вы все-таки успели слетать, пока нефть была в цене. Поэтому в какой-то мере жизнь удалась. Вы надеетесь, что некоторые вам завидуют – для них вы держите в фейсбуке страничку с фотографиями на фоне пляжных лежаков (иногда вместо лежака фигурирует унылый ездовой слон или менее унылая, но столь же бессмысленно живущая телка). Но сейчас ездить стало дороже, а денег вам вечно не хватает. Какие-то сволочи напрочь разворовали страну, так что вам и украсть нечего! Или почти нечего! Обидно…

Но кое-что вы все-таки урвали. У вас хороший телевизор и навороченный мобильник (или даже айфон). Может быть, есть и машина – во всяком случае, она запланирована. И одеты вы очень прилично… Ну, короче, вы интеллигентный человек и читать, конечно, любите! Но особо не читаете, потому что некогда и как-то душа не лежит. Но эта книга подвернулась, причем достаточно случайно. Раз уж подвернулась – можно и почитать… Так вот, я сразу предупреждаю: она вам не понравится. Люди любят читать про то, что им близко. Этому, говорят, на журфаке учат: если ты видел пожар, а потом встретил про него статью, ты ее обязательно прочтешь. Хотя, казалось бы, зачем читать, если ты сам там был, а журналисты все переврали, это ж ясно… Но человек любит читать о том, что он и так знает. А еще лучше – о себе самом… Но эта книга не о вас. Поэтому лучше закройте ее и займитесь чем-нибудь полезным. Уж лучше на закат идите посмотрите – он тоже не о вас, но он хоть является объективной ценностью. А эта книга – еще неизвестно. Может, она вообще фигня фигней, и даже скорее всего.

Женька Арбалет

Предисловие Олега Ивика

Это вступление, включая эпиграфы, предваряло текст, полученный публикатором настоящей рукописи, Олегом Ивиком (точнее, публикаторами, потому что под псевдонимом Олег Ивик работают два человека – Ольга Колобова и Валерий Иванов). Мы сочли своим долгом поставить его впереди основного текста и даже впереди своего предисловия, как это, видимо, и было задумано автором.

Впрочем, об авторе применительно к настоящей книге говорить трудно. Рукопись, обнаруженная в рюкзаке погибшего альпиниста, называвшего себя Женькой Арбалетом, была явно не завершенной. Несколько однообразный сюжет ее сводился к описанию одного-единственного путешествия, совершенного Женькой летом 2015 года. В рукописи имелись отсылки к не описанным еще событиям; предыдущие приключения, явно значимые для автора, упоминались вскользь. Из контекста было ясно, что и сам Женька, и его спутница давно занимались литературным творчеством и много говорили об этом между собой, но ни одно их эссе или стихотворение (кроме созданной ими вместе стихотворной записки) не было даже процитировано.

Признаться, эта рукопись, даже после самой тщательной редактуры, не могла идти в печать. И Олег Ивик на свой страх и риск решил расширить сюжет и обогатить авторский текст. Для этого он разыскал женщину, которая стала спутницей Женьки в его путешествии. Город, где она жила, был обозначен автором, и Олегу Ивику достаточно было обойти три-четыре туристических клуба, чтобы получить нужный телефон.

Ирина взялась написать несколько вставных кусков. Однако увлекшись, она написала значительно больше, чем предполагалось. Так в первоначальной рукописи оказались огромные вставки, созданные позднее и другим человеком. Но от авторства Ирина отказалась и свою фамилию предпочла сохранить в тайне. Олег Ивик слегка отредактировал и сократил написанные ею куски. Кроме того, он взял на себя смелость структурировать получившийся текст и дополнить его стихами Женьки Арбалета, взятыми из открытых источников, и рассказом «О дряни», найденным среди Женькиных рукописей. Олег Ивик также написал короткое предисловие и послесловие к получившемуся в результате роману. Автор каждого отрывка обозначен перед его началом.

Нигде не говорится, что у книги должен быть один автор или что творческий коллектив должен работать одновременно, в дружном согласии. Как сказал бард, «выпавшую гитару пусть подберет другой». Вот мы все ее и подобрали…

Ирина

– Прыгайте в воду и сразу на дно, – сказал Ахмед. – Глубина здесь небольшой, восемнадцать метров, но течение бешеный. Встречаемся прямо под кормой, возле рифа. – Он ткнул пальцем в схему на экране планшета, где переплетались непонятные линии и стрелки. – Сначала плывем против течения, обогнем риф с севера. Там красивые актинии, я покажу. Потом дно идет вниз, много метров глубина, может, сто, может, двести. Мы опустимся до тридцать пять.

Худощавый длинноволосый парень в гидрокостюме, стоявший чуть в стороне от остальных дайверов, передернул плечами. Это было его первое ночное погружение, и ему было страшно. Корабль слегка покачивало на небольших, метровых волнах. За кормой было темно, небо тоже казалось черным – горевшие на дайв-деке фонари забивали свет звезд. Скоро парню предстояло прыгать туда, в эту зыбкую черноту.

Он подошел к своему месту на скамье, проверил показания манометра на баллоне и стал надевать снаряжение: пояс, наполненный свинцовыми грузами, надувной жилет с баллоном, ласты… На дайв-деке царили суета и плохая видимость. Несмотря на яркое освещение, тропическая ночь никуда не ушла – пятна света лишь подчеркивали черноту мечущихся теней. Фонари ослепляли, но вокруг них плотной массой лежала темнота. Черные силуэты один за другим падали вниз и беззвучно растворялись в этой темноте, в грохоте волн, набегавших на борт.

Парень поискал глазами своего бадди – напарника – и не увидел его. Может, он уже прыгнул?

– Никто никого не ждать! – кричал Ахмед. – Быстро! Вас течением разбросать!

Спотыкаясь и высоко поднимая ноги в ластах, парень подошел к самому краю дайв-дека: внизу, в метре от него, волны бились о корму. Он сунул в рот загубник, опустил маску, прижал ее к лицу обеими руками, шагнул вперед и упал в темноту.

Тьма и невесомость охватили его так мгновенно, что он почувствовал себя в ином мире – быть может, в загробном? Казалось невероятным, что в нескольких метрах от него на палубе горит свет и суетятся люди. Он поправил маску, выдул из нее воду и только тут сообразил, что надо бы включить фонарик. Он нащупал цилиндрик, висящий на груди, и нажал кнопку. Вокруг расплылось небольшое облако света, внутри которого был он сам. Он вспомнил, что надо быстрее идти ко дну, начал было стравливать воздух из жилета и тут увидел, что из октопуса – устройства с резервным загубником – выбивается мощный поток пузырей. Что-то было не так. Он подергал октопус – лучше не стало. Вроде кто-то говорил, что в этом случае надо октопусом постучать об воду. Он так и сделал: взял октопус и резко помахал им в пространстве – воздух продолжал выходить. Постучал октопусом о ладонь – никакого эффекта.

Он завис в толще воды, размышляя, что делать дальше. Идти на погружение с поломанным оборудованием нельзя. Досадно, ведь ночных погружений запланировано всего два… Если воздух кончится раньше, чем у других, что он будет делать? Конечно, ребята поделятся, дадут ему подышать. Но это будет очень муторно – переходить от одного к другому и клянчить воздух. А всплывать в одиночку, в темноте да еще при таком течении он не рискнет. Нет, не в одиночку, конечно; у него есть напарник – бадди, такой же неопытный, как он сам. Это их первое дайв-сафари, за спиной у каждого не больше десятка погружений. Если они пройдут, допустим, половину сегодняшнего маршрута (это около получаса) и потом всплывут – где в это время будет корабль? А что, если течение на поверхности окажется сильнее, чем в глубине, и они не смогут вернуться назад?

…Нет, надо возвращаться сейчас, лучше не рисковать. Он посмотрел на наручный компьютер – глубина восемь метров, декомпрессия не требуется. Он поддул жилет и медленно всплыл на поверхность… Волна сбоку ударила в лицо, припечатала маску – он выплюнул загубник, сдвинул маску на лоб и вдохнул свежий, наполненный брызгами воздух. Вокруг было темно, только его фонарик светился под водой, болтаясь на уровне солнечного сплетения. Небо было усеяно звездами, и он удивился, что свет с дайв-дека их не забивает и что он вообще не видит этого света. Он встал в воде вертикально и развернулся – корабль покачивался вдали, усыпанный пятнами фонарей. В это время волна накрыла парня с головой. Он выплюнул воду, чертыхнулся, лег на спину и поплыл, работая ластами. Волны заливали лицо и мешали дышать, но это ерунда. Главное – быстрее доплыть до корабля. Может, там уже волнуются. Наверное, его бадди вернулся на палубу и поднял тревогу. Ведь по инструкции, если ты не видишь своего напарника в течение одной минуты, ты должен об этом доложить.

Он снова встал вертикально и повернулся лицом к кораблю: что это, ему кажется или действительно расстояние между ним и кораблем увеличилось? На море трудно угадывать расстояния, да еще ночью… Взлетая на очередную волну, он напряженно вглядывался вдаль – на палубе никого не было видно. А волны как будто выросли.

Тогда он лег на спину и стал грести изо всех сил. Иногда он не удерживался и оборачивался, чтобы оценить результаты своих усилий. При этом терялось время – приходилось ждать, пока очередная волна поднимет его кверху, обеспечив обзор. Корабль не приближался. Тогда он взял волю в кулак и перестал оглядываться. Он лишь слегка поворачивал голову, чтобы боковым зрением угадывать идущий от корабля свет и не терять направления. Он греб непрерывно минут десять, проклиная волны и сплевывая воду. Вода попадала в легкие, и он кашлял, но работать ластами не переставал. Потом он все-таки обернулся – корабль не приблизился, более того, явно стал дальше. На палубе никого не было.

Он прикинул, что группа пробудет на погружении еще минут сорок. Потом они пойдут переодеваться и принимать душ. Потом соберутся в кают-компании на ужин и кто-нибудь заметит, что его место за столом пустует. Это случится часа через полтора, не раньше. За полтора часа его унесет от корабля на черт знает какое расстояние. Где же его бадди, черт бы его побрал! Почему не поднял тревогу?

Грести было бессмысленно, но это было единственным, что он мог сейчас делать, и он греб как одержимый. Сердце колотилось, ноги немели – их сводили судороги. Но он продолжал работать ластами… Интересно, что они сделают, когда обнаружат его отсутствие? Искать человека в ночном море бесполезно. Утром они могут запросить вертолеты, но это очень дорого, и это скандал. Скорее всего, они попытаются искать его сами, прямо с судна, да еще спустят на воду моторные «зодиаки»¹. Хуже всего, что они не знают, что его унесло течением. Они могут подумать, что он полез в какую-нибудь подводную пещеру или спустился на слишком большую глубину и хватил там азотного наркоза. Или свел слишком близкое знакомство с муреной… Он вспомнил, как еще вчера, к возмущению инструктора, дразнил огромную мурену, щекоча ей нос пальцем… Они будут искать его в окрестностях ближайшего рифа… Но даже если они запросят вертолеты, теория гласит, что в волнах, превышающих один метр, искать человека практически бесполезно, даже днем. Аварийного буйка у него с собой не было.

Он подумал, что впервые в жизни с ним происходит настоящее приключение. То, что было до сих пор, все эти перевалы и горные вершины с грамотно организованными страховками и опытными руководителями групп – на приключение не тянули. Он вспомнил прочитанную недавно книгу Славы Курилова «Один в океане». Слава провел в океане трое суток, прыгнув с корабля в восьмиметровые волны, чтобы сбежать из Советского Союза. Ему не на кого было надеяться. Его искали, но этих ищущих он боялся больше, чем волн и акул, – они хотели вернуть его в совок и судить за побег…

Провести ночь в открытом море… Это же безумно интересно. А потом волны рано или поздно утихнут, и его, конечно, найдут. Красное море маленькое, течения известны и нанесены на карту. Вот и Ахмед показывал эти течения на планшете… Потом он вспомнил, что примерно половина несчастных случаев с дайверами происходит не на глубине, не от кессонной болезни и не от акул – они попросту теряются в море. Вот как он сейчас… Да нет, он сильный и выносливый. Он сможет обходиться без пресной воды дня три-четыре – за это время он выплывет к какому-нибудь берегу, или острову, или судну. Красное море нашпиговано судами и островами. Он прекрасно может спать на воде. Слава спал в океане, не имея ничего, кроме маски и трубки. А у него есть надувной жилет… Надо будет стравить воздух из баллона, чтобы он стал легче, а набитый свинцом пояс можно сбросить. Солнечные ожоги ему не грозят, потому что он затянут в гидру с головы до ног. Акулы – это вообще сказки для чайников, они очень редко нападают на человека, и уж во всяком случае не в Красном море. А когда он окажется на острове, он соорудит пирамиду из камней и коралловых обломков и водрузит на вершину алюминиевый баллон – кто-нибудь обязательно заметит блеск металла. Пока его не найдут, он сможет питаться сырой рыбой – ловить ее гидрокостюмом, как сетью, точнее как мешком. Из жилета, наверное, нетрудно соорудить простенький дистиллятор, работающий от солнца… А свинцовый пояс, пожалуй, лучше не сбрасывать: мало ли для чего пригодятся на необитаемом острове брезентовый пояс с кармашками и шесть слитков свинца… Он выживет! Это обалденное приключение, посланное ему судьбой…

Думая так, он греб, и греб, и греб… Потом он обернулся и увидел, что на палубе, которая была так далека, как будто он смотрел на нее в перевернутый бинокль, стоит человек…

Матрос облокотился о перила и курил, стряхивая пепел в воду. Он глядел в другую сторону, и парень видел только его спину в светлой майке и черный затылок. Изо всех сил работая ластами, он высунулся из воды почти по пояс и, взлетая на волны, стал кричать и размахивать включенным фонариком. Это было глупо, потому что матрос не мог ни видеть, ни слышать его. Потом матрос бросил в воду окурок и развернулся. Парень продолжал отчаянно размахивать фонариком. Матрос остановился, вглядываясь в морскую даль. Он не понимал, что за огонек маячит среди волн. Тогда парень догадался и направил луч фонарика себе в лицо. Матрос свесился через леер, потом неспешно пошел в сторону носа и исчез. Идиот! Прошла минута – никто не появился.

Ну и черт с ними со всеми! Парень плашмя упал вперед, волна ударила его по лицу, наполняя водой нос и легкие. Он отпрянул, согнулся в кашле, а потом обессиленно откинулся на воду. Будь что будет. Он расслабленно лежал на спине, и волны кидали его вверх и вниз. Теперь, когда он не сопротивлялся, они обращались с ним мягко и он мог нормально дышать, тем более что надувной жилет держал его на поверхности. Он смотрел на звезды. Надо принять это как очередное приключение. Даже если через несколько суток он погибнет, надо хотя бы сейчас, пока его не мучают жажда и голод, получить от этого приключения максимум удовольствия. Не всякому выпадает такое… И тут он услышал шум мотора. Он развернулся и увидел, что прямо на него идет «зодиак» с двумя матросами на борту. Луч мощного фонаря шарил по воде. «Зодиак» резко затормозил, и один из матросов протянул ему руку, помогая взобраться на борт.

– Спасибо! – пробормотал парень, падая на дно лодки. – Вы все-таки увидели мой фонарик? Вы испортили мне приключение, но все равно спасибо!

Матросы засмеялись, сказали что-то по-арабски, и один из них хлопнул его по плечу.

…В кают-кампании муж и жена, не пошедшие на ночное погружение под предлогом морской болезни, пили чай. Его бадди сидел на диване с бутылкой коньяка и смотрел фильм о дайвинге на Мальдивах. Он удивленно поднял голову:

– Вот как! Ты тоже не пошел на погружение? Я не захотел идти. Все-таки ночь, да еще течение… Хотел тебя предупредить, а ты куда-то делся. Где ты был?

– Курил на верхней палубе.

Парень сел на диван, взял чужую бутылку и хлебнул коньяк прямо из горлышка. На экране очаровательная девушка в голубом гидрокостюме извивалась среди пронизанных солнцем кораллов.

…По-настоящему он испугался того, что произошло, только на следующий день, точнее, на следующую ночь. Он снова пошел на ночное погружение, предварительно починив свой октопус. Едва он опустился на дно и присоединился к группе, его фонарик погас. Он подплыл к инструктору, жестами объяснил ситуацию, и инструктор велел ему и его бадди плыть рядом с собой… Двух фонарей вполне хватило на троих… Это было похоже на полет во сне… Нет, это вообще ни на что не было похоже – невесомость, тьма, мягкие пятна света, в которых колыхались гибкие тела людей, рыб, актиний… И все это время он думал: а что, если бы фонарик погас не сегодня, а вчера, всего на одну минуту горения раньше? С тех пор он всегда брал на ночные погружения два фонарика, и новички смеялись над ним, но ему было все равно. Сам он с этого дня себя новичком не чувствовал.

Эта история случилось с Женькой во время его первого дайв-сафари по Красному морю. Он рассказывал мне ее, сидя ночью у костра на берегу реки Индрюкой. Этому приключению посвящены первые строки его романа, и я решила рассказать о нем подробнее, потому что сам Женька упомянул его лишь вскользь… А теперь слово Женьке.

Женька Арбалет

Мне снился сон: я плыл по ночному морю, пытаясь догнать корабль. Волны кидали меня, я проходил сквозь них и почему-то мог дышать прямо в воде, но до корабля добраться не мог. Вокруг было темно и страшно, а на палубе горел свет, и я знал, что там меня ждут друзья. Но как я ни старался, судно уходило все дальше и дальше… А потом я проснулся.

Мне часто снится этот сон в разных вариантах, потому что однажды такое со мной и вправду случилось. Это было моим первым по-настоящему опасным приключением. И обычно, проснувшись, я вдруг пугаюсь того, что засиделся в Москве, что приключения теперь вижу только во сне, и что где-то ветер треплет паруса, и волны бьются о рифы, и лавины сходят, и горные реки ревут, а я сейчас выпью кофе, спущусь в метро и поеду на работу.

Так и в этот раз. Я разнервничался, затосковал и принялся звонить своим друзьям-альпинистам, с которыми мы собирались идти в горы в конце июля. Этот конец июля уже наступил, мы давно получили по почте бумажки с большими красивыми печатями – разрешения на посещение пятикилометровой пограничной зоны Карачаево-Черкесии, и у меня даже рюкзак упакованный стоял. А все остальные тянули резину: кого-то с работы не отпускали, у кого-то жена беременна… И уже было ясно, что с плацкартными билетами мы пролетели, а может, пролетели и с купейными. И если они вдруг все решат немедленно ехать, то совершенно непонятно, как добираться до Кавказа. Потому что автостопом впятером не поедешь, да они и не любители автостопа.

В это утро я обзвонил всех, и все мне, во-первых, сказали, что только идиот может звонить в шесть утра, а во-вторых, – что у них до сих пор ничего не ясно. А Славик к тому же сообщил, что собирается жениться, и пригласил меня быть шафером.

Короче, я немного подумал и еще раз им всем позвонил, еще четыре раза выслушал, что я идиот, и сообщил, что никого ждать не буду и еду один. Конечно, лезть в одиночку на те вершины, которые у нас были намечены, я не мог – для этого я не настолько идиот. Я обложился бумажными и электронными картами, кроками, схемами и решил, что сейчас самое время сменить альпинизм на горный туризм. Это совсем разные вещи, а еще есть скалолазание. Обычно те, кто не в теме, их путают.

Смысл жизни скалолаза – карабкаться вверх и вниз по гладким и скользким скальным стенкам, желательно с обратным уклоном. Стенка высотой в несколько десятков метров для этого более чем достаточна, и, если скалолаз найдет такую скалу хоть в степи, он разобьет под ней палатку и будет счастлив. Но поскольку в степи скалы, тем более в должном ассортименте, встречаются редко, скалолаз едет в горы.

Альпинист, напротив, рвется вверх. Цель его жизни – взобраться на максимально высокую и по возможности трудную гору. Он выбирает какой-то любезный его сердцу пик, приходит к его подножию, разбивает там базовый лагерь и начинает восхождение. До базового лагеря он согласен добираться хоть на трамвае, но трамваи в горах не ходят, и альпинисту приходится некоторое время идти по горным тропам с рюкзаком за спиной. Особого кайфа он от этого не получает. Его кайф – стоять на вершине самого высокого и недоступного горного пика и презрительно сплевывать на идущих внизу горных туристов.

Для горного туриста смысл похода – протащить как можно более тяжелый рюкзак на как можно большее расстояние по разного рода перевалам, ледникам и осыпям, выбрав при этом самый неудобный из возможных маршрутов. Сам горный турист уверен, что он хочет искупаться в минеральном источнике и посмотреть на красивый водопад. Но если от источника к водопаду ведет дивная лесная дорога, заросшая малиной и грибами, горный турист с презрением отвергнет ее и наметит себе кружной путь с возможно большим числом оползней и камнепадов, причем обязательно проходящий хотя бы через один ледник и через засыпанный снегом перевал. Поскольку четкой труднодостижимой цели у горного туриста, в отличие от альпиниста, нет, поход считается тем более удачным, чем чаще его участники попадали под дождь и град, проваливались в трещины и падали в реку. Если ударил сильный мороз, кто-то подвернул ногу, палатку пришлось ставить на лед, а завхоз забыл дома примус – значит, поход особо удался.

Я вообще-то скорее альпинист. Я даже на жизнь себе зарабатываю промышленным альпинизмом. В реальности это означает, что я надеваю на себя свое крутое альпинистское снаряжение (побывавшее на нескольких четырех- и пятитысячниках) и лезу на крышу какой-нибудь тухлой пятиэтажки, чтобы сбить с нее сосульки или поправить съехавший лист железа… В горах я тоже в основном – альпинист. Но сейчас, поскольку я остался без команды, я вынужденно превратился в горного туриста.

Я решил через Карачаевск добраться до альплагеря «Узункол», оттуда пройти по долине реки Мырды до ее истока – ледника Мырды. Потом пересечь этот ледник, перевалить через перевал Ак-Тюбе, пройти ледник Гвандры² и дальше, по долинам нескольких речек, впадающих одна в другую, дойти до турбазы «Глобус». Я собирался идти медленно и всюду, где мне будут попадаться красивые и уютные места, ставить палатку и устраивать дневку. Ну а если по дороге я встречу какую-нибудь дружественную альпинистскую группу или симпатичных горных туристов, которые идут в места, где я еще не был, я могу к ним присоединиться.

В Узунколе я бывал не раз и в долине Мырды – тоже; я помнил, что там очень красиво. Мы совершили в том районе несколько восхождений. Но на ледник Мырды я не выходил, хотя и видел его вблизи, а на перевале Ак-Тюбе и за ним вообще никогда не был.

Я прикинул, что весь маршрут до Глобуса, включая дорогу от Москвы, займет дней семь-восемь, если в пути валять дурака. Это меня вполне устраивало. А из Глобуса можно еще куда-нибудь рвануть: если я захочу задержаться, на работе возражать не будут. Сейчас в Москве альпинистов больше, чем аварийных крыш, и мне всегда найдут замену. Я позвонил бригадиру и сказал, что на работу сегодня не выйду и вернусь недели через две или позже. Он спросил, куда я еду, объяснил, что только идиот может идти по ледникам в одиночку, и пожелал мне удачи.

В этот день я никуда не поехал, потому что было уже слишком поздно. Я решил добираться до Узункола автостопом – ну, может, не до самого Узункола, но, по крайней мере, до Карачаевска. А если ты решил ехать автостопом, то лучше всего выходить на трассу с рассветом.

Автостопом я езжу не только для экономии, хотя и это немаловажно. Когда стоишь на трассе, чувствуешь какую-то удивительную свободу. Весь мир лежит перед тобой, и если ты не особо торопишься, то никогда не знаешь, где окажешься через час. Может, тебя высадят на окраине какого-то незнакомого города, ты зайдешь в него, чтобы перекусить и купить мороженого, и вдруг увидишь старинную площадь, мощенную брусчаткой, и фантастической красоты собор шестнадцатого века, и улочки, сбегающие к реке… И пока ты все это осмотришь, и искупаешься на крохотном пляже, и поешь мороженого, и поболтаешь с рыбаками, безнадежно сидящими со своими удочками на рассохшемся причале, наступит вечер. И какая-то бабка, которую ты спросишь о ночлеге, посоветует тебе идти в монастырь на окраине города: там всех паломников и путников бесплатно кормят в трапезной и разрешают спать в храме. И ты идешь на колокольный звон и входишь в ворота монастыря. И тебя действительно заводят в трапезную и после общей молитвы дают тебе миску с постным борщом, салат и кашу. Оно, конечно, стоит копейки, и ты опустишь в кружку купюру, на которую можно купить пять таких обедов. Но все равно – мне, например, нравится атмосфера в монастырях и нравится, что кормят бесплатно, а деньги ты уже сам кладешь, если хочешь. А потом в храме всем раздают коврики (впрочем, у меня свой каремат), и можно устроиться прямо под куполом и смотреть, как оплавляются свечи, и молодой важный послушник гасит огарки, и тьма настает, а ты устремляешь глаза вверх и видишь над собой темный величественный лик Саваофа…

Перед рассветом, когда над корнями деревьев клубится туман, ты с какими-то паломниками идешь через рощицу к деревянному срубу монастырской купальни. Внутри совсем темно, крохотное оконце еще не разбужено грядущей зарей, и ты почти на ощупь раздеваешься и спускаешься по каменным ступеням в родниковую воду. Ты окунаешься с головой, тебе холодно и весело. Вверху кто-то скороговоркой читает «Отче наш», за деревянной стеной попискивают и плещутся женщины, а снаружи уже доносится оглушающий птичий гомон…

Потом солнце начинает подниматься над миром, и ты выходишь на трассу, тормозишь машину и едешь себе дальше. И если тебе по дороге приглянулся склон, на котором угнездилась березовая роща, а внизу протекает речушка, ты говоришь шоферу: шеф, тормозни! И выходишь, чтобы поваляться на траве под березами и немного поплавать… А если бы ты купил билет на поезд или автобус, ты бы промчался мимо этой рощи, глядя на нее сквозь грязное окно. А про город и монастырь вообще бы не узнал.

А иногда ты и вовсе оказываешься совсем не там, куда собирался. Я однажды ехал автостопом в сторону Мурманска – посмотреть на Кольский залив, сходить на атомный ледокол «Ленин» (туда водят экскурсии), а потом махнуть в Териберку. В Териберку я хотел даже не из-за «Левиафана», а просто я никогда еще не был так далеко на севере. Она хоть и стоит на берегу Баренцева моря, но по сути это уже почти океан. Если оттуда смотреть в море, то вдали, за горизонтом, по прямой, будет Ледовитый океан и даже Северный полюс…

Короче, я вышел из Москвы и отправился на Кольский полуостров. И меня почти сразу подобрали ребята на микроавтобусе, которые ехали в Карелию, чтобы там сплавляться на байдарках. У них кто-то в последнюю минуту заболел, и в одной байдарке не хватало гребца. Они сидели и горевали: или кому-то придется идти одному (а это трудно), или надо в байдарку-двойку сажать третьего (а это вообще нереально, потому что некуда)… Ну и в общем, они меня позвали с собой, и я согласился, потому что раньше никогда не был в Карелии и на байдарке почти не ходил – так, немножко, по Москве-реке, в рамках пляжного отдыха… Я с этими ребятами очень подружился, и поход мне понравился. Мы шли по Энг-озеру, а потом по реке Воньге, ночевали на островах, питались в основном рыбой, грибами и черникой… Мы две недели не видели ни одной деревни, и две недели у нас не ловили мобильники. Мы просто выпали из времени и цивилизации. Я впервые бродил по настоящим болотам, впервые ел морошку (а меня ели стаи комаров, оводов, мошки и еще какой-то бесчисленной дряни). Впервые проходил речные пороги (правда, не особо сложные – сложные мы обнесли, потому что байдарка – это не катамаран, у нее устойчивость фиговая).

Короче, автостоп – это классно. Но сейчас я не собирался менять маршрут или где-то задерживаться. У меня с собой были оборудование, одежда и еда, рассчитанные на поход через горы и ледники. Не зря же я тащил с собой хорошую альпинистскую палатку, теплый спальник (экстрим –15°, комфорт –5°), ледоруб, веревку, страховочную систему, примус, котелок…

Итак, на следующее утро, еще до восхода солнца, я разорился на такси до МКАДа, вышел к заправке у самого истока трассы М-4 и стал осматриваться, выбирая того, кто захочет меня подвезти и с кем мне будет приятно ехать. Какие-то три мужика курили в сторонке, возле газона. Они стояли довольно кучно, но вроде каждый сам по себе. Я подошел к ближайшему из них, молодому парню с хвостиком, и спросил:

– Не подкинешь по М-4, пока по дороге?

– А куда тебе? – спросил он.

– Вообще в Карачаевск. Если по М-4, то до Павловской, в Краснодарском крае.

– Я до Воронежа, – сказал он. – Плати восемьсот и садись.

– А за разговоры?

– А за разговоры пускай тебя дядя возит.

Я повернулся и пошел прочь. Подходить к двум другим как-то уже не хотелось. Вообще-то стопщиков часто берут бесплатно и именно за разговоры – водитель дуреет от бесконечного радио, и, если он засыпает, радио его не спасет. А живой разговор – другое дело.

И вдруг сзади раздался властный голос:

– Эй, парень, постой!

Я обернулся: один из куривших мужиков осматривал меня оценивающе с головы до ног. Он был крупный – не толстый, но какой-то начальственно крепкий, с мощной шеей и мясистыми чертами лица. Я в шмотках не разбираюсь, но по нему было видно, что он одет очень дорого, хотя все вроде было как у всех: какие-то хэбэшные брюки, бежевая рубашка, сандалии на босу ногу… Он смотрел на меня, слегка прищурясь и полуулыбаясь, и двигал вперед-назад нижней губой – как будто раба на рынке выбирал и сомневался в его качестве. Он довольно долго на меня смотрел. Потом спросил:

– А разговоры интересными будут? – и ухмыльнулся. Типа мои разговоры ему на фиг не нужны, но раз уж я их обещал, то он разрешит мне отработать поездку.

– Постараюсь.

Он бросил окурок на газон и кивнул на стоящий невдалеке черный «лексус»:

– Садись.

Не люблю, когда окурки бросают мимо урны, тем более на газон. Но сейчас вроде глупо было строить из себя гринписовца.

Я открыл заднюю дверь и хотел положить рюкзак на сиденье, но он прикрикнул на меня: рюкзак наверняка уже валялся на земле, и ему место в багажнике.

Мы запихнули рюкзак в багажник, и я сел на переднее сиденье. Мужик вывел машину на трассу, включил кондиционер и музыку. Музыка у него была хорошая – старый добрый рок: битлы вперемежку с роллингами и еще с кем-то в том же духе. А главное – она была негромкой. Ненавижу, когда музыку врубают на весь салон. А потом начинают разговаривать и пытаются перекричать ее, но тише не делают. Вообще, магнитофон и радио – это главный минус автостопа. В чужой машине командовать не будешь и приходится слушать все те помои, которые водитель считает музыкой. Я, например, ненавижу блатняк, но неплохо в нем разбираюсь, потому что десятки, если не сотни часов проехал под «Радио Шансон». А один раз в подобравшем меня микроавтобусе вынужден был посмотреть подряд несколько фильмов о каком-то русском шансонье – если бы не дождик, я бы тогда просто в окно выскочил и пешком пошел. Но сейчас мне вроде ничего подобного не грозило.

Мы долго ехали молча. Я не знал, как завести разговор, а водитель ни о чем не спрашивал. Он слушал музыку, что-то там переключал, и мне было неловко ему мешать. Потом я все-таки спросил:

– А вы меня докуда довезете?

– Докуда не надоешь. – Он хмыкнул. – Ладно, расслабься, повезло тебе. Я в Крым еду. Так что к ночи доберешься до Кисляковской. Там я сверну.

Вот это действительно повезло! Обычно я до одного только Ростова-на-Дону меняю пять-шесть машин, не меньше. Менять машины – это даже весело, и между ними успеваешь хоть немного размяться. Но зато это большая потеря времени. Бывает, тебя высаживают в таком месте, где никто не подберет: например, на подъеме или там, где нет обочины. И приходится долго идти пешком в облаках выхлопных газов. На М-4 сейчас вообще мало кто останавливается, чтобы подобрать стопщиков: трасса хорошая, машина разгоняется и водителю влом тормозить. А перед въездом на платные участки водители хоть и притормаживают, но они там злые и к ним лучше не подходить. Кроме того, до платного участка еще добраться надо. Поэтому поймать прямую машину – это большая удача.

– А вы отдыхать в Крыму будете?

– Да, в отпуск… Жена с дочкой уже на месте, самолетом полетели. А я машину туда перегоняю, будем ездить… Хотя, по правде, мы там однажды были и все уже посмотрели. Я бы вообще из пансионата не выходил… Но мои женщины хотят кататься. Что с них взять! – Он покровительственно улыбнулся и пожал плечами.

Я когда-то путешествовал по Крыму, и мне казалось, что посмотреть там все – невозможно. Там одних только пещерных городов штук десять. И разные археологические раскопки, и музеи, и дворцы, и крепости… И еще – горы, и Большой Крымский каньон… И субтропические парки Ливадии… И безжизненные степи Арабатской стрелки… И Сиваш с его багрово-красными травами… И подводные гроты Тарханкута… Я бы там мог год бродить, и мне бы не надоело… Я спросил:

– А почему вы тогда в Крым едете? В мире столько интересных мест.

– Я в силовом ведомстве работаю. Нам за границу нежелательно… Да и на черта она сдалась, эта заграница, – море всюду одинаковое. А у нас теперь хороший пансионат в Крыму.

Он приоткрыл окно, достал сигарету и щелкнул навороченной зажигалкой:

– Куришь?

– Иногда.

Он небрежно кинул мне на колени пачку сигарет и зажигалку.

– Спасибо!

Я курил и вспоминал золотых рыбок, которые искрились в лучах солнца среди кораллов Красного моря, и затонувшие корабли в голубой полутемной бездне того же моря. Мы заплывали в трюмы и парили над стоявшими там военными грузовиками и автомобилями, лишь слегка припорошенными илом, а стайки рыбок играли в кузовах и кабинах. Вспомнил нудистские пляжи Утриша – загорелые тела на раскаленной гальке, а в воде – огромные, поросшие водорослями валуны, и ты плывешь мимо них и ныряешь, идешь вниз, пока хватает дыхания, и вдруг перед тобой открывается желтоватое дно, а там сердитый краб растопырил клешни и бородавчатая, вся в наростах, скорпена лежит, ощетинившись иглами. Вспомнил пропахшие розами берега южного Крыма и степные берега западного Крыма – полынные, выжженные солнцем, пропитанные запахом йода и соли… Вспомнил Териберку, до которой все-таки однажды добрался… Все моря даже пахнут по-разному… У них разный цвет и вода разного вкуса. Я уж не говорю про рыб и водоросли, про дно и берега… Я уж не говорю про можжевельники и кактусы, про эфедру, растущую на каменистых склонах, про гигантские желтые цветки банана в тропических зарослях. Про пирсы и причалы, маяки и набережные, про рыболовецкие деревушки с раскинутыми для сушки сетями, про увитые розами виллы, про кривые, пахнущие тухлой рыбой, смолой и йодом улочки портовых городков… Если бы не горы, я бы все свободное время бродил по берегам разных морей…

Но я ничего этого не сказал. Потому что каждый видит мир по-своему. Для меня, например, все машины одинаковы: едет, и ладно. А для кого-то они разные и очень важно, какой у нее двигатель, и что написано на капоте, и какая обивка у сидений… И еще какой-то гидроусилитель – то ли он есть, то ли его нет…

Но дорогу надо было отрабатывать, и я сказал:

– А я вот в горы еду, в альплагерь «Узункол». Хочу два ледника пройти и перевал Ак-Тюбе. Вы там не были?

Он подвигал мясистой нижней губой и выбросил окурок в окно. Мне пришлось последовать его примеру, потому что, если бы я свой окурок стал куда-то заворачивать для грядущей урны, я бы этим его поставил в неловкое положение. Хотя его, наверное, мало кто может поставить в неловкое положение, и уж во всяком случае, не такой, как я.

Он выдержал паузу. Потом ответил, как-то лениво, будто нехотя:

– Нет, в Узунколе не был. А ты альпинист, что ли?

– Да. Но сейчас пойду как горный турист. Это не одно и то же. Альпинисты…

– Знаю, – перебил он. – Я когда-то этим занимался. Чуть не год на скалодроме корячился. А в горы так и не попал. Женился, и пошло-поехало. Ездили, конечно, в горы, но цивильно… У меня первая жена горными лыжами увлекалась, мы с ней катались… Я хорошо катался когда-то.

– А сейчас что же?

– А сейчас – новая жена, – хмыкнул он. – Ладно, давай знакомиться. Андрей Петрович. – Он оторвал от руля мясистую руку и протянул мне. Пожатие у него было неэнергичное, но крепкое, как будто моя ладонь попала в тиски.

– Женька.

– Вот прямо так: Женька?

– Вот прямо так, – улыбнулся я.

– Ну ладно, Женька так Женька… А где твоя команда, Женька?

– Я один иду.

– Ну ты ненормальный! А если что случится, кто тебя вытаскивать будет?

– Надо так идти, чтобы ничего не случилось. У меня хороший опыт.

– Да какой у тебя опыт, ты ж пацан еще! У меня сын старше тебя.

– Мне тридцать два, – сказал я, – это я так молодо выгляжу. И я очень много ходил, по несколько походов за год.

– Ты такой богатый? – хмыкнул он.

– Нет, просто мне, кроме этого, ничего особо не нужно. Машины у меня нет, ем я мало и дешево, на шмотки особо не трачусь. У меня все идет на путешествия. Если ехать автостопом, так эти походы почти ничего и не стоят. Один раз снарягу закупил, и все. Ну еще я дайвингом занимаюсь, это дороже.

– А отпуск тебе кто дает?

– А я сам себе хозяин, типа шабашника.

Он посмотрел на меня то ли с жалостью, то ли с презрением – наверное, и с тем и с другим сразу. Я не стал говорить, что когда-то окончил физфак, и он, наверное, решил, что я просто неуч и бездельник. В какой-то мере так оно и есть, потому что я физику за эти годы напрочь забыл, а ничему новому особо не научился, кроме альпинизма и дайвинга. Ну еще я английским занимался, точнее, перечитал кучу всякого худлита на английском – язык я и раньше знал, после спецшколы. Но читать Сэлинджера и Керуака в подлиннике – это ж не профессия, а блажь…

Потом он спросил:

– Ну вот катаешься ты по миру, развлекаешься, соришь деньгами, которые своим горбом зарабатываешь. А однажды свернул себе шею или провалился в трещину, и все. Что ты после себя оставишь? Не женат ведь, конечно, и детей нет?

– Нет. В смысле, нет жены и детей.

Что я мог ему ответить? Я не знаю, что я оставлю. Но то, что оставит он, меня тоже как-то не грело. Наверное, после него останутся хорошая квартира, загородный особняк и дорогая машина. Но ведь эту машину не он собрал, а особняк и квартиру построили рабочие. Что касается детей – дело же не в том, есть они или нет, а в том, какие они. Если у меня будут дети, я научу их любить этот мир и получать бешеный кайф от жизни – как это делаю сам. А чему научит их человек, которому все моря одинаковы, а в Крыму смотреть не на что?.. Наверное, они вырастут такими же скучными, как и он… Но не мог же я ему это сказать, и я молчал, вместо того чтобы болтать и отрабатывать дорогу… А что касается его профессии, тут он тоже неизвестно еще что оставит грядущим поколениям. Я не знаю, конечно, чем он там занимается на работе. Но я помню, как я ходил на вполне разрешенный митинг и эти силовики нас лупили дубинками и бросали в автозаки. Ну Андрей Петрович, конечно, с дубинкой не бегает – он человек важный и в возрасте. Может, он приказы отдает… А может, он маньяков и убийц ловит, а я про него такое думаю… Но я все равно к ментам отношусь с недоверием, кого бы они там ни ловили… А может, он военный – например, танкист? Какой-нибудь полковник или генерал-майор танковых войск… Но он не был похож на военного… И военные, кажется, не силовики? Или нет, кажется, силовики… А вообще, какая мне на хрен разница, чем он занимается. Он меня везет на халяву, и спасибо, дай ему Бог здоровья. Может, ему Крым скучен, зато, может, он Марселя Пруста в оригинале читает, – откуда я знаю.

Я почувствовал, что слишком надолго замолчал, и, чтобы хоть что-то сказать, ляпнул:

– А вы в Крыму пойдите в горы, раз у вас альпинистская подготовка есть. Там много где можно полазить.

Он хмыкнул:

– Ага! Брошу жену с дочкой в пансионате, куплю на базаре веревку и пойду карабкаться на Ай-Петри… Если бы я решил свернуть себе шею, я бы нашел для этого более достойный способ. Но я пока не тороплюсь. А вот ты реально рискуешь, причем по-глупому. По ледникам в одиночку не ходят.

– Так лучше, чем от водки и от простуд, – процитировал я и на всякий случай добавил: – Как пел Высоцкий… И вообще, длина жизни зависит не от количества прожитых дней, а от их качества и разнообразия. Я себе жизнь и так удлинил дальше некуда. Я тоже умирать не тороплюсь, но если бы мне предложили завтра свернуть себе шею в горах или прожить еще сто лет, лежа в постели под капельницами, я предпочел бы первое.

– А как же Стивен Хокинг? – спросил Андрей Петрович. – Может, случайно слышал про такого?

– Слышал.

– Тебе не кажется, что он живет более яркой жизнью, чем ты, хотя и прикован к инвалидной коляске? И его жизнь значима для человечества, в отличие от твоей.

– Согласен! Но я не Стивен Хокинг. Для этого нужно быть гениальным. Или просветленным. Тогда плевать, ездишь ты на инвалидной коляске, которую толкает сиделка, или водишь собственный «лексус». Я могу плевать на «лексус». Но на инвалидную коляску я плевать не способен, я еще не настолько просветлился. Если я в ней окажусь, я не смогу это принять. Вы, кажется, тоже предпочитаете «лексус»?

– Я два года провалялся в постели после автокатастрофы, – сказал он. – Не знал, встану или нет. Но я ни секунды не сомневался, что хочу жить. Даже в коляске. Может, потому и встал.

– Но теперь у вас все в порядке?

– Теперь все в порядке. И в горы могу ходить. Только непонятно зачем. Мне уже неинтересно. Когда привыкаешь к качественному отдыху, все эти высоцко-визборские настроения кажутся, ты уж извини, немного смешными. А как подумаешь, сколько людей в горах погибло, наслушавшись Высоцкого… Все эти «Парня в горы тяни, рискни…»

Он бросил руль и потянулся всем телом, закинув мощные волосатые руки за голову. Ему лет пятьдесят, наверное, было, но он был в хорошей форме, по крайней мере на вид… Он вернул руки на руль, и я обратил внимание на массивное золотое кольцо с черным камнем. А тогда уж, заодно, обратил внимание на массивную золотую цепь на шее. Сколько путешествий можно было бы совершить за эти финтифлюшки… Впрочем, у него и так денег, наверное, хватает. А ему неинтересно…

– А я хотел бы погибнуть в горах, – сказал я. – Ну не теперь, конечно, попозже. Но раз уж все равно когда-то умирать, то лучше в горах, чем в реанимации. И лучше остаться где-нибудь в трещине, чем лежать на кладбище. Мне вообще непонятно, зачем организуют спасработы, когда человек уже погиб. Он лежит в своих любимых горах, в какой-нибудь замечательной ледовой могиле, над ним высятся снежные вершины, лучше любого памятника. Так нет, надо его обязательно вытащить оттуда, законопатить в обитый тряпками деревянный ящик, закопать в грязь и навалить сверху бумажных венков. У себя дома ни один вменяемый человек бумажные цветы не поставит – почему все считают, что покойнику они приятны? Уродливее наших кладбищ вообще ничего не бывает. Все эти гробнички, венки, оградки… И еще неизвестно, с кем будешь лежать рядом – может, с какой-нибудь дурой или каким-нибудь упырем. А в горах если кто к тебе и присоединится в твоей трещине, так только собрат по разуму.

– На кладбище к тебе родные смогут приходить, – сказал Андрей Петрович. – Ты же не хочешь, чтобы они к тебе на ледник или на вершину лезли, чтобы цветы принести… Живые цветы, раз уж ты против бумажных. – Он ухмыльнулся.

– Я никаких цветов не хочу. Я вот читал про одну девчонку-дайвера из Голландии. Она погибла в конце двадцатого века при погружении в Голубую дыру – это возле Дахаба, в Египте. Очень опасное место. Она лежит в карстовом провале на глубине сто четырнадцать метров. Родичи решили ее не доставать, потому что она любила море и ей там хорошо. И теперь к ней ныряют самые продвинутые дайверы, чтобы ее поприветствовать и с ней сфотографироваться. Я бы сказал, самые отмороженные дайверы, потому что сто с лишним метров – это даже для профессионалов очень круто. Не знаю, пользовалась ли она успехом при жизни – в смысле, как женщина. И не знаю, была ли она опытным дайвером или новичком, который сдуру навернулся. Но теперь самые крутые парни считают за честь ее навестить.

– Ты про нее только читал? – спросил Андрей Петрович.

– Ну да, а что еще я мог с ней делать? Сам я туда не нырял.

– Я про нее ролик видел. Лежит на дне, в темноте, куча тряпья и резины, и торчат из этой кучи – баллон и объеденные кости лодыжек.

– Это аргумент. Но если говорить о моих личных предпочтениях, то ледник – это не море в тропиках. Там все будет сохраннее. Хотя меня эта сохранность по большому счету не особо волнует. Потому что душа по-всякому уже будет в другом месте. Я ж не древний египтянин. Это у них одна из душ должна была тусоваться вокруг мумии – в могиле и ее окрестностях.

– Одна из душ? – переспросил Андрей Петрович. – А у них что, по нескольку душ было?

– Да. И у древних китайцев тоже. Потом даосы эту практику переняли – они до двенадцати душ насчитывали у человека… Кстати, даосизм мне близок, я их энергетические упражнения практиковал. Но двенадцать душ для меня одного – это перебор. Мне бы с одной разобраться. Поэтому я скорее буддист.

Андрей Петрович покривился:

– Тянет вас на всю эту восточную чушь… Ходил бы, как люди, в церковь…

– А вы православный христианин?

– Конечно.

Я хотел его спросить, был ли он раньше коммунистом и комсомольцем (наверняка был), но не спросил, потому что это дешевая подколка; кроме того, он меня везет – чего я ему буду морали читать. По этой же причине я не спросил его, знает ли он наизусть хоть одну молитву и ходил ли он хоть раз в жизни к причастию, – подозреваю, что на оба вопроса он не смог бы ответить утвердительно… А я, кстати, причащался несколько раз. Я от всяких таких вещей чувствую себя как-то просветленнее. То же самое и в буддистском монастыре со мной было. Я вообще за все религии сразу, мне от каждой хочется взять то, что она может мне дать… Или что я способен от нее взять.

– Ты б еще с растаманами связался, – брезгливо сказал Андрей Петрович.

Ну он угадал – наверное, это у него профессиональное. Я не хотел его дразнить, но и врать не хотелось. Кроме того, если бы я промолчал, то это было бы предательством моих друзей-растаманов – как будто я от них отрекаюсь. И я сказал:

– А я общаюсь с растаманами. На Утрише у них есть большая колония, я там жил как-то летом и еще поеду. Я многое у них перенял. А что к ним цепляются? В России это даже не религия, а скорее тусовка по интересам. Они стараются быть ближе к природе, презирают удобства и всякие ненужные понты – ну там, престижные вещи, дорогую технику… Они эту фигню называют Вавилоном. И в Библии, кстати, Вавилон – символ блуда. Все религии в чем-то соприкасаются. Иисус ведь учил примерно тому же, чему растаманы, – отказаться от богатства, от земной власти, вести простую жизнь… А кто сегодня об этом помнит? Много вы знаете христиан, которые отдали богатство бедным? Все только внешние ритуалы соблюдают: носят крестики, ставят свечки, святят яйца, молебны заказывают… В лучшем случае постятся и исповедуются… Иисус, кстати, ничего из этого не делал и ни к чему такому не призывал.

– Иисус сорок дней постился, – сказал Андрей Петрович.

– Сравнили! Иисус постился один раз в жизни, но зато по-настоящему. Он сорок дней вообще ничего не ел. Это было реальное умерщвление плоти, преодоление себя. Он для этого в пустыню ушел! А наш современный пост напоминает не слишком строгую диету. Мяса, молока, яиц нельзя. Но зато мы возьмем грибочков, пожарим их с картошечкой и луком, посыплем приправами – пальчики оближешь… А еще есть рецепт замечательного постного теста – не отличишь от скоромного, жри в свое удовольствие… В чем смысл этой диеты? На умерщвление плоти она не похожа; на отрешение от мирской суеты – тем более… Все ведут обычную жизнь: ходят в гости, смотрят сериалы… А на еде – наоборот, особо зациклены. Рецептами постных блюд делятся, салаты какие-то сложные нарезают, по магазинам бегают – грибы ищут; в гостях все время нервничают, хозяйку расспрашивают: нет ли в пироге яиц да на чем картошку жарили… Лучше б они сварили себе пельменей на скорую руку и Библию почитали. Из моих знакомых христиан ее почти никто не читал полностью.

– А ты-то сам читал?

– Читал.

– Ну, тебе делать особо нечего, ты можешь себе это позволить, – сказал Андрей Петрович. – А работающему семейному человеку Библию трудно осилить. Несколько дней пропустил – и уже ничего не помнишь: кто там кого родил… Я три раза начинал – так и не осилил… Ты прав, конечно, сегодня мало настоящих христиан, тех, что за веру на костер пойдут. И все-таки, христианство, даже такое, дает человеку какую-то надежду… А твои растаманы на наркоте сидят, хуже этого трудно что придумать.

– Не совсем так. Они только коноплю признают. А все остальные наркотики осуждают. И пьянство осуждают. Коноплю, кстати, во многих странах разрешили, и ничего… Уж лучше конопля, чем водка. Я могу сравнивать…

– Хватит! – оборвал меня Андрей Петрович. – Ты сейчас на статью наговоришь. Я хоть и в отпуске… – Он хмыкнул. – Сменим тему…

Он замолчал, и я стал судорожно придумывать новую тему, но тут у него зазвонил телефон. Он отвечал односложно, но весь как-то расплылся от удовольствия, и я подумал, что это, наверное, жена звонит из Крыма. А потом он сказал, что будет под утро, и я понял, что это точно жена.

Андрей Петрович еще долго молчал, но сиял, как будто его маслом намазали. Потом не выдержал:

– Жена с дочкой вот звонили… По два-три раза в день звонят – меня ждут не дождутся… Очень довольны пансионатом… Дочка там в большой теннис играет.

Он улыбнулся гордо, по-хозяйски, но как-то очень трогательно.

– Сколько ей?

– Девять. Еще она плаванием занимается, так что ей там – в самый раз.

Он снова заулыбался и продолжал:

– Жена говорит, кормят их роскошно. Пляж – песчинка к песчинке. Водные велосипеды, аквапарк… Бассейн с пресной водой, бассейн с соленой, бассейн с подогревом, шарко, джакузи, сауна… Биллиард… Персонал вышколенный. И среди отдыхающих никаких случайных людей, никакой шантрапы. Никто отдых не испортит… Съездим в Бахчисарай, в Коктебель… Может, и в горы съездим – почему нет! Большой каньон посмотрим, Яйлу, Ай-Петри… В хорошие рестораны будем ездить… Ты бы так попробовал хоть раз, тогда бы мог сравнить. Ты ведь, кроме своих гор, ничего, наверное, и не видел.

Вообще-то я видел. Я много чего видел, видел я и то, что он имел в виду. Я помню, как первый раз прилетел в Хургаду в составе дайверской группы. После перелета целые сутки нырять нельзя из-за перепада давления, и нас поселили в пятизвездочном отеле. Я бы, может, выбрал что-нибудь подешевле, но меня не спрашивали. На следующий день мы перегрузились на судно и ушли в море на неделю, но сутки я провел в этих пяти звездах, и я выжал из них все что мог, потому что это тоже было приключение. Я вовсе не такой упертый, чтобы обязательно ночевать на снегу в обнимку с ледорубом… Короче, мне там поначалу безумно понравилось.

Отель стоял на первой линии, и сразу перед ним начинался пляж: чистейший желтый песок, а дальше – море. В песок были воткнуты красивые зонтики из пальмовых листьев, под ним – лежаки и лавочки. Там валялись люди с книгами или с воткнутыми наушниками. Я сразу побежал к морю – вода была фантастически чистой, и прямо с пирса видны разноцветные рыбки, всех цветов радуги. Какая-то девочка кормила их булкой, и они плавали вокруг нее, доверчивые и близкие, как в аквариуме. Я нырнул и стал их рассматривать сквозь воду – они были невероятно яркими, прямо мультяшными.

Потом я вылез из моря и поплавал в двух бассейнах: с морской водой и с пресной. Возле каждого стоял киоск с пивом, которое наливали бесплатно, сколько влезет, – надо было только показать розовый браслетик, который мне надели на рецепции. Я выпил две кружки разного пива, вернулся в отель и пошел гулять по зимнему саду. Там мне предложили еще что-нибудь выпить, и я взял безалкогольный коктейль из разных тропических соков и сливок. Потом я поднялся этажом выше, и там был еще один бар, и я сел под олеандр, торчащий из кадки, и выпил ананасовый сок, взбитый с мороженым. Выяснилось, что на каждом из восьми этажей было по бару, и я, со своим браслетиком, обошел их все. Они были очень разными, одни увиты цветами и уставлены пальмами, другие, наоборот, оформлены техногенно, металлом и стеклом, третьи – в мягких пуфиках и пестрых ситцах… И в каждом было особое освещение, и особый запах, и свое меню – и все бесплатно. Под конец у меня соки, мороженое и кофе уже из ушей лезли.

Я вернулся в номер и принял душ в роскошной ванной комнате – не для того, чтобы стать чистым, а просто по приколу, я после моря и двух бассейнов и так был чистым. Потом я сидел на балконе в плетеном кресле, курил и смотрел на море. Потом валялся на широченной кровати и задремал, но тут пришел мой бадди и позвал меня обедать.

В ресторане можно было бесплатно выбирать из нескольких первых блюд, нескольких вторых и кучи десертов. Я заказал суп из мидий, кальмара в кляре, фруктовый салат, блинчики и кофе – и чуть не погиб, пока все это съел, потому что был сыт после напитков и мороженого.

И снова я бродил по пляжу, и плавал в море и в обоих бассейнах, и валялся в номере, и курил на балконе, и снова под какими-то цветущими кустами пил какие-то соки со сливками. Потом наши все пошли танцевать, и я пошел вместе с ними, но танцевать не стал, а посмотрел и вернулся к себе. На балконе было почти тихо, издалека доносилась негромкая музыка. По морю бежала лунная дорожка, а еще в нем передвигались какие-то светящиеся пятна, и я понял, что это дайверы плавают с фонариками. Я сидел, смотрел на все это и чувствовал себя миллиардером, взирающим на свои владения. Я просто одурел от этой роскоши.

А наутро я встал рано, вышел на пляж, и там лежали все те же люди, под теми же зонтиками, перед ними лежали книги, а у некоторых в уши были воткнуты провода. И я посмотрел, как девочка кормит рыбок, поплавал в море, прошел мимо двух бассейнов и двух киосков с пивом. Потом съел роскошный завтрак (шведский стол: сотни салатов, нарезок, булочек, пирогов, пирожных, круассанов, сыров, колбас, блинчиков, яичниц, омлетов, сливок, соков, а еще – кофе всех мыслимых сортов, мюсли, сухофрукты, орехи, финики, ломтики авокадо, ананасов, манго, папайи… и еще черт знает чего, я даже и названий их не знаю) – у меня от этого завтрака осталось досадное ощущение упущенных возможностей, потому что я и сотой доли всех этих вкусностей не мог перепробовать, и было очень жалко уходить, но в меня уже не лезло. Я объелся, поднялся в номер и покурил на балконе, потом спустился на пляж, и там лежали те же самые люди с теми же проводами в ушах, и новая девочка кормила рыбок, и я почувствовал, что я попал в день сурка и что пора отсюда дергать, пока все это окончательно не зациклилось… Но тут нас позвали в автобус, и мы поехали в дайв-центр – подбирать себе оборудование и грузиться на судно… Так что дня сурка не получилось, и я спасся. Не представляю, что бы я делал в этом отеле две недели. Разве что книжки читал… Но читать можно и дома, бесплатно. Нет, там в принципе было неплохо, но вся эта роскошь только в первый день тебя волнует, а потом ты ее, наверное, уже не замечаешь и живешь как всегда: чем-то занимаешься, о чем-то думаешь, что-то читаешь. А роскошь слегка раздражает, как нечто чужеродное.

Я задумался обо всем этом, а потом очнулся и увидел, что Андрей Петрович на меня смотрит с усмешкой. Он сказал:

– Что, Женька, я тебя убедил? Бросай свои горы, поехали в Крым. В хороший пансионат ты, конечно, не попадешь, но хоть на теплом пляже поваляешься, в теплом море поплаваешь. Чего тебе на ледники переться – тоже, нашел удовольствие! Я тебя до Ливадии доброшу.

Я как-то растерялся от такого предложения и ответил довольно резко:

– Я в Крым теперь не езжу!

– Да… – протянул он и посмотрел на меня, как на сороконожку. – А что ж так? Не желаешь показываться на аннексированном полуострове?

– Ну типа того.

Я смутился, я не хотел его раздражать такими разговорами. В конце концов, он меня вез, и кто я, чтобы ему указывать, этично ехать в Крым или неэтично. Я вообще стараюсь политические разговоры со случайными попутчиками не вести: я их ни в чем не сумею убедить, как и они меня, только осадок неприятный останется… А он все не мог успокоиться:

– Что Женька, продался агентам Госдепа? За печеньки? Пошел в национал-предатели? Мы, значит, с тобой по разные стороны баррикад?

Он прикалывался, но мне все равно было неловко. Я сказал:

– Вы меня можете высадить, если вам со мной неудобно ехать. Вам, наверное, и по службе не положено со мной общаться, я ведь на Болотной был, и все такое… И даже в автозаке…

– Я сейчас не на службе, – хмыкнул он. – А на службе, наоборот, я с такими, как ты, именно что должен общаться, работа такая. – Он опять хмыкнул. – Но ты не волнуйся, я ж в отпуске… А что касается Крыма, читал я, по долгу службы, интервью с кем-то из ваших демократов-болотников… Кажется, Рыклин это был – знаешь такого?

– Знаю. Он журналист, в «Еже» работает. Я его читаю регулярно.

– «Ёж», к твоему сведению, уже год как заблокирован Роскомнадзором по требованию Генеральной прокуратуры. Ну конечно, продвинутых демократов, вроде тебя, это не останавливает: обходите блокировки, находите зеркала – на законы родного государства вам наплевать… Но я тебе мораль читать не буду, я в отпуске… А хотел я сказать про Рыклина. Он вот недавно в Крым поехал, сразу после возвращения полуострова в родную гавань. Ну, либеральные шавки подняли лай: как же это ты на оккупированную территорию подался, стыдно, ты ж благородная пятая колонна, а отдыхать поехал, как какой-нибудь единоросс. А он им ответил: ну и что, в советское время полстраны было оккупированной территорией: вся Прибалтика, Западная Украина и прочее. Так что ж, людям дома сидеть? Все, мол, тогда ездили, и никто их в это носом не тыкал… Я к чему: уж если ваш Рыклин Крымом не брезгует, тебе-то чего быть святее папы римского? Или ты хочешь быть оппозиционней, чем редактор запрещенного журнала?

Я не знал, что ему ответить, и молчал. Я действительно теперь не хотел ехать в Крым – для меня это было не то чтобы невозможно, но как-то некомфортно. Как-то морально неоправданно. Но будь он хоть десять раз украинским, сейчас я по-всякому собирался в Узункол… Тем временем Андрей Петрович притормозил машину, и я увидел, что мы стоим на площадке отдыха с кафешками и киосками. Я думал, что он решил меня высадить, а он вдруг сказал:

– Ладно, пятая колонна, пошли перекусим. Нам еще долго ехать. Я здесь одно кафе знаю, поприличнее остальных.

Кафе действительно было неплохим для придорожного заведения – чистым и прохладным. Мы взяли по чашке кофе, салаты, какие-то булочки и жареную рыбу с пюре. Я хотел расплатиться за себя, но Андрей Петрович властно сказал кассирше, что платит за двоих. Я пытался возразить, но кассирша не обратила на меня никакого внимания, и Андрей Петрович заплатил за обоих. Мне было неловко, особенно после того как мы с ним поспорили. Собственно, я не спорил, говорил в основном он, но все равно у меня было дурацкое ощущение, что я нахамил человеку, который меня везет. Но отказываться от обеда, который уже стоял на столе, было глупо. Мой рюкзак лежал в его «лексусе»… И мы уже проехали вместе километров пятьсот… Теперь было смешно становиться в позу… Короче, мы пообедали, я сказал: «Спасибо!» – и мы вернулись в машину.

Вдоль трассы потянулись красивые сосновые леса. Мы ехали молча. Андрей Петрович сделал музыку громче, показав тем самым, что не расположен беседовать. Меня это порадовало, потому что в воздухе витало какое-то напряжение. И тут зазвучала «Лестница в Небо»… Я когда эту вещь слушаю, мне все остальное кажется настолько мелким, что просто вообще не из-за чего переживать. И когда Роберт Плант дошел до завершающего «And she’s buying a stairway to Heaven» – напряжение спало, и мир снова стал прекрасен.

Растаманские стихи Женьки Арбалета

Если бы Женька Арбалет был Богом

 
Если бы я был Богом³,
    я б помирился с чертом.
Типа, не по-пацански
    нам друг на друга гнать.
В мире хватает хавки,
    в Расте – хватает травки.
Что нам делить с тобою,
    мать твою перемать?!
 
 
Черт бы сказал: обидно!
    У тебя вот есть «Джа Дивижн»⁴.
Раста с тобой и Кайя⁵,
    да и в раю – ништяк!
А мне и вписаться⁶ негде…
    Чужой на земле и в небе!
Мне и в аду не рады,
    мать их так-перетак!
 
 
Я бы сказал: хвостатый!
    Ты же врубной⁷, в натуре!
Ты же чувак олдовый!⁸
    Что тебе ад и рай!
Гони измены⁹, и баста!
    Ты приходи к нам в Расту!
Будем с тобою вместе
    бороться за лигалайз!¹⁰
 
 
…Я бы достал кораблик¹¹,
    мы б косяки забили,
Мы бы позвали Будду,
    Кришна пришел бы сам.
Флейту бы вынул Будда,
    а черт, засмущавшись, – бубен.
Лучшую в мире сейшн
    дали б мы небесам…
 
 
…Был бы я – Иегова,
    мудрый чувак олдовый…