Kitabı oxu: «Жизнь вопреки»

Name: Жизнь вопреки
Author: Олег Попцов
ISBN: 978-5-907028-34-0

Şrift:

* * *

Эту книгу, «Жизнь вопреки», я посвящаю Инне Владимировне Данилевич, моей жене. Всю эту жизнь, прожитую вопреки, она была рядом со мной. Она художник-оформитель моих книг и, в этом смысле, их соавтор.

В моей жизни уместилось несколько эпох…

Почему я назвал эту книгу именно так? Название воспринимается скорее как вызов, а преувеличивать свою известность – это не мой стиль. Да и зачем? Рекламу сделает не название, а фамилия автора, и тогда это сочетание «Жизнь вопреки» книги Олега Попцова даёт нужный эффект. Самое опасное в жизни – это иллюзии. Никогда не погружайтесь в этот мир. Ибо в нём вы обретаете неизлечимую жизнью слепоту. Прекрасный афоризм – «Надежда умирает последней».

Увы, не всегда так. Надежда, долго не получавшая своего воплощения, изнашивается, как неустойчивая одежда, и тогда уже нечему умирать.

Начав писать эту книгу, я понял – память даёт сбои. Как писатель, я, конечно же, что-то допридумаю, но не хочется. Сила прошлого в излучении запаха реальности, в его узнаваемости. Естественно, это доступно не всем, а только тем, кто пережил это прошлое. И тут главный вопрос: когда мне начать писать книгу жизни?

Если в 50, то узнающих в прочитанном своё время более чем достаточно. А когда ты сел за письменный стол после собственного восьмидесятилетия, то твои воспоминания могут попросту уткнуться в пустоту. «Иных уж нет, а те далече». И ответное эхо окажется слабоголосым, если вообще оно будет. А может быть, все эти туманные размышления ни к чему. Как-то в одной дружественной компании я сказал: «Я прожил интересную жизнь, в ней уместились несколько эпох. Порой мне самому не верится, что это была моя жизнь».

«Так напишите об этом!» – едва ли не хором откликнулись на мои слова несколько близких друзей. Бесспорно, я об этом думал сам, но такая реакция, в общем-то, случайной компании меня словно толкнула в спину. «Садись и пиши».

Меня никогда не покидало ощущение, что моя жизнь складывалась как бы вопреки. Движение по жизненной лестнице снизу-вверх естественно, оно рождает здравость восприятия перспективы. У меня такая лестница жизни тоже была, но она всякий раз появлялась в неожиданном месте.

Всё началось после окончания школы. Я, естественно, решил поступить в институт. В общем, с детских лет у меня было два увлечения: лес и море. И море в этих привязанностях брало верх. И я принимаю решение поступить в военно-мореходное училище. Говорил о своём решении матери: она видела мою судьбу иной, она хотела, чтобы я стал историком, иначе говоря, продолжил её путь. Но, почувствовав моё нежелание, спорить не стала. Я собрал документы, взглянул на часы, почувствовал, что опаздываю, и помчался на трамвайную остановку. Спустя минут тридцать-сорок я понял, что еду не туда. Это случилось в тот момент, когда трамвай свернул на Лесной проспект. Мореходка была совсем в другом месте.

Дело в том, что когда я сел в трамвай, то занял свободное место, зная, что буду долго ехать, устроился поудобнее и стал читать книгу рассказов Зощенко. В спешке я выскочил из вагона и стал расспрашивать, как проехать в мореходное училище. Пожилой вальяжный мужчина с аккуратными усами проявил ко мне интерес и внимательно выслушал меня. Относительно мореходки он меня спросил:

– Вы там учитесь?

– Если бы я там учился, я не мог бы заблудиться. Я собираюсь туда поступать.

– Ну что же, говоря морским языком, – начал респектабельный мужчина, сохраняя улыбку на лице, – вы отклонились от курса как минимум на двадцать миль. Вам придётся вернуться назад и от Литейного моста начать новый маршрут.

В мореходку я уже безнадёжно опоздал и задал моему собеседнику неожиданный вопрос:

– А здесь поблизости какие институты находятся?

Брови моего интеллектуального собеседника вопросительно поднялись:

– Вот как! Ну что ж, могу вам предложить Политехнический институт. На этом же самом трамвае направо, три остановки. Назад две остановки – педагогический институт. А прямо перед вами лесопарк, внутри которого располагается Лесотехническая академия, созданная при Екатерине. Так что выбирайте, господин Мореход.

Эти слова запомнились на всю жизнь. В ответ я засмеялся.

– Спасибо за приглашение. Чему быть, того не миновать.

Между морем и лесом судьба выбрала лес. Уже оказавшись в лесопарке, я трижды перекрестился и пошёл по указанной дороге. Так я оказался в Лесотехнической академии, куда и поступил. На лесохозяйственном факультете моя будущая профессия описывалась как «учёный лесовод», потом аттестация претерпела коррекцию – инженер лесного хозяйства. Программа обучения была полностью перевёрстана в сторону инженерии. Так я оказался в Лесотехнической академии. Сдал экзамены: две пятёрки и две четверки. Итог – приняли. Вторым высшим учебным заведением в России после питерского университета была именно Лесная академия, созданная Екатериной. Предки были мудры. В те времена не существовало ни нефти, ни газа, ни угля. И было чёткое понимание, что главным богатством являются земля и лес. Существовал даже Российский лесной корпус, устав которого позволял лесничим иметь особый вид оружия (который впоследствии был назван охотничьим) для охраны леса, как и своей самозащиты.

Поначалу я учился так себе. И в конце первого года обучения меня едва не отчислили за прогулы и несданные зачёты. Сказалась дворовая биография, которая сформировала во мне чувство независимости и свободы.

В этом относительно замкнутом дворовом мире я был одним из лидеров. По натуре я слыл выдумщиком, создал футбольную команду, стал её капитаном. Мир городской «шпаны», а наш двор был частью этого мира, жил по своим законам. Наш дом значился под номером одиннадцать на Моховой улице. Самый центр города, напротив – проходной двор с выходом на Литейный проспект; по сути, громадный жилой массив, всё рядом: Летний сад, Марсово поле, Дворцовая площадь, Михайловский замок, Зимний Дворец. Ну и, конечно же, Невский проспект сравнительно недалеко, и набережная Невы, и набережная реки Фонтанка. Так что захватило нас по полной.

Воспоминания того времени. Нам по 10–11 лет. Последний год войны. Она вроде уже далеко, а всё равно дымится в разрушенных обстрелами и бомбардировками домах. Дыма вроде нет, а запах остался, и развалины домов его издают. «Пацанва» бродит по этим развалинам и непонятно чего ищет. Однако, находит. Я тоже среди бродящих и тоже с находкой. В руке разноцветный не то большой патрон, не то маленький снаряд. Красивый, блестящий. «Айда домой!» – говорю пацанам. И мы, обрадованные находкой, возвращаемся на Моховую к моим сверстникам. Они живут в угловом доме на пересечении улицы… и Моховой. Мой дом № 11 дальше. У них дом № 14. «Есть идея, – предложил я. – Патрон похож на сигнальный». Сказал, по сути, глупость, но хотел удивить. Предлагаю сделать пуск в квартире – она не коммунальная, громадная кафельная печь с лепниной. Дом постройки царских времен. Этаж первый, потолок высокий, тоже с лепниной. Отец одного из пацанов – директор завода. Это его квартира.

Берём пару сухих поленьев, они сложены тут же, и раскалываю их на щепки. Щепки выкладываю в виде ёлочки вокруг патрона, стоящего в центре. Печь большая, патрон направлен в дымоход. Рассаживаемся вокруг, оставляем дверцу печи открытой, чтобы видеть, как пуля полетит в дымоход, и поджигаем.

Через несколько минут раздаётся взрыв. Всё остальное не помню. Патрон, или маленький снаряд, оказался осколочным. Прихожу в себя и понимаю, что я весь в крови. Потом выяснилось, что меня разрешетило осколками, их было двенадцать, может быть, и больше. Бинтов не было, разрезали простынь и стали меня перевязывать. Печь почти не пострадала, лопнула одна кафельная плитка. Ещё одного из пацанов задело двумя осколками, но это были скользящие раны, в тело они не проникли, а валялись тут же у печи. Владелец квартиры Миша, фамилии не помню, боялся возвращения отца с работы. Я этого боялся больше, чем он. Меня перебинтовали, как могли, и, подождав наступления темноты, отволокли домой. Раны обработали йодом, он, слава богу, оказался в квартире, а затем Миша спустился в аптеку и купил ещё два флакона. Пацаны подпирали меня с двух сторон. Идти было невыносимо больно, пять осколков достались ногам. Они доволокли меня до моего дома, подняли на пятый этаж и уложили на диван в большой комнате. Всё это сделали без шума, чтобы не привлекать внимания соседей. Мне ничего не оставалось, как ждать мать. Она возвращалась поздно с работы. Ребята посидели со мной ещё часа полтора, потом ушли. Я сам попросил их об этом.

Сестра к тому времени уже жила отдельно от нас, и мне ничего не оставалось, кроме как ждать возвращения матери.

Когда она появилась, был уже поздний вечер. Открыв дверь, она увидела меня окровавленного и распластавшегося на диване и тотчас упала в обморок. Я сам находился в полусознательном состоянии, однако подполз к матери и стал её подталкивать. Мать очнулась. Что она говорила – я не помню. Да и говорить у неё не было сил – она шептала. Потом приехала скорая помощь, и меня отвезли в Свердловскую больницу, больница считалась хорошей. Мать работала в горкоме партии. Операцию по извлечению осколков мне сделали рано утром, под местным наркозом. Почему я так говорю, потому что запомнил одну деталь.

Извлечённые осколки хирург захватывал пинцетом и бросал в эмалированную ванночку. Я слышал, как они звякали, и считал. Один, два, три… после каждого звякания, наверное, проходило минут пять, а может, и больше. Помню, как пересилив шёпот, я произнёс «одиннадцать». Хирург повернул голову и улыбнулся мне.

Я никому это не рассказывал. С пацанами договорились, что всё произошло во дворе. Мы сжигали мусор, там оказался этот патрон. Кольке, которого задели два осколка, операция не понадобилась. Вот и вся история.

Один осколок остался во мне на всю жизнь, рану обработали. «Так будет лучше, – сказал врач. – Глубоко сидит, есть опасность повредить нервные ткани».

Это уже потом рассказывала моя врач, провожая меня из больницы. За мной приехала мама. Помню прощальные слова врача: «А ты везунчик, Олег».

Чем ещё запомнилось детство? Драками. Дрались много и часто. Двор на двор. Улица на улицу. Делили территорию влияния. Странно, но именно эти драки стали школой жизни. Запомнил одно правило: «Если ввязался в драку, не вздумай бежать. Никогда не дерись со всеми, выбери одного, вцепись в него и метель до конца. Пока он не дрогнет и не побежит – но не бросайся за ним вдогонку. Это не нужно. Ты уже победил. Противник дрогнул – за ним побегут остальные».

Прошлое очень далеко, и возвращаться к нему – это не только испытание памяти, это обретение потерянного лица. Только вот вопрос: когда вы его находите и возвращаете, спустя столько лет оно оказывается никому не нужным и всеми забытым. Ну а редактировать собственную память – занятие неблагодарное.

Когда я создал ВГТРК, а сокращенно РТР, это был 1990 год. Эпоха политического хаоса, не стыкующегося абсурда, вошедшего в историю как «лихие девяностые». России предстояло понять: какую свободу, какую демократию она обрела. И что такое капитализм, который якобы теперь среда нашего существования? И как нам следует жить в среде, которая на протяжении семидесяти лет социализма числилась врагом и была предана проклятью?

Мало сказать, что это было непросто. Ничто ни с чем не стыковалось, вся и всё находились в свободном плавании. Именно тогда меня пригласил Б. Н. Ельцин и сделал мне очередное предложение. Оно было пятым по счёту. В ту пору я был депутатом Верховного совета и членом комитета по СМИ.

Сначала о первых четырёх. Мне было предложено стать министром печати – я отказался, затем министром культуры – я снова отказался. Затем стать пресс-секретарём Ельцина, но с расширенными полномочиями – осуществлять контроль за всеми СМИ: телевидение, радио, иначе говоря, объединить их вокруг президента; я тоже отказался. Во время одной из таких бесед появился вице-президент Руцкой и сказал:

– Вот мы ищем министра иностранных дел, а он, Борис Николаевич, сидит перед вами.

Я среагировал мгновенно:

– Остановись, Саша. Я не могу быть министром иностранных дел. Я не знаю английского языка.

И тут вмешался Ельцин:

– Но вы же его изучите.

– Бесспорно, изучу, но на это нужно время.

Короче, я отказался. А потом случилось то, что случилось. В парламенте, на заседании комитета по СМИ, я выступил с докладом: «Деятельность СМИ в новых условиях». Распался СССР, наступило время новой России, как независимого государства. По какой модели должны действовать и развиваться средства массовой информации, числившиеся ранее как СМИ Советского Союза? Естественно, главной темой доклада была судьба телевидения и радио в новых условиях.

Время Гостелерадио кончилось. Россия должна иметь своё, независимое, телевидение и радио. Я думаю, что такой структурой должна стать Всероссийская государственная телерадиокомпания, проще говоря, радио и телевидение России. Самостоятельная независимая компания. Сокращённый логотип нового образования – РТР. Мы входим в другую эпоху – эпоху открытой конкуренции свободных и независимых средств массовой информации. Они могут быть государственными и частными. Таким образом, материализуется понятие «свобода слова» и главное требование нового времени – открытая конкуренция. Так я сам угодил в ловушку. Меня на этой идее поймали! И Михаил Полторанин вместе с Беллой Курковой, она тоже была депутатом, оказавшись в кабинете Бориса Ельцина, предложили мою кандидатуру на пост руководителя несуществующей Всероссийской компании радио и телевидения. Спустя день или два меня пригласил Ельцин и сделал мне это предложение. Для меня это было полной неожиданностью, и я уже привычно начал отказываться. И в ответ Ельцин произнёс фразу, которая была, по сути, нокаутом.

Представьте на секунду Бориса Ельцина, его рост. Он подымается из-за стола и задаёт вопрос:

– Вы что, вообще не хотите нам помочь?

Одномоментно все пути к отступлению были отрезаны. И мне пришлось, как говорится, сдать оружие и согласиться.

К чему это отступление? Дело в том, что жизнь в тот момент была буквально перенасыщена политикой. Создавалось новое политическое мышление, младореформаторская эпоха. О деталях создания нового телевидения я расскажу позже. Но о роли политики в создании телекомпании буквально несколько фраз.

В ВГТРК я оказался на перекрёстке политических столкновений между президентом страны и парламентом, который возглавлял Хасбулатов. Его приход в высшие эшелоны власти – особая история. О ней чуть позже.

И тем не менее, в компании образовалось два лагеря: одни пытались избежать политики, а в другой объединились те, кто занимался общественно-политическим и информационным вещанием. Они постоянно находились на передовой этого фронта.

Те, кто не хотел заниматься политикой, испытывали страх и всё время упрекали меня, что я их втягиваю в политику. Лидером этих настроений был мой первый зам Анатолий Лысенко, генеральный директор компании. Я был её председателем.

Я объяснял коллегам, что не я кого-то втягиваю в политику, а политика буквально вцепилась в меня и не даёт мне, а значит, компании сделать хотя бы шаг в сторону. Более того, общественные и информационные программы курировал я. Удалось создать неплохую команду, и все информационные программы, как и общественно-политические, вызывали громадный интерес у зрителей и имели хорошие рейтинги.

Здесь можно пока поставить точку и вернуться к тому моменту, когда политика посягнула на мою личность и втянула меня в коридоры этого мира. Всё, разумеется, случилось в советские времена.

Я учился в Лесотехнической академии имени С. М. Кирова. Сказать, что я был безукоризненным студентом, нельзя. Дворовое воспитание сказалось. Как-никак, 12 приводов в милицию – по-своему послужной список школьного и дворового бытия. По итогам первого институтского полугодия – пять несданных зачётов. Пригрозили отчислением. Мать, разумеется, ничего этого не знала. Я очень любил мать и восхищался её благородством, мужеством, но и, конечно же, её красотой. Для меня не было большей беды, чем доставить ей боль. И окажись я отчисленным из академии, мать бы этого не перенесла. Я как бы самомобилизовался и ухитрился сдать в оставшуюся неделю все зачёты. Я приезжал к преподавателям даже ночью. Это шокировало преподавателей. Их возмущение было скорее бытовым, они уже ложились спать, но все зачёты у меня приняли. И я был вычеркнут из списка подлежащих отчислению. И на вопрос матери: «Как дела в академии?» – мой ответ: «Всё нормально» был эхом пережитого отчаяния и унижения числить себя последним запрыгнувшим в уходящий поезд и с трудом нашедшим свободное место в вагоне.

По своей натуре я был лидером. Не отличником, нет. Учёба в определённом смысле угнетала меня. Надо было всё время делать то, что надо, а не то, что я хотел. Поэтому поиск свободного пространства, где можно проявить себя, продолжился, и я его нашёл. Этим пространством было творчество вне норм обязательности.

Я создал первую в академии сатирическую газету. С нами соседствовал факультет ГЗС – городского зелёного строительства. И владение навыком рисунка было частью их профессии. Удалось создать прекрасную команду карикатурщиков.

Газету назвали «Сачок». В студенческой жизни термин известный и даже хулиганский. И как говорят в подобных случаях – поезд тронулся, дело пошло. Я на этом не упокоился, и с моим другом Борисом Таллером мы решили создать сатирические газеты на всех факультетах, а их было семь. Идею приняли на «ура». Так появились «Сучкорезка» на лесоинженерном факультете, «Ревизор» на экономическом, «Пила» на факультете обработки древесины, «Химчистка» на химико-технологическом. И с этого момента День советской печати 5 мая стал главным праздником в академии. Для этого праздника мы с Борисом Таллером писали сатирическое шоу, в котором выступали в качестве ведущих. Всё проходило в актовом зале, вмещавшем 5 тысяч мест. Академия была в числе самых крупных вузов Ленинграда. Нас уже было трудно остановить. И я создал обще-академическую сатирическую газету и назвал ее «Баней».

И чтобы поставить точку в рассуждении «найти себя» – последний сюжет. У нас с Борисом Таллером появилась идея – одну из глав нашего майского шоу посвятить «комсомольскому патрулю», который в академии возглавлял некий Борисенко, который очень напоминал Гитлера, он и стригся очень похоже.

Я вырос в театральной семье. Моя мать была актрисой МХАТа, в состав которого была принята Станиславским. Её первым спектаклем во МХАТе была «Синяя птица». Я часто ходил в театр. В Ленинграде моими любимыми театрами были театр Товстоногова и театр Акимова. Акимов сам был художником, и оформление его спектаклей всегда оказывалось сверхнеожиданным, и под влиянием одной акимовской постановки я воспользовался её оформлением и сделал нечто подобное. На сцене – заседание комсомольского патруля: длинный стол, покрытый зелёным сукном, помещённый под углом снизу-вверх, напротив каждого стула в столе было два отверстия: для головы и правой руки. Место Борисенко было в торце стола. Там стояло кресло, а над ним висел портрет Дзержинского, под которым был размещён плакат со словами Дзержинского: «У чекиста должен быть холодный разум, горячее сердце и чистые руки». Чуть ниже висел умывальник и два чистых полотенца.

Когда открылся занавес, зал взорвался от смеха и аплодисментов, которые не затихали продолжительное время. На следующее утро меня вызвали в партком и объявили выговор. Ко всему прочему, я сотрудничал с академической газетой и примерно в то же время опубликовал фельетон, который назывался «Грешники». Герои фельетона отмечали воскресенье и в конце дня решили выпить. Фельетон кончался такими словами: «И выпили они крепкую, как советская власть, и прозрачную, как слеза богоматери». За это я получил очередной партийный выговор. Человек сродни загадочному растению, которое не обязательно вызревает там, где его посеяли.

Тем не менее учёба продолжалась, её оценочный ряд стал совсем другим. Появились семестры, в течение которых я получал повышенную стипендию за высокую успеваемость. Однако именно сатирические стенные газеты сделали меня популярным и узнаваемым в академии человеком, что, в конце концов, и сотворило моё непредсказуемое будущее.

Оставалось два года до защиты диплома, я был направлен на практику в Краснодарский край, в Тихорецкий лесхоз в Ново-Покровское лесничество.

Я писал диплом по полезащитному лесоразведению. Всё складывалось хорошо, и меня буквально захватила эта работа. Тем не менее я остался верен себе: в местном клубе создал театральный кружок и стал репетировать один из рассказов Зощенко. Дело в том, что меня вызвал директор лесхоза и предложил мне место его заместителя, предлагая защитить диплом экстерном. «А почему бы и нет?» – подумал я, хотя никакого согласия я никому не давал. А директору ответил, что диплом экстерном защищать не буду и положенное время в академии доучусь, а после защиты диплома готов приехать. Мой ответ у директора не вызвал разочарования, мне показалось, что он остался даже доволен.

Вообще эта затея отдавала авантюризмом. Через месяц мне надо возвращаться в Ленинград. А затея со спектаклем в месяц не уложится, но директору клуба она понравилась.

А вот тут происходит невероятное. В лесничество звонит ректор академии и, слегка повысив голос, требует от меня, чтоб я немедленно приехал в академию, при этом ничего не объясняя. На мой вопрос: «зачем? почему?» ответил загадочно:

– Это не телефонный разговор, приезжай немедленно, мы тебя ждём.

Кто такие «мы» – ректор не объяснил. Я сообщил о звонке ректора директору лесхоза.

– А в чём дело? – спросил директор.

– Я не знаю. Попросил разъяснить, ответили: приедете – всё узнаете.

– Во как… Ладно, собирай чемоданы, но обязательно возвращайся.

Вернулся в Ленинград во второй половине дня, заехал домой, оставил вещи, чемодан разбирать не стал. Мало ли что там задумали. Надел костюм. Посмотрел на себя в зеркало – остался доволен. Респектабельности очевидно прибавилось. Перекрестился перед зеркалом, так, на всякий случай, и поехал в академию. Предварительно позвонил в приёмную ректора. Трубку взяла секретарша Вера Петровна. Сказал, что приехал срочно по вызову ректора. Вопрос: на какое время назначена встреча, я уже в Ленинграде. «Минуточку», – ответила Вера Петровна. Спустя три минуты я снова услышал знакомый голос. «Всё нормально, – сказала Вера Петровна. – У вас есть час времени. Приезжайте, вас ждут».

И я приехал. В кабинете ректора меня ждали Зарубин – секретарь парткома академии, сам ректор Петр Андреевич Никитин и ещё какой-то мужчина лет сорока пяти с рыжеволосой ухоженной причёской. В ходе разговора меня познакомили – это был секретарь райкома партии. Фамилию не припомню. Разговор начал Зарубин:

– Олег Максимович, мы тут посоветовались и решили вам сделать предложение – избрать вас секретарём комитета комсомола академии.

Предложение меня в буквальном смысле ошарашило.

– Какой секретарь комитета комсомола, зачем? Мне надо защитить диплом и вернуться в Тихорецкий лесхоз.

Зарубин изложил суть идеи. Присутствующие ждали моей реакции. Я начал осторожно:

– Я не уверен, что это следует делать. Мне надо защитить диплом, осталось полтора года.

– А кто вам мешает? Защитите, – очень спокойно включился в разговор ректор. – Может, чуть позже, но без диплома вы не останетесь.

– Я признателен вам за доверие, но…

Третий участник встречи словно ждал этой фразы, включился в разговор:

– Товарищ Попцов, вы член партии?

Я кивнул.

– И, как я понимаю, вы вступили в её ряды осознанно.

Я снова согласно кивнул.

– Так вот, это предложение делает вам партия.

Далее дискутировать было бессмысленно. Конференция должна была состояться в сентябре. Оставалось чуть больше месяца. Меня, естественно, избрали. Вот так я угодил в сети политики.

Мой предшественник на посту секретаря комитета комсомола, Юра Сайгоченко, оставив свой пост, защитился через полгода и оказался в лаборатории химико-технологического института. В этом же институте он защитил кандидатскую диссертацию. Как говорят – чему быть, тому не миновать, – это решает Всевышний. Отсюда и слова: «Судьбу не выбирают». Она выбирает тебя.

На посту секретаря комитета комсомола академии я был успешен. Комсомольская организация академии очень скоро оказалась в числе самых крупных среди институтских организаций, её численность составляла более 5 тысяч. Я стал членом обкома комсомола, защитил диплом, разумеется, с опозданием, но защитил на «отлично». После защиты мой руководитель Игорь Петрович подошёл ко мне и сказал:

– Ещё два месяца – и готовая кандидатская диссертация.

Эти слова я запомнил на всю жизнь. Работа была посвящена проблемам полезащитного лесоразведения, однако не случилось.

Неожиданно меня пригласили в обком комсомола на беседу с первым секретарём В. А. Саюшевым. Я в состоянии озадаченной растерянности поехал на эту встречу. Это случилось после очередного пленума обкома комсомола, на котором я выступал.

Саюшев расспрашивал меня о комсомольской организации академии, о проблемах, которые приходится решать. Но после очередного звонка неожиданно встал и сказал:

– Вам пора переходить на работу в обком комсомола. В следующий понедельник приезжайте на заседание бюро обкома комсомола.

Я ответил, что это вряд ли получится, так как я недавно защитил диплом и направляюсь на работу в Тихорецкий лесхоз Краснодарского края.

– Не волнуйтесь, – сказал Саюшев. – Мы это уладим. В понедельник в 10 часов вы должны быть на заседании секретариата обкома комсомола.

На заседании секретариата мне объявили, что я переведён в аппарат обкома комсомола на должность инструктора студенческого отдела. Заведующим отделом был Лев Горчаков. Очередная отчётная комсомольская конференция в академии должна была состояться в сентябре. Моё новое назначение меня застало врасплох, я уже фундаментально подготовился к отъезду в Краснодарский край и даже созвонился с директором лесхоза, где проходил практику. Он обрадовался моему звонку, и эта его радость меня вдохновила.

И вдруг неожиданный разворот. На очередной комсомольской конференции, она должна была состояться в октябре, я должен сдать свои полномочия и передать документы вновь избранному секретарю комитета комсомола академии.

Дела я всё равно сдам, но уезжать мне придётся не в Краснодарский край, а в Смольный, где расположился Ленинградский обком комсомола. Высказывать возражение и своё несогласие первому секретарю обкома комсомола Вадиму Аркадьевичу Саюшеву было неудобно. И тем не менее, в беседе с заведующим орготделом, я высказал своё нежелание относительно работы в обкоме комсомола, так как это ставит крест на моей работе по специальности. Такое откровение моим будущим начальникам не понравилось. И разговор со мной был окончен жёсткой фразой: «Решение принято и пересмотру не подлежит. В понедельник вы приступаете к работе».

Этот комсомольский чиновник мне не понравился. Он даже не постарался меня переубедить, что, бесспорно, сделал бы Саюшев. В итоге в положенный день я не вышел на работу. Это был мой протест. Вместо этого я занялся оформлением документов в связи со своим отъездом в Тихорецкий лесхоз, что я собирался сделать сразу после защиты диплома. Через три дня раздался звонок из обкома, звонил всё тот же заведующий отделом.

– Вы что себе позволяете? – Он даже не поинтересовался причиной моего отсутствия на работе. – Завтра в 9:30 вас вызывают на заседание секретариата обкома.

Я понял – на этом мой бунт закончился. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Мордовать меня высокий комсомольский чиновник не стал, а может, не рискнул. Я уже был членом обкома комсомола и стал достаточно известным в комсомольской среде.

Я приехал на заседание секретариата. Мне устроили выволочку. Я всё это стерпел, хотя очень хотелось ответить, но из двух зол выбирают наименьшее. Упёртое молчание лучше громкого скандала. Я пришёл в студенческий отдел, занял отведённое мне рабочее место: стол, кресло и телефон.

Горчаков, заведующий отделом, вернулся с заседания секретариата и тотчас вызвал меня к себе.

И его первые слова: «Расскажи мне, что произошло» были настолько искренними, что бурлящая во мне ярость мгновенно сошла на «нет». Мой рассказ был недолгим, но обстоятельным. Горчаков меня понял. В заключение он обнял меня за плечи и сказал: «Ты молодец. Начинай работать, материалы на твоём столе. Изучи их, а затем изложи своё видение решения возникающих проблем. У тебя неплохой опыт институтского лидерства. Значит, непонятных для тебя проблем попросту не существует. Начинай. У тебя всё впереди».

Вот так я очутился на нескончаемой тропе, именуемой политикой. Она то устремлялась вверх, то внезапно уходила вниз, затем снова вверх, и ты порой не понимаешь того, что зависаешь в этом пространстве.

Оказавшись на новом месте, привычной в таких случаях неудобности я не чувствовал, хотя непрояснённость относительно будущего была. Студенческая жизнь имела свой рисунок, и комсомол в вузах был неким энергетическим ресурсом: проведение фестивалей, научных конференций, работа в период каникул, работа на ударных стройках. В мои обязанности входило создание кадрового ресурса и его обучение комсомольской работе.

Все выступления секретарей обкома комсомола на вузовских комсомольских конференциях готовил я – такова была устоявшаяся норма. Иногда это была некая сумма материалов, но, как правило, само выступление от «а» до «я», а уже сам оратор вносил необходимые ему изменения.

Никакой похожести в выступлениях не было. Это скоро все поняли и оценили. Столь специфические обязанности заставляли полнообъёмно знать и понимать, что происходит в каждом институте. При всей «изумительности» подобных обязанностей, они заставляли тебя думать и постоянно находиться в состоянии творчества. А ввиду того, что я отвечал и за кадровую политику, со всеми будущими и настоящими секретарями комитетов комсомола я находился в постоянном контакте. Я этого даже не заметил, но так получилось: за три месяца Горчаков сделал меня своим заместителем. Никаких официальных изменений не было, а по сути – это случилось. И вдруг в этой сложившейся модели взаимоотношений стали появляться непредвиденные ситуации.

Предстояла предвыборная конференция в Ленинградском университете. Естественно, туда должен был поехать первый секретарь обкома комсомола Вадим Саюшев.

Я готовил концепцию его выступления, и вдруг, за два дня до конференции, Саюшев вызывает меня и сообщает, что в силу непредвиденных обстоятельств он на конференцию поехать не может, поэтому поеду я. Я сначала в буквальном смысле этого слова онемел.

Упрямая биография

Сейчас, спустя много лет разглядывая карту Европы, я вдруг понял кое-что про те далёкие, но запоминающиеся годы. Теперь, когда мне за 80 лет, ясно осознал, что более 50 лет из них я прожил в государстве, которое называлось Советский Союз. Исключаем из них детство и юность – остаётся чуть более тридцати лет. За эти годы я побывал во всех без исключения странах Старого Света, плюс к этому – в Америке, Мексике, Кубе и Канаде. Где-то – в составе партийных делегаций, где-то – в составе делегации ЦК ВЛКСМ в качестве руководителя. Посмотришь на карту – и осознаёшь, что жизнь получилась интересной, а благодаря политике, которую постигал, – ещё и многомерной, сложной. Я видел, как строилась Берлинская стена, был свидетелем событий в Чехословакии и Венгрии. В Америке мы оказались в день и час совершения покушения на Джона Кеннеди. И как итог, хочется сказать: даже не верится, что это была моя жизнь!

Комсомол – это часть моей личной биографии, и часть очень важная. Хотя во временном исчислении это усреднённая цифра – чуть более 6 лет. Но их хватило на то, чтобы перевести стрелки на дороге моей жизни. Используя терминологию моей первой профессии, обозначим эту веху термином лесного хозяйства – «я вышел из леса», но другой дорогой и в другой мир. И имя ему – политика.

– Попцов у тебя?

Я сидел напротив.

– Нет, – ответил Павлов. – А что случилось?

– Ничего особенного. В связи с реорганизацией обкома и возвращения прежнего состояния единого обкома партии мы решили его перевести на партийную работу. Ему был сделан ряд предложений, и он отказался.

– Ну, Василий Сергеевич, ничего страшного, бывает.

– Ах, бывает… Ты знаешь, что он ответил?

– Нет.

– Ну так послушай! «Я пойду работать туда, где мои интересы пересекутся с интересами партии. В этом случае я буду наиболее полезен для партии». Ничего… Кого он из себя корчит? Вот такого сукина сына ты вырастил, товарищ Павлов.

– Василий Сергеевич, ваше беспокойство излишне. Мы уже наметили перевод товарища Попцова по тем же причинам в аппарат ЦК ВЛКСМ.

– Как в аппарат? А почему он нам об этом ничего не сказал?

– Потому что ничего не знал. Это решение было принято три дня тому назад.

– И на какую должность?

– Пока не определили, но, видимо, заместителем заведующего отделом.

– Ну и слава богу. В таком кресле по крайней мере не зазвездится.

На прощание ещё несколько матерных слов в мой адрес, и на этом разговор закончился. Павлов положил трубку и, посмотрев на меня, со вздохом произнёс:

– М-да, ничего не изменилось. Попцов, твой язык тебя не до Киева, а до тюрьмы доведёт. Ты понял?

– Понял.

– Ну и что нам теперь делать? Когда мы четыре месяца тому назад предложили тебе возглавить отдел сельской молодёжи, ты отказался, стал выпендриваться: «не хочу превращаться в чиновника».

– Но вы же сказали – заместитель заведующего отделом?

– Это я сказал, чтобы охладить Толстикова. Ты что, не слышал, как он орал? Ставить первого секретаря Ленинградского обкома комсомола на пост заместителя заведующего отделом – это попросту недопустимо. Да и фамилия этого человека – Олег Попцов, член ЦК ВЛКСМ – на слуху, заметная личность в комсомольском мире страны.

Вот так завершилась моя ленинградская комсомольская биография.

В итоге я стал первым заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК ВЛКСМ по вопросам СМИ. У ЦК ВЛКСМ было много своих изданий: журнал «Молодой коммунист», литературный журнал «Молодая гвардия», журналы «Смена», «Сельская молодёжь», «Техника молодёжи», журнал «Пионер» и газета «Пионерская правда». Ну и, конечно, «Комсомольская правда» издательства «Молодая гвардия», на базе которого печаталось большинство названных журналов миллионными тиражами. Я уже не говорю о республиканских областных и краевых комсомольских изданиях. Бесспорно, это был мощнейший идеологический ресурс, которым располагал комсомол, и этим ресурсом надо было управлять, так что проблем было сверхдостаточно.

Помню, на одной из первых планёрок я произнёс фразу: «Надо не разрешать или запрещать, а надо учить работать». Фраза понравилась моим коллегам, и, как говорят в таких случаях, «процесс пошёл». Я по натуре был выдумщиком, и поэтому контакт с редакторами сложился практически сразу. Это было проблемой редакторского корпуса: они чувствовали себя начальниками, но им не хватало идей, замыслов.

Хрущёвские времена были временами своеобразными, как и сам Хрущёв, породивший их. Бесспорно, это было время определённого личностного раскрепощения по сравнению с предшествующим диктатурным сталинским управлением страной. И в комсомоле это проявилось более выразительно. Появлялись такие новые инициативы, как форма и стиль выполнения решений партии, освоение целины, создание студенческих ударных отрядов, стройки и чуть позже – БАМ!

Именно в это время мы сотворили идею – премия Ленинского комсомола, своего рода высшая награда ЦК ВЛКСМ. Она присваивалась за достижения в различных сферах деятельности и мгновенно стала едва ли не самой популярной премией в стране. Потом появилась комиссия по выдвижению кандидатов, но вначале ничего этого не было.

Приближался очередной съезд комсомола, времени в обрез, и первых лауреатов было доверено выдвинуть секретариату ЦК ВЛКСМ и авторам самой идеи, премии Ленинского комсомола. По-моему, Александру Пахмутову и Николая Добронравова назвал Валерий Ганичев, возглавлявший в ту пору отдел пропаганды и агитации, или это сделал сам первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов с подачи Ганичева. Я предложил кандидатуру Донатоса Баниониса, сыгравшего главную роль в замечательном фильме «Никто не хотел умирать». Ещё среди первых лауреатов был сравнительно молодой доктор наук, фамилии точно не помню. Помню другую значимую личность: его очередное открытие сделало его академиком буквально через несколько месяцев.

Очень скоро мы поняли, что не ошиблись в выборе первых лауреатов. Их нарастающая популярность придала премии очевидную значимость, как и желание её завоевать. Ныне ничего этого уже давно нет. Нет комсомола или его подобия, которое как воздух необходимо сегодня нашему обществу, когда стоит жёсткий вопрос: как вернуть в значимую общественную жизнь потерянное поколение молодых, которое могло бы и должно стать генератором идей модернизации отечественной промышленности, сельского хозяйства, науки и новой индустриализации страны.

Жизнь всякого человека имеет тройственное измерение: прошлое, настоящее и будущее. Последний этап – как завершающая часть жизни и возможность заглянуть во время, которое уже не принадлежит тебе и ты можешь заявить свои права на него только в виде своих сравнений, предложений и проницательности.

«Вразуми, Господи, их не совершить ошибок, мной совершённых. Ничто не унижает и разоряет более, чем ошибки собственные, и не ищи вину за беду, во власти которой оказался, в окружающих тебя, в их злом умысле. Сосредоточься на осознании вины собственной. Потому как она и есть главная беда всех бед». Потребность в такой исповеди есть у каждого. Но сделаем ещё одну историческую ремарку.

Решение Политбюро об отстранении Хрущёва от обязанности генерального секретаря КПСС случилось в 1964 году. Случившемуся событию, назовём его переворотом, давались разные оценки. Не вступая в полемику, выскажу своё мнение в ту пору первого секретаря Ленинградского обкома комсомола. Хрущёв был нестандартной и противоречивой личностью. Его спонтанные решения были достаточно ошеломляющими для партийного окружения и столь же неожиданными. И наряду с их правомерностью случалось и много ошибок, и, как мне кажется, его врождённое упрямство лишало его способности их признавать.

Публичное развенчание культа личности Сталина, которое совершил Хрущёв, было воспринято неоднозначно, как партией, так и народом. А если выражаться более конкретно – кем-то крайне отрицательно, а кем-то попросту в штыки. И таких, рискну предположить, было большинство. Партийное руководство в тот момент подчинилось воле генерального секретаря и, скрипя зубами, поддержало его. Внутренне не согласились, но внешне поддержали.

И вот теперь настал момент мщения, и то, что Хрущёв совершил публичную расправу с памятью о Сталине, предстояло пережить ему при жизни. Было принято решение, когда все члены ЦК разъезжались в краевые и областные партийные организации страны, где обязаны были дать развёрнутую критическую оценку деятельности Хрущёва, что, по сути, подтвердило бы правильность решения Политбюро относительно его отстранения от руководства партией. Но в этом случае оно переставало быть решением узкой группы лиц, а становилось решением всего ЦК КПСС.

В этой операции развенчания волюнтаризма Н. С. Хрущёва был задействован практически едва ли не на весь состав ЦК КПСС, и именно на долю первого секретаря ЦК ВЛКСМ Сергея Павлова выпала роль сокрушителя хрущёвского волюнтаризма в Ленинграде.

Я помню этот визит Павлова в Ленинград. Весь секретариат обкома комсомола сопровождал Павлова по смольненскому коридору до зала заседаний, где обычно проводил пленум обкома партии. Лицо Павлова выглядело сосредоточенным. Шли молча, полагая, что присутствие рядом с ним придаёт ему уверенности. Неожиданно Павлов наклонился ко мне и спросил: «О чём мне следует сказать?», я ответил почти сразу: «Это время было знаковым в жизни. Ни в коем случае не погружаться в поношение этого человека. Конечно, назвать совершённые ошибки, но и отдать должное результатам, достигнутым в развитии страны». Павлов благодарно сжал мою руку и двинулся в зал, его встретил секретарь обкома партии.

Павлов выступил достойно и мужественно. Он сказал не только о хрущёвском волюнтаризме, но и о впечатляющих результатах в развитии страны в этот период: о создании совнархозов и полёте в космос. Это была отчасти суровая, отчасти знаковая аттестация деятельности лидера страны. Павлов сохранил достоинство и не погрузился в грязь привычных поношений Хрущёва. То, что понравилось, судя по аплодисментам, присутствующих в зале, видимо, не понравилось М. А. Суслову.

Спустя месяц Павлов освобождается от должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ и назначается главой Спорткомитета страны. Желание унизить Павлова, которое, конечно, просматривалось в этом решении, провалилось. Павлов блестяще проводит Олимпийские игры в Москве, которые СССР выигрывает. И тот самый олимпийский Мишка, и прощание с ним становятся символом страны на долгое время, как и прекрасная мелодия Александры Пахмутовой и столь же прекрасные стихи Добронравова.

Популярность Павлова в стране достигает значимых масштабов. Серый кардинал ЦК КПСС не может простить «олимпийского» успеха Павлову и через недолгое время наносит ему очередной бюрократический удар. Павлов назначается послом в Монголии, тем самым ставится крест на его дальнейшей политической карьере и возможности возвращения в большую политику. Подобное отношение Суслова к Павлову было не случайным. Павлова не жаловал и Л. И. Брежнев, который хорошо запомнил знаковый эпизод в своей жизни.

В то время он был вторым человеком в Политбюро и в один из дней назначил встречу с Павловым. В положенное время Павлов появился в ЦК, где более двух часов ожидал приёма. Брежнев знал, что Павлов ожидает в приёмной, но тем не менее продолжал приглашать людей, записанных на более позднее время. Это была своя форма унижения. Таким образом, как считал Брежнев, он зарвавшегося Павлова, в тот момент – первого секретаря ЦК ВЛКСМ, ставит на своё место. Неожиданно раздаётся звонок в приёмной. Павлова разыскивает Хрущёв.

Секретарь Хрущёва просит Павлова немедленно подойти в приёмную Никиты Сергеевича. У Павлова безвыходная ситуация – предупредить Брежнева невозможно, у него очередной посетитель. Павлов предупредил секретаршу Брежнева, а сам пошёл к Хрущёву.

На вопрос Хрущёва: «В чём дело? Генеральный секретарь вынужден тебя разыскивать?» Павлов извинился и рассказал ситуацию: «Я был вызван Брежневым на определённое время и прождал в приёмной более двух часов. Люди заходили к Брежневу один за другим, а я продолжал ждать. И тут ваш вызов».

Рассказ Павлова привёл Хрущёва в бешенство. Он снял трубку и позвонил Брежневу. На располагающее брежневское «Слушаю вас, Никита Сергеевич!» ответил:

– Зайди ко мне. Что значит через пять минут? Немедленно.

И с грохотом опустил трубку на аппарат. Не понять, что ситуация накаляется, было нельзя: Павлов встал и извиняющим тоном произнёс: «Разрешите я подожду в приёмной, Никита Сергеевич». Хрущёв резко вскинул голову и столь же резко ответил: «Сядь».

Случившееся далее нельзя было назвать даже малоприятным зрелищем. Это была пятиминутная трагедия для самого Павлова.

Вошёл Брежнев, и Хрущёв, даже не предложив ему сесть, начал орать:

– Что ты себе позволяешь! Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, которого ты пригласил, ожидает твоего вызова более двух часов. Я его полтора часа найти не могу, а он, оказывается, в приёмной Брежнева газеты читает.

Далее разнос шёл по нарастающей, усиленный смачным матом. Павлов знал, что Брежнев его не любит только потому, что Хрущёв всячески поддерживал комсомол и самого Павлова. Хрущёв не скрывал, что в ближайшем будущем он сделает ставку на этих людей. И вот теперь своё публичное унижение в присутствии Павлова Брежнев никогда ему не простит. Любые объяснения, которыми Брежнев пытался убедить Хрущёва, грубо отметались. Да и по существу они были нелепыми.

– Ты рано почувствовал себя царём, Лёня, которому всё позволено.

В этих словах была трагическая прозорливость. Хрущёв понимал, что эти люди хотят его сместить, но он ещё надеялся, что сумеет их опередить. Покидая кабинет Хрущёва, Брежнев повернулся к Павлову и сказал всего лишь: «Потом зайдите ко мне».

Все детали случившегося не авторские выдумки. Это почти дословный рассказ Павлова об этой встрече. В рассказе была ещё одна знаковая деталь. Брежнев, чувствуя жуткую неудобность в течение всего разноса, вертелся в своём кресле, нащупывал устойчивое положение.

Хрущёва, как выяснилось после ухода Брежнева, интересовала идея проведения международного фестиваля молодёжи в Советском Союзе, но в каком-либо городе помимо Москвы.

После этой неожиданной беседы с Хрущёвым и не менее неожиданной с Брежневым, у Павлова было приподнятое настроение, при всех издержках случившегося он чувствовал себя победителем. Я в этом убедился, потому что оказался среди тех, кому Павлов рассказал о деталях этого разговора Хрущёва с Брежневым и неудобности, которую испытывал Брежнев от присутствия постороннего человека при их разговоре, по сути, свидетеля этого разноса.

Не знаю почему, но я в этот момент вдруг вспомнил случай моей собственной жизни, когда я, ещё будучи студентом Лесотехнической академии, стал свидетелем значимого события в жизни кандидата биологических наук Павла Семёновича Тальмана. Он преподавал энтомологию, науку о жизни насекомых. Тальман готовился к защите докторской диссертации, которая проходила в Ленинградском университете; на защите присутствовал академик Трофим Денисович Лысенко, он был членом комиссии. Знаковой деталью этого события был факт, что «биологический» пул Лесотехнической академии был в оппозиции к Лысенко, его взглядам на теорию Дарвина и внутривидовой борьбе, и диссертация Тальмана была, по сути, многомерной критикой взглядов Лысенко. Немаловажно при этом, что Лесотехническая академия числилась своеобразным центром оппозиции как к самому Лысенко, так и его теории. Говоря проще, учёные Лесотехнической академии были на стороне Дарвина, а не Лысенко.

Так вот, как рассказывал Тальман, во время его защиты Лысенко всё время вертелся на стуле, потому как диссертант критиковал его взгляды. В кабинете Тальмана во время рассказа присутствовала старший лаборант Мария Васильевна, фамилию не помню. Она была очень доброжелательной женщиной, и смачность, с которой Тальман рассказывал о вертящемся на стуле Лысенко, её обеспокоила, и она вдруг сказала: «Ах, Павел Семёнович, Лысенко вертелся на стуле во время полутора часов вашей защиты. Не дай бог, чтобы вам не пришлось теперь вертеться всю жизнь». Диссертация Тальмана не была утверждена.

После моих слов улыбка ушла с лица Павлова, и он с плохо скрываемой злостью спросил меня:

– Попцов, зачем ты мне это рассказываешь?

– Просто вспомнилось, и я рассказал. Одномоментная радость не бывает радостью на все времена, – сказал я.

Уже тогда мы чувствовали назревающий конфликт внутри руководства КПСС.

Хрущёв, совершивший невероятное развенчание культа личности Сталина, не стал народным героем. Казалось бы, всё во имя народа и ради него, его раскрепощения, свободы мысли, уничтожении страха… Ан нет.

Бесспорно, идеализации образа Хрущёва как пламенного борца за справедливость мешали совершённые им ошибки, касающиеся практически жизни всего народа. Когда, например, Хрущёв замахнулся на частные земельные участки, или так называемые дачные участки, и стал их урезать и сокращать, при отсутствии ожидаемого результата в развитии сельского хозяйства. Лишение граждан добавочного продукта, который они выращивали на этих участках, спровоцировало дефицит в стране, что вызвало массовые недовольства народа.

И хрущёвская оттепель, и акт массовой амнистии граждан, сделавшие ощущения личной свободы реальностью, породили радость надежд среди советской интеллигенции. «ГУЛАГ позади», – свободно выдохнула интеллигенция. Это было действительно так… Но.

Посещение выставки художников Хрущёвым в Манеже в 1962 году и разнос, устроенный Хрущёвым, работ современных художников-авангардистов, в число которых угодил Фальк со своей картиной «Обнажённая», а затем выдающийся скульптор Эрнст Неизвестный, тогда, на рубеже пятидесятых – шестидесятых, числившийся в молодых, можно считать завершением оттепели. Благостная надежда, что хрущёвская оттепель стала уходить в никуда, и та самая интеллигенция, которая сначала вдохновилась излучением оттепели и почувствовала себя «лидером справедливости», очень скоро стала от него отворачиваться.

Любопытная деталь.

Инициатором выставки молодых художников-авангардистов и футуристов в гостинице «Юность» был Московский горком комсомола, который в ту пору возглавлял Борис Николаевич Пастухов. Кстати, выставка была подвергнута критике со стороны отдела пропаганды ЦК КПСС, выволочку её организаторам устроил и руководитель ЦК ВЛКСМ. Но это не помешало части этих работ оказаться на всесоюзной выставке в Манеже.

Мне запомнились слова моего друга, замечательного художника Бориса Жутовского, тоже участника той выставки, работы которого, мягко выражаясь, озадачили Никиту Сергеевича Хрущёва. «Тогда я был подавлен и обескуражен его словами, – сказал Жутовский. – Ну а уже потом я воспринимал произошедшее как спектакль. И удивлен дремучести, пришедшей в ярость и бешенство от масштабов своего непонимания увиденного».

Я не читал книг воспоминаний Хрущёва, потому что мне важно было моё собственное восприятие Хрущёва, как человека вне его свиты, вне лагеря его обожателей и противников, и как человека, вошедшего в политику в его эпоху, будучи совсем молодым и пережившим всё десятилетие его руководства в роли генерального секретаря ЦК КПСС.

Да, он был противоречив, да, эмоции играли не последнюю роль в его поступках и решениях. Он был переполнен желанием перемен. К сожалению, он недооценил масштабы коварства своего окружения и переоценил свою способность к интриге.

Он желал реформ, но не додумывал их до конца. У него были союзники его действий и сторонники его идей, но те и другие были временными, потому что его собственные действия по отношению к ним были далеки от постоянства и последовательности. Он покинул свой пост в 1964 году. На заседании Политбюро, на котором это случилось, никто не высказался в его поддержку. Случившееся правомерно можно назвать заговором, но возрастающую нелюбовь к нему он чувствовал сам.

Его не предали суду, не заключили в тюрьму, что было сделано с руководителями ряда республик бывшего соцлагеря, таких как Румыния, Польша, ГДР. Его просто отправили в отставку, предав публичному поруганию на всех республиканских краевых областных пленумах КПСС. Это была плата Хрущёва за развенчание культа личности Сталина, которую едва ли не большинство коммунистов – кто-то откровенно, а кто-то скрытно – приняло в штыки.

В 1971 году он умер. И вопрос, кто ушёл из жизни: новатор, преобразователь, реформатор либо диктатор, сменивший «палача», – так и остался без ответа.

Что же было потом? У Хрущёва был свой план по реформированию и реконструкции Политбюро и партийного аппарата. На старте этих преобразований стоял «комсомольский» ресурс: Шелепин, Семичастный, Павлов – все в прошлом секретари ЦК ВЛКСМ.

И Шелепин, и Семичастный симпатизировали Павлову и всячески тянули его наверх. После отставки Хрущёва ситуация кардинально изменилась. Тот самый «комсомольский» ресурс, который должен был стать основой обновления высшего эшелона власти, был практически изъят из большой политики. Как одно из звеньев этого замысла, было дело о комсомоле, его предполагалось рассмотреть на заседании секретариата ЦК КПСС, на которое приглашался весь состав бюро ЦК ВЛКСМ. Чиновники из аппарата ЦК КПСС обзвонили приглашённых заранее, предложив им занять жёсткую позицию относительно Павлова, который обвинялся в пьянстве, развале комсомола, разврате и прочих немыслимых грехах.

Об этом прекрасно рассказал в своей книге «Друзей моих прекрасные черты» Борис Пастухов, в то время второй секретарь ЦК ВЛКСМ. Отказ Пастухова выступить на секретариате и поддержать эту клевету стоил ему будущего, но он сделал этот шаг.

Заседание секретариата состоялось, его вёл Михаил Андреевич Суслов, как его звали за глаза в то время, «серый кардинал» ЦК. Павлов отверг все обвинения в свой адрес. После жестокого и беспощадного обсуждения этого вопроса Павлову объявили выговор, прошлись жёсткой критикой и по остальном присутствующим на заседании членам бюро ЦК ВЛКСМ.

В 1968 году Павлова назначают руководителем Спорт-комитета СССР. В назначении усматривалась некая логика. Павлов имел незаконченное спортивное образование, но зная Павлова, его возможности как лидера, все понимали, что это назначение – некое подобие ссылки.

Замысел инициаторов был однозначным: перечеркнуть карьеру Павлова, забыть его, но всё случилось наоборот. Сказались его блестящие организаторские способности.

Буквально через несколько месяцев после его назначения проходит Олимпиада в Москве, где советская команда, в силу своей слабой подготовки к Олимпийским играм, показывает удручающие результаты и занимает девятое место¹.

Но затем наступает перелом, и спорт в Советском Союзе начинает набирать высоту – как профессиональный, так и массовый. И, казалось бы, выведенная из поля общественной значимости фигура Павлова, уже как миниатюра спорта, благодаря стремительно растущим спортивным достижениям, начинает стремительно набирать популярность и любовь народа. В этот момент снова необъяснимая отставка. Павлова освобождают от занимаемой должности и направляют послом в Монголию, а затем, через несколько лет, послом в Бирму.

В высокоразвитой советской практике сложилась порочная тенденция, когда на дипломатическую должность переводились известные политики, лишённые дипломатического образования. Это было подобием ссылки, которая сводила на «нет» их прошлую политическую значимость. Нечто подобное в те же самые послехрущёвские времена произошло и с первым секретарём Ленинградского обкома партии Василием Сергеевичем Толстиковым, который был направлен послом в Китай. В брежневские времена эта практика стала своеобразной нормой вывода из игры значимых, но неудобных для правящего партийного руководства страны личностей.

Так сошла с политического небосвода и звезда Сергея Павлова, сумевшего в период своего руководства комсомолом страны довести комсомол до знакового роста, как и его авторитета и в Советском Союзе, и за его пределами. И это не теоретические рассуждения, а свидетельство участника тех событий, пребывавшего не в высоких властных коридорах, а на просторах реальной жизни: целине, ударных стройках, международных фестивалях молодёжи и многих других значимых деяниях комсомола тех лет.

Внезапное прозрение

Моя работа в аппарате ЦК ВЛКСМ в должности первого заместителя отдела пропаганды была сравнительно недолгой – полтора года. Вообще я по натуре был человеком, предрасположенным к самостоятельности, и в этом случае ранг занимаемого мною поста был не столь важен. Главное было в другом – масштабе свободы собственных действий и личной ответственности за их результат.

Я, на правах первого заместителя отдела пропаганды, курировал работу всех молодёжных СМИ. Работая в Москве, я задавал себе вопрос: что дальше? Мне не хотелось, чтобы мою судьбу определяли другие люди, и тень некоего персонажа, который неминуемо окажется в партийных коридорах власти, вызывала у меня отторжение. А то, что это произойдёт непременно, я был уверен, другого выхода нет. «Надо спрыгнуть с этого конвейера», – сказал я себе. Надо думать – где, как и когда??? И вот тогда я обратил внимание на журнал «Сельская молодёжь». Он был никаким по тем временам: тираж 37 тысяч экземпляров – на фоне окружающих его миллионников «Смена», «Комсомольская правда», «Техника молодёжи» и полумиллион-ников «Молодой коммунист», «Молодая гвардия». Я всю жизнь всё создавал с нуля. «А почему нет?» – подумал я. Деревню я знаю так, как в моём окружении вряд ли кто-то знал её лучше. Рабочий класс и крестьянство – две главные политические опоры страны.

Это был как раз тот момент, когда мы искали нового руководителя журнала «Сельская молодёжь». Я побывал в редакции журнала и испытал состояние шока. Ничего нет: авторов раз, два и обчёлся, концепции оформления нет, концепции содержания журнала тоже нет. Да и самого видения, для чего и для кого журнал, тоже нет. На вопрос «почему такой низкий тираж?» ответ: «А что вы хотели? Это же деревня, а 90 % газет и журналов читают горожане».

«Н-да», – со вздохом я покинул редакцию, поняв очередную истину – на таких лошадях далеко не уедешь. А на следующее утро, приехав в ЦК ВЛКСМ, поднялся на 4 этаж к секретарю ЦК по пропаганде А. Камшалову и предложил свою кандидатуру на пост главного редактора журнала ЦК ВЛКСМ «Сельская молодёжь». Камшалов не стал вдаваться в частности «что и почему», сразу согласился. Меня это насторожило и даже обидело. Я работал не покладая рук, возникала масса новых идей, возможно, это и не нужно было Камшалову, но так или иначе я попросил его доложить Павлову о моей просьбе:

– Не волнуйся, доложу, – ответил Камшалов.

И я пошёл заниматься своими делами. Оказавшись в своей четырнадцатиметровой комнате, я сел за свой стол и включил телевизор. В здании ЦК ВЛКСМ было всего три телевизора: у первого секретаря ЦК ВЛКСМ Павлова, управляющего делами и у меня.

Назначая меня на должность первого заместителя, заведующего отделом пропаганды, и напутствуя, Павлов заметил:

– Так получилось, других мест нет. Поработаешь, вникнешь в суть дел, журналисты – народ нужный, но противный, а там посмотрим.

История с моим телевизором была специфичной, в духе Павлова. Когда я принял дела, а телевидение и радио тоже входили в круг моих обязанностей, я направился к управляющему делами – посвятить его в суть прошедших событий, речь шла о моём назначении. Сказал, что помимо всего я буду заниматься телевидением и поэтому прошу его приобрести и поставить у меня в кабинете телевизор. Управляющий делами, выслушав меня, рассмеялся:

– Может, тебе и самолет купить?

– Самолет не надо, – ответил я. – А телевизор поставьте, иначе я работать просто не смогу.

– Да что ты говоришь! А вот твои предшественники работали и ничего.

– О предшественниках сказать ничего не могу, но полагаю, поэтому они и ушли.

Спустя день управляющий оказался у Павлова и с возмущением доложил о моей просьбе. У заведующего отделом нет телевизора и у секретарей ЦК нет, а этому поставьте!.. Управляющий делами был человек хитрый, кстати, тоже из Ленинграда. Он считал, что настроил Павлова на возмущение, которое немедленно проявится в его реакции.

Управляющий делами стоял, ожидая этой реакции. Павлов оторвался от чтения «Комсомолки», поднял голову и спросил:

– Ну, чего стоишь? Иди и поставь, раз просит. Он пришёл в ЦК, чтобы делом заниматься.

Однако вернусь к постижению редакторского бытия.

Кабинет главного редактора был сверхуменьшенным по размерам. Часть комнаты отгородили для секретарши, остальное числили как кабинет главного. В других комнатах сидели как минимум по четыре человека. Слава богу, эта теснота длилась недолго, пока продолжался ремонт редакционного здания. Куда мы переехали – точно не помню, но, кажется, через полтора года.

Там у нас был своим коридор пятого этажа. У журнала «Сельская молодёжь» была своя особенность: при нём числилось пятитомное литературное приложение, которое хотели у него забрать. Первое, что я сделал, остановил эти претензии. Во-первых, я изменил содержательную составляющую пятитомной библиотеки. Мы назвали издание приложением «Подвиг», как собрание героико-приключенческой прозы. Это было время, когда жанр детектива набирал популярность. Я предложил коллегам сделать на это ставку, и очень скоро «Подвиг» стал самым известным читаемым приложением в Советском Союзе. Подписка на него проводилась отдельно от подписки на журнал. Затем я сделал следующий новаторский шаг: разделил содержание книг. Из пяти в трех томах публиковалась отечественная проза и еще два детектива зарубежных авторов. Интерес к приложению возрос кратно, оно шло нарасхват.

Когда я возглавил журнал и познакомился с сотрудниками, на одной из первых летучек я заявил: «Журнал должен стать другим: по наполнению, по оформлению, по читательской аудитории. Предупреждаю, что увольнять никого не собираюсь. Те, кто примут новую концепцию, – останутся, те, кто не примут, уйдут сами».

Главной проблемой были авторы. То, что печатал журнал, нельзя было назвать эталонной поэзией, прозой и публицистикой. Автора мало пригласить, его надо заинтересовать. Когда новый значимый автор берёт журнал в руки и видит на его страницах прозу и поэзию значимых коллег, у него появляется интерес к изданию; и ещё острота издания прямо противоположна его успеху у читателей.

Фактически начался процесс сотворения нового журнала. Это было непросто. Начали с оформления издания – появился новый логотип «СМ». Издание в общежурнальном реестре значилось как «общественно-политический литературный журнал», и здесь очень важны были пропорции. Политическая позиция журнала была очень важна, но для начала ее надо было обозначить – у прежнего издания её практически не было, потому как задачи её выявления не стояло.

И вот здесь мне, как редактору, предстояло пройти через все круги ада. Если «Сельская молодёжь» – журнал ЦК ВЛКСМ, то и его политические воззрения – это воззрения ЦК ВЛКСМ. Эта догма не оспаривалась, она полностью соответствовала партийным догмам в партийных изданиях. В шестидесятые и семидесятые годы были писатели в пределах допустимого, как и писатели недопустимые. Хрущёвская оттепель ушла в никуда. Я принял журнал в 1966 году.

Хрущёв оставил свой пост в 1964 году. В 1968 году Павлов покинул свой пост первого секретаря ЦК ВЛКСМ, и ему на смену пришёл Евгений Михайлович Тяжельников – абсолютная противоположность Павлову. Комсомольские верхи понимали, что после известного так называемого «Комсомольского дела», затеянного руководством ЦК КПСС, о чём я уже рассказал выше, неприятие к новому руководству ЦК ВЛКСМ нарастало. Подчинённость первому лицу осталась, а вот почитание стало ослабевать. И те, кто связывал свою судьбу с комсомолом, стали срочно перестраиваться в поисках новых постов.

Уход Павлова ожидался, но всё равно он сохранил эффект неожиданности. Оказавшись во главе журнала «Сельская молодёжь в 1966 году, я ещё работал в павловской атмосфере, а затем появился Тяжельников Е. М. – высококлассный функциональный чиновник, но не лидер. Комсомол перешёл в режим функциональной подчинённости, когда превыше всего ценилась исполнительская дисциплина. Это по-своему полезно, но энергетика порыва ушла. Павлов на посту первого секретаря ЦК был знаковой и популярной политической фигурой, и аппарат ЦК КПСС был осторожен в общении с ним. Он был вхож в кабинеты высшей власти – это чиновники и знали и понимали, и какого-то излишнего давления ЦК КПСС не было. Проработав 24 года во главе журнала «Сельская молодёжь», я прошёл и через брежневскую эпоху, а для прессы это был болотный период, и недолгое пребывание на посту генерального секретаря ЦК КПСС Кириенко, а затем горбачёвскую перестройку. Так что было с чем и с кем сравнивать.

Бесспорно, ключевую роль на определённом этапе сыграл Александр Николаевич Яковлев, занимавший пост первого заместителя отдела пропаганды ЦК КПСС, а по сути, он руководил отделом. Это раздражало Суслова. Яковлев был хорошо образован, умён и пользовался громадным авторитетом в среде средств массовой информации, и Михаил Андреевич Суслов ревновал Яковлева. Особенно после известной статьи Яковлева, которая заняла в «Литературной газете» целый разворот; главным редактором газеты в то время был Александр Чаковский. Статья была посвящена проблемам антисемитизма и русофобии, проблемам чрезвычайно острым в тот момент.

Суслов был недоволен статьей Яковлева, но критиковать её публично не решился. Он избрал другой путь, который ЦК КПСС всякий раз использовал для того, чтобы убрать неугодных.

Тогда МИД искал посла в Канаду, и Суслов совершенно неожиданно предлагает на заседании секретариата, которое он вёл, кандидатуру Яковлева. Посол в Канаде – фигура по-своему значимая. Канада не Америка, но рядом с ней. Суслов надеялся, что амбиции Яковлева непременно проявятся, и появится прекрасная возможность со временем его убрать и оттуда. Работой прессы как таковой занимался агитпроп ЦК КПСС. Ежемесячно собиралось совещание, где присутствовали руководители ведущих изданий, на котором делался аналитический обзор прессы за прошедший месяц. С таким сообщением выступал либо заместитель завотдела, либо ранговый чиновник агитпропа. Председательствовал на заседании, как правило, Яковлев А. Н., и если на совещании критиковалось какое-либо издание, далее в этот процесс включались либо бюро ЦК ВЛКСМ, либо секретариат. Следует добавить, что цензура прессовала наиболее известные и популярные издания по полной, и можно себе представить, сколь обильной была «свобода слова» в СССР.

Всё это надо было выдержать и даже в приемлемом формате «свободу слова» отстоять. Большинство приняло дисциплинированный режим «указы начальства не обсуждаются, а исполняются», но были и бунтари. Так уж сложилось, что ваш покорный слуга числился в рядах последних.

В журнале было два фронта обороны: первый – литература, проза и поэзия, второй фронт – публицистика. И то и другое надо было отстоять. Как сказал мне однажды Солодин – заместитель в центральной цензуре, в прошлом потомственный офицер, интеллигентный, но как человек, имевший офицерскую биографию, довольно жёсткий (Тогда я проработал в журнале уже более десяти лет.): «Ты подарил нам неожиданность. Ты превратил журнал с простеньким названием „Сельская молодёжь“ в нечто ни на что не похожее. Надо формировать дивизии и направлять их на борьбу с тобой». После этих слов он рассмеялся.

На следующий день позвонил Камшалов.

– Олег, зайди ко мне.

Когда я вошёл в его кабинет, я увидел перед собой человека, перенёсшего нервный стресс. Камшалов был бледным, у него дёргались губы и, как мне показалось, тряслись руки.

– Что случилось?

– Я был у Павлова и сказал ему о твоей просьбе. Он какое-то время молчал, а затем задал мне вопрос: «И ты ему отказал?» – «Нет, не отказал, согласился с его идеей». Через секунду со мной говорил уже другой Павлов: «Ревнуешь, боишься конкуренции. И предложение ему, конечно, сделал ты». Я стал его уверять – это твоё собственное желание, что у тебя уже есть планы по развитию журнала. «Мало того, что трус, ещё и лжец!» – стал орать на меня Павлов…

Я не помню, что ещё говорил Камшалов. Это было слишком давно, свыше пятидесяти лет тому назад. Камшалов, кажется, на следующий день попросил меня зайти к Павлову и рассказать всё, как было на самом деле, и что он, Камшалов, никакого давления на меня не оказывал. Желание возглавить журнал высказал я сам.

Я успокоил Камшалова, что сделаю это непременно, как только Павлов сможет меня принять.

– Хо-ро-шо, – слегка заикаясь, ответил Камшалов, – Только не откладывай на потом, сделай это сейчас.

Я сдержал слово и зашёл к Павлову. Сергей Павлович был человеком эмоциональным. Мне даже показалось, что Хрущёв заразил целую когорту партийных комсомольских руководителей этой взрывной эмоциональностью. Люди начинали повышать голос, перебивать собеседника, а затем попросту начинали орать. При разговоре с Павловым этот момент эмоционального взрыва был недолгим. Ещё одно внушение: «Зачем?! Куда мы торопимся?! Осознанно выдавливают?!»

Я постарался убедить Павлова, что всё нормально, никто не выдавливает. Взаимоотношения с непосредственным руководством, Камшаловым и Ганичевым, – деловые взаимоотношения. Желание возглавить журнал – моё собственное. Желание сделать журнал, по сути, из никакого. Эта идея значимая, я хочу её воплотить. Проблемы деревни, в силу моей прошлой биографии, мне знакомы и понятны. Павлов ещё раз прошёлся по Камшалову. Я его критику выслушал, но не поддержал, на что Павлов усмехнулся, встал из-за стола и пожал мне руку. Его напутственные слова я запомнил на всю жизнь: «Отныне твоя судьба в твоих руках, Олег. Ты её выбрал сам. Удачи!»

Редакция журнала, в которую я пришёл, размещалась в бывшей коммунальной квартире не то из четырёх, не то из пяти комнат плюс туалет и ванная.

Свыше двадцати лет достаточно, чтобы стать другим, и со мной это случилось. Началась действительно другая жизнь. Её можно было понять, к ней следовало привыкнуть и сказать себе: «Теперь это раз и навсегда – твоя жизнь».

Когда ты, как главный редактор, пропускаешь авторскую прозу через себя, ты можешь даже не заметить того момента, когда сам начинаешь писать. Это случилось со мной, я написал несколько книг за время своего редакторства: рассказы, повести, романы. Был принят в Союз писателей.

Книгой, аттестующей меня как будущего писателя, была книга «Банальный сюжет», сказки для почти взрослых о событиях, происходящих в городе Ай на берегу реки Эй. Там было все: юмор, сатира, ирония.

У всякого человека есть правила жизни, которых он непременно придерживается, – это, по существу, суть его индивидуальности. Были такие правила у меня: никогда не печататься в собственных журналах. По сути, правило себе в ущерб. Со временем журнал уже имел громадный тираж, более 2 миллионов. Меня упрекали: зачем тебе это правило? Но я не уступал, нет. И так всю жизнь.

Однако вернусь к истории моего вступления в Союз писателей. Согласно правилам, кто-то из твоих коллег давал тебе рекомендации, их должно было быть либо две, либо три, не помню точно, но главным было иное. Комиссия передавала твои книги членам Союза писателей, которые становились своего рода независимыми рецензентами. Их точка зрения была решающей. Так вот, моя книга «Банальный сюжет» была передана Василию Аксёнову. Он её прочёл, я узнал об этом позднее. Один из членов комиссии позвонил мне и поздравил: «Старик, твою книгу прочёл Аксёнов и дал отличную оценку! Поздравляем!»

Вообще Аксёнов был автором журнала «Юность», правомерно сказать – журнала-конкурента. Он не печатался у нас, и, как я потом понял, всё было не так очевидно: некто из членов приёмной комиссии хотел сорвать мой приём и поэтому вовлёк в этот замысел Василия Аксёнова. Но затея провалилась. Я по своему недомыслию позвонил Аксёнову и поблагодарил его. Он ответил довольно странно: «Вы-то здесь при чём? Благодарите книгу „Банальный сюжет“».

Я с Аксёновым лично даже не был знаком. Оказывается, у меня в приёмной комиссии были недоброжелатели, которые пытались печататься в журнале «Сельская молодёжь», но их рукописи всякий раз возвращались. Привлечение Аксёнова, как рецензента, было возможностью нанести мне ощутимый удар, но так или иначе журнал прибавлял в своей популярности, а я, как главный редактор, в своей значимости в писательской среде. К сожалению, многие мои коллеги ставили знак равенства между этими понятиями. Увы, но это не так.

Значимость литературе придают люди творящие, а не издающие её, хотя влияние вторых громадно, они заполняют литературой пространство жизни. Их было мало на челне – всего двадцать человек.

Но редакторство подстёгивало меня заняться и прозой. Это было двойственное влияние. С одной стороны, подталкивало, а с другой – лишало свободного времени, так как нагрузки порой были сверх меры, а значит и времени на творчество не оставалось.

Незнание иностранных языков было моим очевидным изъяном, тем более что я полагал, что способности к изучению языков у меня есть. И тут появляется возможность за два года овладеть английским, я оказываюсь перед выбором: либо изучение английского языка, либо закончить роман, который я уже начал писать. «Ну изучу я язык, – задавал я себе вопрос, – а дальше что? А где я возьму практику его применения?»

В моём окружении коллеги на вопрос, знают ли они язык, утвердительно кивали головой, а потом оказывалось, что этих знаний хватало на посещение магазина, либо ресторана, а уже на улице в незнакомом городе – угнетающая растерянность. А ведь изучали его на те самых курсах. Но когда я принимал своё решение, я этого не знал.

Из двух предложений: английский язык или роман, я выбрал роман, который написал и издал в течение тех самых двух лет, но это уже другая история. Через четыре года после моего прихода в журнал пришло ощущение сложившейся команды. Она у меня портретно в памяти:

1) Мои заместители, их за 24 года было три: Александр Гаврилов, Владимир Токмань, Эрнест Бессмертных;

2) Ответственный секретарь: Станислав Романовский, Виктор Конов, Александр Жуков;

3) Олег Зикс – международник;

4) Вадим Черняк – отдел литературы;

5) Мила Сергиенко – публицистика;

6) Оксана Мамонтова – комсомольская жизнь;

7) Ирина Клёнская – культура;

8) Юрий Полковников;

9) Виктор Ярошенко – наука;

10) Святослав Рыбас – корреспондент;

11) Борис Ряховский – публицистика;

12) Петр Скобелкин – корреспондент;

13) Сергей Макаров – корреспондент;

14) Виктор Вутеч (завотделом литературы), Евгений Лучковский, Вадим Черняк – литература и поэзия;

15) Николай Михайлов – главный художник;

17) Инна Данилевич – заместитель главного художника;

18) Эдуард Хруцкий – приложение «Подвиг»;

19) Бронислав Горб – сотрудник, ответственный за литературу;

20) Технический секретариат – Лариса Федорова.

Почти у каждого была своя история, потому и портретные воспоминания, как, впрочем, и работа в «Сельской молодёжи», стали едва ли не главными страницами их жизни. Это не моя точка зрения, это их слова.

Журнал, заявивший свою позицию, по-своему бросал вызов – он должен был её защищать. И если с выработкой позиции всё складывается не идеально, но складывается, потому как это своего рода творчество, то с защитой позиции всё неизмеримо сложнее. От кого защищать? Как защищать? В советские времена, (определим их как сусловские времена, они же брежневские) в сфере идеологии и культуры, которые партия считала продолжением политики, а точнее, утверждением её норм в культуре и, разумеется, литературе, правил Михаил Андреевич Суслов, член Политбюро, секретарь ЦК КПСС по вопросам пропаганды и агитации. Если в каких-либо газетах знакового ранга – «Правде», «Известиях», «Литературной газете» – появлялась критическая статья на роман, появившийся на страницах журналов, сами журналы не отвечали. На это реагировали, как правило, органы власти ЦК КПСС, иногда литературное сообщество. Если публикация касалась театра – театральное сообщество. И та, и другая сторона – авторы публикации и издатели – их поддерживали, и органы власти вербовали союзников в общественных организациях страны.

С этого момента, будь то журнал, театр, газета, редактор ты или режиссёр, на рубеже столкновения противостояла власть со всем арсеналом собственного давления. Таких случаев в моей редакторской биографии было немало.

Вспоминается публикация работ Сухомлинского из Ставропольского края, разработавшего систему трудового воспитания школьников. Это можно было назвать развитием идей Макаренко, приближающих школу к навыкам современной жизни. По сути, это была революция в проблемах воспитания молодёжи.

На нашу публикацию обратил внимание отдел пропаганды ЦК КПСС, куда я был вызван как главный редактор. Совещание вёл Михаил Андреевич Суслов. Публикация была признана несвоевременной и вызывающей. Разумеется, меня возмутила такая оценка партийных чиновников, она опиралась якобы на критику некоторых директоров школ и сельских райкомов партии.

Мое выступление на этом совещании было недолгим, но мне запомнилась последняя фраза, завершающая его: «Любая новая теория не исключает изъянов, но в одном я уверен – не пройдёт и года, как работы Сухомлинского станут настольной книгой секретарей обкомов и райкомов партии в стране». Помню и реакцию Суслова на мое выступление: «Вы никак не угомонитесь, товарищ Попцов. Продолжаете нас учить».

Конечно, были переживания. Я понимал, что ещё раз получил по зубам. Неслучайно вспомнил Никиту Сергеевича Хрущёва, который, без сомнения, идеи Сухомлинского принял бы на ура!

Когда выходил из кабинета, уже в коридоре многие из присутствующих пожимали мне руку и на ухо шептали: «Ты молодец, Олег», и это в немалой степени мне помогло и сосредоточиться, и успокоиться.

Нечто подобное случилось несколько позднее. В ту пору премьером правительства, если мне не изменяет память, был Тихонов. Это были годы, когда мы воплотили в журнале грандиозный замысел – провели всесоюзную акцию «Живая вода». Идея была не просто актуальна, а сверхзначима.

Проблема воды для страны с таким пространством, как СССР, была во все времена основополагающей, а тут несколько засушливых лет, неурожай в южных и юго-восточных территориях страны побуждает некие правительственные структуры выступить с грандиозным планом о перебросе вод северных рек на юг страны. И получается, что мы, как авторы и организаторы экспедиции «Живая вода», смотрим на решение данной проблемы совершенно по-иному, нежели правительственные чиновники.

Экспедиция журнала проводилась несколько лет и практически охватила все северные и южные территории страны. Вокруг журнала удалось сплотить группу значимых учёных. В основном это были члены Российской академии наук, которые считали проект переброса вод северных рек на юг грубейшей ошибкой.

Благодаря экспедиции мы доказали ошибочность доводов, на которые опирались авторы проекта. Первый довод – обмеление Каспийского моря как факт приближения водной катастрофы для СССР. Наши экологи участвовали в проведении экспедиции «Живая вода» и на основании проведённых исследований сумели доказать, что никакого обмеления Каспийскому морю не грозит. Да, произошла временная подвижка дна в результате внутриземных процессов, и дно опустилось, но это состояние продолжалось не более двух лет. Затем, в силу тех же внутриземных явлений, дно заняло своё прежнее положение и уровень воды в Каспии вернулся к своим прежним значениям.

Столь же паническим был довод о высыхании Азовского моря, которое может предотвратить только переброс северных рек на юг. Но этот переброс неминуемо приведёт к заболачиванию громадных территорий по его маршруту. Власть наших аргументов не слышала и продолжала настаивать на воплощении сверхдорогого проекта.

Идея переброса взбудоражила общество. Во всех областях по теме переброса прошли собрания облсоветов, на которых эту проблему обсуждали, а мы дали на страницах журнала материалы на основании докладов, сделанных председателями. Эта публикация привела буквально в ярость премьер-министра Тихонова. «Что себе позволяет журнал!» – орал он на заседании правительства. И на вопрос «Откуда вы берёте эту хрень?!» я ответил: все материалы – это выдержки из докладов руководителей этих областей.

Согласно решению ЦК КПСС СССР, тема переброса северных вод на юг была обсуждена во всех областях, которых касался этот переброс. Руководство абсолютно всех областей высказалось против.

– Это их дело, а не ваше! – заорал на меня премьер.

– Наше дело рассказывать о том, что происходит в стране, – ответил я.

Мой ответ премьеру не понравился. Я вернулся в редакцию и собрал членов штаба экспедиции. Нам ничего не оставалось, как подготовить наш «ответ Чемберлену». Так появилось письмо на имя секретаря ЦК КПСС, члена Политбюро Фёдора Давыдовича Кулакова, он отвечал за вопросы сельского хозяйства. Научный пул, подписавший письмо, был более чем значим.

Спустя некоторое время проект переброса северных рек на юг был остановлен, а чуть позже этого знакового события я и Виктор Ярошенко, он руководил отделом науки в журнале и курировал экспедицию, были представлены к премии Ленинского комсомола за проведение экспедиции «Живая вода». Так мы стали лауреатами этой премии.

Не скрою, что я внутренне испытывал чувство гордости не за премию, а за общую победу. Это было непросто, но мы выстояли. Ну и премия для меня была значима по-своему. Во времена своей работы в ЦК ВЛКСМ я оказался в числе тех, кто придумал эту премию, и как соавтор идеи получил право быть выдвинутым на эту премию и оказался в списке первых лауреатов.

Я предложил блестящего литовского актера Донатаса Баниониса за исполнение главной роли в фильме «Никто не хотел умирать». Идея была поддержать Баниониса, так же как и Александру Пахмутову, Николая Добронравова, они стали первыми лауреатами премии Ленинского комсомола. Актеры театра, кино очень часто были героями очерков и статей, публикуемых в журнале. «Сельская молодёжь» стал популярным в театральном мире.

Разумеется, отношение к театру не родилось из пустоты. Дело в том, что я сам вырос в театральной семье. Моя мать, Антонина Александровна Неугодова, была актрисой МХАТа, куда её принял сам Станиславский. Сохранилось её заявление с резолюцией Станиславского. Её первым спектаклем была «Синяя птица». Мое детство, отрочество и юность – это постоянное посещение наиболее известных ленинградских драматических театров: Александринского, театра Товстоногова, театра Акимова. Театральное прошлое мамы позволяло мне часто оказываться за кулисами в момент антракта и видеть актёров раскрепощёнными и невероятно доступными. Николай Черкасов на сцене и за кулисами – это два разных человека. То же самое я мог сказать о Юрском, Басилашвили и других ярких актёрах. Одна деталь: среди труппы товстоноговского театра имени Горького было 42 подписчика журнала «Сельская молодёжь».

Кажется, в 1993 году я проводил пресс-конференцию в Питере. Поводом была презентация моей книги «Хроника времён „царя Бориса“». Книга оказалась востребованной и была признана лучшей книгой года. Среди присутствующих было 16 человек из труппы товстоноговского театра.

Когда в начале шестидесятых я сделал свой выбор и возглавил журнал «Сельская молодёжь», я полагал, что вырвался из мира партийной политики. Останься я в ЦК ВЛКСМ, через недолгое время я мог оказаться в аппарате ЦК КПСС. В 1966 году Павлов оставил пост первого секретаря ЦК ВЛКСМ, и на смену ему пришёл Евгений Михайлович Тяжельников.

Как мне тогда показалось – классический партийный чиновник: пунктуальный, дисциплинированный, абсолютно предсказуемый. Противоположность Павлову была очевидна. Мои отношения с Евгением Михайловичем не заладились с первых дней. Он был достаточно придирчив и любил делать замечания. Они могли касаться чего угодно, даже одежды. Так, на одном из заседаний секретариата он сделал замечание моему коллеге, кажется, редактору журнала «Смена» Анатолию Голубеву. Тяжельникову не понравился галстук Голубева, он счёл его вызывающим. Толя был слегка пижоном и всё время старался опередить моду. Потом такие галстуки шли нарасхват, но в тот момент они были нонсенсом.

Тяжельников, увидев Голубева на заседании бюро, с усмешкой, не обещающей ничего хорошего, произнёс: «Вы что, на ярмарку пришли, Голубев? Это, между прочим, заседание бюро ЦК ВЛКСМ, и одеваться надо соответствующим образом».

При обсуждении спортивных проблем он вдруг мог сказать, обращаясь ко мне: «Товарищ Попцов, если журнал делает ежемесячные спортивные обзоры, то надо знать, в какой тройке в ЦСКА играет Харламов – не в третьей, а в первой».

Редактора ведущих журналов всегда приглашались на заседания бюро ЦК ВЛКСМ. Это был стиль Тяжельникова – он не давал нам расслабиться. Что поделаешь, не мы назначили Тяжельникова, а он нас, так что приходилось терпеть.

Уйти из политики, на что я искренне надеялся, оказавшись в мире журналистики и литературы, не удалось. Внешне отдалившись от партийно-комсомольской номенклатуры, я всё время чувствовал, что она, номенклатура, меня не оставляет в покое. И столкновение с Михаилом Андреевичем Сусловым, и две попытки Тяжельникова снять меня с должности главного редактора, которые провалились, – всё это были те самые вёрсты, которые справедливо назвать дорогой в ад.

Нелепость обвинений, высказанных Тяжельниковым в мой адрес, была очевидной. Тяжельникова не устраивала независимость журнала, как в публицистических выступлениях, так и в литературной политике.

Я уже писал об этом. Мои взгляды, как главного редактора и политика, а отдел пропаганды ЦК КПСС был вершителем этой политики, были неизменными. Всегда придерживаться взглядов конструктивной оппозиции – в этом программная суть повседневной журналистики. Не разрушительная критика, а критика созидающая, позволяющая сопоставить значимость достигнутого со значимостью утраченного по причине совершённых ошибок.

За время работы на посту главного редактора журнала меня дважды поднимали на эшафот. Ставили вопрос о моём освобождении с должности главного редактора. Этот вопрос Евгений Михайлович Тяжельников дважды выносил на заседания бюро ЦК ВЛКСМ, и всё это творилось не вокруг развивавшегося журнала, а журнала преуспевающего, уже перешагнувшего миллионные показатели своего тиража. Я помню эти заседания бюро.

Секретари ЦК, они же члены бюро, не разделяли взглядов Тяжельникова. Они достаточно осторожно спорили с Тяжельниковым, но при голосовании были едины.

«Есть предложение освободить товарища Попцова от обязанностей главного редактора журнала „Сельская молодёжь“. Прошу голосовать, кто за». Вверх взлетела рука Тяжельникова. Он с недоумевающим удивлением оглядывался кругом. Его рука, поднятая вверх, оказалась в одиночестве. Следующая фраза «кто против?» уже была не нужна. Моё состояние в этот момент трудно передать словами.

1.Вполне вероятно, автор имел в виду Олимпиаду 1968 года в Мехико. Однако сборная страны не занимала никакого 9-го места! По итогам Олимпиады спортсмены страны СССР получили 91 медаль: 29 – золото, 32 – серебро, 30 – бронза; в общем зачете команда заняла 2-е место. – Ред.

Pulsuz fraqment bitdi.