Kitabı oxu: «Быть Олегом Тактаровым. Моя история. Автобиография без цензуры»

Издательство благодарит литературного агента Романа Волкова за помощь в получении прав на издание.

© Текст. Олег Тактаров, 2020

© Фото. Иосипенко Кирилл, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Вступление

$

Двенадцать лет прошло после издания моей книги «Победа не любой ценой, или Up. To the top». Сначала я думал переиздать книгу, добавив новые главы. Но понял, что многие моменты из прошлого в тексте надо изменить, потому что со временем по-другому осмысливаешь события и воспринимаешь людей. Взгляд становится более осознанным и точным. Да и за 12 лет случилось много событий, которые лишний раз доказали, что не надо сильно печалиться из-за неудачи и слишком радоваться счастливой судьбе. Иногда жизнь заводит в такие тупики, что кажется, просвета нет, но, когда оттуда выходишь, начинаются первые серьезные победы.

 
Большие победы случались всегда,
Об этом стоит послушать,
Потом, когда вылезал из дерьма,
Куда был втянут по уши.
Что нас не убивает,
Нам не сказать точнее,
Любой цитату знает —
Нас делает сильнее.
 

У меня было много боев, но самых важных – несколько. Проигранная драка в юности. Местный парень начал наезжать на моего двоюродного брата, а когда нападают на близких, то ни о чем не думаешь – заступаешься. Мы долго дрались, минут сорок, а потом в какой-то момент я решил поднять ногу выше пояса и упал на асфальт. Нас разняли, но сам для себя эту драку я считаю проигранной.

Поражение – тоже часть большого пути. «Возьми себе победу, а я разберусь с этим моментом», – примерно так я подумал и начал активно тренироваться. Эта история получила свое продолжение.

Помню, как пробирался по кладбищу к могиле отца и внезапно остановился. Сделал несколько шагов назад и увидел фото на памятнике того самого человека, которому я проиграл драку. Он был убит в тот день, когда я выиграл турнир UFC и стал первым русским чемпионом мира. Все случайности в мире взаимосвязаны.

Ultimate Fighter – совершенный боец

$

Четырнадцатого июля 1995 года в США состоялся шестой чемпионат UFC, который был назван «Битва титанов». Три боя за один вечер.

Я знал, что мои друзья будут смотреть на меня. Я знал, что мой сын будет смотреть на меня. Я не мог проиграть. Я хотел драться с самыми лучшими бойцами. Я был уверен в том, что меня нельзя сломить, и мои соперники это чувствовали. Бой с Дейвом Бенето, финалистом пятого чемпионата, закончился моей победой, как и бой с Бешеным Псом, Энтони Масисом, который продлился чуть больше десяти секунд. Легендарный финальный бой с Дэвидом Эбботом продолжался 17 минут.

Первые десять минут Эббот доминировал, а потом увидел, что я не сдаюсь, и начал отступать. Я почувствовал этот момент и провел удушающий прием.

До этого дня у меня были бои и победы на разных турнирах, в том числе над противниками более высокого уровня, но эти победы не вызывали у общественности такого резонанса, как моя победа на UFC.

Быть человечным среди человечности – легко, попробуй остаться человечным среди жестокости. Я всегда пытался просто выиграть, не причиняя лишней боли сопернику. Лишь однажды, во время боя с Дэном Северном, решил сломать ему колено, которое рассекло мне лоб в прошлом поединке. За эту бредовую идею мироздание меня наказало поражением. Но и в этом случае я извлек хороший урок. Настоящий боец никогда не должен испытывать чувство ненависти или агрессии к сопернику. Побеждают талант и разум.

Важно знать, где молниеносно ударить, когда микросекунда решает все, а где успокоиться и прикинуться песчинкой. Однажды в Сарове были разборки, сложная ситуация – крики, люди, угрозы. Я был окружен со всех сторон и просто решил по-буддистски прикинуться песчинкой. Все подумали, что парень сошел с ума, и оставили меня в покое. Важно понимать, где проявить силу воли и довести дело до конца, а где отпустить ситуацию и доверить ее разрешение миру. Важно давать себе паузы и продолжать движение.

Жизнь раскрывается в движении – сразу появляются новые идеи, мысли, связи, контакты. Я никогда не сижу на одном месте, потому что наступает деградация. Приехал в родной Саров на пару дней, вскопал огород или убрал снег, наколол дров, попарился в бане, потомил баранину в казане – и снова в путь. Я всегда уезжаю в ночь – такси, вокзал, поезд. Главное, сделать первый шаг за порог теплого дома.

Мне интересно делать что-то со своей реальностью. У маленьких людей всегда есть иллюзия больших действий, когда кажется, что в один день вся жизнь чудом изменится. Это все равно что сесть и за одну ночь выучить древнекитайский язык. Так не бывает. Из слов складываются предложения, из действий – поступки. Формула успеха проста: таланта – треть, упорства – треть, везения – треть. И конечно, очень важно чувствовать себя, людей и мир. Это хорошо проявляется в горах, когда в темноте поднимаешься и первое время испытываешь страх, потому что не знаешь, куда ступить, чтобы удержаться, а потом включаются чувства и открывается путь на вершину. Или не открывается, потому что чувства не включаются, и тогда летишь вниз. Но истина в том, что с закрытыми глазами порой видишь больше, чем с открытыми.

А еще я уверен, что каждому человеку дано сверху то, что может сделать только он. И смысл в том, чтобы никому не подражать – развить свои сильные стороны, скрыть слабые, а от остального уметь защищаться. Служить истине и спокойно выполнять свой долг. Быть особенным и неповторимым, чтобы никто не смог подобрать ключ.

Реальных героев бессмертием венчает любимое дело и цель. О своем деле и своей цели – вернуться в Голливуд и завершить актерский гештальт – я расскажу в следующих главах.

P. S. Самое главное, помимо таланта, упорства и везения, – это желание жить.

Олег Тактаров

Шереметьево-2

$

Попробуй добраться до своей мечты! Ты встретишь опасность и страх. Ты поймешь, что должен родиться заново, а иначе не попадешь в свою Монтану, никогда не попадешь. Уверен, родись я двести лет назад, это был бы парусник, с берега завораживающий красотой и мощью, но холодный и неустойчивый на волнах – с морской болезнью, тошнотой и вечной качкой. Ты ступаешь на борт и уже не принадлежишь себе, ведь ты переступил черту и оказался в руках капризной судьбы. Романтика исчезает, зато остаются ребяческий страх и восторг первооткрывателя. Ты задаешься вопросом, что будет дальше. Такие чувства рождались у меня всякий раз при виде самолета: путь начертан, остается лишь сделать шаг. И ты чувствуешь животный страх, потому что каждый полет – прощание с жизнью, а первый шаг – самый сложный.

Я улетал в Америку из Шереметьево-2 26 ноября 1994 года. Была сильная вьюга, но самолет уверенно набирал высоту. Несколько часов – и мы уже почти над Северным полюсом. Маршрут Москва – Сиэтл – Сан-Франциско – Лос-Анджелес. Прежде во все концы нашей необъятной я ездил только на машине. Не любил самолеты. Однажды, сев в самолет, улетавший в Ставрополь, я напился и весь полет «читал» перевернутую газету, чтобы не показать своей паники окружающим, уйти от своего страха. Но в этот раз все было четко: я знал, куда еду, зачем и для чего. И этот полет мне необходим, потому что оставаться на земле было еще страшнее. Я не убегал, я взлетал.

В Америке у меня не было ни одного знакомого, ни одного адреса, хранимого где-нибудь за подкладкой или заученного на память. Мне нужно было родиться заново, начать свою жизнь с первого шага, а для этого более чем достаточными представлялись оплаченные на две недели гостиница с машиной и 2200 долларов в кармане. Цель, которую я поставил себе на две американские недели: быстро познакомиться со всеми голливудскими знаменитостями – шварценеггерами, вандамами, сигалами, завоевать всех известных режиссеров, согласиться сниматься в нескольких понравившихся мне фильмах – и стать новой звездой.

Шифоньеры денег и томление духа

$

Мне было двадцать шесть лет. Я выиграл все возможные турниры по дзюдо, самбо, джиу-джитсу и даже первый на территории бывшего Союза турнир по боям без правил. Бизнес, которым я руководил, приносил до ста тысяч долларов в месяц чистой прибыли и мог приносить больше, но по соображениям безопасности я запретил моим партнерам и управляющим наращивать объемы. Уже отгремела первая «канонада» лихих девяностых, и как-то сами по себе исчезли враги. Конец 1993-го и весь 1994 год были отмечены относительным миром – все было поделено, а будущие «бандиты», милиция и ФСБ только готовили следующее наступление. Это было время наслаждения достигнутым, но что-то коробило и не давало спать по ночам. Приходили мысли о ранней старости и полной бесполезности существования. Это чувство вырвалось неожиданными словами Тони Монтаны в фильме «Человек со шрамом»:

– Для чего все это? Для чего я работаю? Нам будет пятьдесят, и у нас будет гигантская печень и жирная грудь, для которой нужен лифчик…

Маноло, друг и партнер Монтаны, а на самом деле мой друг и партнер по бизнесу Андрей Сапунков (Сапуняша), отвечал:

– По-моему, не так уж и плохо!

Плохо! Ужасно плохо. Я понял: нужно менять все и меняться самому. Нужно начинать жить сначала. Осенью 2007 года я цитировал по памяти этот монолог Аль-Пачино, и он был в восторге:

– Знаешь, а эти слова действительно много значат и очень точны, – сказал кумир моей молодости.

Умные и дальновидные стали организовывать свой бизнес, понимая, что прежняя бандитская модель отживает. Таким был один из крупных нижегородских бандитов Вадим, у которого была своя команда автозаводских, человек семьдесят. Он тогда занялся бизнесом, как и я, был человеком передовым, отсидел в свое время десятку за убийство. Если кто-то называл его бизнесменом, по понятиям того времени это было оскорблением, все семьдесят человек вставали под ружье и ехали защищать честь своего предводителя. Точно так же вся команда выезжала на стрелку, если кто-то неуважительно отзывался о его жене, которая напоминала мне Шерон Стоун из фильма «Казино». Меня такое благородство и принципиальность очень привлекали. Он был в моих глазах выдающимся бизнесменом, а теперь, уже в наши дни, он почувствовал усталость, на многое смотрит другими глазами. Они с женой усыновили нескольких детей. Недавно он по-дружески сказал мне:

– Олег, раньше, в начале девяностых, мы оба были внизу холма. Я был чуть повыше, ты – чуть пониже. Прошло десять лет, а я остался все там же. Ничего принципиально нового не сделал и сделать не смогу, а у тебя горят глаза, ты состоялся. Ты идешь к своей вершине, пусть у тебя нет прежних денег, но ты живешь своим делом.

Вадик прав. Тогда, в 1994-м, я был у подножия и жил предвкушением отъезда. Я готовился уехать и не скрывал: уезжаю в Америку сниматься в кино. Надо мной смеялись и не воспринимали мои слова всерьез.

– Что тебе еще нужно?! У тебя же все есть!

Примерно так говорили все вокруг.

Но я знал, что мне нужно, и действовал по четкому плану. Я убедил своих партнеров по бизнесу сократить объемы торговли и не привлекать лишнего внимания. Весь мой бизнес сходился именно на мне и моих деловых связях. Где-то в стороне от моих больших дел были рынки, автостоянки и даже винный заводик. Вся эта запущенная однажды человеческая машина требовала постоянного контроля и внимания. Я уволил 95 % работавших на меня людей, свел к минимуму все проблемные и спорные вопросы лишь для того, чтобы партнеры смогли продолжать дело без меня. И хотя после моего отъезда продолжить никто ничего не смог, в то время мой маленький мир действовал как часы, принося огромные, несоизмеримые с общей бедностью в стране доходы.

Мне приносили баулы с деньгами, которые я ленился пересчитывать и просто складывал в шифоньер. На эти деньги покупалась, а после моего отъезда благополучно распродавалась недвижимость. Близкие к моему бизнесу люди жили припеваючи, не знали бед и хлопот. А я совершенно потерял интерес к зарабатыванию денег, мне не на что было их тратить, и я раздавал заработанное направо и налево. От меня веяло усталостью и алкоголем, но не силой и спокойствием уверенного самца, к которому хочет прижаться женщина. Мне все еще слышалась стрельба октября 1993 года у Белого дома, где я случайно оказался, приехав в Москву по делам… А в голове нескончаемой чередой сменяли одна другую путаные мысли. Люди часто замечали, что я слушаю и не слышу; так напряженно я продумывал новый план действий.

Как преуспевающий бизнесмен, владелец земли, недвижимости, трех фирм и предприятий я приехал в американское посольство на Новинском. Остановился в гостинице «Измайлово», всю ночь пьянствовал с какими-то дальнобойщиками, а утром получил визу: спортивный болельщик, решивший слетать на чемпионат мира по футболу в Лос-Анджелес. Это было просто невероятно. Сработал человеческий фактор: сменился посол, и в первый день на новой должности были поставлены визы всем просителям, в числе которых оказался я. Моему ликованию не было предела. Я договорился, чтобы в случае длительного отсутствия жене, Милене Филипповне, мои люди ежемесячно приносили 5000 долларов. У меня не оставалось врагов. Я выиграл, первым сделав рискованный шаг. И стал собираться.

$

КИНО, КИНО, КИНО! Сейчас люди уже редко стекаются на площади слушать сомнительного проповедника, редко ждут выхода книги или хором поют песни. Только кинематограф способен завладеть массовым сознанием, стать путеводной звездой. Я понял, что хочу быть причастным к тому, что вечно и – главное – интересно мне. С двадцати двух лет я написал великое множество сценариев. Конечно, они были очень слабые и к тому же были написаны под меня в главной роли, но в творчестве я находил отдушину окружающей меня суете. Все остальное, кроме счастья моих детей, интересовало и интересует меня не больше завтрашнего меню в любимом ресторане.

Я уезжал из Нижнего Новгорода. Был прощальный вечер в ресторане «Охотник» Русского клуба, поддерживаемого Немцовым. Пел мой друг Астахов «За кордон, уезжает мой друг за кордон» и «Не пишите мне писем, дорогая графиня». Слезы текли у всех. Но удивительно – тоска и горечь разлуки после отъезда лишь уменьшались и однажды картинно исчезли. А Астахова очень скоро посадили.

В Москву меня провожал Андрей Сапунков. Перед полетом я намеренно сутки не спал, мы выпили коньяка, и Андрей опасался, что я засну на пути в накопитель или в проходе самолета. Подвывала метель, щемило сердце. Было страшно. Но ситуация – пан или пропал – заводила.

В самолете до одури накурено, все в сизоватой дымке, призраки-соплеменники все пьяные. В детстве мы часто выезжали в деревню в Мордовию. Езды на машине было часа четыре, и все это время отец за рулем курил. Зима, закрытые окна, меня тошнит, и я умоляю его не курить – а он курит. Я ненавижу сигареты, и даже в армии, где обычно все начинают курить за компанию, было наоборот. Мое подразделение ПВО, сорок человек, было некурящим. Курил двадцатишестилетний хохол Толчук, и то в каптерке – я тогда поставил крест на его перевоспитании. Ненавистный табачный смрад в самолете выедал глаза, спазматически схватывало виски, от перевозбуждения я все больше трезвел. Я достал блокнот. Обрывки мыслей и стихов больше походили на запись спиритического сеанса. Те записи пропали, а спустя годы я подытожил свое вечное бродяжничество так:

 
Объездил города Союза,
Америки, Европы города —
Оседлость для меня обуза,
Надеюсь, не осяду никогда…
 

Уже не помню, каким образом, но рядом со мной в самолете оказалась Сюзанна, первый подосланный мне маленький демон, говорящий с сексуальным акцентом. Она, как и всякая проститутка международного уровня, увидела, кто я такой, но сразу поняла – у меня другие интересы и ее в моих планах нет. Я был не новым русским, а маньяком-первооткрывателем, Колумбом! И сбить меня с пути было невозможно. Спустя несколько месяцев Сюзанне удалось сесть на шею моему американскому товарищу волейболисту Сереже Ткачеву, который отчасти из-за нее не смог снова попасть в большой спорт.

Наш рейс выполнял две промежуточные посадки в Сиэтле и Сан-Франциско. Небо накренялось, ползло вниз, уходило в сторону, падало под ноги, и мне казалось: не будет конца моему полету…

Welcome!

$

С трапа сошел уже совершенно другой человек. Бессонница, алкоголь, крайнее перевозбуждение сформировали мое первое восприятие Америки. Я вдруг попал к подножию Вавилонской башни после смешения языков – небо стонет от людского разноязыкого крика, потому что даже небо ничего не понимает.

Почти одновременно с нашим в международном аэропорту Лос-Анджелеса приземлились несколько самолетов из так называемых стран третьего мира. На каком-то своем непонятном наречии я объяснил служащим терминала, что приехал из Москвы, что у меня заказаны гостиница и автомобиль, и вместе с моими новыми черными и желтыми друзьями направился к пункту аренды автомашин. Американцы, не будь дураками, вынудили меня заплатить за машину еще раз, а дальше началось настоящее спортивное ориентирование, разве что деревьев со мхом на северной стороне я не искал и передвигался по немыслимой траектории, огородами, безошибочно определяя направление движения.

Районы, которые я проезжал, – негры, автомобили, реклама, грязь. Я впервые еду на машине с автоматической коробкой передач. Крутой Pontiak, еще не поступивший в продажу, должен был продемонстрировать всей Америке: вот едет новая звезда Голливуда. Неторопливо заворачиваю с грязной ночной улицы, и… сказка начинается. На бульваре Сансет в Беверли-Хиллз огромные пальмы, разряженные гирляндами, цветы, почти настоящие олени, деды-морозы из разноцветной мишуры, вид которых пьянит уже тем, что стоят они не в московской слякоти, а под дуновениями океанского бриза. Сейчас я пишу эти строки и испытываю сомнения: а было ли так на самом деле или этот въезд по дороге в цветах и гирляндах я увидел однажды во сне?

Русские в тоске

$

Гостиницу я выбрал из Москвы по названию, а оно было просто великолепно: «Метрополь-Голливуд». За убогий номер в «латинском» квартале (так я прозвал это место, оккупированное латиноамериканцами) с меня брали бешеные деньги, да притом постоянно стремились получить что-то сверх оплаченного московского чека.

Есть у меня товарищ Игорь Жижикин, хороший актер и замечательный человек. Он снялся у Спилберга, а когда-то приехал в Америку с цирковой труппой и остался. Когда цирк уехал, он посмотрел из окна гостиницы на Лас-Вегас и заплакал. Мне, как и ему, было непонятно, насколько я здесь задержусь. В отличие от эмигрантов 1970-х, я мог вернуться и, может быть, поэтому не плакал.

Американцы тщательно и с расстановкой готовили гирлянды и цветы ко Дню благодарения, который, каюсь, я проспал, как и большую часть следующего, третьего дня моего пребывания в стране мечты и фарса. Сказка начиналась по всем законам жанра: после трех суток бодрствования я проспал больше полутора суток… За окном на асфальте шелестели вчерашние украшения, по обочинам ветер разносил мусор. Не слишком оригинальная сцена для начала фильма, подумал я, но, как и многое в первые месяцы моей новой жизни, снял на видео. Что вокруг? Банальное и известное, немного приукрашенное, но такое же мещанское и плоское человеческое существование. Чем ближе я был к своей мечте, тем недоступнее она казалась.

Я был уверен, что через две недели буду говорить по-английски и стану звездой либо вернусь в Россию к семье, налажу нефтяной бизнес, о котором уже много думал. Нефтянка была еще и вариантом отступления. А вдруг весь этот Голливуд – бред? Тогда я вернусь, но не к прежней жизни, а в большой бизнес, для которого у меня были и связи, и умение. Чем выше бизнес, тем меньше понтов и показухи.

Не Европа и не Америка пленяли меня несбыточными мечтами. Голливуд – сказочная страна, где создавались те фильмы, которые я смотрел на родине. Голливуд – фильмы которого смотрели по всему миру. Голливуд – который формировал общественное мнение и культуру. Голливуд – олицетворение силы искусства, которая чувствуется на каждом шагу, которую не забыть и не переступить. Настоящая сила и бессмертие заключаются не в войнах и изобретениях, а в творчестве, в стремлении сделать мир добрее, и, как это ни парадоксально, это творчество может проявляться в любом деле, даже таком жестоком, как бои. Человек может и должен выбирать.

Однажды перед боем, через год после моего приезда в Америку, ко мне подошли несколько человек, представлявших одну из американских церквей, и торжественно, даже с помпой вручили амулет и яркую грамоту. Один из них с достоинством произнес:

– По итогам года ты признан самым добрым человеком. Просто быть добрым среди добрых, но не каждому по силам сохранить человечность и сострадание на ринге.

Что ж, мне было приятно.

– Скажите, где здесь русский район? А киностудия?

Эти вопросы я смоделировал по разговорнику и, выучив, вышел из гостиничного номера «Метрополь-Голливуд». Старый азербайджанец в соседнем магазине, с трудом вспоминая русские слова, ответил почти на все мои вопросы и – главное – рассказал о русском районе. Да, на русском мне пока общаться значительно проще, чем на туземном. Киностудий оказалось больше, чем я мог себе представить, а искать русских оказалось делом занятным.

Улица Санта-Моника, на которой, как мне сказали, живут русские, оказалась бесконечной чередой домов, но никого, кроме прогуливающихся голубых парочек, я на ней не встретил. Неужели все русские в Америке стали геями? По Санта-Монике я доехал до океана. Честно говоря, увидеть океан мне было даже приятнее, чем соплеменников. Дул ветер. Благопристойные американцы и досточтимые американки кутались в шарфы и шали, пугливо озираясь на крики чаек.

Олег Николаич, вы доехали до окияна и не выкупаете в нем свои сапоги? Да что сапоги! Искупаюсь!

Я вспомнил восторженные слова моего друга Бессмертного:

– Представляешь, я купался в океане!

Там, где нескончаемая Санта-Моника уходила в море, произошло мое американское крещение, на третий день жизни, как и положено.

«Книги»

$

Эта вывеска на обратном пути по Санта-Монике ослепила меня. Я бросил машину и ворвался в магазин. Смотрю: старый одессит что-то перебирает, записывает в амбарную книгу, щелкает по калькулятору то перебитой костяшкой пальца, то длинным ногтем на мизинце. Подбегаю к нему, обнимаю, целую. Дядя в ужасе шарахается, а я кричу:

– Ты первый русский, которого я здесь вижу! Я тут уже три дня! Я приехал сниматься в Голливуде!

Ну что поделаешь, я был младенцем, а такие шалости в юном возрасте позволительны.

«Спустился с дерева», – должно быть, решил мой книгопродавец, и был прав.

Подобные заявления о Голливуде воспринимаются в Лос-Анджелесе с еще большей иронией, чем в России. В России думают: туда сначала доехать надо. А в Америке знают, что ежегодно в Голливуд приезжает полмира и уезжает тоже полмира, в лучшем случае без одного человека. Попадая в Америку, наши соотечественники первым делом напиваются, а просохнув, понимают: надо быть либо врачом, либо адвокатом. Все остальные мечты и планы нужно выкинуть из головы, и чем скорее, тем лучше. И вновь приехавшему вокруг твердят одно:

– Сева, ты будешь зарабатывать нормальные деньги!

Как правило, самый желанный подарок в таком случае – субботнее посещение ресторана, где за немыслимые деньги сжирается буквально все, где под песни и пляски Наташи Лапиной русское community наслаждается жизнью. Русскоязычные дамы на таких посиделках показывают друг другу шикарные наряды, взятые напрокат в бутиках «Нейман-Маркус» на Родео-драйв или сшитые тетей Флорой, но «точно такие же».

Но книгопродавец всего этого не говорил и, кроме положенной мне порции презрения, посоветовал попытаться попасть на русское TV. Оказалось, что в Лос-Анджелесе есть русская киностудия и русское телевидение!

Ленчик и Фрейц

$

Правильнее было бы сказать: кабельный русский канал, который записывал передачи со своими кумирами, жил своим обособленным миром и совершенно не был похож на мою мечту о кино.

Первый человек, который встретил меня на студии, был Ленчик Чернявский. Сейчас он зарабатывает большие деньги, продает элитные дома и в ус не дует, а тогда вертелся вошью на гребешке. Ленчик сразу и без спросу стал моим другом. Русской студией, на которую я пришел, владел Майкл Кира. Приехал он из России в начале 1970-х, в те годы, когда на наших собратьев еще смотрели как на хороший зоопарк, с улыбкой и любопытством. Майкл был в молодости неплохим борцом, и, как это случается почти всегда, начал в Америке с элементарного и нужного – долгое время работал массажистом. Майкл умер, пусть будет земля ему пухом. Сейчас я все чаще замечаю, что при всей безоблачности американской жизни русские эмигранты мрут с завидным постоянством и частотой в молодом возрасте. Видимо, сказываются постоянная нервозность и неудовлетворенность человека, попавшего во взрослом и неподготовленном состоянии в экстремальные с точки зрения психологии условия.

Майкла в те дни я воспринял как одного из богов великого пантеона кинематографа и с гордостью показал ему видеозаписи своих боев.

– Вау, классно, давай сделаем передачу о тебе! – парировал Майкл.

Я самодовольно потирал руки. Передача вышла, и неделю я был героем всех русских булочников и выпивох. Тогда только я понял: от русского телевидения в Лос-Анджелесе проку никакого, только вред. Ты живешь с уверенностью, что делаешь что-то нужное и полезное, а на самом деле все твои действия яйца выеденного не стоят – от выступления на русском канале ничего не зависит в мире большого кино.

Впрочем, я немного слукавил. Через русскую студию я познакомился с замечательными ребятами, один из них – Володя Фрейтц. Так уж повелось, что борцы помогают друг другу, а борцовское братство существовало и будет существовать, пока есть борцы. Володя в российский период жизни был борцом на уровне молодежной сборной Союза и обладал редким для нашего брата свойством – чрезвычайной болтливостью. Остановить словесные извержения добряка Володи было невозможно, и, когда терпение мое заканчивалось, я резко прерывал его и уходил. Самые противоречивые чувства и мысли о себе, об Америке и России сплетались в его рассуждениях. Было интересно, но мучительно. Володя, как и многие профессиональные борцы, зарабатывал массажем и делал свое дело поистине великолепно. Весь цвет голливудского кинематографа побывал в его золотых ручках. Если мне необходим был массаж, я обращался к Володе и знал, что он поможет – борец всегда очень хорошо чувствует тело.

В юности у меня часто защемляло нерв между пятым и шестым позвонком, между лопатками. Однажды в Нижнем Новгороде на соревнованиях меня скрутило, и не было времени отлежаться и выправиться. Я выходил на схватку как робот, выигрывал, уходил в раздевалку, снова выходил и снова выигрывал. Тренеры, судьи и зрители решили, что у меня какая-то новая странная техника, никто и представить не мог, что я еле передвигаюсь. Таких казусов в спортивном мире немало, есть они и в любом шоу. Странная «терминаторская» походка Шварценеггера, например, объясняется огромными платформами на обуви Арнольда: он среднего роста – 179 сантиметров. Моя боль была следствием многочисленных приседаний со штангой и, конечно, настигала меня в самые неподходящие моменты.

Однажды мы с Володей ловили рыбу с пирса в Малибу. Огромный Фрейтц любил рыбачить именно там, рыбка была маленькая, сколько я помню, вся меньше его огромной пухлой ладони. Фрейтц ловил золотых рыбок и отпускал обратно. Увидев мою медвежью неуклюжесть, Володя добродушно засмеялся:

– Ты чего так ходишь, поворачиваешься всем корпусом?

Я рассказал.

– А ну-ка иди сюда…

Он обхватил меня, легонько нажал, приподнял, каждая моя косточка хрустнула, и боль ушла. До сих пор в случае необходимости пользуюсь услугами костоправов, да и сам научился хорошо вправлять позвонки.

Две недели, которые должны были потрясти мир

Итак, на покорение континента я определил две недели. Я упорно ошивался у телецентра в Лос-Анджелесе. Володя Фрейтц, мой вечный сопровождающий и переводчик, знакомил меня с людьми кино, а я был страшно рад и доволен своим «успехам». У Володи было свободное время, и мы проводили вместе целые дни. Через него я познакомился с режиссером Стивеном Стаблером. Я был по-американски улыбчивым молодым человеком из России, и Стаблер отнесся к моим наполеоновским планам дружески:

– Если б у тебя были документы – получил бы у меня небольшую роль. Лицо у тебя колоритное, пластика замечательная, ты хочешь работать. Но без документов не могу, извини.

Первый раз передо мной возникла проблема документов, с русским паспортом здесь делать было нечего. Народиться я народился, но человеком считаться еще не мог, нужна была бумажка. Сейчас с восторгом вспоминаю ту безответственность, с которой я жил в США без документов. Стивен Стаблер посоветовал обратиться к агенту по подбору актеров, который, по его словам, мог наставить меня на путь истинный.

Мы с Володей решили подойти к посещению агента со всей ответственностью. Я оделся, как мне казалось, модно, держал себя с чрезмерным достоинством. Володя выступал в роли моего пресс-атташе и переводчика. Думаю, половину слов агента он благоразумно не перевел. Наконец, окончательно взбешенный агент забегал по своему кабинету, со смаком выплюнул сигарету и, стараясь говорить как можно понятнее, подвел итог нашей бизнес-встречи:

– Ты первый человек, на которого я трачу столько время в своем офисе! У тебя нет разрешения на работу, нет green card, ты не говоришь по-английски! Сынок, когда ты научишься говорить по-английски и получишь green card, я допускаю, что мы поговорим с тобой еще раз!

Как зеницу ока я хранил визитку моего несостоявшегося агента. Когда через год я свободно говорил по-английски, у меня в кармане лежала green card, я стал звездой боев UFC, я ему позвонил. Для меня это был торжественный момент, я звонил сообщить, что выполнил условие; его реакция, как и подобает людям его профессии, была сдержанной, но какое это имело для меня значение!

Узнав о неудаче с агентом, Майкл Кира устроил мне встречу с «адвокатом Эдди Мерфи», как его называли. Адвокат был очень забавный дядька и должен был помочь в получении заветной green card. Черный, как смоль, он неплохо изъяснялся по-русски, что для «наших американцев» было самым важным пунктом делового общения. Адвокат со смехом рассказал, что русскому языку его специально учили в разведшколе.

– Я люблю политкорректность, – заключил он.

Вновь приехавших русских в Америке любят и обхаживают в надежде поживиться шальными деньгами из-за океана. Множество неформалов, с радостью вырвавшихся из Страны Советов, встречали меня у ларьков и наперебой «показывали Америку». Признаться, мои скромные 2200 $ ларечники подточили очень скоро. Каждый русскоговорящий был тогда мой друг, а у друга горели трубы! Великий черный «адвокат Эдди Мерфи» оказался одним из ларечников.

– Олег, ты мне нравишься, – сказал он, – ты выглядишь классно, у тебя потрясающее видео. Все будет хорошо, пять тысяч – и мы начинаем работать! Ты будешь играть с Эдди Мерфи!

С первой минуты на американском континенте меня бесконечно забавляла американская интонация разговора, я ей подражал и стебался. Все в Америке что-то обещают вечером, а наутро даже не вспоминают о своих словах. С адвокатом я расплатился его монетой.

– Вау, классно! Такой человек, как вы, начинает работать за такую незначительную сумму! Завтра я приношу вам в офис пять тысяч – и начинаем работать!

Две недели, которые я самоуверенно определил на покорение североамериканского континента, заканчивались, и я вынужден был признать: а воз и ныне там. Наш знаменитый композитор и шоумен Юрий Чернавский, гордый своими успехами, приехал покорять музыкальный Голливуд, но был более реалистичен и свою формулу успеха для русского в Америке выразил так:

– Олег, нужны пять лет непрерывного труда и самопиара с поддержкой сильного менеджера.

Той славы и известности в Голливуде, о которых мечтал Юра, он так и не достиг, а для меня его формула оказалась справедливой.

Old american bitch

В первую очередь, на меня обращали внимание пожилые американки, которые уже престали играть в идиотскую американскую игру Hard to get. По правилам этой игры ты не должен показать, что женщина интересует тебя не только как продавщица магазина, партнер по бизнесу, соседка в театре или знакомая знакомой, но еще и как ЖЕНЩИНА. Женщины придерживаются этой формулы так же неукоснительно. Правила просты и, по-моему, почти невыполнимы. Американки до сорока пяти лет делают карьеру, а потом у них начинает рвать башню, и они идут танцевать канкан. Как живут женщины до сорока, изображая ледяную глыбу, не знаю, но смею с достоверностью доложить, что мужчины пуританского общества Америки, пригласив барышню в ресторан, дрочат в туалете, чтоб (упаси боже!) не выказать к ней своего интереса. Я никогда не играл в такую игру, и в этом смысле американцем становиться не собираюсь. Мое обычное расположение к людям без разделения по гендерному признаку приносило мне не только радости, но и конфузы.

Как-то в первые недели своей американской жизни я ехал по прекрасным дорогам Лос-Анджелеса и решил подвезти голосующую бабушку. Настроение счастливое и беззаботное, в руках учебник английского (с ним я не расставался первые месяцы); и сам я простой и добрый, как Юрка Гагарин.

– Hello! Do you need a ride?

– Yes.

– We have a beautiful day today!

Что прочел, то и сказал. Бабуля смотрит на меня как-то странно и спрашивает:

– You want a hand or head?

Мой английский дал сбой, говорю, мол, не понимаю тебя, добрая американская бабушка. Моя попутчица, которая уже успела развалиться на кресле, не растерялась и показала жестами. В такие моменты я, конечно, начинал говорить по-русски. Прости, говорю, бабуля, в твои семьдесят пять нужно больше ходить пешком… С тех пор я перестал подсаживать кого бы то ни было.

Но приключения с американками только начинались. В последние дни своего двухнедельного победоносного шествия по Америке я решил еще раз самостоятельно поездить по киностудиям. Результат не замедлил сказаться.

Два огромных здания Cоlumbia Pictures были для меня храмом, центром легендарной мировой кинокомпании. А раз так – я должен быть в этом центре. В который раз я поднялся на какой-то этаж и пошел бродить. Смотрю: как в сказке, открытая дверь. Захожу. В комнате сидят десятка два людей, все что-то печатают, разговаривают по телефону – обычная жизнь обычного офиса. На меня никто внимания не обращает, мало ли кого тут черти носят. Я мог бы забыть свои вопросы и свое поведение, но помню, потому что знал всего несколько фраз: «I want to be a star» и «I need to meet an agent». Представьте себе здоровенного детину, который входит в третьестепенную контору мегамонстра Cоlumbia и, уверенно улыбаясь, говорит эти фразы. Но мне было две недели от роду, ведь жесткий гордый бизнесмен и спортсмен остался в России, и потому было совершенно не важно, смеются надо мной или нет: у меня была цель, и я решил достигнуть ее во что бы то ни стало.

В мои слова никто даже не вслушивался… кроме одной дамы лет пятидесяти. Голодный, злой, типично американский взгляд женщины постбальзаковского возраста мгновенно сменился ни к чему не обязывающей улыбкой. Она подошла настоящей волчицей, которая уже знала наперед все поступки, свои и мои. На ломаном английском я объяснил цель своего визита. Моя волчица взвилась: она поможет, она устроит, она очень рада, она уверена в успехе… Какое расположение к моей персоне! Помню, как понимающе хмыкнула секретарша.

На следующий день мы встретились у проходной, и она повела меня по бесконечным корпусам, кабинетам и площадкам, киностудиям, павильонам и музеям этого мирка, города, со своей жизнью и смертью. Я был в восторге, именно такой экскурсии я ждал, именно с такого знакомства представлял начало своей новой жизни. Чудно, буду держать ее на расстоянии, буду флиртовать и улыбаться, а дальше – жизнь покажет. Но события разворачивались быстрее, чем я предполагал. Вечером мадам пригласила меня к себе на ужин, благоразумно сообщив, что собирает вечеринку, на которой будут ее друзья. Как говорил один мой знакомый: люблю групповой секс – всегда можно улизнуть.

Ее друзьями оказалась подозрительного вида парочка, которая при первом же удобном случае распрощалась, сославшись на оставшихся дома собак, голодных и несчастных. Мадам угощала меня полуторалитровой бутылкой Absolute, по-американски не заботясь о вкусной и обильной пище.

– У нас, – говорю ей по-русски, – даже такая Баба-яга, как ты, сначала Ивана-царевича кормила и поила, а потом еще и в баньке парила.

Я пил водку, после каждой рюмки с надеждой поглядывая на мадам, но красивее она не становилась. В какой-то момент я с ужасом подумал: «Олег, в кого ты превращаешься, ты никогда в жизни ничего не делал ради карьеры, а теперь решил измениться? Это мерзко и ни к чему хорошему не приведет». Не окончив начатого, я, как Золушка, с боем часов собрался и уехал. Пожалуй, это была моя единственная жертва Голливуду, мерзкая жертва. Не потому, что я предвзято относился к той женщине, а потому что шел на близость с ней, желая быть ближе к кино.

Сейчас, сидя в самолете, я пытаюсь сложить пазл моего прошлого, по отдельным крупицам вспомнить первые недели жизни на новом континенте. Я разрываю и складываю, улыбаюсь, заново переживаю каждый шаг. Я ничего не хочу изменить и исправить и, как переписчик древней летописи, готов сказать: аще писах – писах, от написанного не отрекаюсь. Но я всегда забываю то, что мне неинтересно, а потому совершенно не помню, как выглядела та дама из кинокомпании.

Америка, о которой сто лет назад мечтали гимназисты, где скрывались отверженные и непокорные, из-за океана представлялась моему поколению страной свободной любви и диких прерий. Прерии еще остались, они прекрасны. О поразительной и разнообразной природе северо-американского континента я, конечно, расскажу. Что касается секса, то более закомплексованных людей, чем в Америке, я нигде более не встречал. В России очень остро стоит проблема разводов, там – убийств на семейной почве. Люди боятся судов и, как в кино, убивают своих полюбовников и благоверных по любому поводу. Либо жесткое порно, либо жесткий пуританизм. Однополая любовь в какой-то момент стала более комфортна. А те, кто все еще не бисексуален, жеманно намекают на возможность такого опыта. Мне всегда хотелось сказать: господа, вы просто плохо знаете женщин! Это сокровище и награда сильному полу. Если вы разочаровались – не уставайте очаровываться. Все мои разочарования имели причину, все очарования были необъяснимы.

Каждый мужчина время от времени вспоминает женщин, с которыми он был, каждую он помнит, помнит телом. Спустя год после моего приезда я позвонил той даме из кинокомпании. Она сказала, что знает о моих успехах и рада за меня. Мужчинам тоже хочется чуть-чуть порисоваться, а тогда я жил в диком Техасе и не то что увидеть знакомого – позвонить было некому. Вот я и позвонил: ей и агенту, который когда-то посоветовал мне выучить английский.

Ванька-купец

В Америке у меня не было никаких документов, кроме русского паспорта и нескольких особенно полюбившихся «ксив». Дикие девяностые славились хождением самых разнообразных документов, от смешных до устрашающих. У меня был целый чемодан различных удостоверений, которыми я прикрывался в разных ситуациях.

Однажды мы с друзьями поехали из Нижнего Новгорода в Москву выбирать подарки нашим женам и девушкам. Остановились в гостинице «Россия», которую я ценил за красивый вид на Кремль из окон верхних этажей. В тот приезд мы особенно хорошо погуляли, и я вместо Варварки поехал по Ильинке, въехал на Красную площадь и вместо гостиницы «Россия» оказался у Спасских ворот.

– Что-то непохоже на гостиницу… О, а вот и милиция, надо спросить! Скажите, как проехать к гостинице «Россия»?

– Ты знаешь, где ты?! Ты на Красную площадь заехал!.. Под кирпич! А под кирпичом…

– Спокойно, – говорю я, – я законы знаю!

И показываю совершенно офигевшим ментам удостоверение помощника начальника прокуратуры Нижегородской области. Что творилось с несчастными ментами и почему они сразу не открыли огонь на поражение, сказать не могу. Как мне рассказывала гоп-команда, сидевшая в машине и дружно гоготавшая, своей наглостью и огромной скоростью, с которой мы появились и исчезли, мы просто не оставили им времени на реакцию.

В России я всегда ездил на простых машинах, ибо был уверен, что не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Последние годы российской жизни я ездил только на «девятках», но менял их каждые два месяца. Первая машина появилась у меня сравнительно поздно, в двадцать три года, а еще через год Валера Зимаков купил мне права. Первая машина, прозванная «братской могилой», была списанная из автопарка «Волга». На ней всем офисом мы ездили, поджав ноги – днище было совершенно прогнившим. Все в этой машине держалось на проволоке и честном слове. Вокруг меня люди рассекали на джипах, но мне понты тех лет были не интересны, к тому же к технике я всегда относился более чем равнодушно. На «Волге» я проездил примерно год, и не проходило дня, чтобы от нее что-нибудь не отвалилось. В конце концов мне это надоело, и я взял водителя, поручив ему следить за машиной. Он пришел в ужас, когда на трассе у нас отвалился бензобак и я прикрутил его проволокой…

– У нас так тренируются спортсмены! Я заводил тонную машину в горку с толкача. Ноги качаются нереально! Я разгибал крылья и бампер, выгибал спиной помятую крышу – силовой экстрим, – когда я рассказывал такое в Америке, звучало это подчас неправдоподобно.

С «Волгой» связана и еще одна история. На зимней трассе кто-то впереди резко затормозил, и я, не справившись с управлением, перевернулся. Мимо проезжал ментовской уазик, из которого лишь высунулась физиономия и, увидев, что я жив-здоров, не сбавляя скорости, проехала дальше. Такое отношение при исполнении служебных обязанностей я забыть не мог. Два года нижегородская милиция отрабатывала свою халатность: когда меня останавливали дорожные службы, я показывал удостоверение помощника прокурора и запевал трагическую песнь о том, как я, истекая кровью, лежал на трассе, а мимо проезжали колонны милицейских машин. Стражи порядка конфузились за просчеты своих коллег и отпускали меня с миром. Эта история хорошо действовала, но была слишком запоминающейся, и, когда я рассказывал свою сказку по второму кругу, они бесились.

К счастью, достаточно нескольких рюмок, и меня тянет в сон. Но не таков был Сапуняша, который пил в промышленных дозах и становился только собраннее. О его деловитости после литра ходили легенды. Однажды ко мне в Новгород на квартиру, которую я специально купил для пьянок-гулянок, приехали саровские. Все выпили. Я пошел спать, а ребята – за куражом на местную дискотеку. Беспредельщик Бессмертный схлестнулся с местными и очень серьезно покрушил человек шесть. Моих ребят покрутили. Со стороны за происходящим наблюдал бесстрастный Сапуняша, выпивший к тому времени около двух бутылок «Абсолюта». Нормальный человек давно бы умер, но не таков был наш герой. Андрей резко подошел к ребятам из УБОПа, сунул удостоверение отдела по борьбе с международным терроризмом.

– Так, что вы себе позволяете!

– Что позволяем?

– Я тут ловлю большую рыбу, а вы всех распугали, занялись мелкой сошкой, против них и дела-то не возбудить. Шваль! – прорычал он и, уже уходя, зло добавил: – Так, этих всех отпустить и строиться на улице!

Ошарашенные менты сняли наручники, ребята слиняли и сели в машину ждать Андрея, который выстроил шеренгу.

– Имя, фамилия, звание и место службы, – цедил Андрей, всматриваясь в каждого, – завтра будет разборка у начальства.

После смотра он отошел и сел в тот же самый Grand Cherokee, где ждала его братва. Тут менты поняли, что их развели, догнали машину:

– Где тут этот, с ментовским удостоверением?

– Какие менты, мы тут все порядочные ребята, ментов с нами нет. Да подвезли какого-то, но он попросил остановиться и вышел. А кто такой, мы и не знаем.

В это время Андрей лежал вместо коврика на полу заднего сиденья. Его накрыли плащом и поставили на него ноги.

Впрочем, когда я приезжал в Саров, начиналась ответная гулянка. У меня была своя установленная схема праздника. Я открывал багажник с деньгами и раздавал пачки.

– Это тебе на вечер, это тебе, а это мне.

Потом все вместе мы шли играть в футбол на стадионе «Икар» и к восьми часам, вымывшись и наодеколонившись, совершали круг почета по «золотому кольцу» Сарова – по ночным ресторанам.

В то время один парниша из нашей команды открыл пивной ресторан «Яр» в старом доме физиков-ядерщиков на берегу реки. С него мы начинали. Там пили вкуснейшее мордовское пиво, любовались местными красотами и общались с саровскими девушками, до одури любвеобильными от местной радиации.

Но время не ждет, и следующим пунктом нашей культпрограммы было кафе «Айсберг», где я пил сухое вино. Впрочем, золотому правилу не пить сухое после водки следовали далеко не все, и проехать круг почета за ночь было не так просто. Здесь девушки были не хуже.

Пора в «Красную шапочку», где в мирные годы моего детства мы ели мороженое. Теперь заведение стало взрослым, а мы снова любимые гости! Тут уже я позволял себе выпить крепкого пойла, и к рассвету мы приезжали в кафе «Россия» – чикагское заведение города Сарова. Именно здесь случались неожиданные знакомства, постоянные драки и совершались самые громкие сделки. Когда рассветало, мы брали осетрину и ехали на озеро Протяжка. Девушки, которые оказывались с нами, относили наши спокойствие и сдержанность на счет нашего к ним уважения. Никому почему-то не приходило в голову, что даже такие ковбои могут притомиться.

При встрече с властями особенно помогало удостоверение борца с терроризмом, им я пользовался даже в Америке. Известный прохиндей и «великий знаток джиу-джитсу» Иосиф Линдер проводил курсы антитеррора, по окончании которых выдавалось красивое удостоверение офицера антитеррора на английском языке. Этим удостоверением я несколько раз пугал милицию, падая на сердобольных «братушек» и прося довезти меня до дому, потому как везу сверхсрочное задание и опасаюсь ловить случайную машину. Я очень любил так развлекаться, но старался не злоупотреблять доверием. Как антитеррорист я несколько раз незаконно ездил на машине в Мексику, но об этом речь впереди.

Карты, деньги, два ствола

Через две недели закончилась моя жизнь в гостинице, закончились и деньги. За машину хитрые американцы брали все больше и больше: начав со 160 долларов в неделю, через двадцать дней с меня запросили 300. Тогда я перестал платить и съехал из гостиницы на полюбившемся мне «Понтиаке» к Ленчику. Машиной я пользовался еще месяца полтора, до отъезда в Даллос – доехал до аэропорта, припарковал ее на охраняемой стоянке и улетел. Ибо нефиг!

Ленчик вызвался помочь перевезти вещи из гостиницы.

– Лень, спасибо, но ты же знаешь, у меня всего две сумки.

– Старик, в Америке из гостиниц положено увозить все! За все, что есть в номере, ты уже заплатил!

Ладно, думаю, делай, как знаешь. Из гостиницы мы вынесли в специально принесенных баулах все, кроме телевизора и кровати. На выходе нас не останавливали. Ленчик практично воспользовался тем, что в Америке я был никто и ответственности не нес никакой – платил наличными, номера социального страхования не имел – шикарное время безнаказанности и свободы. Ленчик был в восторге! У него появились подушки, одеяла, покрывала, посуда и прочая дребедень.

Из «Метрополь-Голливуда» я переехал в хипповский район у океана, недалеко от Венис-бич. Квартира, которую снимал Ленчик, была по-мужски загажена, но не лишена уюта и, я бы сказал, драматизма. Я поселился в углу комнаты и был счастлив.

С Ленчиком мы колесили по Лос-Анджелесу и окрестностям; он рассказывал мне об окружающем по-английски, а я, не зная слов, синхронно переводил на русский, стараясь разрабатывать интуитивное восприятие чужого языка. Эта моя теория овладения языком не лишена смысла, если сочетать ее с традиционными формами зубрежки и постоянного общения. У Лени я отпраздновал новый, 1995 год. Все гости были выходцами из России, до одури гордились своим отъездом из Совка в Америку и делали вид, что по-английски говорят лучше, чем по-русски.

Я рассказывал им про свое светлое прошлое, и никто мне не верил, говорил о будущем, и мне тоже никто не верил. Люди просто не могли понять, зачем я уехал и зачем, черт возьми, приехал. Когда-то Михайло Ломоносов приехал в Петербург, а вокруг – утонченные дураки, с которыми он не знает, как и о чем разговаривать. Они образованны и не смеются над ним во все горло, а исподтишка подшучивают, высмеивают за спиной. Он старше многих, неуклюжий и неповоротливый, с огромными сильными руками.

Примерно такое чувство не раз сковывало меня в русской тусовке Америки, оно ушло сразу после победы над Танком Эбботом, когда я стал чемпионом UFC, а среди американцев – после выхода картины «Пятнадцать минут славы».

В тот Новый год мы пошли в какой-то бункер, где пели обкокаиненные в хлам дети андеграунда или, что вероятнее, мальчики-мажоры. У всех и всюду было дикое количество разнообразной наркоты, мне просто стало противно, я вышел из клуба-бункера, сел в машину и уснул. Говорят, как Новый год встретишь, так и проведешь, но столь насыщенного событиями года, как 1995-й, у меня, наверное, не было за всю жизнь. Через несколько часов и Ленчику с друзьями стало погано – мы вернулись домой.

Недавно я встретил Ленчика, нам не о чем было поговорить…

Афера Межерицкого

Переселившись к Ленчику, я старался не расслабляться и день начинал с разъездов по киностудиям, со знакомства с самыми обычными и необычными людьми. Если повода и желания совершать визиты не было – просто катался и гулял по городу. В те дни я столько времени провел на улицах Лос-Анджелеса, что теперь мог бы, наверное, составить карту с указанием точек моих знакомств и связей. Денег к тому времени у меня не было, и общение с людьми стало чище, от меня сразу отставали ребята, желавшие выпить за мой счет. Тянуло ли меня обратно на ринг? Нет, нет и нет. Я всего достиг, все доказал и не хотел большего. Но поддерживать свою физическую форму для спортсмена как наркотик, и вот однажды, когда проходил мимо клуба LA Fitness, сердце екнуло – дай-ка зайду. Вдруг удастся потренироваться на халяву. Это было важнее еды.

Смотрю, у одного парня сломаны оба уха – точно боец. Познакомились. Сережа Межерицкий занимался вольной борьбой; он стал моим первым близким приятелем в Америке, именно он больше всех помог мне понять и принять настоящую Америку, а его совет заняться делом и идти на «бои без правил» был самым резонным. Первые месяцы жизни в Америке мне помогли выжить борцы, которых я встречал. Спасибо вам, друзья! С борцами я всегда себя чувствовал просто и естественно, поэтому очень скоро с радостью принял приглашение переселиться к Межерицкому – общество Ленчика, вернее, его друзей, было мне чуждым. Сережа помог мне вернуться в спорт, направил в академию джиу-джитсу семейного клана Грейси в Торенс и в WOW!Promotion, руководитель которого, Арт Дэвид, отбирал борцов на соревнования The Ultimate Fighting Championship (UFC).

Чтобы понять, чем являлись тогда для Америки бои UFC, необходимо несколько пояснений. Сама идея соревнований была мне и близка, и понятна: выявить наиболее эффективный стиль единоборства и, соответственно, абсолютного чемпиона. В результате оказалось, что доминируют самбо и джиу-джитсу, очень похожее на самбо. В таких боях правила бесполезны, элементарные ограничения (запрет на удар пальцами в глаза, на использование зубов, то есть нельзя кусаться) и присутствие рефери – это все, что нужно. Именно такими были первые семь соревнований. В трех из них я участвовал.

После седьмого чемпионата появились правила, и бои стали спортом. Временное ограничение – нелепость. Выносливость – самое важное в боях без ограничения по времени и приемам. Появились бойцы, выжидающее время, появились подкупные судьи, необъяснимые очки. Бойцы стали выступать в одних плавках, пропитывать тело детским маслом, которое выходило с потом, делая человека скользким, как лягушка. Бои без правил были хороши максимальной приближенностью к повседневной жизни, где победа – капитуляция противника. Когда появились правила, борьба перестала быть прикладной и стала спортом.

Бои за звание чемпиона UFC были главной новостью в жизни простых американцев, да и в спортивном мире. Задумал чемпионат бразильский адвокат Рориан Грейси, и с помощью двух своих учеников, Арта Дэвида и Джо Силвера, сумел преобразовать идею в медийный проект и предложил его продюсеру Бобу Мейровицу из Нью-Йорка, который договорился о трансляции боев на платном TV. У соревнований оказалось три владельца: 50 % дохода отходило Бобу Мейровицу, 25 % – Арту Дэвиду, 25 % – клану Грейси.

В качестве основного бойца первых соревнований выступил Ройс Грейси, и, естественно, клан Грейси отбирал бойцов под Ройса, который неплохо знал партер, в то время совершенно не принятый в боях. Задумка оказалась востребованной. Ройс Грейси стал трехкратным чемпионом соревнований, бразильское джиу-джитсу, которое он представлял, было на пике славы. Деньги лились рекой, видеокассеты и любые учебные пособия расходились сотнями тысяч. По всей Америке открывались учебные студии и центры, из Бразилии приехала целая армия учителей, ученики валили валом. А самбо и самбистов просто не было.

Были люди, наверное, сильнее меня в других видах единоборств, но они приезжали и расслаблялись («Сделано большое дело, что, я не имею права отдохнуть?!»). Первые месяцы, со своими собратьями, уже осевшими и опустившимися, они пили и гуляли или подсаживались на доступную наркоту и через год опускались на самое дно. В смешанных боях, думаю, я был единственный человек в России, который мог выиграть UFC. Сложность в получении визы делала мою историю исключительной, к тому же многие борцы из России не заключали обычные для того времени контракты, жадничали, не соглашались работать за 40 или 50 % («А чо это я должен отдавать?»). Много было талантливых, честолюбивых, сильных, но почти никто не доходил до финиша…

– Что ты занимаешься ерундой, вот, посмотри! – и Сережа Межерицкий включал телевизор, где постоянно шла реклама UFС-4. – Вот куда тебе нужно, а ты к каждому встречному со своим актерством лезешь! Знаешь ведь сам, что и тут полно умников и красавчиков, которые из года в год разъезжаются ни с чем. Выступи, получишь green card, а на блюдечке с золотой каемочкой никто и ничего тебе не принесет!

Это я и сам знал, но, как часто бывает, чужого мнения не хватает для принятия окончательного решения. Сережа уходил на работу в компьютерную фирму, а я бежал в горы, разделяющие долину Сан-Фернандо и Лос-Анджелес. И вот, часами бегая по горным тропам, по которым нормальные люди и ходили бы с трудом и опаской, я согласился с аферой Межерицкого и решил: нужно идти в кино через спорт.

Сейчас мне интересно было бы узнать о Сереже. Где он и что делает? Я не знаю. Совсем недавно в новостной ленте сообщили о задержании некоего организатора огромного преступного синдиката по переправке нелегальных эмигрантов в Америку. Руководил синдикатом Сергей Межерицкий. Возможно, это он, особенно если учесть стремление моего друга заработать миллионы. Тогда Сережа собирался в Россию и делал под заказ какие-то порносайты.

Клуб армянского дзюдо и самбо Гокора Чивичеяна

Я решил использовать все свои умения и навыки как плацдарм для штурма мирового кинематографа. Как бизнесмен, я не мог действовать без документов, зато в спортивных соревнованиях участие без документов допускалось. В январе 1996 года я сдружился с Гокором, который держал армянский клуб дзюдо недалеко от моей первой гостиницы. Знакомство началось с борьбы. Я очень легко его выигрывал по дзюдо, бросал, в партере делал болевые или удушающие. Гокор задумался и по-восточному мудро предложил:

– Приходи ко мне в клуб. И сам тренироваться будешь, и меня потренируешь.

С трех до пяти я инструктировал Гокора по броскам, болевым и удержаниям из арсенала Кстовской школы самбо, а с пяти до семи тренировался в общей группе. Гокор первый протянул мне руку дружбы, а когда ты в чужой стране, это более чем важно. Есть такая традиция: бойца на соревнование выводят – команда, друзья, спарринг-партнеры. Гокор выводил меня на первые два чемпионата, для его школы это была лучшая реклама. Однажды перед самым боем Гокор начал массировать мне шею, и я очень сильно ударил его по рукам. До боя меня вообще нельзя трогать, а за полчаса до схватки любое прикосновение буквально мучительно. Я сосредоточен, я один, я выживаю, я гладиатор, я иду на смерть – мне не до суеты. За двое суток перед боем я еще могу разговаривать, а в день перед боем уже стою напротив соперника. Мне бы очень хотелось узнать, как готовили воинов перед решающим сражением, гладиатора перед поединком. Уверен, в каждой стране были свои секреты.

Деньги у меня почти закончились, я экономил каждый доллар, но был свободен и полон надежд. В клубе я познакомился с прекрасными ребятами – умным Каро и тюфяком Джорджем. Ребята видели мое положение и, зная, что я никогда не возьму ни денег, ни подарков, шли на благородную хитрость.

– Олег, можешь дать машину? Нужно по делам съездить, – говорил Каро.

Вечером в багажнике я обнаруживал огромные пакеты продуктов… Почти в первые дни знакомства Гокор пригласил меня выступить на открытом первенстве по дзюдо, проходившем в Калифорнии. Тогда я весил примерно 87 килограммов, был вечно голоден и – чтобы меньше хотелось есть – постоянно спал. Недоедание сказывалось легким головокружением, но я прекрасно дышал.

По привычке я выступил в тяжелой категории и выиграл чистой победой все поединки. Американское дзюдо было очень слабым по сравнению с русским. Следом за чемпионатом по дзюдо был устроен открытый чемпионат без весовых категорий – отличная традиция старого дзюдо, где приоритет отдавался технике. А следом – специальный турнир, в котором оценивалась только чистая победа. Все эти чемпионаты я выиграл и стал американским чемпионом по дзюдо – за мои победы все члены команды Гокора получили по кимоно.

Когда я стал чемпионом, Гокор объявил себя знатоком самбо и моим тренером. Его можно было понять – самбо стало популярным, а ему нужно было зарабатывать.

Кроме армянского дзюдо, я стал регулярно посещать клуб LA Fitness, где познакомился еще с одним русским – Сергеем Ткачевым, таким же нелегалом из России, как и я. Сережа всегда казался мне человеком самоуверенным, все знающим и все понимающим. «Уж ему-то известно, что нужно делать и как жить в Америке», – думал я. Сережа был профессиональным волейболистом и, уехав из России, поселился в Мексике. Там он тренировал мексиканскую сборную. Его принимали за белого аргентинца – так хорошо он изъяснялся на испанском. Но беда была в том, что Мексика не нравилась Сереже, там он не мог найти себя и нелегально переехал в Штаты. Сейчас Сережа таксист, а тогда у него были наполеоновские планы, о которых он рассказывал всем с достоинством и абсолютной уверенностью. Сережа собирался играть в IVP (пляжный волейбол), но дальше разговоров дело, к сожалению, не пошло. Когда я встретил его, он занимался бог знает чем, только не волейболом. Тут уже я выступил в роли Межерицкого.

– Ну, чем ты занимаешься?

– Я готовлюсь к выступлениям и уже подписал контракт на 30 % с одним промоутером-одесситом. Я живу у него дома, он дает мне деньги и оплачивает тренировки. Думаю весной заиграть… и вот тогда бабки пойдут сотнями тысяч!

Но деньги так и не пошли, свой первый выигрыш Серега спустил в казино и, как часто бывает со слабым человеком, вдруг потерявшим достигнутое, – так и не смог заставить себя снова работать. Однажды мы с Ткачевым приехали на соревнование бразильского джиу-джитсу, увидели Грейси и подошли к нему. Я решил не тянуть и с помощью Сережи начал наступление:

– Познакомьте меня с кинопродюсерами, а я буду бесплатно помогать вам, покажу приемы, которых вы никогда не видели.

Нас пригласили на встречу в клуб джиу-джитсу. Мой Сережа говорил по-испански, бразильцы – по-португальски, и каждый из нас – немного по-английски. На меня посмотрели, меня послушали, скептически улыбнулись, одели в кимоно – показывай, умелец. Я стал бороться и очень этично одолевал каждого, на меня выставляли нового и нового инструктора, чемпионов по джиу-джитсу, и на сладкое – семейство Грейси. Весь зал страшно злился. Рориан Грейси очень внимательно следил за моей работой, похвалил и отпустил ни с чем.

Много позже в Playhouse West, где я учился, приходили актеры, режиссеры. Мэл Гибсон, например. И Гибсон, и все другие давали примерно одинаковое определение успеха:

1/3 тяжелой работы, 1/3 таланта, 1/3 везения.

Определение более чем верное! Одним из пунктов программы моей подготовки к Голливуду должна была стать демокассета с моими боями. Специально для того, чтобы такую кассету составить, мне, зажравшемуся бизнесмену, пришлось выйти на ринг. Если предположить, что необходимый для успеха талант у меня был, тяжелая работа была выполнена во время многолетних изнуряющих тренировок, то выступления последнего года были безусловной удачей для меня как спортсмена и человека.

Спорт, как и мечта о кино, стал отдушиной в мерзком крысином мире бизнеса и криминала, в котором я жил тогда, в дикие девяностые годы. Вспоминая все тогдашние беды и проблемы нижегородской жизни, я говорю себе: сел бы на самолет и улетел в Гоа, подальше от мышиной возни… Но любая моя отлучка, даже на несколько дней, воспринималась примерно так: деньги прятать повез, гад; или: отдыхать поехал, гад. Спортивные соревнования были хороши еще и тем, что к ним относились с уважением и бандиты, и коммерсанты. Для меня же соревнования были лучшим отдыхом. Все мои тренировки в то время сводились к редкой игре в футбол и редким кроссам. Перед соревнованием мне достаточно было три раза прийти в зал побороться.

Я понял: человек должен осознать, что именно дано ему Отцом. А поняв это – развивать свой талант. Все остальное нужно научиться обходить, защищаясь от неизвестного, прикрывая свои слабые стороны. Человек рождается с определенными данными, характером, внешностью, внутренним настроем, к которым нужно прислушиваться. Творчество должно быть основано на таланте. То же самое можно сказать про спорт. Все стили единоборств интересны, и от каждого ты можешь взять что-то для себя. Цель – создать свою систему, не подстраиваясь под уже созданные кем-то схемы. Мне всегда очень хорошо давалась борьба на земле – партер, которую я определял как драку бойцовских собак, всегда залезающих под брюхо. Партер – особый раздел борьбы, ты чувствуешь соперника всем телом, используешь все тело, правильно распределяешь вес. Глаза в партере не нужны, они только мешают. Глаза могут обмануть, но чувство соперника обмануть невозможно. В схватке ты чувствуешь, какие мышцы готовы к максимальной работе. Это чувство полководца, который не реагирует на обманки противника.

Итак, я вышел на ринг Третьего чемпионата Евразии по джиу-джитсу в Новороссийске. Приехали ребята со всего бывшего СССР, многих я знал. Традиционная борьба в то время проходила в стойке. Я выигрывал, но зрителям мои победы не были понятны. Никто, за исключением профессионалов, не понимал, что же особенное и волшебное делаю я в партере и почему сдается любой боец. Ударной техникой я тогда принципиально не занимался после одного удара в общежитии политехнического института, где я жил, обучаясь на электрика судов дальнего плавания. Слишком легко давались мне эти удары и слишком они были сокрушительны.

Я снова окунулся в спортивное общество, где противники после боя обнимают друг друга и с перебитыми физиономиями идут купаться в море. С моим вечным Санчо, а тогда и оператором – Андреем Сапунковым, мы объехали после соревнований все побережье Северного Кавказа, пили «Абрау-Дюрсо», которого тогда не было на прилавках центральной России. Мы проехали весь Крым, останавливаясь в лучших гостиницах, угощались в лучших ресторанах. Сейчас, когда я пересматриваю ленты, снятые мной по дороге из окна автомобиля, мне особенно бросаются в глаза убогость и серость российской действительности и наше беспредельное счастье. За победу в чемпионате мне дали две тысячи долларов. Помню тот трепет и радость, которые я испытал к этим честно заработанным деньгам. Они были для меня священны, и я хотел потратить их на что-то чистое. Тогда я зарабатывал в месяц по 20 и даже по 200 тысяч, но как могут деньги с продажи спирта и водки сравниться с призовыми?!

Следующее соревнование, в котором я участвовал, – первенство России по джиу-джитсу, устроенное на автозаводе в Нижнем Новгороде. Более неподходящее место сложно было представить: мрачный, удаленный район; неслучайно в Америке о подготовке любого мероприятия говорят: location, location, location. Тот турнир я полностью профинансировал – отдать на хорошее дело пятьдесят-сто тысяч было очень приятно. На соревновании я впервые встретился с прекрасным дзюдоистом и ударником из Перми Владимиром Худеньких, с которым поддерживаю дружеские отношения до сих пор. В той физической форме, которая тогда была у меня, выиграть Володю было очень сложно. Я брал измором, выносливостью. Но точно знаю: никто мне не подсуживал.

На следующий, Четвертый турнир Евразии по джиу-джитсу в Новороссийске я совершенно обнаглел и приехал с женой Миленой Филипповной, а мой вечный спутник Сапуняша – с женой Ромашей. Как известно, там, где женщины, никакого спорта быть не может. Всю ночь перед боем я протанцевал на волнорезе под песни Анжелики Варум и Лени Агутина, «Абрау-Дюрсо» лилось рекой.

Наутро я не мог вспомнить, куда мне нужно идти. Милена Филипповна растолкала и отправила меня на соревнования, с которых я, честно говоря, хотел по дороге сбежать. И вот началось страшное. В первый бой против меня выводят кикбоксера, который за первую же минуту наносит по моей ноге пять сумасшедших ударов. Нога сразу превратилась в сплошную гематому, которая болела еще месяц. Видя мое непонятное состояние, он решил провести удар рукой, ну тут уж я промахнуться не мог в любом состоянии и, затащив его в партер, сделал болевой. Но если для него мучения закончились, для меня только начинались. Голова раскалывалась, я буквально засыпал на ринге. Мой следующий соперник – Владимир Худеньких… тут я пожалел, что родился, и проклял все на свете. Отчетливо помню, как с каждой минутой трезвел, и чудовищное похмелье буйствовало в моем теле. Хорошо, что меня не вытошнило на ринге. Основное время закончилось со счетом 2:2, дополнительные две минуты дали каждому из нас еще по очку, дают еще две минуты…

«Все! Если выживу, – думаю я, – никогда больше не выйду на ринг! Никакого спорта!».

И тут я чувствую, что у меня появляются силы, а Володя, наоборот, устает. Сложность тех соревнований для меня была еще и в том, что в партере можно было находиться не более десяти секунд. Я выиграл. Все, пора уходить.

– Олег! Ты куда? А в финале кто выступать будет?

Пушкин! Еще и финал! Я забыл про финал… Но финальный бой был легким, и я выиграл на первой минуте. Я снова чемпион.

Вел те соревнования Иосиф Линдер, околоспортивный деятель, никогда не выступавший на ринге эксперт по джиу-джитсу. Иосифу я не нравился. По его мнению, борьбой в партере я убивал красоту и зрелищность всех соревнований. Иосиф награждает меня и говорит:

– Поздравим Олега, это была его лебединая песня. В России нет человека, который выигрывал соревнования подобного ранга в тяжелом весе четыре раза.

Двадцать шесть лет, старик, пора вешать коньки на гвоздь, молодым вперед шагать!

Когда я уехал из Лос-Анджелеса в Даллас готовиться к боям на UFC, мне нужно было собрать документы на green card. Жена и друзья пересылали мне необходимые грамоты, сертификаты и прочие бумаги. Я позвонил Иосифу Линдеру с просьбой прислать бумагу о моей четырехкратной победе. Линдер ответил коротко:

– Двести долларов.

Я не стал вспоминать, как ему же я выделял десятки тысяч… положил трубку, на глаза навернулись слезы, и еще недели две к горлу подходил комок. Тогда я заработал 40 долларов за весь месяц. Для меня этот человек перестал существовать… Но сейчас, по прошествии многих лет, я благодарен ему за энтузиазм в организации тех соревнований.

После той победы я наконец-то поправил здоровье. Мы сняли второй этаж ресторана с видом на озеро Абрау-Дюрсо, привезенными деньгами я платил за все празднования этого соревнования. А две тысячи, которые мне снова дали в качестве приза, бережно хранил. Именно эти деньги я взял с собой через полгода в Америку.

Драка

Впрочем, была первопричина моего повторного выхода на ринг. Я проиграл драку. Этот проигрыш и заставил меня снова стать спортсменом.

Из Нижнего в мой родной Саров я старался приезжать как можно чаще. В Нижнем я – крупный бизнесмен, в Сарове – просто король. Там были все мои друзья и подруги, которые по сравнению со мной были неоперившимися птенцами, детьми. Все они так или иначе занимались спекуляцией. Да и сам город Саров называли в те годы городом-спекулянтом. Причина проста: когда весь Союз страдал от дефицита, в нашем закрытом городе были созданы все условия для безмятежной жизни – маленький советский рай. Было время, когда гусиный паштет в Сарове никто не покупал, свободно продавалась черная икра и все возможные продукты. Модная заграничная одежда и обувь первым делом появлялась именно в Сарове. И конечно, при общем перестроечном дефиците все это вывозилось на главный рынок сбыта – в Нижний Новгород.

В Сарове мы представляли группу, верховодившую в городе. Костяк был такой: три боксера – Валера Зимаков, Валера Анчихоров (их уже нет в живых), Бессмертный (сейчас в тюрьме) и я. Бессмертный был типичным беспредельщиком, очень обаятельный человек и абсолютно без тормозов. На нем не было живого места от прострелов и порезов, но парень, что называется, родился в рубашке, из любой передряги он выходил живым, поэтому его звали Бессмертный. Из бокса он ушел по двум причинам: надоело и желудок посадил бесконечным пьянством. Он не боялся выезжать из города, что тогда считалось смелостью. Он был в сборной Союза по боксу, дружил со звездами спорта – Баскуновым, Костей Цзю, стал вторым на чемпионате мира среди юниоров. Но бедой Бессмертного было то, что он человек внушаемый. Люди, как известно, бывают разные, – и вот он уже стал одним из адептов некой новой религии. Сейчас он сидит в тюрьме как член своеобразной преступной группировки. В тюрьме его вытащили из петли. Живи вечно, Бессмертный!

В Нижнем я жил по понятиям, а в родном Сарове больше отдыхал. Одним из редких исключений было «грандиозное» воровское предприятие в Сарове – кража редких ковров из какого-то кооператива. Парень с кликухой Барыга работал в мебельном кооперативе и подготовил кражу сотен метров левых, нигде не учтенных ковров. Риск был сведен к нулю. О наших махинациях наверняка знали, но милиция на такие вещи в то время внимания не обращала: вор у вора дубинку украл. Впрочем, я все равно действовал осторожно и продуманно. С помощью моих знакомых нижегородских ментов мы переправили ковры в Москву, но продавали их с огромным трудом. Навар был мизерным, а волокита страшная. Следующим совместным предприятием стала скупка в Сарове по госценам мебели и продажа снова в Москве, тут уже прибыли были больше. Я стал вкладывать свои деньги, при этом сам грузил и разгружал, не гнушаясь никакого труда. Финансовое преимущество торгового метода над криминальным было налицо, барыга, продавший наши ковры в Москве, получил столько же, сколько и мы все.

Мы были крестными отцами, у каждого свои дела, но все равно вместе. И все же чем дальше, тем больше мы отдалялись друг от друга. Бизнес предполагает единоначалие. В какой-то момент Валера Анчихоров решил продать золото, которое ему за бутылку приносили местные алкаши. Золота было собрано немало, и продать его можно было только в Нижнем. Так как со мной Валера делиться не хотел, он стал действовать через свою шестерку. Получилось так, что целая цепочка подставных лиц вышла в Нижнем именно на меня.

Я познакомил курьера с покупателем, в роли которого выступил беспредельщик и талантливый кидала Грач, забравший все золото и, кажется, подсунувший фальшивых денег. Грач исчез, а ребята остались с куком. Типичное кидалово того времени. Когда я узнал, что это было золото Анчихорова, испытал злорадство: вот я тебя и наказал, получай за свое крысятничество. Но нельзя, даже в ответ на обиду, совершать такие поступки! И я получил ответный удар судьбы.

Без приглашения ко мне приехала моя боксерская троица.

– Пацаны, чего не позвонили, я бы встретил!

– Так, Олег, рассказывай, как кинул наше золото…

– Так это ваше золото?! Если ваше, тогда почему я не в курсе? Решили не делиться, а теперь приехали, типа, с наездом?!

Бессмертный и Зимаков поняли, что разговор ни о чем. С ними я договорился: мол, попытаюсь сделать возврат, хотя, конечно, шансов не было никаких. Получилась, говоря языком тех лет, классическая непонятка. Анчихоров же все пытался набить мне морду. Он умел разговаривать только так.

С тех пор мы стали врагами. Не имея возможности добраться до меня в Новгороде, он стал третировать моего двоюродного брата.

– Олег, что он на меня наезжает? Ты разберись там! – однажды пожаловался брат по телефону.

Я тут же поехал в Саров. Вечер, кафе «Россия». Именно там тогда проходили самые громкие гулянки. Там, конечно, гуляет и Анчихоров. На мне был нарочито шикарный костюм, украденный в Москве из машины какого-то дипломата. Костюм подогнала братва. Я молодой, двадцатитрехлетний, но уже растренированный и слегка отечный от алкоголя. Тогда почти никто не пил вино, а я шиковал, покупая самые дорогие элитные вина.

Все кафе, человек двести, вышло на улицу смотреть нашу драку. А я, поддавшись общей моде, броски, болевые и удушающие считал неприменимыми для уличной драки, драться-то нужно, как Ван Дамм, красивыми ударами. Минут сорок мы махали руками и ногами, и вот я делаю удар ногой, который он удачно перехватывает, и со всей дури я падаю головой об асфальт и получаю еще пару ударов. Слава богу, мой тренер, тоже смотревший нашу драку, подбежал и оттащил Валеру… В Нижний я уехал с подбитыми крыльями и трещавшей головой, но главное, в подавленном, униженном состоянии.

А в это время спортивная общественность Новгорода была увлечена готовившимся чемпионатом джиу-джитсу стиля иригуми-го – те же бои без правил, только в кимоно и с элементарными ограничениями и остановками. Я не собирался идти на ринг. Я бизнесмен, у меня самые красивые девушки, у меня бизнес – зачем подставлять голову под удары? Но на мне висело поражение от Анчихорова, и я пошел. Первый бой я выиграл ударами, а во всех последующих автоматически перехватывал первое же движение соперника рукой или ногой, делал бросок и во время падения – болевой. Чистая победа. Я снова чемпион России, на этот раз по джиу-джитсу иригуми-го полный контакт.

После победы я стал самостоятельно разрабатывать приемы, приспосабливать самбо и дзюдо под драку. На тренировках просил ребят бить меня не жалея, связывал движения стойки и партера, снова начал бегать, снова пошел на штангу и в качалку – стал значительно увереннее в движениях. Алкоголь перестал пить вообще. Прошло три месяца. Я снова приезжаю в Саров, все еще молодой, в меру красивый и богатый. После футбола, на котором мы с Валерой играли в разных командах, говорю:

– Валер, чего ты дергаешься, пойдем в ринг, попробуй еще раз сделать то, что ты сделал.

О чудо, он делает движение – и сразу стучит по мату, орет от боли или теряет сознание от удушающего. Что бы он ни делал – результат один. Он растерян и понимает: я доминирую во всем. Люди, как и животные, чувствуют сильного. После этого Валера сник, разругался с ребятами, начал свой бизнес. Где бы я ни появлялся, он вставал и уходил. Когда я уехал, Валера немного воспрянул, но на свою беду так и не научился общаться и быть осторожным… Через полгода он исчез, а еще через полгода его и смотрящего города нашли в лесу. Убиты на стрелке.

Агония Грейси

В Америке все шло своим чередом… Мне, как помнит читатель, необходимо было доказать свою уникальность, для начала в WOW!Promotion – влиятельной организации, отбиравшей бойцов на соревнования UFC. Руководитель этой конторы, Арт Дэвид, человек очень милый и вместе с тем хитрый. Его я всегда представлял итальянским лисом в театрализованной постановке. Через некоторое время после посещения клуба Грейси я пришел к Арту Дэвиду. К моему удивлению, рядом с ним в кимоно сидел Рориан Грейси. Мы поговорили. Как и всем в Америке, я показал свою кассету с российскими боями и сказал фразу, десятки раз повторенную американскими СМИ:

– У меня удар руки – как у Тайсона, удар ноги – как у Била Суперфута Вилса, а в партере я Олег Тактаров.

Мои слова очень понравились Арту Дэвиду, и, как мне тогда казалось, по благосклонной рекомендации Рориана Грейси меня приняли на соревнования. Спустя годы Дэвид сказал мне, что Грейси был резко против моей кандидатуры. Но Дэвид уже не доверял «семье» и решил, что лучшей рекомендации, чем ругань Грейси, быть не может. Именно Грейси отговорил Дэвида приглашать на соревнования Александра Карелина и Майка Тайсона – он очень боялся сильных бойцов для своего брата, на первые турниры набирались клоуны. Впрочем, и Грейси к этому времени отступали, Рориан продал свои 25 % акций за очень круглую сумму и старался достойно вывести брата Ройса из соревнований. Грейси уходили, наступало время сильных.

Боб Мейровиц купил к этому времени все 100 % акций UFC, и Арт Дэвид дорабатывал последний чемпионат. На пятый UFC Дэвид, согласно договору, набирал бойцов последний раз, ему заплатили большие деньги, и он уехал в Лас-Вегас, где купил дом и несколько лет просто рыбачил на озере, отдыхал от мяса и крови. Соревнование полностью менялось, на свое место Арт Дэвид пригласил «великого промоутера из Техаса» Бади Албана. Уходившие в тень Грейси и Арт Дэвид были частью бойцовского мира, понимали особенности и специфику каждого спортсмена и соревнований в целом. Бади Албан был дебилом из Техаса, который не понимал ничего, никогда и ни в каких боях не участвовал и, думаю, вошел в доверие благодаря своему патологическому вранью. Он врал всем и всегда. Врал преимущественно о собственном могуществе и мудрости. Бади – это клоп, присосавшийся к прибыльному делу. Но Бади нужны были самые сильные бойцы, чтобы он мог с каждого соревнования получать проценты от выигранного боя.

С Бади мы подписали контракт на три года, 40 % призовых отходило ему. Хотя денег у меня не было вовсе, я шел на бои не с целью заработать, а лишь с желанием привлечь внимание к собственной персоне и получить green card. Указанные в контракте три года меня не пугали, ведь текст контракта не был переведен на русский, а значит, в суде я мог доказать собственную неосведомленность. Английский я постоянно учил и был прав. Я не хотел и не собирался надолго становиться бойцом и спортсменом, для меня это был пройденный этап, я ждал другого. Все мои мысли были о кино и только о кино.

Как я жил в те дни? Ходил с Сережей Ткачевым по пиццериям и ел салаты, которых на два доллара можно накупить гору. Безудержные излишества российского нувориша сменились испытаниями и постом. Резкая смена питания пошла мне на пользу, я был как борзая, и, думаю, мне сразу нужно было ехать на UFC-5 – моя техника, сила и выносливость оставались на очень высоком уровне. Но дебил Бади заявил:

– Если ты хочешь выступать, то должен повременить и ехать готовиться в Техас. Там отличные ребята, тебя обеспечат жильем, потренируешься.

Мне купили самый дешевый билет до Далласа, и в середине февраля 1995 года я улетел из Лос-Анджелеса.

Победители «Белого дракона»

К тому времени я уже был победителем боев без правил. Правда, рижских, зато первых на постсоветском пространстве и очень жестоких…

После того как я четыре раза подряд выиграл соревнования Евразии по джиу-джитсу и Иосиф Линдер отправил меня «на пенсию», неожиданно пришло приглашение в Ригу на чемпионат «Белый дракон» – первые бои без правил на территории бывшего СССР. Приглашали меня и Макса Кузина, моего нижегородского товарища. Макс – Лев по знаку зодиака, красавец, любитель эффекта и позы, его техника была значительно зрелищнее моей, и, хотя он занял на последних соревнованиях только пятое место, его запомнили. Рижские бои отличались самым буквальным пониманием формулы «без правил»: правил не было никаких, а рефери нервно прыгал по рингу, не понимая, что ему делать. Каждого второго бойца увозила карета скорой помощи.

– Я поеду на любые соревнования, хоть с чудищем о трех головах, и выиграю! Олег, мне нужен реванш! – говорит Макс.

Я репу почесал, думаю про себя: круто, наверное, с чудищем хоботистым встретиться и удушающий на три головы сделать…

– А!.. Поехали на фиг! – говорю.

Все артисты и спортсмены знают – удобнее путешествовать одному, вчетвером, восьмером и т. д. Одно купе, одна машина, два двухместных номера гостиницы… Мы и поехали: Макс Кузин, Сапуняша, нижегородский тренер по джиу-джитсу Володя и я. До Москвы ехали пьяные и веселые, я уже чувствовал себя режиссером, выбегал вперед, залезал на деревья, высовывался в окно поезда – снимал триумфальное путешествие. На Рижском вокзале я снова с камерой у билетного окошка:

– Девушка, улыбнитесь нам – перед вами будущие чемпионы первых боев без правил свободной России! – говорит Макс.

– Ребята, Латвия – суверенная страна, у вас виза и загранпаспорта есть?

Тут мы понимаем, что забыли про все формальности, а поезд отходит через два часа… Что делать? Макс скис.

– Так-так-так. Собрались, значит, едем. Все равно я за все плачу, вы в любом случае ничего не теряете. Поехали, а там будь что будет.

И уже в окошко говорю:

– Девушка, продайте нам билеты до Риги! Нас не могут не пропустить, мы же спортсмены! – и, показывая на Макса: – Это потенциальный чемпион. Уверен, он вам привезет свою победу.

Девушка подумала и решила от победы не отказываться. На границе нас, естественно, с руганью ссаживают с поезда.

– Не снимать на камеру, это государственная граница! Руки за спину! С вами будут разбираться правоохранительные органы!

– Макс, молчи, – успеваю прошептать моему герою.

Сажают нас в отстойник, в котором… висит боксерская груша! И Макс выплескивает всю свою досаду и энергию на нее. Входят погранцы, Макс с ожесточением бьет по груше и выделывает такие кульбиты, каких ни в одном кино не увидишь.

– Ребята, а вы кто такие-то? Где так научились?

Рассказываем, что едем строить бои без правил.

– Блин, вы классные ребята, давайте мы вас на следующий поезд посадим. Паспорта оставите у нас, типа, мы вас не знаем и вам не помогали, а на обратном пути заберете. Удачи вам, пацаны! Обидно будет, если вы не проедете, вы ж там всех порвете!

– Вот именно, – говорю, – обидно будет.

Обнялись с пограничниками и уехали.

В Риге бои проходили в местном цирке. Смотрю: в гримерках и раздевалках собрались какие-то монстры, лупят в стену, кирпичи лбом ломают. Чудища трехглавые!

Соревнования проходили два дня. Обычно перед боем я сосредотачиваюсь, стараюсь не отвлекаться ни на что, а тут думаю: надо посмотреть, что за бои такие. Неприятные мурашки бегали, когда я видел, как люди банально калечили друг друга. Чувство страха само по себе очень хорошее и для бойца необходимое, оно помогает собраться, помогает сделать максимум того, что ты можешь. Бои, на которые я выходил без страха, были неудачны. В Риге чувство страха-самосохранения зашкаливало, я вообще не привык бить людей, техника и выдержка – вот то, что я любил и тренировал. Смотрю, выходит мой Макс, незлобный, гуманный человек, и лупит соперника, да так, что у него все лицо синее. Его бой очень понравился зрителям, Максу преподнесли дорогие подарки. Зритель был весьма специфический: в основном рижские бандиты, сопровождавшие их дамы и всевозможные силовые структуры, включая известный рижский ОМОН, поспособствовавший вскоре нашему стремительному отъезду из суверенной страны. Криминальные авторитеты Риги Макса зауважали – его буквально носили на руках, подсовывали ему самых красивых женщин.

Рефери объявляет мой бой. Я выхожу на помост – против меня скала, голиаф. Я одеревенел. Он сразу начинает атаковать, я интуитивно отступаю, прохожу в ноги, накидываю удавку, перекидываю его и в кувырке доделываю удушающий. Парень сдался, потому что наверняка чувствовал: еще десять секунд, и у него просто отлетит голова. Бой продолжался меньше минуты.

Меня часто спрашивают: завершал ли я когда-нибудь свои болевые и удушающие приемы. Нет, никогда. В детстве мой приятель Леша Анохин попросил его придушить, и в те пятнадцать секунд, когда я тряс его за ноги и делал искусственное дыхание, я сам от ужаса едва не потерял сознание. Можно сломать случайно, но, по счастью, люди чувствуют боль, и в предельной ситуации срабатывает инстинкт самосохранения – противник сдается. К тому же мои приемы очень болезненные.

Парень, которого я победил, был любимцем рижского криминалитета, и на меня посматривали настороженно – дескать, победить-то победил, но непонятно как, значит, хитрый, а не сильный. Выхожу на второй бой. Противник – хороший боксер Артур, понимает, что если я его схвачу – исход схватки решен. Артур старался дождаться моей ошибки и нокаутировать меня, а я спокойно ходил по рингу и смотрел ему в глаза. Минут через шесть я форсирую события и перехожу на болевой. Тренер Артура благоразумно выкинул полотенце, не дав мне провести прием до конца…

Я крайне не люблю выходить на ринг со своим товарищем. Но мы с Максом попадаем в финал.

– Макс, тебя я бить не буду.

– Да и тебя в чужой земле оставлять не хочется!

– Мне для видео нужен красивый бой. Давай устроим хорошее шоу, не будем поддаваться, просто побьемся, ты покажешь красивые приемы. За победу дадут десятку американских рублей, если выиграю я – делим пополам. Пойдем выберем тебе машину. А пока пусть твои поклонники развлекут нас.

Макс милостиво согласился принять одно из приглашений рижской братвы, и нас повезли по самым дорогим ресторанам и закрытым заведениям города. Во всем колорите такие приемы не увидишь даже в кино. Я снимал, и мне не запрещали. Красивые девушки, танцующие вокруг нашего стола, музыканты-виртуозы с завязанными глазами, официанты, переодетые в милицейскую форму, стрельба под ноги танцовщицам…

– Братва, все нравится? Не хотим вас задерживать, завтра бой, и нужен отдых. После финала устроим праздник по полной.

Нас благородно отпустили, и мы отправились выбирать машину Максу, договорились на завтра за три с половиной тысячи долларов. Макс был счастлив. Мы довольные идем в гостиницу – выспаться перед боем.

– Молодые люди, ни с места, проверка паспортного режима.

Нас укладывают лицом в асфальт и, поскольку ни у кого документов нет, везут в местную каталажку. Угрозы Макса и мои уверения в бойцовской честности на рижский ОМОН не действуют. Я, оказывается, похож на главаря банды бежавших из лагеря зеков. Нам даже показали его фоторобот с петушиной шеей.

– Вы что, с ума сошли, не видите, какая у него шея! – взбесился Макс.

Мы сидим ночь и весь день, время нашего финального выступления неумолимо приближается. Наконец охранявшие нас ребята соглашаются позвонить тренеру по джиу-джитсу, которого знали все спецвойска Латвии. Я через коридор слышал, как он орал в трубку:

– Бараны, немедленно выпустить! Их вся Латвия ищет! У них бой через полчаса!

Бежим в цирк, буквально успеваем к барабанной дроби. Выйдя на арену, Макс стал разминать шею, и это, наверное, впервые не было рисовкой – мы не успели размяться. В первую же минуту боя Макс начинает делать мне болевой на ногу… Ну Макс, ведь договорились – мне нужно записать красивый бой на видео, что ты лезешь! Может, его просто зашкалило от общения с ОМОНом, но тогда я офигел от его наглости и проучил ответным болевым. Бой закончен, а я понимаю, что для моего видео такого боя недостаточно, да и люди хотят зрелища, они потратили на билет не меньше сотни долларов!

– Есть ли в зале профессиональные борцы-каратисты? Выходите – я покажу, как надо бороться. Меня жалеть не надо, а я бить не буду, продемонстрирую технику и приемы.

Тогда карате считалось самым крутым видом борьбы. Выходят два каратиста, и я провожу с ними прекрасный мастер-класс, который заканчивается удушающим приемом для одного и болевым для другого. Все, вот с таким боем не стыдно ехать в Америку. Народ ликует, нас носят на руках, и тут микрофон берет Макс.

– Сегодня рижский ОМОН избил нашего тренера, пусть те, кто считает себя настоящими мужчинами, выйдут на эту сцену, мы готовы на честный бой.

Максу аплодируют, теперь вся Литва в прямом эфире узнала, какие сволочи – ребята из ОМОНа. Естественно, едва мы вошли в гостиничный номер – звонок:

– Хотите остаться в живых – чтобы через тридцать минут вас не было в гостинице и сегодня же в городе.

Я страшно разозлился на Макса. Но уезжать из Риги мы не стали. Под вымышленными именами поселились в другой гостинице и сами устроили церемонию награждения – с латышским пародистом, с которым познакомились на улице, и девушкой, которой поручено было вручать нам призы. Потом нас еще дня четыре тусовал рижский криминал. Я почти все снимал на видео. Сейчас никого из наших покровителей уже нет в живых.

Был еще один вопрос, в решении которого помогли братки. Организатор соревнований сбежал с нашими призовыми. Меня это не особенно волновало, а у Макса рушилась мечта о машине. Организатора, конечно, нашли, и он все заплатил.

Макс возвращался на машине, а мы снова на поезде. Пограничники отдали паспорта и пообещали назвать тот полустанок, где нас ссадили,«Победители „Белого дракона“».

Дикие техасские парни

Через полгода после победы на «Белом драконе» я ехал с той самой кассетой в техасский город Даллас тренироваться к пятому чемпионату UFC. Мой плюгавый менеджер Бади Албан был настоящим техасцем, а в Америке техасцы – герои анекдотов, как чукчи в России. Только техасцы (и мой Бади не был исключением) носят отглаженные в стрелку ковбойские джинсы. Он очень гордился тем, что может себе позволить надевать каждый день новые штаны, а неожиданно разбогатев на моих процентах, стал выбрасывать раз надеванные. Но его чистоплюйство на этом и заканчивалась, в американском соревновании на обладателя самых вонючих ботинок Бади точно стал бы победителем. Когда по его просьбе я познакомил Бади с красивой русской девушкой, она бегала от него как от огня…

– I’m fucking greatest manаger for you! – говорил он и был уверен, что так и есть.

Его акцент среднестатистическому американцу было очень трудно разобрать. Мне было проще. Для меня его язык был знаком «с детства», нового американского детства.

– Чувак, тебе реально надо накачать тело, ты должен вынести мозг всем этим говноклюям одним появлением на ринге! У меня есть кореш, который тебе поможет. У него лучший зал во всем штате! Чувак, он реально наш, ты позанимаешься у него, и все Грейси будут сосать в очередь!

– Да не вопрос, Бади. Вези хоть к черту на рога.

Парень, которого Бади назначил курировать мою подготовку, был длинноволосый, симпатичный и страшно болтливый борец Гай Мецгер. Мецгер почему-то страшно боялся Бади и бегом выполнял все его указания.

Моя двухэтажная Америка Лос-Анджелеса сменилась высотками даун-тауна Далласа и снова мягко опустилась до нелепой деревенской хибары Мецгера на окраине города. На пороге нас встретили маленькая собачка и красотка с тонкими злыми губами.

– Милости прошу, – прошипела она.

Мое недельное пребывание у Гая запомнилось постоянными языковыми экспериментами. Самого Гая я прозвал Гаймез и постоянно доставал его своими вопросами и изречениями.

– She makes my life a living hell!

Гаймез долго ржал над этой фразой про его собачонку, которая постоянно лезла в постель, и, показывая в сторону жены, заговорщически повторял мою сентенцию. Я свободно разговаривал по-английски с моими техасскими друзьями, и, хотя сейчас понимаю, что языка не знал совершенно, тогда мне это ничуть не мешало. В кикбокс-клубе Гаймеза я даже научился бегло говорить по-испански с прекрасным мексиканским боксером Алексом Андраде, который не скрывал своего происхождения, как это было принято среди мексов, и за это я его уважал. Не скажу, что мне было очень интересно с этими людьми, но они были откровенны и бесхитростны. У них были простые и понятные желания. Алекс, например, мечтал о грузовике, и когда в 1996 году Александр Иншаков проводил в Москве первый чемпионат по боям без правил, я помог Алексу съездить. Он заработал и купил грузовик своей мечты. Сейчас у него уже другой, очень дорогой.

С Алексом мы часто ходили в мексиканские рестораны. Сейчас я терпеть не могу мексиканскую кухню, у меня с ней ассоциируется моя техасская депрессия… Иногда вместе с Гаймезом мы ходили в какой-нибудь клуб, и тогда Гай возил нас по Далласу на своем «мустанге» 1967 года, которым очень гордился. Машина постоянно ломалась, и мы с Алексом выталкивали ее со стоянок крутых клубов, пока Гаймез сиротливо стоял в сторонке.

Через неделю появился Бади.

– Контракт, чувак, я привез тебе контракт!

– Бади, сукин ты сын, почему вместо трех лет у тебя значится четыре?

– Старик, это просто шаблон, я забыл исправить…

– Шакал ты, Бади!

– Не парься, чувак, сейчас подпишем и поедем ко мне на уик-энд.

Хотелось его придушить, но, поскольку я редко отказываюсь от возможности попутешествовать, поехал и тогда.

Однообразная дорога, свора собак в пустом дворе, зашуганная жена… В доме был установлен телеэкран во всю стену – «American dream», – пояснил мне Бади. С этим дебилом связана вся моя дальнейшая спортивная карьера!

До ближайшего ресторана ехали больше двух часов… глушь несусветная! Более тоскливого времяпрепровождения я себе представить не мог, зато тренировал свой английский:

– Бади, сейчас я расскажу тебе, что я ем… Почему ты живешь в такой заднице?.. Почему даже в крупных американских городах на улицах мало людей?

Типичная американская культура… Бади снял мне комнату в самом дешевом районе Далласа, рядом со спортзалом Гаймеза. Соседи не то что по-английски, по-испански почти не говорили. Сверху пели африканские, слева – корейские песни. Моя комната – на первом этаже, рядом с водонагревательным бойлером. Первое время я не мог спать и страшно бесился, но скоро привык и к бойлеру, и к гигантским техасским тараканам, как привык бы, наверное, к черту под кроватью. Я ни на что не обращал внимания. На сорок долларов накупил мерзких «ножек Буша» в самом дешевом магазине и забил ими холодильник. Дома другой еды у меня не было.

Однажды часа в четыре утра мне позвонил Сапуняша, после разговора я снимал себя на видео, на глазах были слезы… Вот такое кино. Было тоскливо и одиноко. На следующий день позвонила жена с жалобой, что вместо пяти ей стали приносить три тысячи в месяц. Я пообещал разобраться…