Kitabı oxu: «Царь нигилистов - 3»

Глава 1

– Лошадь – существо крайне непредсказуемое, – вмешался Саша. – Ну почему они не боятся грома пушек в бою, но шарахаются от безобидных велосипедов?

– Боевых лошадей тренируют для сражений, – сказал папа́. – Обычным выдержка не требуется.

– Кони наших гувернеров вели себя спокойнее, – заметил Саша. – Генералы Зиновьев и Гогель, полковники Казнаков и Рихтер – все офицеры. Реакцию гражданской лошади мы с Никсой никак не могли предугадать.

– Зиновьев докладывал, что их лошади тоже пугались, – заметил царь.

– Не настолько! – сказал Никса.

– Даже близко не в такой степени! – поддержал Саша.

Интересно, докладывал ли Зиновьев о том, что они отпускают драгоценных царских отпрысков на сто шагов вперед?

– Иначе бы им пришлось отставать и отпускать нас вперед одних, – рискнул Саша.

Никса понял линию защиты и возражать не стал.

– Они же не могли на это пойти как люди ответственные, – продолжил Саша.

– Конечно, – кивнул Никса.

– А если мы не могли предвидеть, что лошадь графа понесет, никакой нашей вины в этом нет, – добавил Саша. – Это типичное невиновное причинение вреда, за которое не может быть никакой ответственности.

Царь посмотрел с интересом.

– «Зло, сделанное случайно, не только без намерения, но и без всякой со стороны учинившего оное неосторожности, не считается виною», – процитировал Саша. – «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», раздел первый, глава первая, отделение первое, пункт пятый.

– Настольная книга, – прокомментировал Никса.

– Наизусть выучил? – поинтересовался царь.

– Не весь, – признался Саша. – Но общую часть прочитал, а остальное просмотрел. И нигде нет запрета кататься на велосипедах по Александровскому парку и заезжать в Китайскую деревню. Более того, велосипеды там вообще не упоминаются.

– Да и вред небольшой, – заметил Никса.

– Все живы, – кивнул Саша.

– Еще бы кто-то погиб! – возмутился папа́. – Только ты лукавишь. Не зря уводишь в сторону, потому что прекрасно все понимаешь. Могли вы предвидеть. По поведению лошадей воспитателей.

– Саша вообще не помнил Китайскую деревню, – заметил Никса, – и никак не мог предположить, что там есть лошади.

– А ты? – спросил царь.

– Я мог, – кивнул Никса. – Ну, может быть, нам стоило ехать медленнее.

Курс Никсы на частичное признание вины показался Саше несколько преждевременным. Можно было совсем отбиться.

– Неизвестно, на что лошади реагируют, – заметил Саша. – Ну кто сказал, что на скорость?

– У Никсы все-таки побольше совести, чем у тебя, – сказал папа́.

– Конечно, вины за нами нет, упрекнуть нас не за что, и вообще это объективное вменение, – возразил Саша. – Однако я вовсе не хочу, чтобы граф понимал нас недобрым словом, так что совершенно не против того, чтобы компенсировать ему ущерб. Мы с Никсой договорились по пятьдесят рублей скинуться.

– Алексей Константинович вообще сказал: «Не стоит беспокойства», – заметил Никса.

И тут пазл в голове Саши сложился и засиял, как неоновая реклама.

Граф… Алексей Константинович… Флигель-адъютант… Богатырь со светлыми усами…

– А его фамилия не Толстой? – спросил Саша.

– Конечно Толстой, – кивнул Никса. – Ты его не узнал?

– Забыл, – сказал Саша. – Только сейчас осенило. Вау!

Царь поморщился от слова «вау!»

– Что тебя так восхитило? – спросил он.

– Как что? – удивился Саша. – Это же Алексей Константинович Толстой! Поэт, писатель, один из авторов Козьмы Пруткова и еще кучи классных вещей!

– Пока еще служит, слава богу! – заметил царь. – Не ушел окончательно в писаки.

Саше захотелось ввернуть что-то вроде: «Папа́, ты неправ!»

Но он решил не усложнять положение.

– А можно к нему на чай напроситься? – мечтательно спросил он. – Он же там гостит в Китайской деревне? Грех не воспользоваться случаем, чтобы познакомиться с таким человеком. Он же не должен быть на нас в обиде. Мы не сбежали, извинились, ландолет поднять помогли. Хотя он бы и без нас справился.

– Еще бы вы сбежали! – бросил царь.

– Если мы ему сто рублей дадим на ремонт, он не оскорбится? – спросил Саша.

– Нет, если с извинениями, – сказал папа́. – Впрочем, я сам.

Царь задумался, закурил сигару.

– В Китайскую деревню на велосипедах не ездить, – наконец, сказал он. – Если в парке видите лошадь – затормозите и сойдите с велосипеда, и закройте его собой, чтобы лошадь не испугалась. Еще один такой эпизод – и будете на гауптвахте. Оба!

– Здесь есть гауптвахта? – спросил Саша, когда они с Никсой возвращались от папа́.

– В Царском селе, в городе, – сказал брат. – Там стоят гусарские полки, это за Екатерининским парком. Там, кстати, Лермонтов сидел.

– Русский писатель без этого не может, – усмехнулся Саша. – Иначе он не писатель, а пропагандист на зарплате.

– Зарплате?

– Ну, на жалованье. «На смерть поэта»? Его вроде сослали?

– Нет, не за это. Пришел на торжественный развод караула с очень короткой саблей. Дядя Михайло, дедушкин брат, дал ее поиграть дяде Низи и дяде Мише, они тогда были еще маленькие. Но Лермонтова отправил на гауптвахту. На 15 суток.

– Историческое место, – сказал Саша.

– Желаешь посетить?

– Ну-у, – протянул Саша, – я, в общем-то, обойдусь, а тебе полезно. Чтобы десять раз подумал, прежде чем сажать кого-то в тюрьму. Кстати, а как в Китайской деревне оказался Зиновьев?

– Очень просто, – сказал Никса. – Он занимает один из домиков.

В воскресенье Саша получил письмо из Москвы от Склифосовского. Вырастить туберкулезную палочку у Николая Васильевича тоже не получалось, зато статьи взял питерский «Военно-медицинский журнал». Понятное дело по рекомендации Пирогова. Одна статья была посвящена клеткам Пирогова у больных золотухой и гипотезе о том, что золотуха и туберкулез – две формы одного заболевания. Вторая была более рискованной, поскольку рассказывала о туберкулезной бактерии и объявляла именно ее причиной болезни.

Публикация ожидалась в начале ноября.

Ситуация с европейскими журналами была хуже, но тоже не провальной.

«Ланцет» обе статьи благополучно завернул, зато Сашины переводы взял совсем новый, основанный в прошлом году «Британский медицинский журнал». Что радовало. Все-таки, как это хорошо, когда свобода прессы.

Старые медицинские издания Франции тоже решили переждать и не хвататься на сенсацию, зато краткий пересказ обеих статей обещалась напечатать «Gazette médicale de Paris». Не блестяще, но тоже неплохо. Саша оптимистично решил, что это только начало.

Больше всего Николай Васильевич восторгался тем, что выжимку из статей взяла «Общая венская медицинская газета». Поскольку Вена с точки зрения медицины впереди планеты всей и вообще центр Вселенной.

Саша поостерегся заранее поздравлять с грядущим успехом и написал просто: «Ждем!»

Его советы из Питерской лаборатории до Склифосовского дошли, и тот отчитался, что работает.

То есть все складывалось как нельзя лучше.

Саше по-прежнему хотелось в город. Он даже придумал себе цель.

– Никса, а здесь есть книжные магазины? – спросил он после воскресной службы.

– Здесь есть библиотека, – сказал Никса. – Не помнишь ее?

– Нет, – вздохнул Саша.

– Не удивительно, – заметил брат. – Ты не был там завсегдатаем. Это в Александровском дворце.

От церковного флигеля до Александровского дворца без проблем дошли пешочком. Слава богу без Зиновьева и Гогеля, правда, с Рихтером.

Дворец был построен в классическом стиле: желтого солнечного цвета, с множеством белых колонн, романскими арками и балюстрадой по краю крыши. Библиотека располагалась на первом этаже, в правом крыле.

Огромные шкафы красного дерева, толстые книги в кожаных переплетах, шелковые шторы в белых волнах фестонов, наборный паркет на полу.

Пожилой библиотекарь с проседью в волнистых волосах, живыми глазами и ямочкой на подбородке пригласил их к столу и выдал каталог, тоже огромный, толстый и переплетенный в кожу.

– Это Флориан Антонович Жилль, – представил Никса. – Он еще заведует Эрмитажем.

– Его Императорское Высочество, наверное, меня помнит, – предположил Жилль, демонстрируя явный французский акцент.

И продолжал стоять в полупоклоне.

Саша естественно ничего не помнил.

– Садитесь, ради Бога, Флориан Антонович, – пригласил Саша и с упреком взглянул на Никсу.

Брат кивнул и изящным жестом указал Жиллю на стул.

– Прикажете подавать чай? – спросил библиотекарь.

Никса кивнул.

– Давайте, давайте! – сказал Саша.

И на круглом, покрытым тяжелой скатертью столе возник сияющий самовар и чайный сервиз с позолотой.

– Вы француз? – спросил Саша Жилля.

– Швейцарец, – улыбнулся тот.

– Вы нас не выдавайте, – попросил Саша. – Господин Гримм приказал нам говорить с посторонними только на иностранных языках, но моего французского пока хватает только для рынка, но не для обсуждения книг.

– Скромничаешь, – заметил Никса. – Беранже дочитал?

– Да, так что смогу купить цветочки у гризетки и спросить дорогу в Париже, – сказал Саша.

И погрузился во французскую часть каталога.

Главным образом, она состояла из любовных романов по большей части неизвестных Саше авторов. Но встречались и знакомые имена: Дюма, Стендаль, Жорж Санд и Виктор Гюго. Саша решил не выпендриваться, совместить приятное с полезным и взял «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо».

Он живо помнил библиотеки брежневской эпохи. Книги там были жутко потрепанные, неоднократно переплетенные и распадались на страницы в руках. С Дюма было совсем туго, на фантастику записывались. Например, на «Голову профессора Доуэля» стояла очередь в сотню человек, так что Саша плюнул и так и не прочитал.

Дюма хранился в святая святых: кабинете директрисы. Это был новенький, почти нетронутый красный двенадцатитомник. В сию тайную комнату Саша был допущен после того, как мама дала на лапу библиотекарше. И Саша смог прочитать все 12 томов, один за другим.

Существовал ли в СССР Дюма в оригинале, Саша не знал. Вальтер Скотт на английском точно существовал: адаптированный.

– А сколько времени можно книги держать, Флориан Антонович? – спросил Саша. – А то я по-французски читаю медленно.

– Сколько хотите, – улыбнулся библиотекарь.

– А портить их карандашными пометками можно?

– Вам можно, Ваше Высочество, – кивнул Жилль.

– Здорово! – искренне восхитился Саша.

И перешел к немецкому разделу.

Взял сборник Гейне и «Фауста». И то, и другое с его знанием немецкого казалось немеряной наглостью, но переводы он немного помнил: и Левика, и Пастернака.

В русском разделе Саша нашел первый перевод Рабле 1790 года.

– Под подушкой будешь прятать? – поинтересовался Никса. – На русском же!

– Мне не впервой, – парировал Саша.

– Стоит прочитать? – спросил брат.

– Не то слово! Не пожалеешь!

Никса вопросительно посмотрел на Рихтера.

– Стоит, – сказал тот. – Но на французском.

И Никса взял его в оригинале.

– Я всегда знал, что ты монстр, – прокомментировал Саша.

И взял легендарный учебник математики для инженерного училища, учебник по физике Ленца и опус Грота о спряжении глаголов, помня о том, что, если у препода есть учебник, всегда лучше сдавать по нему.

Залез в юридический раздел. Выбрал конституцию Бельгии на французском, английские конституционные акты на английском и конституцию Дании.

– На немецком, – вздохнул Саша. – Никса, поможешь мне перевести?

Брат проследил за Сашины пальцем, застывшим под ее названием в каталоге.

– А! – сказал Никса. – Как говорил дедушка: «Я понимаю, что такое монархическое и что такое республиканское правление, однако не могу взять в толк, что такое конституционное правление, для него нужен фокусник, а не государь».

– Вот и я не понимаю, – признался Саша. – Но хочу понять. Источники власти разные. У монарха: наследственное право, а у парламента – народ. Как они уживаются друг с другом в одной системе? Если сильнее монарх – конституционная монархия быстро вырождается в диктатуру. Яркий пример: Наполеон Третий. И что было баррикады городить? Чтобы посадить на трон императора?

– Если сильнее парламент, – продолжил Саша, – конституционный монарх быстро начинает играть исключительно декоративную роль и работать подставкой под корону и чтецом манифестов премьер-министра. И в таком случае, непонятно, зачем он вообще нужен. И народ начинает задумываться о том, что можно бы обойтись и без монарха, ибо дешевле.

– Ну, допустим, символ нации, – предположил Никса, – верховный арбитр, моральный авторитет. Ты мне говорил, что государь должен стоять над схваткой.

– Стоять – это не идти по канату, одновременно жонглируя горящими факелами, рискуя поджечь все вокруг. Я хочу понять, есть ли вообще в этой системе точка равновесия. Можно ли спокойно сидеть в кабинете за письменным столом и вырабатывать стратегию, а не висеть над сценой?

– Можно сойти с каната и сесть в зал, – тихо сказал Рихтер.

– Можно, – кивнул Саша. – Вариант «ленивые короли». Смотрите выше.

– И потому ты решил проштудировать монархические конституции, – резюмировал Никса.

– Ты, как всегда прав, – сказал Саша.

И обратился к библиотекарю:

– Дайте еще американскую до кучи. Желательно на английском.

И перевел взгляд на Никсу.

– Я ее давно не пересказывал. Надо освежить в памяти. Понимаешь, у президента похожие проблемы, и он может стать декоративной фигурой или превратиться в диктатора. А Соединенные штаты никогда не превращались в диктатуру. Наверное, секрет есть. Я хочу понять, в чем дело.

Саша перевел взгляд на Жилля.

– И давайте еще акт Павла Петровича о престолонаследии.

Никса посмотрел вопросительно.

– Первый российский подписанный конституционный акт, – пояснил Саша. – И ведь никто не решился нарушить.

– Не много ли? – усомнился Рихтер.

– Саша читает по книге в день, – сказал Никса.

– В два дня, – признался Саша. – Не самых толстых. На каникулах. И по-русски. Сейчас будет медленнее.

Флориан Антонович ушел за книгами, и они остались втроем.

Здесь надо заметить, что вечером они были званы на чай к графу Алексею Константиновичу. Письмо с извинениями за детей папа́ написал ему сам. И отправил с лакеем вместе с покаянным стольником от великих князей.

– Никса, расскажи мне все, что ты знаешь о Толстом, – попросил Саша. – Я его почти не помню.

– Сын графа Константина Толстого, – начал Никса. – Потомка Петра Андреевича Толстого.

– Того, который уговорил вернуться в Россию царевича Алексея?

– Да, – кивнул Никса.

Саша поморщился.

– И потомок графа Кирилла Разумовского, – продолжил Никса.

– Того самого? – спросил Саша. – Который пел с придворными дьячками?

– Нет, это Алексей. Кирилл – его младший брат.

– Понятно, донской казак?

– Запорожский, – поправил все знающий Никса.

– После казаков там несколько поколений сменилось, – заметил Рихтер. – Кирилл Разумовский учился заграницей и, вернувшись, возглавил Академию наук. Алексей Константинович – его внук, по-моему.

– Правнук, – кивнул Никса, – сын Анны Алексеевны Перовской.

– Стоп! – прервал Саша. – Как ты сказал? Перовской?

– Да, – кивнул брат. – Анны Перовской. Что тебя так удивило?

– Никса, что за род Перовские?

Никса перевел взгляд на Рихтера.

– Это дети Алексея Кирилловича Разумовского, – сказал Оттон Борисович. – У него под Москвой имение Перово. Отсюда фамилия.

Саша привык к тому, что Перово – это район Москвы. Да, города растут быстро.

– А почему не Разумовские? – поинтересовался Саша.

Рихтер посмотрел на Никсу.

Оттон Борисович опустил глаза и вздохнул.

– Официально они воспитанники, – сказал брат.

– Понятно, – усмехнулся Саша, – бастарды значит. Давай уж называть вещи своими именами. А мать кто? Прекрасная свинарка?

– Мещанка, – сказал Никса. – Я не помню фамилию.

– А нет ли в роду Перовских женщины по имени «Софья»? – спросил Саша.

Глава 2

– Зачем тебе? – удивился Николай.

– Где-то я слышал это словосочетание «Софья Перовская», – объяснил Саша.

Рихтер задумался.

– Есть, – наконец, сказал он. – Одна из сестер Анны Алексеевны. Но она давно княгиня Львова.

– А еще? – не унимался Саша.

Оттон Борисович пожал плечами.

– Я не знаю, – признался Никса.

Их разговор прервало возвращение библиотекаря. С ним был лакей, он и нес книги, которые водрузил на стол двумя симпатичными стопочками.

– Пустили козла в огород, – прокомментировал Саша.

Когда в Перестройку книги появились в магазинах, он имел привычку спускать на них всю стипендию. Закупался где-нибудь в «Москве», «Прогрессе» или «Молодой гвардии», приносил домой сумками, складывал на стул перед креслом и с наслаждением просматривал одну за другой.

Но таких инкунабул с золотыми обрезами у него еще не было. Начал с французских и немецких, они были самыми старыми и роскошными, даже не в коже, а в сафьяне. Но насладившись обложкой и первыми страницами, почти сразу отложил: это будет работа, а не удовольствие.

И взялся за скромненький учебник Ленца.

За первую половину октября, выучив мерзкие золотники и фунты, на 4-5 по физике он уже вышел, так что пора было подавать записку про метрическую систему. Но что его ждет дальше? С механикой было все в порядке. Зато потом начиналась термодинамика, а в термодинамике у Ленца был теплород.

И Саша тяжко задумался о том, что же он будет делать с теплородом.

Честно говоря, про великого ученого он думал лучше.

– А у вас нет более современного учебника физики? – спросил он Жилля.

– Не-ет, – проговорил библиотекарь. – Это самый последний.

Тут Никса прыснул со смеху. Никакого отношения к Ленцу его веселье не имело. Брат читал Рабле на французском.

По дороге в Китайскую деревню Саша еще успел поспрашивать про Алексея Константиновича.

– «Мысли и афоризмы» Козьмы Пруткова изданы? – спросил он.

– Отдельной книгой нет, – ответил Рихтер, – но выходили в «Современнике» несколько лет назад.

– А «Проект о введении единомыслия в России»? – поинтересовался Саша.

– Что? – переспросил Никса. – «Введение единомыслия»?

– Ага, – кивнул Саша. – Проект. Вроде записки государю. Единомыслие – совершенно ведь необходимая вещь.

– Я не видел, – улыбнулся Оттон Борисович.

– Значит, путаю, – вздохнул Саша.

– Но остроумно, – заметил Никса.

– Еще бы! – сказал Саша. – Я был совершенно уверен, что это Козьма Прутков. А исторические романы граф пишет?

Никса пожал плечами.

– Пишет, – пришел на помощь Рихтер. – Точнее один роман. Даже читал отрывки в каких-то гостиных.

– Не из эпохи Ивана Грозного? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Оттон Борисович.

– А название не помните?

Рихтер помотал головой.

– Ладно, я сам у него спрошу, – пообещал Саша.

– А еще Алексей Константинович увлекается спиритизмом, – сказал Никса.

– О! – усмехнулся Саша. – Буду знать.

– А воспитывал графа его дядя Алексей Алексеевич Перовский, писавший под псевдонимом «Антоний Погорельский», – добавил Рихтер. – Может быть, помните сказку «Черная курица, или Подземные жители»?

– Конечно, – кивнул Саша. – Про мальчика, который ничего не учил, но все знал.

Сказка неожиданно показалась актуальной.

– Погорельский написал эту сказку для племянника, – продолжил Оттон Борисович. – Говорят, что в детстве у Алексея Константиновича была уникальная память.

– Эйдетик? – спросил Саша.

– Что? – удивился Никса.

– Это не от слова «эйдос»? – предположил Рихтер. – «Образ»?

– Конечно, – сказал Саша. – Никса, учи греческий. Эйдетик словно фотографирует действительность и создает ее образ в памяти.

– Вот, например, Сашка, – заметил Никса, – который никогда не учил греческий, но знает.

– А кто такая Софи? – поспешил Саша перевести разговор на другую тему.

– Миллер Софья Андреевна, – сказал Рихтер. – Урожденная Бахметева. Они с графом…

– Живут вместе, – закончил Саша за замешкавшегося Оттона Борисовича.

Судя по всему, Алексей Константинович свято чтил традиции предков.

– А Миллер по мужу? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Рихтер.

– А он жив? – спросил Саша.

– Да, но не дает ей развода.

– Мне она не показалась особенно красивой, – заметил Саша.

– Зато очень обаятельна и знает четырнадцать языков, – сказал гувернер.

– О Боже! – изумился Саша. – Клеопатра! Мне с моим плохим французским и никаким немецким остается только посыпать голову пеплом.

Граф уже вышел их встречать и ждал у входа в свой маленький китайский домик.

А Саша думал о его родственниках Перовских. Те или не те?

Они расселись за столом. Софья Андреевна разливала чай.

На прекрасную свинарку госпожа Миллер походила меньше всего: и не прекрасная, и не свинарка.

На столе присутствовало варенье, конфеты, мармелад и коломенская пастила.

– Мой брат ваш большой поклонник, граф, – начал Никса.

– Да! – кивнул Саша, утаскивая пастилу, которая восхитительно пахла яблоками. – «Многие люди подобны колбасам, чем их начинят, то и носят в себе» – это гениально. Это все, что нужно знать о государственной пропаганде.

Толстой счастливо заулыбался.

– Вы читаете наши журналы? – спросил он.

– Иногда, – сказал Саша. – Козьму Пруткова читал конечно. И некоторые ваши стихи мне очень нравятся. «Василий Шибанов» в первую очередь.

И тут Саша понял, что не успел спросить у Никсы с Рихтером, опубликовано это стихотворение или до сих пор ходит в списках.

Но Толстой был доволен.

– Только там концовка слишком однозначная, – заметил Саша. – Верность Василия Шибанова прекрасна, но и роль Курбского в истории к измене не сводится. Он же не просто так в Литву сбежал. Если полководцу грозит казнь за военные поражения, от него трудно ждать преданности. Не справился? Сними, поставь другого. В конце концов, это не только его вина, это твоя ошибка. Кто людей подбирает?

– Покойный государь тоже так считал, – задумчиво проговорил Толстой.

– Не сомневаюсь, – сказал Саша. – Чем больше узнаю о дедушке, тем больше его уважаю. Казнить за неудачи – это форма самооправдания: я всегда прав, а они – изменники.

– Иоанн Васильевич считал, что поражение под Невелем – следствие сговора с врагом, – заметил граф. – У Курбского был численный перевес почти в четыре раза.

– Зависит от того, кто был в обороне, – сказал Саша. – И от рельефа. Так что всякое могло быть. Виновен Курбский или нет, но это первый русский либерал, первый человек, который заговорил о гражданских правах. Мое любимое: «Почто затворил свое царство, аки твердыню адову».

– «Почто, царь, отнял у князей святое право отъезда вольного и царство русское затворил, аки адову твердыню…», – уточнил Толстой.

– Я по памяти цитирую, – признался Саша.

– Вы читали переписку Грозного с Курбским, Ваше Императорское Высочество? – спросил граф.

– Конечно! – сказал Саша. – Как это можно не читать? Это же абсолютный мастрид!

– Саша очень любит англицизмы, – заметил Никса.

– Мы поняли, – кивнул Алексей Константинович. – Между прочим, в последние годы царствования вашего дедушки, тоже было сложно выехать.

– Хорошо, что вы об этом сказали, – вдохнул Саша. – Я не знал.

И посмотрел на Рихтера.

– Да, – кивнул Оттон Борисович. – Цены на паспорт для выезда на лечение подняли до ста рублей.

– А просто для выезда заграницу – до 250-ти, – уточнил граф.

– Ничего себе! – сказал Саша. – Это же годовое жалованье титулярного советника!

– А одному богатому курляндцу, просившемуся на воды, государь Николай Павлович объявил, что и у нас в Отечестве воды есть, – добавил Толстой.

– Он и уволить со службы мог, – сказала Софи. – Как сына князя Долгорукова, который пытался выехать заграницу для поправления здоровья: «совершенно разрушенного».

– Остроумно, – хмыкнул Никса. – Как можно служить с совершенно разрушенным здоровьем?

– Логично, конечно, – согласился Саша. – Но жестоко. Если ты строишь твердыню адову на земле, жди молнии животворящей с неба. Самое обидное, что тебе забудут все то хорошее, что ты сделал до этого. И в историю войдешь совсем не тем, кем бы тебе хотелось.

– Не забудут! – сказал Никса. – Ни свода законов, ни усмирения холерного бунта, ни первой железной дороги!

– Мне бы тоже этого хотелось, но… Ладно не будем об этом! Вернемся к Иоанну Грозному. Честно говоря, его ответы мне не нравятся. «Я – царь, а значит, мне все можно» – единственная мысль, которую я там уловил.

– Скорее: «всякая власть от бога», – заметил Рихтер. – А потому противится царю, значит противится богу.

– От бога? – спросил Саша. – Конечно, все от бога. Но еще от купцов новгородских, которые позвали Рюрика свои капиталы защищать.

– Капиталы защищать? – спросил Никса.

– А тебе никогда не казалась странным, что Новгород позвал Рюрика «княжить»? – спросил Саша. – «Придите и владейте нами»? «Приди с дружиной и защити нас от ворогов и разбойников» мне кажется более реалистичным. Рюрика со товарищи просто наняли, как всякое наемное войско. И только его потомки все поставили с ног на голову. Вече еще долго с князем не особенно считалось. Пока Иван Третий не покорил Новгород. И пока Иван Грозный не разорил его. Так что с наемниками связываться чревато: чья армия – того и власть. Надеюсь, я никого не обидел? В этой комнате Рюриковичей нет?

– Видимо, нет, – сказал Толстой. – Но Иоанн Васильевич обосновывал святость своей власти не тем, что он потомок Рюрика, а тем, что он потомок Владимира Святого.

– Притянуто за уши, по-моему, – сказал Саша. – У нас не теократия. В любом случае, Романовы – выборные, и аргументы Ивана Грозного нам совсем не подходят. Я сейчас набрал в библиотеке монархических конституций. Хочу понять, как монарх, источник власти которого наследственное право, может уживаться с парламентом, источник власти которого народ. Но источник власти нашей династии – тоже народ, точнее Земский собор.

– Вы сторонник конституции? – тихо спросил Толстой.

– Да, – кивнул Саша. – Зачем шепотом? Думаете, папа́ этого не знает?

– Саша везде говорит примерно одно и то же, – заметил Никса, – и папа́, и мне, и на четвергах у Елены Павловны. Так что ни для кого ни секрет. Герцен уже написал.

– Да! Неужели «Колокол» не читаете? – удивился Саша.

– Там не было слова «конституция», – заметил Толстой.

– Конституция – не панацея, – сказал Саша. – Любую конституцию можно извратить так, что от ее ничего не останется, а можно вообще на нее наплевать и стать тираном, ничего в ней не меняя. Кстати, и выборы не панацея. Мне всегда было обидно за князя Пожарского, героя, который собрал ополчение вместе с Мининым, освободил страну от поляков, а потом вложил большие деньги в избирательную кампанию и проиграл Михаилу Романову – отроку без всяких заслуг.

– Нашему предку проиграл, – заметил Никса.

– Я помню и не оспариваю результатов выборов, – сказал Саша. – Но как так? Чем был плох Пожарский? Между прочим, Рюрикович.

– Пожарского боялись, – сказал Алексей Константинович.

– Как слишком сильного? – спросил Саша.

– Не только, еще как слишком честного: он не был замешан ни в сотрудничестве с самозванцами, ни в сотрудничестве с поляками.

– И избрали компромиссную фигуру.

– Не совсем, – сказал Толстой. – Тогда избирали не личность за ее заслуги, а род за заслуги рода. Романовых любили, и они были в родстве и с Иоанном Васильевичем через его первую жену Анастасию, и с Федором Иоанновичем. А про 20 тысяч рублей, которые потратил Пожарский для того, чтобы стать царем, видимо, клевета. Сам он вообще не выдвигал свою кандидатуру.

– Алексей Константинович! – сказал Саша. – Давайте вы нам будете русскую историю преподавать, а то у нас с Володей ее отменили.

– Спасибо, – улыбнулся Толстой. – Но я никогда не пробовал себя в роли преподавателя, и сейчас служба отнимает много времени, и я еще пытаюсь писать.

– Как ваш «Князь Серебряный»? – спросил Саша.

Толстой посмотрел удивленно.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– Мне говорили, что вы пишете исторический роман из эпохи Ивана Грозного, – улыбнулся Саша. – И где-то я слышал, что он называется «Князь Серебряный». Это не так?

– Я еще не решил, – сказал Толстой. – Но… возможно…

– В любом случае претендую на томик с подписью, как только выйдет, – сказал Саша. – Как бы ни назывался. Когда ждать?

– Года через два-три… наверное…

– Не тратьте время на службу, – сказал Саша. – Вы – большой писатель. О том, что вы были когда-то флигель-адъютантом, лет через сто вспомнят одни историки литературы. А Козьму Пруткова и «Князя Серебряного» будут читать многие.

– Государь меня не отпускает, – пожаловался Толстой.

– Папа́ не понимает, что такое четвертая власть, – пожал плечами Саша. – Даже великие люди – всего лишь дети своего времени.

– Четвертая власть? – переспросил Никса. – Это что-то новое. Ты раньше об этом не говорил.

– Не успел, – сказал Саша. – Три первые власти – это законодательная, исполнительная и судебная. Четвертая власть – это пресса. Именно журналисты в свободных странах – властители дум. Но в условиях цензуры эту роль принимает на себя литература и литературная критика. Ну, где это видано на Западе, чтобы за посещение литературных вечеров по пятницам кто-то на каторгу загремел?

– Петрашевцев обвиняли не только в чтении письма Белинского, – заметил Толстой.

– Я знаю, – сказал Саша. – Давно мечтаю посмотреть материалы дела, доходили до меня слухи, что там есть признаки фабрикации. Как только прочитаю две сумки книг, которые сегодня набрал в библиотеке Александровского дворца, обязательно попрошу папа́.

– Все, что вы говорите, очень лестно, – заметила Софья Андреевна Миллер. – Но Иван Тургенев сильнее, как писатель.

– Все-таки меня поражает, насколько женщины, даже умные, могут не понимать, кто рядом с ними, – сказал Саша. – И сказать будущему классику какую-нибудь гадость, например: «Ну, ты же не Достоевский»!

– Достоевский? – переспросила госпожа Миллер. – Осужденный по делу Петрашевцев? Он известен пока только романом «Бедные люди» и повестью «Белые ночи». Или вы кого-то другого имели в виду?

– Именно его. И он, насколько я знаю, прощен.

– Будущий классик? – спросила Софья Андреевна.

– Никаких сомнений, – сказал Саша.

– И Толстой? – усмехнулась Миллер.

– Конечно, – кивнул Саша. – А что касается Тургенева. Он мне подарил «Записки охотника» с подписью. Они у меня полежали некоторое время на столе, потом, когда меня окончательно заела совесть, я их перечитал. Написано, конечно, замечательно. Проходить в школе его, конечно, будут. Но эти описания погоды на три страницы! На три страницы, господа! Для меня это слишком медленно. Не пройдет и полвека, как читатели с трудом смогут выносить описания не то, что на три страницы, а на один абзац. И школьники будущего будут так же проклинать Тургенева, как они сейчас Вергилия проклинают.

– Вы там больше ничего не увидели, кроме длинных описаний, Ваше Высочество? – поинтересовалась Софья Андреевна.

– Увидел, – улыбнулся Саша. – Алексей Константинович, вы с Иваном Сергеевичем, говорят, лично знакомы. Его «Записки охотника» – это сознательный оммаж Радищеву?

Граф слегка побледнел.

– А ведь действительно, – проговорил Никса. – Я не замечал раньше.

– Вы имеете в виду «Путешествие из Петербурга в Москву»? – спросил Толстой.