Kitabı oxu: ««Спросите у Оли!» – книга-блог 65 историй, которые я хотела рассказать своим детям»

Введение

Перед вами книга, основанная на записях в блоге, который я начала вести ещё в 2018 году. Сначала робко, тревожно отслеживая каждый лайк и комментарий, потом стало легче. Сейчас мне немного стыдно за то, что и как я писала почти десять лет назад. Теперь всё по-другому. Я на своём примере увидела эволюцию процесса. Действительно, если что-то делать ежедневно, постепенно растёт мастерство. Я люблю писать, мне трудно этого не делать. Ещё в школе я писала длинные графоманские сочинения на пять листов, а после вела бесконечные споры с моей учительницей по литературе. Я была не в контексте, писала не то и не так, спорила и отстаивала свою правоту. Этот навык, защищать себя в споре, потом мне очень пригодился в университете, куда я чудом поступила. Я училась в Таджикистане, на вечернем отделении. Мои сокурсники – люди простые, рабочие не очень хотели слушать нудные лекции. Поэтому просили:

– Оля, задай вопрос!

После вопроса дискуссия с преподавателем могла продолжаться всю пару, было весело. В студенческие годы я почти ничего не писала, кроме конспектов, которых было предостаточно. А я терпеть не могла писать ручкой. В 1993 у меня не было ни ноутбука, ни рабочего компьютера, только на работе. А на работе, как известно, лучше работать.

Да и писать было не о чем.

Я возобновила свои писательские пробы в декретном отпуске, который растянулся на пять лет. На тот момент у меня было трое детей в кризисном возрасте. Семь, три и один год. Пожаловаться было некому. Муж на работе, мама далеко. Я писала дневники в толстых просроченных ежедневниках, которые муж приносил из офиса. Это было очень грустное чтение, которое, кроме меня, никто никогда не читал. Я сохранила некоторые из них на случай, если будет тяжело. Говорят, если тебе плохо, найди того, кому ещё хуже, и выслушай его. Этим человеком была я – многодетная мама в декрете в вечном дне сурка.

Хорошая новость – моя книга не об этом! Моя книга о том, как я всё-таки набралась смелости и начала писать.

Мне с детства хотелось написать книгу. Я не могла себе представить, о чём, но она мне была жизненно необходима. Написать книгу – казалось мечтой, которая никогда не сбудется.

Когда я завела блог «Спросите у Оли!», я совсем не думала о книге, мне нужно было место, куда я буду писать печатными буквами, ведь я по-прежнему не любила писать ручкой.

Это давняя история. В начальной школе я плохо училась, медленно читала и коряво писала. В прошлом веке за это били розгами, а в советской школе просто ставили единицу, или «кол» в простонародье. Детская травма, что тут скажешь. По-настоящему меня отпустило, когда все тексты стало возможным набирать на компьютере, а ещё лучше в телефоне, который всегда под рукой.

Даже сейчас я пишу этот текст в телефоне. Забавно, у меня получилась «Телефонная книжка». Книжка, собранная из хаотично разбросанных материалов моего блога. Я привела их в порядок, и получилось четыре части:

– Про детство в Таджикистане.

– Про первую настоящую любовь.

– Про мои многочисленные квартиры и переезды.

– Про поиски себя и своего Пути.

Если вы только в начале своего Пути, «Спросите у Оли!». Ей есть, что вам рассказать.

Приятного чтения.

Часть 1. #Про_Детство

Айвовое варенье

Таджикистан – красивое место, тёплое, вкусное. Южане умеют жить сочно, за что им большое спасибо.

Когда мы переехали в Душанбе, мне было около четырёх. В первый год мы жили в Варзобском ущелье, на служебной квартире. Это было далековато от центра, но нас выручал наш волшебный «Запорожец»: он отвозил нас с братом в садик, а родителей – на работу. Папа и мама работали тогда вместе, в Министерстве лесного хозяйства.

Мне было это удивительно, ведь в Таджикистане нет леса. Но оказалось, что Министерство занималось любыми насаждениями: курировало миндальные и фисташковые рощи, а также разнообразные фруктовые сады.

У нас дома в сезон, по цене для сотрудников, оказывались большие мешки яблок и груш из многослойной крафтовой бумаги. Яблоки Симиренко – мой любимый сорт, зелёные с дымчатым налётом, кисло-сладкие – всё, как я люблю. А груши зелёные, в крапинку, с красноватым бочком. Крепкие и слегка терпкие на вкус, зимний сорт, чтобы подольше хранились.

Мы заворачивали каждую фруктину в газетную бумагу и складывали в деревянные ящики. Хранились фрукты долго, иногда до самого Нового Года. Через пару месяцев груши были уже янтарно-желтые, а яблоки мягко-рассыпчатые под крепкой кожицей.

Бывало, привозили гранаты, они лучше всего хранились в газетных одёжках и к Новому Году выглядели прилично, только упругая, как резина, кожура становилась твёрдой дублёной кожей.

Больше всего мне нравился большой светло-голубой эмалированный таз с фисташками. Он стоял в шкафу и занимал половину полки. Вторую половину полки обычно занимала я, садясь напротив таза и погружаясь в свою фисташковую медитацию.

Фисташки были неидеальны: много закрытых, без щёлки, и с каждым днём таких неидеальных становилось всё больше. Были и пустышки – закрытые и с маленьким высохшим зёрнышком внутри. На некоторых были остатки зелёной кожуры сверху. Оказывается, орехи (фисташки и миндаль) растут в плотной зелёной броне, которую нужно счистить, чтобы добраться до кожуры ореха. Если не сделать этого вовремя, она намертво присыхает к скорлупе и не даёт добраться до сердцевины.

Иногда привозили айву – крупные, жёлтые, роскошные плоды, покрытые тонкой шёрсткой. Они очень привлекали меня, и я делала много попыток съесть это. Но на вкус айва была твёрдая, зубы намертво застревали в ней, а в рот слегка просачивался кисло-сладкий сок. Если откусить и прожевать удавалось, то проглотить это было невозможно. Я выплёвывала эти терпкие, кисло-сладкие опилки и делала новую попытку.

По мере приближения Нового Года айва становилась ярче, красивее и, видимо, вкуснее, но популярностью у нас в семье не пользовалась. Мама, выждав месяц или два, выбирала выходной день и варила айвовое варенье. Айву нужно было почистить и нарезать брусочками. Её почти белая мякоть быстро темнела и приобретала ржавый оттенок. Чтобы этого не произошло, нарезанную айву кидали в заранее приготовленный кипящий сахарный сироп и оставляли томиться. В результате получалось нечто восхитительное. Тонкие полупрозрачные брусочки айвы в сиропе цвета зрелого янтаря. Брусочки от томления не теряли свою крепость и приятной кисло-сладкой упругостью ощущались во рту.

Это было моё любимое варенье, мамино варенье. Я никогда и нигде такого не пробовала. Сейчас, оказавшись во фруктовой лавке уже в Петербурге, я изредка замечаю в продаже айвовое варенье. Мне страшно покупать его, я боюсь разочарования. Иногда вижу крепкую, немного лохматую айву на прилавках. Первая мысль: «Купить и сварить варенье!». Вторая: «Ничего не получится, у меня нет рецепта, он, к сожалению, не сохранился». И я ухожу домой без покупок, ощущая во рту вкус маминого айвового варенья.

Моя собака Орта

У меня никогда не было собаки, настоящей собаки. Были разные приблудные дворняжки, которых приносил с улицы папа. С ними никто не гулял, они гуляли сами, поэтому куда-то терялись или попадали под машину. У меня не было с ними никаких личных отношений.

Я мечтала о большой служебной собаке с родословной. Мне требовалась охрана. Витька Шумяков и Димка Пронин совсем распоясались, не давали мне проходу ни в школе, ни после. С собакой они бы меня не тронули, даже близко не подошли бы.

Я мечтала о собаке, но мечта была недостижима. Чтобы утешиться, я собирала марки с породами собак и читала журнал «Юный натуралист».

Кто-то сказал, что породистую овчарку можно купить в клубе служебного собаководства. Не помню как, но мы договорились с братом и поехали вместе. Запредельность! Обычно нас мало что объединяло, а тут наши интересы сошлись. Мы оба хотели собаку – восточно-европейскую овчарку или шотландского колли.

В клубе нам сказали, сколько будут стоить щенки и когда ждать ближайший помёт. Стоимость собаки была космическая, казалось, только в фантастическом фильме возможно, чтобы мама согласилась, да ещё за такую цену. Но семена целеполагания уже были засеяны в наших душах. Хоть мы и не верили в эту сказку, но чётко дали Вселенной знать, что нам требуется собака! Время пошло.

Папа нас поддерживал и вполне допускал, что два подростка 12 и 13 лет вполне справятся с заботой о собаке. Мы с братом тоже в себя верили. Мама не верила. Она точно знала, что ей придётся заботиться о собаке и участвовать в детских разборках на тему, кто пойдет с ней гулять.

Видимо, Вселенная заказ уже приняла и работала на нас. Как-то раз мы с папой куда-то ездили все вместе, возможно, у него был выходной, и мы поехали на Варзобское озеро. День был будний, мама была на работе. Мы полдня катались с папой на нашем белом «Запорожце», который родители привезли ещё из Карелии при переезде.

На обратном пути разговоры опять зашли о собаке. Мы убедили папу заехать в клуб, чтобы узнать про щенков. В клубе выяснилось, что овчарок всех разобрали, но есть редкая порода ротвейлер, и если мы прямо сейчас поедем к заводчикам, то, возможно, у нас будет выбор. Ротвейлер тоже стоил как маленький самолёт, но мы погнали. Папа подключился к нашему азарту, и через полчаса мы уже сидели с плюшевым щенком на плюшевом диване.

Щенков оставалось три: два парня и одна прекрасная, бархатная, девочка – чёрная, с кирпично-рыжими подпалинами. Выбора у нас не было, мы не могли уйти без щенка. Хозяйка при этом рассказывала прекрасную историю о том, что отца нашей девочки зовут Рамзес Второй и что ездили они к нему не абы куда, а в соседнюю республику, в город Ташкент.

Папа купил щенка. Оставалось уговорить маму, но мама была на работе. Меня послали как лазутчика. Я знала всех на маминой работе, часто там околачивалась. Мама была руководителем планово-экономического отдела и вышла на совещание. Меня это не остановило, и я пошла наверх, в большой зал для собраний. Постучалась в кабинет и попросила маму спуститься. Начальник, конечно, отпустил маму: дети сотрудников не часто врываются среди бела дня.

По дороге к машине я вкратце объяснила маме, в чём суть операции, и пообещала, что, если она не одобрит щенка, то мы вернём его обратно.

Мама щенка «одобрила» и сказала строго:

– Делайте, что хотите, только если вы с ней гулять не будете, я её сама отдам или продам кому-нибудь, поняли?!

Мы молча закивали головами как китайские болванчики, а мама развернулась и пошла работать.

Брат мой Коля

Мы с братом погодки, так что младенцами не успели познать горечь соперничества за маму. Тем не менее, всё было не просто. Коля был хорош. Симпатичный, хорошо учился, занимался в художке и бальными танцами. А ещё у него были амбиции, он хотел стать известным художником. Когда мама предложила ему перевестись из рядового класса в элитный, он не сопротивлялся и даже согласился подтянуть немецкий. К языкам он был тоже способен, как потом выяснилось.

В общем, не ребенок, а мечта. На его фоне я бледнела. Училась слабо, выглядела странно. Меня не украшали по-разному оттопыренные уши под тощими мышиными хвостами и не поместившиеся в челюсти клыки.

В советское время принято было сравнивать.

– Посмотри, а вот Коля хорошо учится, у него пятёрка по математике, – часто слышала я.

Мне до пятёрки по математике было как до луны.

Сравнения не добавляли любви в наши отношения. Иногда я его просто ненавидела. Мы делили одну комнату, пока он не уехал поступать в Мухинскую академию в Петербург. Мы постоянно двигали столы и кровати, чтобы разделить пространство. Общались мало, в основном находились на враждебной дистанции. Иногда в компании общих друзей во что-нибудь играли.

Коля был целеустремлён и подавал надежды. Я помню байки родителей о том, что брат чуть ли не с двух лет взял карандаш и начал рисовать. Потом был репетитор по рисунку, и он поступил в художественную школу. После – его ждал красный диплом Душанбинского художественного училища.

Я надежд не подавала, в детстве часто болела и доставляла много хлопот родителям. В своих интересах прыгала, как блоха, к шестому классу за спиной у меня уже была художественная гимнастика, лёгкая атлетика, бассейн, кружок мягкой игрушки и два месяца музыкальной школы. Я нигде долго не задерживалась и считалась несерьёзной.

Постепенно родители разделили нас между собой. Я была папина, Коля – мамин. Мама активно занималась его развитием и, если требовалось, подтягивала ресурсы со стороны. Мной никто не занимался. Папа либо работал, либо засиживался в гараже с друзьями. Хотя часто баловал меня деньгами, за это ему большое спасибо. На карманные от папы я могла многое себе позволить. В основном я водила своих подружек в кафе пить молочный коктейль и есть пирожные.

С папой у брата не ладилось, я часто слышала их словесные перепалки, особенно в подростковом возрасте. У меня не ладилось с мамой. Мне казалось, что она меня совсем не любит, а любит только своего «Коленьку».

Как-то раз я поссорилась с какими-то парнями во дворе. Язык у меня был острый, характер дерзкий. Я могла себе позволить высказать то, что думаю, и убежать. Арсен с компанией стали меня преследовать. Честно говоря, было страшно, поговорить об этом было не с кем. С мамой не было привычки, с папой вербально мы тоже не общались, только тактильно и денежно. Я сказала брату. Он ничего не ответил, только задумался. С Арсеном потом как-то рассосалось, и я забыла об этом. Лет через двадцать я узнала, что брат ходил разбираться с этим Арсеном, и они крепко подрались.

Был ещё один случай, когда брат вступился за меня. Первый раз я вышла замуж неудачно, по глупости. Отношения у нас не складывались, муж пил и не соглашался на развод. Угрожал, и я боялась. У меня тогда была полуторагодовалая дочка на руках. Коля пришёл разбираться как брат. По-моему, они подрались, но это не точно. В общем, с мужем у нас после этого стало всё поспокойнее, и вскоре мы развелись.

Психика так устроена, что плохие моменты запоминаются ярче. Когда я думаю о брате, стараюсь вспомнить хорошее.

По приезде в Петербург жить мне было негде, и я жила в коммуналке у брата. Он тогда учился в Мухе и подрабатывал дворником за жильё. Там была полная коммуналка художников, все одиннадцать комнат. Я на всю коммуналку варила борщ, меня очень хвалили, мне это нравилось. Жили с братом дружно, спустя три месяца я переехала в общежитие, служебное жильё.

Это брат меня познакомил с книгами Лазарева и Кастанеды, учил меня писать маслом. Во взрослом возрасте мы почти не ссорились, иногда ходили друг другу в гости. Мне хотелось, чтобы у нас были дети-ровесники, и мы дружили бы семьями. Но у него долго не складывалось с семьёй. В результате по возрасту совпали мой третий и его первый ребёнок.

Сейчас брата уже четыре года как не стало. Он много пил в последние годы и подорвал здоровье. Мама до сих пор сокрушается, что «отдала его в художники», среда, говорит, там «неблагоприятная».

А я запомнила его таким, как на фото, свободным и вольным художником.

Галинушка

Галинушка – это наша классная, она действительно классная – Галина Ивановна.

Она, наверное, и не догадывается, как часто я её вспоминаю. Не зря мама ревновала меня к ней. Галина Ивановна – очень значимый человек, который сильно повлиял на мою жизнь.

Мне запомнился один наш разговор. Это было в пятом классе, мы уже познакомились на общем классном собрании, но наедине ещё не общались. По правилам советского времени все школьники должны были дежурить по классу, считалось, что труд облагораживает. Был специальный график. Наконец-то подошла моя очередь. Я этого очень ждала и волновалась: мне предстояло убирать кабинет биологии, кабинет нашей Галинушки. Моя напарница куда-то испарилась, и я осталась дежурить одна. Галина Ивановна сидела за огромным белым столом, который располагался на небольшом подиуме. За её спиной во всю стену висела трёхстворчатая зелёная доска. Вдоль стен были развешены большие стеклянные боксы с чучелами птиц и животных, как в зоологическом музее.

Школа у нас была «богатая», не для всех. Как я туда попала, до сих пор не понимаю, наверное, по месту жительства. Городская школа №28 города Душанбе, с немецким уклоном.

Я по стеночке пробралась в конец кабинета и начала переворачивать стулья.

– Оля, скажи, а Коля из 6-го «А» твой брат? – аккуратно спросила классная.

– Да, мой, – робко ответила я, больше ничего не добавляя.

Как я потом узнала, Колю она почему-то недолюбливала, у него была единственная четвёрка по биологии.

Стулья были подняты, и я принялась за полы. Сначала подмела большой и неудобной шваброй-щёткой, которая, казалось, была выше меня. Я старалась не пропустить ни соринки, чтобы Галина Ивановна ничего плохого про меня не подумала. Вообще-то я не очень любила убираться, с братом мы всегда об этом спорили. Он называл меня «халтурщицей», говорил, что я плохо убираюсь.

Мы с Колей тоже дежурили по дому: по очереди мыли посуду и убирались в комнатах. Для него главное было чистота, для меня – порядок. Мне нравилось, когда всё было по местам, а лазить под кроватями и выгребать оттуда пыль не нравилось. Зная за собой такой грех, я очень старалась, чтобы не выдать свою «халтурщицу».

Следующий этап – мытьё полов. Я взяла ведро и серую тряпку из мешковины. Намотав её на деревянную швабру, начала потихоньку мыть полы, забираясь в каждый угол.

– Оля, тебе, наверное, не стоит быть уборщицей, – мягко сказала Галина Ивановна.

Я остолбенела и резко выпрямилась, слегка повернув голову в сторону классной.

– Почему? – спросила я, почувствовав, как пожар разгорается на моём лице.

– Да потому, что ты будешь очень хорошей уборщицей, а так нельзя, ты быстро выгоришь и не сможешь работать.

Я выдохнула, вроде меня хвалят, можно немного расслабиться.

Галина Ивановна в меня очень верила. Почему-то вместо законной четвёрки, на которую я стабильно отвечала по биологии, она ставила мне пятёрку. Мне было очень стыдно и приятно. Никто до неё не ставил мне пятёрки. В началке я плохо училась, читала медленно, писала коряво, тогда говорили «как курица лапой». Мой почерк и правда трудно было разобрать, но единица по русскому меня сильно расстраивала, можно было бы обойтись и двойкой, а так получается унижение какое-то.

Я молча переживала свою учебную некомпетентность и никому не жаловалась. Маме было некогда, она много работала. С братом делиться не хотелось, он находился на другой стороне баррикад. Папе было бесполезно жаловаться, он мне вряд ли бы чем-то помог – сам на тройки с горем пополам школу окончил.

Галинушка что-то во мне разглядела, она всегда говорила:

– Оля, ты можешь, я в тебя верю!

Это кружило голову. И я потихоньку стала учить биологию по-честному. Не на перемене перед уроком, как я это делала со всеми другими предметами, а дома вечером после школы. Так потихоньку я выбилась в хорошисты, и у меня была только одна мечта – закончить девятый класс без троек. Это было практически невозможно, так как математика у меня была сильно запущена, и я плохо её понимала. К середине девятого я подошла к Ларисе Николаевне, шикарной брюнетке с греческим профилем, и честно сказала:

– Мне нужна четвёрка!

Это было немыслимо, так как невозможное невозможно. Однако к концу года я обнаружила в своём аттестате четвёрки по алгебре и по геометрии. Геометрию, правда, я сама вытянула, а вот алгебру – не знаю, по всей видимости, без Галинушки не обошлось.

Ленка Нейман

Ленка – моя одноклассница, высокая красивая блондинка с модной стрижкой. Ленка была немкой. У нас в Душанбе было много немцев, целые немецкие посёлки, видимо, из высланных переселенцев.

Я завидовала Ленке, у неё было красивое синее форменное платье, сшитое в ателье. В то время как у меня и других девочек – стандартные коричневые, которые неприятно кололись из-за шерсти в составе.

Родственники Ленки жили в Германии и часто присылали ей красивую одежду. Она выгуливала обновки на школьных дискотеках. Я тоже очень хотела на дискотеку, но в форменном платье туда не пойдёшь. Долго уговаривала маму что-то предпринять. Путём сложных переговоров принималось решение перешить что-то из маминых платьев или бабушкиных. Я уже точно не помню, мне казалось, что из бабушкиных, – так чуждо и отвратительно они на мне сидели! Но на дискотеки я всё-таки ходила, посмотреть одним глазом на свою первую и последнюю школьную любовь.

Наша классная руководительница разговаривала с Ленкой на равных и обсуждала с ней новинки из «Burda Moden». Это было вообще запредельно. Я очень любила Галину Ивановну, но у меня плохо получалось с ней свободно беседовать из-за страха ляпнуть какую-нибудь глупость. Я старалась молчать и слушать.

Ленка дружила с элитой класса: красавицей с греческими корнями Таней Анамагуловой и отличником Витей Клюсом. Я дружила с Томкой Бровкиной и то только потому, что она регулярно угощала меня печеньем. Мы с Томой были предпоследние по росту и по рейтингу в классе. Это делало для меня фигуру Ленки недосягаемой. Иногда я фантазировала, что Ленка очень похожа на звезду телевидения Татьяну Виденееву, только не такая добрая. И я часто злилась на Ленку, хотела отомстить за всё.

Мы только перешли в восьмой класс. Лето, как обычно, было длинное и жаркое, плавно перетекающее в сентябрь. За каникулы я как-то резко вытянулась, и неожиданно проявился третий размер груди. Я не знала, куда её деть, и всё время сутулилась. Одежду выбирала попросторнее, чтобы было незаметно моё «богатство». Слава богу, по случаю, на барахолке удалось купить красивый бюстгальтер по размеру. Это грело душу изнутри.

Всю осень на физкультуре мы бегали на улице. Это называлось «кросс». Один километр, три километра, пять километров… Было скучно и изнурительно. Я ненавидела бегать и иногда переходила на шаг. Как-то раз, после очередной физкультуры, мы переодевались. Между раздевалками мальчиков и девочек была тонкая, почти картонная перегородка. Всё было очень хорошо слышно. Девочки болтали, не переставая, обсуждая всё подряд. Мальчишки гудели басом.

Я стеснялась своей груди и старалась быстро переодеться в углу, стоя спиной к девчонкам.

– Власова, ты что там в углу делаешь? – по привычке стала приставать Ленка. – Небось, вату в лифчик набиваешь?

Девчонки прыснули, парни загоготали.

Я залилась краской стыда и злости.

«Ах, вату, значит? А у самой два прыща из-под майки торчат!» – гневно подумала я и резко развернулась к Ленке лицом прямо в расстёгнутой школьной блузке.

Внезапно все замолчали, кто-то ахнул от неожиданности. Парни за перегородкой почему-то тоже замерли. Ленкино лицо перекосило от недоумения и удивления, она прикрыла рот рукой и не смогла выдавить ни слова. Я медленно, торжествуя победу, застёгивала блузку и, не моргая, смотрела в упор на Ленку.

Колобок

Колобок – это я, хотя внешне так и не скажешь.

Мы с классом ставили какую-то сценку, колобком быть никто не хотел. Я втайне мечтала о сцене, даже не подозревая этого. В шестом классе я ещё стеснялась своей внешности: ноги-спички, тонкий, слегка съехавший хвост на голове, который я делала себе каждое утро. Уши немного оттопырены, одно чуть больше другого. Это в дедушку по папиной линии.

В общем, в шестом классе я не блистала. Плюс к этому была высокая конкуренция. Я каким-то чудом оказалась в элитной немецкой школе города Душанбе. В моём классе учились дети разных начальников, но не самые одарённые. Одарённые учились в классе «А», а мы в «Г».

В пятом классе нам выдали «сильного» классного руководителя с высокими амбициями. Нас нужно было «подтянуть», потому что мы разболтались, пока наша учительница в начальной школе была в декретном отпуске.

Галина Ивановна взялась за нас сразу, с пятого класса. Мы должны были участвовать во всех мероприятиях и везде побеждать. Побеждать не очень получалось, но мы старались. Собирались в подсобке её биологического кабинета и обсуждали стратегии побед. Я тоже собиралась, но больше отмалчивалась, разглядывая многочисленные цветы в горшках и препараты в стеклянных банках.

Кабинет Галины Ивановны был лучший в школе, подсобка ещё лучше. Все биологические сокровища хранились там. Посередине стояли две парты и образовывали квадратный стол. Актив помещался вокруг стола, все остальные, кто не помещался, располагались на стульях, взятых из кабинета, вторым кругом.

На очередном сборе все спорили о предстоящем выступлении. Галина Ивановна предъявила готовый сценарий. Мы сникли, идея с «Колобком» почти никому не понравилась, некоторые смелые слабо высказывали свое мнение, я соблюдала нейтралитет. Я очень любила Галину Ивановну, а она почему-то верила, что у меня всё получится, и ставила мне завышенные отметки по биологии. Видимо, старалась поднять мою самооценку. Я недоумевала и каждый раз стыдилась, получая пятёрку.

Обсуждение актива зашло в тупик, никто не хотел быть Колобком. Тут я не удержалась и тихо сказала:

– Давайте я буду, раз никто не хочет…

Ребята радостно оживились и загудели. Тут же пошли обсуждения, как сделать из меня Колобка. Я поняла, что лечу в чёрную, как ночь, пропасть. Отступать было некуда. Мне предложили надеть большую куртку какого-то дедушки, 54 размера, подвязать её снизу, а внутри набить тряпками. Ноги решили оставить тоненькими, так смешнее. Кажется, это был КВН, им тогда все увлекались: и школьники, и студенты.

Проходило всё в большом спортивном зале, где до окон два человеческих роста. Было свежо и прохладно, ещё не топили. Мы сидели на низеньких спортивных скамейках вдоль стен. Те, кто выступал, выходили в центр зала. Собралась вся средняя школа. Я ждала своей очереди. Чтобы не выдать идею, тряпками меня решили набить перед самым выходом на сцену. Я сидела под бело-голубым гобеленовым покрывалом и тряслась то ли от страха, то ли от холода.

Подходило наше время, Галина Ивановна дала отмашку, меня загородили, как в раздевалке, и стали набивать. Всё прошло хорошо, этот номер мы уже не раз проделывали на репетициях. Меня подтолкнули на сцену, первую половину минуты я молчала, ожидая, когда стихнет хохот. Дальше, набрав воздуха в лёгкие, пошла по сценарию – отступать было некуда.

Я стояла в центре зала и никого не видела, все смешались в расплывчатую смеющуюся массу. Выступление прошло на «отлично», нам даже дали какую-то грамоту и медаль. Этот день навсегда поменял мою реальность в школе, теперь меня знали все, даже малыши из началки. Каждый день до конца года я слышала, как в спину мне кричали: «Колобок-колобок!».

Это был успех, конечно, и популярность, которую я тогда ещё не осознавала.

Моя подруга Зулька

У меня в детстве была подруга Зулька. Мы тогда в Душанбе жили, начали дружить примерно со школы, вместе во дворе до ночи бегали, так и познакомились.

Зулька была из многодетных, старшая в семье, за ней ещё четверо. Ей, конечно, доставалось: вся уборка и готовка были на ней. Мама её, Наташа, работала на текстильной фабрике и сильно уставала. По папе Зуля была узбечкой. Родители познакомились в Зеленогорске, где проходил срочную службу её отец. В Душанбе они приехали уже семьёй – мама, папа и маленькая Зулька. Её бабушка Вера тоже поехала: нужно было помогать молодой семье.

Потом друг за другом родились Светка, Мансур, Ольга и Наргиз. Половина –вашим, половина – нашим. Такая русско-узбекская семья.

Видимо, папа Зульфии не выдержал этой нагрузки и запил. Вскоре родители расстались. Мама Наташа осталась с пятью детьми на руках и бабушкой Верой на подхвате.

Зулька моя училась плохо, перебивалась с двойки на тройку и вообще в нашем дворе считалась «неблагополучной». Не всем разрешали с ней дружить. Но только не мне! Моя мама не вдавалась в ненужные подробности – подруга и подруга. К нам в гости ходить было нельзя, это как-то не приветствовалось. Поэтому я ходила в гости к Зульке, практически жила у неё.

У Зульки было много домашней работы, и я иногда «помогала» ей: развлекала разговорами, пока она убирала или готовила. У них в квартире было очень скромно, но чисто. Зульфия следила за этим и жёстко гоняла малышей, особенно Ольгу и Наргиз, которым в это время лет по шесть-семь было. Мансур как мальчик имел особый статус в семье, его почти не трогали. Светку мы вместе дружно ненавидели. Она была вредная. С роскошными, несмотря на узбекскую кровь, светло-русыми волосами и выступающей вперёд челюстью из-за неправильного прикуса. Мы так и звали её: «Светка-скула».

Зулька была очень высокая, в отца, и очень худая. Руки и ноги тонкие, обтянутые кожей с лёгким оливковым оттенком. Суставы при этом сильно выдавали своё присутствие. В купальнике она была похожа на скелет – экспонат из школьного кабинета биологии. Зулька этого очень стеснялась и носила длинные юбки в пол и одежду с длинными рукавами.

Я очень любила Зульку, даже не знаю почему. Мы много болтались по улицам и смеялись по пустякам. Впервые попробовали закурить тоже с ней. Нам было лет по двенадцать, когда мы забрались на 10-й этаж новой многоэтажки и на большом общем балконе курили и смотрели на горы. Курить мне не понравилось, я закашлялась, в горле першило от едкого дыма. Зулька после этого иногда покуривала.

После 9-го класса Зульфия пошла учиться в кулинарное училище, а я пошла дальше, в десятый. Мы стали видеться гораздо реже, иногда встречались и долго болтали. Она рассказывала о своих любовных приключениях. Я же была далека от этой темы и по-прежнему платонически влюблена в своего одноклассника Абдика, который об этом даже не подозревал.

Постепенно мы отдалились, интересы были совсем разные. Зульку закружило в водовороте личной жизни, а я готовилась поступать в университет и старательно грызла гранит науки.

Когда я училась на 2-м курсе, мы с мамой решили наконец уехать из Душанбе к моему папе и брату, которые уже два года покоряли Петербург и Ленинградскую область. Это был 1993 год – год продуктовых карточек. В Душанбе их никогда не было, продуктов в магазинах тоже, только на рынке. Овощи, рис и хлопковое масло – этим и жили.

Через несколько месяцев я вернулась обратно в Душанбе: нужно было решить вопрос с документами по переводу в университет. Конечно же, мы встретились с Зулькой, много гуляли по центру, ели горячие лепёшки с чаем, болтали и смеялись, как всегда. За лепёшками приходилось вставать в пять утра и стоять до открытия пару часов в очереди, но Зульку это не пугало. Она была привычная к трудностям.

Мы пообещали друг другу писать письма. Тогда ещё не было соцсетей, и электронной почтой мало кто пользовался в личных целях.

Через пару лет я узнала, что у Зульки родилась дочка, Малека, отцом был кто-то из её друзей. Но отношения у них не сложились, и Зулька растила дочку одна. Ещё через несколько лет мне пришло письмо от бабушки Веры, из которого я узнала о том, что Зулька умерла от тифа. Это до сих пор кажется мне нереальным, информацией из какого-то другого измерения. Мой мозг не верит, что это возможно. Вспоминая о любимой подруге, я почти всегда плачу.

Она очень любила индийские фильмы про любовь, особенно «Танцор диско», смотрела его пятнадцать раз. Даже меня один раз вытащила в кино. А ещё очень любила песню Далера Назарова «Чаки-чаки борони бахор», на таджикском языке. Я не знаю, про что эта песня, но мне кажется, тоже про любовь.

Наши дочери почти ровесницы. Моей старшей, Дарине, сейчас двадцать шесть, Малекашке около двадцати восьми должно быть. Я грущу о том, что никогда её не видела. Иногда я мечтаю поехать в Душанбе и разыскать её, посмотреть, какая она выросла, Зулькина дочка.

P.S. Нашла русский перевод песни.

Капай, капай, дождик весенний, эта красивая мелодия

Напоминает мне о тебе.

Проснулась во мне моя давняя печаль

От кокетства тюльпановых полей.

Разбили моё сердце, расколи на две части кинжалом.

Нас разлучили.

Махина моя, судьба у нас такая.

Почему, почему? Ах, почему?..

Гузелька

Гузелька – это тоже моя подруга, мы с ней вместе на гимнастику ходили, художественную. Как сейчас помню, дело было в обычной школе, в большом спортивном зале. Нас отбирали. Мы дружно сидели на низенькой скамеечке в белых трикотажных купальниках. Родители толпились у дверей. Вызывали нас по очереди, по фамилии. У Гузельки была татарская фамилия, нос уточкой и лёгкие кудри из тонких, тёмных волос. У меня были светлые, непослушные, как солома, волосы, которые постоянно норовили выскочить из «кички» – обязательной причёски для всех гимнасток.

Тренер Алина Сергеевна была очень строгая, чем-то похожа на Аллу Пугачёву, только блондинка и немного полнее. От её голоса начинала кружиться голова, и в животе делалось нехорошо. Девочек тянули и гнули в разные стороны, изгибали в мостик и растягивали на шпагат. Мне было лет шесть тогда или семь. Я пришла поздно, таких «старых» обычно уже не брали.

Гузелька же пришла после спортивной гимнастики и была хорошо подготовлена. Когда её вызвали, она пронеслась колесом через весь зал, перевернувшись в воздухе несколько раз. Её, конечно, взяли. Мама тогда очень впечатлилась Гузелькой:

– Надо же, такая маленькая и такая ловкая!

Мама потом частенько эту историю с колесом вспоминала и всё удивлялась, какая Гузеля талантливая.

Меня тоже взяли – я была гиперпластичная. Когда всех девочек тянули на шпагаты, я лежала и улыбалась, мне было не больно. Алина Сергеевна всегда ставила меня в пример и хвалила за то, что я дома занимаюсь, и поэтому у меня такая хорошая растяжка. Я дома не занималась, но Алине Сергеевне ничего не говорила, чтобы её не расстраивать. Мне было приятно, что она меня хвалит.

Гимнастику я не очень любила, особенно когда начались занятия с предметами. Предметы – это мячик, обруч, скакалка и булавы. Самый сложный предмет – булавы. Я всё время боялась, что они упадут мне на голову. В скакалке я тоже постоянно путалась. Обруч и мяч были попроще. А самый красивый предмет – это лента. Розовая, атласная лента на бамбуковой палочке, соединённая с ней ниточкой и маленьким подвижным карабинчиком, похожим на муравья.

Выступать с лентой было легче всего. Я закручивала из неё розовые вихри и змейки, бросала вверх и почти всегда ловила, потому что лента летела медленнее, чем булавы.

У Гузельки всё получалось гораздо лучше. Очень скоро она получила второй разряд, потом первый и метила в КМС – кандидаты в мастера спорта. Меня на разряд натягивали, потому что в спортшколе заниматься без разряда было нельзя, все разряды должны быть по возрасту. Алина Сергеевна в меня верила и очень ругалась, когда у меня не получалось. Ей нравилась моя гибкость, но не нравилось, что предметы выпадают у меня из рук. В музыку я тоже не попадала, видимо, у меня что-то с чувством ритма. Алина Сергеевна просила меня считать про себя, и я сбивалась ещё больше.

Я очень просила маму, чтобы она разрешила мне бросить гимнастику. Но согласия от неё не получила. Мама верила в то, что гимнастика хорошо влияет на моё здоровье и поэтому я перестала сильно болеть.

Мне было почти двенадцать, когда я поехала с мамой в санаторий, в Анапу. Это было зимой, в феврале. Было тепло и дождливо. Я гуляла с подружками в резиновых сапогах по берегу моря и пила тёплое молоко на ночь. В санатории не было никакой гимнастики. Пока мы отдыхали, я сильно отстала, и меня перевели в младшую группу. Это было последней каплей, такого позора я стерпеть не могла. На гимнастику ходить перестала совсем, и мамины уговоры больше не помогали.

Если я видела Алину Сергеевну на одной стороне улице, то старалась не попадаться ей на глаза и потихоньку переходила на другую сторону. К каждому празднику я получала открытку, в которой Алина Сергеевна просила меня вернуться. Последняя пришла на Новый год, когда мне было уже тринадцать.

У Гузельки всё складывалось хорошо, вскоре она получила КМС, а потом и мастера спорта. Мы иногда виделись в школе, так как она училась в параллельном классе. После школы Гузелька поступила в медицинский институт, а гимнастику бросила. От своей классной руководительницы я узнала, что у Гузели начались проблемы со здоровьем, потому что она резко бросила спорт.

А так, оказывается, нельзя, спорт – это на всю жизнь.

Орта в ветеринарке

Многие хотели узнать продолжение истории про мою собаку Орту. Вот собралась и пишу.

Орта – это ротвейлер, мы с братом уговорили папу и чудом заполучили эту бархатную красотку. Маме пришлось сдать оборону, перед обаянием мягкого плюшевого щенка мало кто может устоять.

Но это только начало истории. В процессе выяснилось, что служебным собакам требуется особое питание, физические нагрузки и дрессировка. Хорошо, что большинство вопросов взял на себя брат.

Собаки в семье живут, как в стае, и признают кого-то одного своим вожаком. Я плохо помню, кого Орта признавала. Похоже, что брата, с ним у неё проблем не было. Мама взяла на себя вопрос питания собаки, но это никак не повлияло на её статус. Орта, несмотря на кормящую руку, могла огрызнуться или даже слегка тяпнуть маму, её статус в собачьей иерархии был где-то в конце списка.

С братом Колей такого не происходило. Он хорошо изучил вопрос и вел себя правильно, давал понять собаке, кто в доме хозяин. В крайнем случае, в ход шёл «строгий» ошейник, похожий на гусеницу от игрушечного танка.

Папа почти не вникал в вопросы воспитания собаки, только иногда по-дружески трепал её за уши. Орте это нравилось, она не сопротивлялась. Папа, похоже, был вне всяких статусов.

У меня с Ортой были странные отношения. С одной стороны, это была моя девочка, с которой я гуляла и которую защищала от нападок злых языков. Соседские мальчишки дразнили и злили меня, обзывая Орту тупой и жирной. Да, действительно, ротвейлеры не так сообразительны, как овчарки, но, если что-то запомнят – это навсегда. Насчёт жира, да, ротвейлер – порода приземистая и мощная. При недостатке физических упражнений собака склонна к лишнему весу, который на выставках служебного собаководства не приветствовался, но мы, в основном Коля, над этим работали.

С другой стороны, моя мягкость вводила её в заблуждение, и иногда она норовила прихватить меня за рукав, звонко клацая зубами. Я не боялась, а только удивлялась, почему с братом она этого не позволяет. Мой статус был где-то между братом и мамой.

Несмотря на это, Орта была моя девочка, я часто жаловалась ей на несправедливость жизни и много плакала, уткнувшись в её густую чёрную шубу. Она понимающе слушала и ничего не отвечала. Так, постепенно, мы сблизились. Роднее в семье у меня никого не было.

Как-то раз Орту нужно было вести к ветеринару на прививку, ей было около шести месяцев. Никто из домашних не мог пойти. К тому моменту она изрядно вымахала, но всё ещё влезала в папин зелёный брезентовый рюкзак с двумя карманами на кожаных ремешках. Не знаю почему, но я решила, что мне так будет удобнее везти её в клинику. Рюкзак был тяжёлый, килограмм двадцать, наверное, или даже больше. Я на тот момент весила килограмм тридцать пять-сорок, как хороший барашек.

Я с трудом дотащила Орту до троллейбуса, и мы поехали. Не доезжая пару остановок, троллейбус сломался, «рожки» оторвались. Водитель сложил их под специальные крепления и стал ждать подмогу. Пассажиров всех выпустили, как раз перед мостом через Душанбинку. Остановки там не было. Не помню, какое было время года, но было жарко, асфальт плавился. У меня такое ощущение, что у нас в Душанбе всегда жара, только зимой промозгло и сыро.

Я потащила Орту на спине через мост, сильно наклоняясь вперед, чтобы не перевешивало. Было очень тяжело. Орта иногда поскуливала, я старалась быть сильной, но слёзы внезапно накатывали. Я не могла себе позволить, чтобы с моей девочкой что-то случилось. Видимо, тогда я и поняла, что такое быть матерью, даже если твой ребенок – это собака.

В ветеринарке всё прошло хорошо, прививку сделали, и мы поехали обратно на троллейбусе, который в этот раз довёз нас прямо до дома.

Жёлтая магнолия

У меня был одноклассник – Кирюша. Несмотря на юные годы, примерно к пятнадцати годам у него нарисовались чёткие залысины. Было совершено ясно, что к 30-ти Кирюша облысеет, как коленка, а пока его затылок и макушку заселяли буйные кудри. Он был худой, подвижный и никогда не затыкался. Сейчас это называют коммуникабельный или гиперактивный.

Кирюша всем рассказывал, что мечтает стать гинекологом. Мы с девчонками смеялись и строили версии, зачем ему это нужно. Мальчишки его не воспринимали и местами презирали, но на нём это никак не сказывалось, ему всё было пофиг.

Как-то раз мы отправились на экскурсию в Москву. Теперь я понимаю, что вообще-то это был настоящий подвиг наших учителей – ехать из Душанбе на поезде три с половиной дня в толпе семиклассников. В толпу брали не всех, нужно было состоять в комсомоле и хорошо учиться. Мы, конечно, все быстро повступали, и с учебой к этому времени у меня почти наладилось.

В то время по телеку шёл первый турецкий сериал «Королёк – птичка певчая», понятное дело, про любовь. Любовные вопросы сильно волновали нас в то время. В сериале было два главных героя, влюблённые Феридэ и Кямран, а ещё была соперница и разлучница – вдова Нериман, или Жёлтая Магнолия.

Я тогда красила волосы в блондинку, и, так как часто это были подручные средства, то цвет волос у меня отливал желтизной. Кирюша звал меня «моя Жёлтая Магнолия», чем вызывал много ответных бурных чувств, в том числе дружеские побои.

В поезде по пути в Москву было весело. Мне повезло – я обитала на нижней полке плацкартного вагона. Кирюша был сверху и постоянно создавал броуновское движение: слезал, залезал, нёс бесконечно прекрасную чушь и всех веселил.

Столик, как всегда, был общий, заставленный нашими запасами на долгую дорогу. Стаканы в подстаканниках весело позвякивали по ходу движения. Несмотря на всю эту суету, я старалась заснуть и вроде заснула.

Кирилл потянулся с верхней полки за чаем, но что-то пошло не так. Стакан в подстаканнике грохнулся об алюминиевый край стола, отскочил и, как из маленького вёдрышка, окатил моё лицо тёплой и сладкой жидкостью. (Спасибо, что не кипяток!) Я, конечно, стала орать как блаженная.

Кирюша опять завёл своё:

– Жёлтая Магнолия! Прости, я нечаянно, только не убивай! – он быстро соскочил с полки и помчался в другой конец вагона.

Я, конечно же, простила. Но эту историю мы ещё долго вспоминали, до конца школы.

Иришка

Раз тема пошла про подруг, расскажу ещё и про Иришку. С Ирой мы стали дружить с пятого класса, нас посадили вместе за четвёртую парту. Сейчас уже плохо помню, но, похоже, Ирка была у нас новенькая, недавно переехала в новостройку в нашем районе. Новичкам требуется закрепиться, познакомиться с кем-то, подружиться, а тут я.

У меня в классе подруг не было, только Томка Бровкина, но она не в счёт. Дружба за печеньки – не считается. Я была свободна, и нас посадили вместе. Наверное, это Галина Ивановна придумала, наша классная, стратег человеческих душ. Мы стали ходить с Иркой сначала на переменах, а потом друг к другу в гости. Чаще я к ней: моя мама не очень любила, когда гости.

Ира мечтала уехать в Германию, тогда многие уезжали из Таджикистана, но для этого были нужны немецкие корни. А у Иры были русско-белорусско-украинские. Не подходит. Правда, был отчим, мы его звали Женька. Это был высокий, грузный мужчина с пшеничными усами и розовыми щеками. У Женьки была совсем не подходящая ему немецкая фамилия – Бах. На неё-то и были все надежды.

Ирка почему-то мне завидовала, по-хорошему, конечно. Она часто говорила:

– Вот смотри, у тебя какая кожа – нежная, гладкая… А у меня что? Вся в пупырку! Это, наверное, потому, что мы долго в бараках прожили, и ванной там не было. А ты всю жизнь в ванной купаешься, – сокрушалась она.

Я недоумевала, конечно. Мне казалось, что у Ирки всё в порядке.

– Вот, посмотри, у тебя грудь как грудь, нормального человеческого размера, а у меня что?

Я всегда удивлялась таким разговорам, потому что мне в мои пятнадцать грудь только мешала бегать на физкультуре.

Ирка мне нравилась – блондинка, с роскошными, чуть вьющимися волосами. Небольшого роста, миниатюрная, с тонкой талией. У меня в этом смысле было всё наоборот: высокая, худая, талия не определяется. Я привыкла к её причитаниям и не обращала на них внимания.

А ещё Иришка меня ревновала к Зульке, тоже моей подруге, и старалась чаще меня звать в гости, чтобы я с Зулей меньше времени проводила.

В Германию Ира всё-таки уехала, Женька Бах помог.

Мы долго ещё вручную переписывались, бумажными письмами. Ира вскоре вышла замуж за немца, как и хотела. Родила двух девочек и через некоторое время развелась. Муж выпивал и иногда дрался. Ире предоставили социальную трёхкомнатную квартиру и работу по специальному графику, для одиноких матерей, не более 4-х часов в день. Видимо, не зря она тогда в Германию уехала.

Со временем мы потеряли связь, и переписка прекратилась. Думаю, сейчас непросто будет найти в Германии Ирину Бах.

Уличные удовольствия

Мне было тогда лет двенадцать. Мы с подружками в те времена долго болтались по улицам, пока родители были на работе. То самое поколение, с ключом на шее, в конце 90-х. Летом и в каникулы вообще было раздолье: гуляли с утра до вечера. В Душанбе погода этому способствует, тепло почти круглый год. А если было жарко, купались где придется: в реке Душанбинке, на Комсомольском озере или в фонтане, прямо в одежде. Было весело.

У нас рядом с домом был такой фонтан. Он давно не работал, как было задумано. Представлял из себя две огромные квадратные ёмкости с водой, разделённые небольшой пешеходной площадкой. Это было у исполкома. Вода в ёмкостях не циркулировала, её просто набирали на летний сезон. В результате она застаивалась, приобретала зеленоватый оттенок и была восхитительно тёплая, согретая щедрым душанбинским солнцем. Это был рай для головастиков и детей со всей округи. Накупавшись вдоволь, мы ложились вдоль на узкий бортик из бетонных плит вокруг «бассейна» и грелись на солнышке. Мы ничего не знали про инфекции и антисанитарию. Просто наслаждались жизнью.

Кроме купания, были и другие развлечения. Мы болтались по району в поисках приключений. Самым опасным было «шакалить» виноград и яблоки из окрестных садов. Многие ведомственные здания были окружены фруктовыми садами, и к каждому саду полагался сторож. Мы лазили через бетонные заборы и таскали яблоки, зачастую ещё зелёные. Чтобы было слаще, мы посыпали недозрелые яблоки солью, было очень вкусно. Иногда мы попадались и выслушивали, как громко ругается сторож, который каждый раз обещал сдать нас в милицию и позвонить родителям на работу. Мы клятвенно обещали больше так не делать, иногда даже плакали, чтобы разжалобить сторожа.

Виноград «шакалили» в небольших виноградниках около частных домов, окружённых высокими заборами. Некоторые лозы «выходили» за пределы территории собственника и соблазнительно свисали на общее обозрение вдоль забора. Для того чтобы добыть виноград, требовалось сделать «шакалку» – длинную тонкую палку с половиной лезвия на конце. Получался такой мини-нож на длинной деревянной ручке.

Работали в команде – один срезал шакалкой гроздь, второй ловил её внизу в большой пакет или сумку. Опасное было это дело, нас часто гоняли и преследовали хозяева, но виноград был вкусный и соблазн был велик. «Киш-миш» чёрный и белый, «дамские пальчики», «тайфи»… Ммм!..

И всё же самое вкусное – это толчёная вишня или ежевика в бутылке. С вишней было всё просто – кто успел, тот и съел. Вишни росли повсюду, как зелёные насаждения, они были ничьи, и мы спокойно обрывали ягоды, как только они намекали на спелость.

С ежевикой было сложнее. Обычно она оплетала большие бетонные заборы и гаражи. Проще всего ежевику было набрать, забравшись на крышу гаража. И переступая с крыши на крышу, можно было собрать самые большие и сочные чёрные ягоды. Никогда не забуду этот вкус, ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

Особым гурманством считалось набрать ягоды в чистую стеклянную бутылку из-под лимонада или кефира. Дальше подбиралась палочка, лучше свежесорванная вишнёвая. В бутылку предварительно насыпали сахар, потом собирали ягоды, достаточно было одной трети бутылки, затем всё это толклось «волшебной» палочкой. В результате получалась сочная, густая, почти чёрная, ароматная масса с фиолетовым оттенком. Можно было пить её из бутылки, а ещё лучше смаковать, облизывая вишнёвую палочку с терпким привкусом коры.

Так мы сидели где-нибудь на лавочке, болтали, грелись на вечернем солнышке, наслаждаясь трудами прошедшего дня.

Орта рожает

– Оля, Оля! – мама громко кричала в окно с шестого этажа не своим голосом.

Было около одиннадцати вечера. Мы сидели с Зулькой и Алёнкой во дворе на выбивалке для ковров. В Душанбе они стояли почти в каждом дворе, сваренные из металлических труб в профиль, похожие на две буквы А, соединённые между собой длинной трубой. Вечер был тёплый, ласковый, домой не хотелось. С мамой был уговор: пока мне нет шестнадцати, я гуляю до одиннадцати, не позже.

Одиннадцати ещё не было, но почему-то мама уже истошно кричала. «Не похоже на неё», – подумала я. Обычно она не кричит, значит, что-то серьёзное. Я попрощалась с девчонками и метнулась к подъезду, он у нас крайний. Дом шестиэтажный, с выступающими лифтовыми шахтами. Я всегда считала его «недоделанным».

В Душанбе в домах до пятого этажа лифтов не делали, только в редких девятиэтажках нового образца. В нашем доме было шесть этажей. Такое ощущение, что изначально был план построить девять, но деньги неожиданно кончились, и крышу положили там, где положили. Мы жили на шестом этаже. Я вызвала лифт, который ехал мучительно долго.

Наконец-то я рванула по лестничному пролёту. Налево – наша квартира №71. Обычно, если я загулялась позже обещанного, то сразу не вхожу, стою какое-то время у двери, молюсь. Когда мне было ещё лет семь, одна странная женщина разговорилась со мной во дворе и посоветовала молиться. Я жаловалась, что боюсь идти домой из-за того, что родители будут ругать. Молитва была простая: «Ангел мой, будь со мной, ты вперёд, я за тобой!». Обычно мне это помогало, но сегодня другой случай. Я не опоздала.

Дёргаю ручку двери – открыто.

– Оля, где ты носишься? У тебя собака рожает! – мама чуть не плакала и металась по коридору.

Папа тоже был дома, трезвый, и не знал, куда себя деть. Коля стоял в растерянности. Орта бегала по коридору и поскуливала, из неё торчали задние лапки щенка. Я почувствовала, как резко прояснилось в голове, медлить было некогда – нужно было срочно действовать.

– Перчатки! Найдите мне резиновые перчатки! – крикнула я по дороге в ванную. Тщательно помыв и просушив руки, натянула перчатки. От них пахнуло тальком и резиной. Мы с братом и Ортой остались втроём в нашей с братом комнатой.

– Зафиксируй её, – резко сказала я брату, было не до сантиментов.

Коля обхватил собаку за грудную клетку, навалившись всем телом. Мне удалось рассмотреть лучше, что же там торчит. Маленькие лапки сизо-розового оттенка, кусочек пузика и тонкий, крысиный хвостик.

Ротвейлер – порода, искусственно выведенная человеком. Чем больше человек вмешивается в генетику, делая акцент на требуемых для породы качествах, тем меньше остаётся естественных природных функций. Ротвейлеры трудно рожают сами, приходится помогать.

Я ощупала младенца – тёпленький. Аккуратно подсунула указательный палец под маленькое атласное пузико и стала потихоньку подтягивать на себя за ножки.

– Ты ему так лапы оторвёшь! – заволновался Коля.

– Всё нормально, держи собаку, – ответила я.

Орта немного успокоилась и не дергалась, понимала, что ей помогают.

Наконец малыш выскользнул и оказался у меня в руках.

«На крыску похож», – подумала я.

Ещё никогда мне не приходилось видеть новорождённых ротвейлеров. За щенком тянулась жилистая перекрученная пуповина и «послед» – плацента, с помощью которой он крепился внутри и получал питание. Я готовилась и знала, что пуповину нужно резать.

– Коля, нужна коробка, туда будем щенков складывать, чтоб не расползлись, – сказала я гораздо спокойнее, казалось, что самое страшное уже позади.

– Режь пуповину! – командным голосом распорядилась я.

– Чем?!

– Ножницами, конечно!

Я держала щенка, Коля работал ножницами. Пуповина была крепкая и не сразу поддавалась, скользила между лезвиями. Ножницы лязгали. Наконец-то всё получилось, щенок отправился в коробку, пуповина и послед – в пакет.

– Это мальчик! – я успела разглядеть, что у него под животиком.

Орта не проявляла интереса к щенку и опять заметалась. Я увидела, что в этот раз щенок идёт головой. Мы с братом работали как на конвейере. Щенки появлялись с разницей в 10-15 минут, мы как раз успевали выдохнуть и обрезать пуповину. Мама с папой тихонько стояли за дверью. Спасибо, что ничего не спрашивали. Постепенно в коробке накопилось десять щенков. Они были разные: кто-то крупнее, кто-то мельче. Мальчики отличались от девочек более массивной головой. Ходить они не могли, только беспомощно ползали по коробке с закрытыми глазами. Мы с братом чувствовали себя героями. Больше мы никого не ждали, нам казалось, что десять – это уже очень много. После шестого щенка мы с удивлением и восторгом следили, как появлялся следующий. Орта справлялась, больше никто не шел вперёд лапами. Мы с братом их только подхватывали и клали в коробку, выстланную светло-зелёной выгоревшей Колиной футболкой.

После последнего щенка прошло минут двадцать или больше. Мы уже расслабились.

– Ещё один, опять в пузыре! – вскрикнула я, увидев бледно-лиловую натянувшуюся плёнку.

Щенок родился, мы вскрыли пузырь, он не дышал. Его цвет отличался от всех остальных мёртвой бледностью.

– Что делать!? – закричала я.

– Искусственное дыхание! – спохватился брат.

Как делать искусственное дыхание новорождённым щенкам, я не знала. Осторожно стала массировать пальчиком грудь и дуть в маленькие, залепленные слизью ноздри.

– Всё, бесполезно, – выдохнула я, и слёзы тёплыми струями потекли по щекам.

Коля молчал.

– Он умер, задохнулся, – тихо и беспомощно сказала я.

Мы на минуту застыли, глядя на голубовато-серое тельце.

– Надо будет его похоронить, – тихо произнёс Коля.

– Да, – ответила я.

Остальной десяток копошился в коробке.

Орта спокойно улеглась, родов больше не предвиделось.

– Мама, папа! Щенки родились, заходите, – крикнула я в сторону двери.

Гудбай, Америка, о-о-о…

Эта песня, как машина времени, возвращает меня в прошлое. Артур Ким играл её на гитаре по вечерам в осенне-зимнем лагере. Артур – это мой одноклассник из русских корейцев, хороший, балагуристый парень.

Утром в субботу я встала рано. Нас собирали возле школы, чтобы оптом посадить в автобус и отвезти в лагерь, который находится где-то в горах Таджикистана. В лагере нас встретили большие и не очень деревянные домики, покрашенные синей краской, которая закучерявилась от перепада температур и на ощупь была приятно-шершавой.

Вообще-то лагерь был летний. Летом в Таджикистане достаточно жарко, даже в горах, до сорока градусов в тени. Зимой в тех же горах холодно, иногда идёт снег. Осенью – как повезёт. Каникулы начинались в конце октября, и с погодой нам повезло не очень, было зябко. В лагере, как выяснилось, отопление не предусмотрено.

Нас попросили взять тёплую одежду. Мы с подругой взяли таджикские галоши и длинные узорчатые шерстяные носки – джурабы. Это огонь, конечно, тогдашний писк моды. Мы все в них ходили, независимо от возраста и национальности.

Галоши были низенькие, чёрные, как лаковые, но при этом очень мягкие. Внутри галошу выстилала бархатная тряпочка тёмно-вишнёвого цвета. Это была обувь на все случаи жизни: зимой с джурабами, осенью и весной без. И вот мы с подругой Зулькой, со зверскими начёсами, со стрелками до висков, в джурабах и галошах, вышагивали по лагерю.

Поселили нас в домике-бараке на сорок железных кроватей с сеткой под матрасом, на которой было очень здорово прыгать, и мы безудержно прыгали, когда никто из вожатых не видел. Всех девочек поселили в один барак, парней в другой, чтобы не смешивались.

Разделили нас всех на семь небольших отрядов, которые по очереди помогали готовить еду в столовой. Мы чистили в большие алюминиевые чаны с ручками картошку и морковь. А по вечерам все собирались в маленьком голубом домике с шиферной остроконечной крышей почти до земли и пели песни под гитару. Тут официально можно было встретиться и пообщаться с парнями.

Парни нас с Зулькой увлекали тогда очень. Я была безнадёжно влюблена в Абдика Кузиева, примерно со второго класса. Зулькины предпочтения всё время менялись. В этот раз её выбор пал на Артура. Это было удобно: Абдик и Артур были друзьями, а мы с Зулькой подругами. Зуля фанатела тогда от легендарного Виктора Цоя, а Артур играл на гитаре и был корейцем – всё сходилось.

Мы гуляли по лагерю туда-сюда с боевым раскрасом на лице, в надежде встретить парней. Если вдруг это удавалось, делали гордый и независимый вид, демонстративно перешёптывались и громко смеялись, иногда оборачиваясь. Это у нас был такой флирт на расстоянии.

Близко можно было подойти только вечером, когда все собирались вокруг гитары. Сидели гурьбой, иногда слегка касаясь друг друга. Я не решалась сесть рядом с Абдиком, выбирала варианты напротив, чтобы видеть его. Абдик был балагур, близнец по гороскопу, он был очень лёгкий и компанейский. Артур был надёжный, устойчивый такой, занимался вольной борьбой. Мне нравилось, как он поёт, я бы слушала его и слушала. Тогда я подумала, что это хорошая идея – научиться играть на гитаре и быть в центре внимания. Но почему-то мне нравился невысокий юркий Абдик без гитары. Я смотрела на него и слушала, как Артур поет: «Гудбай, Америка, о-о-о…».

Слушала, смотрела и думала, как хорошо всё-таки, что мама отпустила меня в этот лагерь.

Битва на Душанбинке

Вы когда-нибудь ходили драться? Или, как это у нас в Душанбе называлось, махаться? Если честно, я этого очень боялась – боялась физической боли.

Дома меня почти никогда не били. Помню пару раз. Первый – когда мы с братом не могли поделить, кто с собакой пойдёт гулять и переписывались друг на друга. Мама тогда раздала нам обоим крепких подзатыльников. Второй – когда папа пришел выпивший с работы. Он называл это «Оля, я устал» и обычно ложился спать, но не в этот раз. Не помню, до чего он докопался, слово за слово, и понеслось. Я была дерзким подростком. Не успела оглянуться, и мне прилетело от отца по носу, впервые в жизни.

Нос у меня слабый, сосуды. Официальный диагноз – вегетососудистая дистония. Это когда непонятно, что болит и как это лечится. Кровь хлынула, стекая по рукам и капая на пол. На какое-то время все замерли: и мама, и брат, стоявшие в коридоре. Я совсем ошалела от неожиданности и кинулась на отца, подхватив попавшуюся под руку настольную лампу. Я молотила отца кулаком, лампой, кричала и драла его лицо ногтями. Отец тоже ошалел, такое с ним было впервые. Я размазывала кровь по лицу и рукам и с негодованием орала что-то невнятное.

– Ты что, ты что? – казалось, что отец мгновенно протрезвел и пришёл в себя. – Кидаешься на меня, как пантера!

Он оторопело отошёл в сторону.

Мама придерживала меня, как рефери на ринге, не давая снова кинуться в бой. Брат на всякий случай стоял рядом с отцом, но это было лишнее. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я с удивлением отметила, что мне не больно, только обидно. Тогда я окончательно лишилась страха на тему кулачных боёв и дворовых разборок, которые бывали у нас во дворах ежедневно, в порядке вещей.

Дружба – сильная вещь. Не зря столько разговоров об этом, а в Таджикистане 90-х особенно. Нельзя было ходить поодиночке, нужна была своя стая, крепкая, которая при необходимости, не раздумывая, бросится в бой. Стая была не у всех. Моя была довольно слабая и разрозненная: высокая Зулька на ножках-ходульках и маленькая Ирка, которая боялась любого мелкого дворового пацана. К тому же реальности Зульки и Ирки не пересекались, они не переваривали друг друга. Втроём нас никто не видел. Около моей стаи бывали Алка-хохлушка, Алёнка со своим гигантским догом, Раношка-двоечница и Люда Юсупова – будущая израильтянка. В целом мы были разрознены и уязвимы. На районе обитали и другие стаи, покрепче. Бойцовские девчонки, которые подражали своим братьям и звали всех поодиночке махаться на Душанбинку.

Душанбинка – это горная речка, закованная в бетон. Воды в ней обычно мало, слабый поток по каменистому руслу. Огромные бетонные борта выглядели бессмысленно. Казалось, что никогда в Душанбинке не будет столько воды. Возможно, архитекторы перестраховывались, опасаясь схода селевых потоков с горных вершин.

Про Душанбинку ходили легенды, говорили, что на том берегу живут совсем отмороженные люди, которые метают камни и целятся прямо в голову всем, кто появится на противоположном берегу. Мы в это верили, боялись, но всё равно ходили на Душанбинку. Только по несколько человек или с собакой. В одиночку и правда можно было наткнуться на кого угодно: и на человека в длинном плаще на голое тело, и на кишлачных, тех, кто с гор спустился и беспредельничает. Мама с папой обо всём этом не знали и поэтому в свободе перемещения меня не ограничивали.