Kitabı oxu: «Диагноз: (не) любовь»
Пролог
Утро добрым не бывает. Сегодняшнее так точно. «Машенька Рыщенкова, экстренная госпитализация, подозрение на декомпенсацию после прошлогодней операции», – голос дежурной медсестры в трубке звучал как приговор. Я уже бежала по длинному, пахнущему антисептиком коридору, сбрасывая с плеч халат, чтобы на ходу надеть чистый. Восемь лет в детской кардиологии – и привыкнуть к этому невозможно. К этим крошечным телам, пронизанным проводами, к глазам родителей, в которых застыл немой ужас. Я знала этот ужас на вкус. Он был горьким, как самый крепкий кофе, который я не успела выпить сегодня.
– Вероника Викторовна, – окликает меня медсестра. – Зайдите в ординаторскую. Там нового врача представляют.
– Некогда, Мила, – отмахиваюсь я и тороплюсь к пациентке.
Захожу в палату, а дальше всё уже почти на автомате. Осмотр, назначения и успокоить родителей. Последнее всегда самое трудное и очень нужное. Ведь детям, независимо от возраста, всегда передаётся эмоциональный фон родителей. Это я знаю на собственном опыте. И в каждом родителе вижу себя девять лет назад. Хотя мне повезло – кардиологический диагноз дочери не подтвердился.
Не успеваю выйти из палаты, как приходит сообщение от заведующей. Кофе с бутербродом, на которые я рассчитывала, откладывались на неопределённый срок. Желудок болезненно сжался – от голода или предчувствия, я не поняла.
– Юлия Валерьевна, доброе утро! Машу Рыщенкову осмотрела, – захожу в кабинет и начинаю докладывать о состоянии пациентки.
– Доброе! Подожди, Вера, – обрывает меня заведующая. – Знакомься, наш новый врач – Никита Андреевич Вольский. А это Вероника Викторовна Рамина, наш ведущий кардиолог.
Имя словно обухом ударило. Никита. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах звон. Мир сузился до точки. Я медленно, против воли, перевела взгляд с Юлии Валерьевны на человека, сидящего в кресле у окна. Он смотрел на меня. Пристально. Не отрываясь. Взгляд, который я не видела десять лет, но который снился предательски в самых сладких снах. Он изменился. Стал старше, резче, в уголках глаз залегли лучики морщин. Но глаза… Карие, пронзительные, гипнотизирующие. Они были точно такими же. Они видели меня насквозь тогда. И видели сейчас.
– Чего замерли? – удивляется заведующая. – Вера, ты как будто привидение увидела. Никита Андреевич будет курировать сложные случаи в смежных отделениях. И, надеюсь, возьмёт часть твоей нагрузки. Введи его, пожалуйста, в курс дел. Тебе же полегче будет
– Да, конечно, – на автомате отвечаю я и выхожу из кабинета, не оглядываясь.
Слышу за спиной низкий, знакомый до мурашек голос «Ника!» и лишь ускоряю шаг. В ординаторской устало опускаюсь на стул. Сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди и убежать вместе со мной. А ведь рабочий день только начался.
Дверь открывается. Не быстро. Медленно, будто дает время подготовиться. Никита молча заходит и прикрывает дверь. Берёт стул и ставит его прямо напротив меня. Садится, не спуская с меня глаз. Тишина гудит в ушах. Он изучает меня, как редкий клинический случай. Я вижу, как его взгляд скользит по моим рукам, вцепившимся в спинку стула. По белому халату, по бейджу «В.В. Рамина».
– Здравствуй, Ника! – Никита гипнотизирует меня взглядом. – Неужели не узнала?
– Тут меня называют Верой, – игнорирую его вопрос.
Конечно, же узнала. Десять лет назад Ник стал моей спасительной соломинкой и первой любовью. Единственной любовью. А потом несколькими циничными фразами превратил мою жизнь в кошмар. Тогда сразу после окончания вуза я сбежала в столицу и построила новую жизнь. Железобетонную, непрошибаемую. И верила, что мы больше никогда не встретимся. Как же я жестоко ошибалась.
Вибрация телефона в кармане халата вырывает меня из лавины воспоминаний.
– Вер, привет! – тарахтит коллега из частной клиники «МедПро», где я подрабатываю. – Тут такие новости…
– Инна, давай позже, – я хочу прервать разговор, но не получается.
– Не могу – не могу! У нас новый владелец – Вольский Никита Андреевич. Может, знаешь его? – выпаливает Инна.
Телефон выскальзывает из непослушных пальцев и с глухим стуком падает на пол. Мне же звук кажется оглушительно громким. Вольский Никита Андреевич. Он – не просто коллега. Он – мой новый работодатель. Владелец клиники, в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. От нашего с дочкой дома. За что? Я так радовалась открытию этой частной клиники и подработке. А теперь…
Ледяная волна катится по телу. В клинике «МедПро» лежит моё личное дело. Со всеми анкетами, справками. Со строчкой «ближайшие родственники». Со свидетельством о рождении моей дочери. Мой секрет. Самый большой секрет моей жизни.
1
Я выхожу из здания универа и оглядываюсь по сторонам. С недавних пор боюсь одна ходить по улицам. Но сегодня моего личного кошмара на парах не было, поэтому можно немного расслабиться.
Личный кошмар – это мой одногруппник Эмин из какой-то восточной страны. Пять лет мы проучились вместе, и он меня даже не замечал. Но после каникул что-то изменилось. С сентября Эмин не даёт мне проходу. Почему-то он решил, что я должна стать его женой и после окончания университета уехать в его страну.
Когда Эмин в первый раз это заявил у меня отнялся дар речи. Чего? С какого перепугу он мне такое предлагает? Мы ведь даже особо и не общались с одногруппниками-иностранцами. Они были по сравнению с нами взрослыми дядями и тётями. Да они и сами особо не стремились общаться, разве что на парах иногда по учёбе что-то спрашивали. Поэтому когда Эмин подошёл и сказал: «Вероника, ты будешь моей женой!», я рассмеялась ему в лицо. Нет, обижать его даже в мыслях не было. Но предложение было настолько нелепым, что я не восприняла его всерьёз. И конкретно так обидела восточного мужчину. Именно мужчину, ведь Эмин был на восемь лет старше меня.
С того момента спокойная жизнь у меня закончилась. Эмин ходил за мной по пятам. Стоило мне зайти в студенческое кафе, как он встречал меня со стаканчиком кофе и моим любимым сэндвичем. Отказов Эмин не принимал. Дальше – больше. Курьеры знали наизусть наш с мамой адрес. И вместо приветствия у них уже была дежурная фраза «Возвращаете сразу или всё же посмотрите?». Подарки были нереально дорогие – экзотические фрукты, ювелирка, люксовая косметика и дорогущая одежда. Принять что-то значило бы дать согласие на брак.
От радости, что сегодня можно никого не опасаться, спешу к остановке. Забываю о тонкой ледяной корке на тротуаре и поскальзываюсь. Чья-то рука не даёт мне упасть. За спиной слышу ставший ненавистным акцент:
– Здравствуй, Вероника!
– Не здравствуй, – цежу сквозь зубы. – Эмин, я спешу.
– Куда? – Эмин крепче обнимает меня за талию и подталкивает к своей звероподобной машине. – Лекции закончились. Завтра на цикл уходим в больницу. Учиться не надо.
– У меня и кроме учёбы дела есть, – злюсь я и пытаюсь вырваться, но куда там.
– Никаких дел у тебя быть не может! – гаркает Эмин. – Ты едешь знакомиться с моими родителями!
От такой немыслимой наглости у меня не просто отнимается дар речи – перехватывает дыхание, будто лёгкие забывают, как работать. Весь мир сужается до его руки, тяжёлой и горячей, на моём запястье. Мои ноги, словно ватные, предательски подчиняются толчку, и я сваливаюсь на кожаную сиденью огромного внедорожника. Хлопок двери звучит как щелчок капкана. Бесшумно, с лёгким шипением, поднимается тонированная перегородка, отрезав водителя. Я роскошной ловушке. Прижимаюсь к холодному стеклу, пытаясь сделать хоть вдох, но воздух кажется густым и чужим. Он насквозь пропитан его парфюмом – тяжёлым, сладким, удушающим.
– Можешь не пытаться говорить, Ника. Твои глаза говорят за тебя. Они очень красивые, когда боятся, – Эмин тянется ко мне.
Я отшатываюсь. Расстегнувшаяся запонка на его рубашке больно царапает запястье и оставляет след. Эмин источает самодовольное спокойствие хищника, уже загнавшего добычу в угол. Он не сводит с меня пристального, восхищённого взгляда, словно рассматривает дорогую вещь, только что доставшуюся ему в собственность. От этого взгляда хочется провалиться сквозь сиденье.
– Куда…? – сиплый шёпот наконец вырывается из пересохшего горла.
– Тише-тише. Всё идёт по плану. Ты скоро всё поймёшь, – он тут же перебивает меня, мягко, почти ласково
Оказывается, это не импульсивное безумие. Это хладнокровный, продуманный похищение. Мозг лихорадочно соображает: кричать? В машине идеальная звукоизоляция. Выпрыгнуть на ходу? Так двери заблокированы. Сжимаю в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль, острая и реальная возвращает возможность здраво мыслить. Нельзя впадать в ступор. Надо думать. Но страх густым туманом застилает разум. Я смотрю в окно на мелькающие огни города и чувствую себя маленькой девочкой, потерявшейся в дремучем лесу. В голове крутится одна мысль, навязчивая и безумная: «Мама… Мама не знает, где я. Она будет звонить. А я не отвечу».
Машина плавно тормозит. Эмин выходит первым и открывает мне дверь с театральным изяществом. Протягивает руку, как кавалер даме, но я игнорирую её и неуклюже выбираюсь сама. Вижу куда он меня привёз. Передо мной возвышается дворец из стекла и света – один из тех легендарных ресторанов, о которых пишут в журналах и где нужно бронировать столик за полгода. Сквозь высокие витрины виднеются хрустальные люстры, белоснежные скатерти, силуэты официантов во фраках. И тут, сквозь ледяной ужас, пробивается первая искра надежды.
На мне поношенные джинсы, растянутая до бесформенности тёмно-синяя водолазка, старые спортивные кроссовки. Волосы, собранные в небрежный хвостик, без намёка на макияж бледное лицо. Я специально! Специально перестала следить за собой, ходила в самом невзрачном, что было в шкафу, превратилась в серую мышку, лишь бы он потерял ко мне интерес. Это был мой жалкий, отчаянный щит. Ликую внутренне. Это ликование горькое и злое. Идиот! Ты привёз меня сюда, в это храм лоска и пафоса, в таком виде? Охрана у входа, эти два невозмутимых исполина во фраках, даже не посмотрят в мою сторону. Меня вышвырнут отсюда, или, в крайнем случае, вызовут полицию за попытку проникновения. Я готова целовать асфальт под ногами – лишь бы меня не пустили внутрь, за эти зловещие двери, к его родителям.
Выпрямляю спину, глядя на Эмина с вызовом. Ну давай же, покажи им свою «невесту». Посмотрим, как ты будешь выкручиваться. На его лице ни тени сомнения. Только та же спокойная, всепоглощающая уверенность. Он мягко берёт меня под локоть, и его пальцы сжимаются, как тиски.
– Идём. Не заставляй ждать родителей, – произносит он тихо, и в его голосе звучит сталь.
Осознание остро пронзает. Его деньги, его связи, его наглое всесилие простираются так далеко, что никакой дресс-код, никакие правила этого мира для него не существуют. Он проведёт через эти двери кого угодно и в чём угодно. Потому что весь этот мирок лоска и условностей для него – простая декорация, которую он купил на сегодняшний вечер. Щит разлетается в прах. Ледяная волна паники накрывает меня с головой, когда его твёрдая рука ведёт меня к сияющему входу. Охранники уже почтительно склоняют головы и распахивают тяжёлые двери перед своим господином и его добычей.
– Эмин, я не буду знакомиться с твоими родителями, – голос ко мне наконец-то возвращается.
– Женщина, будешь, – шипит он в ответ и крепко сжимает мою руку.
Мы подходим к столику, за которым сидит колоритная пара. Мужчина и женщина в красивейших восточных нарядах смотрят на меня как на диковинную зверушку. Это и не удивительно. Платиновые блондинки с голубыми глазами в их краях нечасто встречаются.
– Отец, мама, – обращается к ним Эмин и отпускает мою руку. – Это Вероника, моя будущая жена.
– Никакая я не будущая жена! Ваш сын похитил меня, – неожиданно громко выкрикиваю я.
Понимаю, что меня никто не держит, бегу к выходу. Плевать, что на улице минус, что нет верхней одежды нет. Плевать на всё! Только бы вырваться отсюда. Слышу крик в спину: «Задержите её!». Охрана пытается преградить путь, но я очень кстати вспоминаю свои дворовые пацанские замашки. Доставалось тогда от мамы… Ставлю подножку одному охраннику. Он пошатывается, но всё же удерживается на ногах. Я пользуюсь моментом и выскальзываю на улице. Мчусь к первому попавшемуся такси. Водитель смотрит удивлённо, но с пониманием.
– Неудачное свидание? – сочувствует он. – Куда ехать-то?
– Неудачное сватовство, – горько усмехаюсь в ответ и называю адрес больницы мамы.
Дальше едем молча. С курткой, кошельком, телефоном и рюкзаком с конспектами можно попрощаться. Сбежала, и на том спасибо. Таксист провожает меня до приёмного покоя. От денег отказывается. Зачем-то ещё оправдывается перед мамой: «Уберите деньги! Я вашу девочку сюда привёл, чтоб с ней ещё чего не случилось».
Оказавшись в знакомой с детства ординаторской, меня прорывает. Рыдаю взахлёб и рассказываю маме о случившемся. Она лишь хмурится в ответ.
– Светлана Афанасьевна, вы в родзале нужны, – заглядывает акушерка.
– Никуш, попробуй поспать, – мама протягивает стакан и выходит из ординаторской.
Жидкость пахнет чем-то знакомым. Выпиваю её залпом. Я укутываюсь в плед и устраиваюсь на диване. Перебираю в памяти сколько же раз тут спала за двадцать с лишним лет. И проваливаюсь в сон.
Утром просыпаюсь в своей постели. Совершенно не помню как вчера с мамой домой вернулись. Точнее помню лишь обрывками. Как в машину садились и как по лестнице подымались, и всё. Вспоминаю вчерашний день, и настроение резко портится. Как в универ теперь идти? Мне сейчас страшно даже из квартиры одной выйти. Как вообще учиться дальше?
– Доброе утро, Никуша! – мама уже хлопочет на кухне. – Выспалась?
– Да, мам! – обнимаю её и пытаюсь стянуть цукат из блюдца.
– Ника, мы переезжаем, – как бы между делом сообщает мама, отодвигая блюдце подальше от меня.
– Чего? Мам, ты серьёзно? – от удивления я повышаю голос. – Какой переезд? У меня учёба. У тебя работа. Кто тебя отпустит? Одна я точно не поеду. И как быть с универом? Меня же за прогулы отчислят.
– Не кричи! – обрывает меня мама. – Ник, ты же не сможешь здесь доучиться нормально. Тебе и раньше этот «шейх» недоделанный проходу не давал, а вчера… Это же кошмар! Успокойся, доченька.
Договорить маме не даёт звонок в дверь. Так рано мы никого не ждём. Мама идёт открывать, а мне хочется реветь. Из-за маминого решения, из-за вчерашней выходки Эмина, из-за всего. Кого там всё-таки принесло?
– Никуша, выйди, пожалуйста! – зовёт мама.
При виде гостей хочется удрать в свою комнату и спрятаться с головой под одеяло. Только этой делегации нам не хватало! И откуда только адрес узнали?
– Вероника, ты вчера забыла! – Эмин протягивает мой рюкзак и куртку.
– Забыла? – меня накрывает по полной программе. – Это так называется? У вас так принято – без согласия запихивать невест в машину и везти непонятно куда?
– Девочка, тебя привезли знакомиться с родителями жениха в дорогой ресторан, – недовольно произносит отец Эмина.
– Я вашему сыну согласия не давала, – продолжаю истерить, хоть и понимаю, что надо остановиться. – Я нормально жить хочу, учиться! Кардиологом хочу стать! А не чьей-то красивой игрушкой.
– Зря ты так, девочка, – сквозь зубы цедит мать Эмина. – Мы же можем увезти тебя и без твоего согласия. И деньги, и связи у нас для этого имеются.
– Вон отсюда! – тихо и спокойно произносит моя мама. – Вы решили, что всесильные? Моя дочь будет жить так, как она хочет. А не так, как вам хочется.
Мамин тон так сильно контрастирует с нашими криками, что все на мгновенье замирают. Мама указывает незваным гостям на дверь. Они переглядываются и выходят. Обернувшись, отец Эмина презрительно бросает:
– Ты всё равно выйдешь замуж за моего сына! Это его выбор. Но хорошего отношения к себе не жди!
Мы закрываемся на все замки. Обнимаемся и долго стоим в прихожей. Я беззвучно рыдаю, а мама успокаивает и гладит меня по голове, как в детстве.
– Мамочка, как я могла так вляпаться? – тихо шепчу, уткнувшись ей в плечо. – Мне очень-очень страшно.
– Всё будет хорошо, Никуш! – уверенно отвечает мама. – Мы переедем. Ты закончишь университет и обязательно станешь кардиологом.
– Мам, они нас найдут, – не успокаиваюсь я. – У них связи, деньги.
– Не найдут, – отрезает мама. – Ника, собирай вещи для переезда. А я поеду формальности улаживать. Не вздумай раскисать! Мы со всем справимся!
***
Будильник вырывает меня из сна. Разлёживаться некогда. Был бы дома – ждал бы меня мамин завтрак. Но сейчас всё сам. Подхожу к календарю и закрашиваю вчерашнюю дату. Срок моей ссылки стал короче на один день. Два месяца уже прошло, остается перетерпеть чуть меньше восьми.
Вспоминаю судьбоносный разговор с отцом. Накануне я в очередной раз накосячил по полной. Подрался в ночном клубе, сел на адреналине за руль и попал в аварию. Хорошо хоть пострадала только моя тачка, и я головой о руль приложился. Никого покалечить не успел. А вернувшись домой, напился.
Пробуждение было похоже на попытку всплыть с дна колодца. Сначала – ледяной шок, пронзивший всё тело, заставивший сердце бешено колотиться где-то в горле. Я вскрикнул, дернулся и открыл глаза, ослепленный светом собственной люстры. Мокрый. Я лежал в луже. В собственной кровати. Голова раскалывалась на части, каждый пульс отдавался в висках тяжёлым, тупым молотом. Сквозь звон в ушах пробивался знакомый, ненавистный запах – смесь коньяка, дорогого табака и чего-то горького, химического: страх и адреналин вчерашней ночи.
– Никита, ты что творишь? – низкий сдавленный гром, который обрушился на меня был сродни потоку ледяной воды.
Над кроватью, как мрачный монумент, стоял отец. Андрей Ефимович Вольский. Светило нейрохирургии, человек, чьё мнение рушило карьеры и возносило на пьедесталы. Сейчас его лицо, обычно бесстрастное, как скальпель, было искажено немой яростью. Жилы на шее натянулись, губы плотно сжаты. В его глазах горел не гнев, а что-то худшее: леденящее, беспощадное разочарование.
Похмелье, эта свинцовая муть, исчезла мгновенно, смытая ледяным приливом чистого, животного страха.
– Как ты мог? – прогремел он, и каждое слово падало, как гиря.
За его спиной мелькнуло бледное, испуганное лицо мамы.
– Андрей, не нервничай так! Тебе вредно! – её голос, всегда такой мягкий, звенел истеричной ноткой. – И не кричи на мальчика. Ты же видишь, ему плохо!
Она сделала шаг вперёд, пытаясь встать между нами, как всегда. Ой, мама. Мамочка, родная. Вот это ты зря. Сейчас это было всё равно что плеснуть бензина в уже бушующее пламя. Отец медленно, с чудовищным самообладанием, повернулся к ней. Его голос стал тихим, почти шёпотом, от которого по спине побежали мурашки:
– Татьяна, уйди ты отсюда. Ради всего святого. Уйди и прекрати защищать этого… нереально талантливого, фантастического раздолбая.
«Нереально талантливого»… Где-то в глубине, под грудой стыда и страха, шевельнулось уродливое, болезненное удовлетворение. Фразу о «раздолбае» я проигнорировал, отсек, как отсекают повреждённую ткань. Но первая часть – она зацепила. От него, от Вольского, такие слова были дороже любой похвалы от кого бы то ни было. Значит, во мне всё ещё что-то было. Значит, не всё потеряно.
Но мама не сдавалась. Её защита была слепой и отчаянной.
– Андрюш, мы сами виноваты! Поздний, младшенький, вот и разбаловали! -она смотрела на отца умоляюще, а потом на меня – с такой болью и любовью, что мне захотелось снова провалиться в небытие.
– И что, я должен ждать, пока наш младшенький нас до инфарктов своими выходками доведёт? Или до позорных заголовков в прессе? – отец фыркнул, и в этом звуке было столько едкой горечи, что воздух, казалось, пропитался ею.
– Сам доведёт – сам и вылечит!» – парировала мама, пытаясь шуткой снять напряжение. Её голос дрожал.
– Ему выучиться сначала надо! – отрезал отец, и слова повисли в воздухе, острые и окончательные.
Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего, кроме холодного, клинического анализа неудачного эксперимента. Я лежал, пригвождённый к мокрой постели этим взглядом, слушая этот страшный, знакомый дуэт – гневный бас и визгливый, защищающийся сопрано. Они могли ругаться так бесконечно, это было их странное, извращённое искусство общения, которому мы с сёстрами так и не научились. Мы просто дрались или молча ненавидели. А они – вели диалог на грани войны, где каждое слово было и ударом, и щитом. Но виновником этого спектакля был я. И молчание становилось уже невыносимым. Собрав остатки воли, я поднялся на локтях. Мокрая простыня чавкнула. Голова закружилась.
– Пап, – мой голос прозвучал сипло и неестественно громко. – Скажи, пожалуйста, в чём я накосячил сегодня?
Он наклонился чуть ближе. Его глаза, серые и пронзительные, впились в меня.
– Ты. Напился. И забыл. Об операции, – отчеканил он, разделяя слова, будто вбивая гвозди.
Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Операция. Кардиологическая. Сложнейшая. Я вымаливал у него этот шанс полгода. Умолял договориться, чтобы меня пустили в операционную как наблюдателя. Это был мой билет в будущее, пробный шар. И я… я стёр это из памяти, как стирают пыль с полки. Вчерашний вечер вспыхнул в мозгу обрывками. Звонок от общего друга, пьяный лепет о том, что «Инна выходит замуж, представляешь?», затем яростная, беспощадная драка в ночном клубе с её женихом. Смазанное пятно дороги, удар, звон разбитого стекла, своя собственная тачка, смятая о фонарный столб, и затем – тёмная, горькая волна алкоголя дома, чтобы заглушить всё остальное.
– Позволь поинтересоваться, – отец перешёл в свой менторский, лекционный тон, от которого кровь стыла в жилах, – по какому поводу ты так надрался? Для врача, а тем более для хирурга, алкоголь допустим только по праздникам. И то в гомеопатических дозах.
– Узнал, что Инесса замуж выходит, – выдохнул я.
Правда. Голая, постыдная правда. Мама ахнула, прикрыв рот рукой. Отец лишь медленно, с отвращением, покачал головой. Инна. Год с лишним после расставания, а я всё ещё, как мальчишка, ломаю себя и всё вокруг из-за неё. Мне стало гадко от самого себя. Мама потянулась ко мне, чтобы обнять, но я резко дёрнулся назад. Её прикосновение сейчас было бы невыносимым. Она заметила движение и её взгляд упал на мои руки.
– Ты подрался, – констатировала она тихо, увидев сбитые, окровавленные костяшки на правой руке.
– Да, – хрипло подтвердил я, глядя в стену. – Начистил рожу будущему Инкиному мужу. Хорошенько.
Воцарилась тишина. Отец долго смотрел на меня, и в его взгляде что-то окончательно переломилось. Гнев схлынул, осталась лишь бесконечная усталость.
– Знаешь, сын, – начал он, и его голос звучал приглушённо, почти устало. – Я терпел. Терпел твою бесконечную череду девушек после Инны. Этих кукол, которых ты таскал в дом, как трофеи. Терпел твои драки с этим… избранником Инессы, вытаскивал тебя из полицейских участков, платил штрафы, закрывал дела. Терпел твою разгульную жизнь, твоё наплевательское отношение ко всему, что не даётся тебе сразу и легко. Я верил, что за этим циничным фасадом прячется тот самый талант. Но моё терпение, Никита, лопнуло.
Он сделал паузу, давая каждому слову проникнуть в самое нутро.
– Может быть, ты и станешь когда-нибудь хорошим кардиохирургом. Если не сопьёшься. Если тебя не посадят. Но Инесса – прошлое. Патологическое, нездоровое прошлое. И чтобы ты это наконец понял и вырос, последний курс университета ты будешь доучиваться в другом городе, – закончил отец.
– Андрюш, ты чего?! – мама вскрикнула, её глаза округлились от ужаса. – Как в другом городе? Он же…
– Легко и просто, – перебил её отец, не отрывая взгляда от меня. – Перевод организую сегодня же. Жить будешь на съёмной квартире. Один. Без машины. Без твоих дружков. На карту я буду класть ровно столько, сколько сочту нужным для выживания, а не для твоих загулов. В твоих успехах в учёбе я не сомневаюсь. Умная башка – единственное, что тебе от нас досталось. А вот в твоём поведении…
Он шагнул вплотную к кровати. От него пахло антисептиком и старой, непоколебимой властью.
– Вот тебе условие, Никита. Сумеешь прожить этот год по-человечески – без скандалов, без пьянок, без драк, сдав все экзамены на «отлично» – будешь кардиохирургом. Я лично оформлю тебя в лучшую ординатуру. Сорвёшься хоть раз, начнёшь похабно себя вести – диплом получишь, но отправишься по распределению участковым терапевтом в самую глухую деревню, какую смогу найти. И моё имя тебе там не поможет. Решай. Сейчас.
Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в гробу захлопнули крышку. В комнате повисла тишина. Мама подошла, села на край мокрой кровати и осторожно погладила меня по мокрым волосам.
– Он отойдёт, – прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. – Он просто в ярости. Успокоится, и всё отменит.
Я не ответил. Я смотрел на захлопнутую дверь и понимал, что никакого чуда не будет. Приговор был вынесен. И это был не крик в сердцах. Это был холодный, расчётливый приговор божества нейрохирургии своему горе-наследнику. Ссылка. Последний шанс. Или конец.
За воспоминаниями пропускаю момент, и кофе сбегает из турки. Довольствуюсь половиной чашки и бутербродом. В больнице что-то в обед перекушу. Сажусь в ладу гранта – стараниями мамы у меня есть машина. Опаздывать на цикл нельзя ни в коем случае. Отец, сам того не понимая, сделал фантастический подарок. Врачей здесь не хватало. Мы, студенты последних курсов, были на подхвате и получали реальный опыт. На въезде в больничный двор сигналю девушке в огромном пуховике. Потерянная какая-то. Остановилась и рассматривает что-то. Девушка испуганно отскакивает, и я проезжаю.
Мы сидим в аудитории в ожидании преподавателя. Он почему-то задерживается на пятнадцать минут. Раньше такого не было.
– Ну что, – шутит кто-то. – Ждём ещё пять минут и расходимся?
Дверь открывается. Наконец-то появляется наш преподаватель, и не один. За его спиной стоит невысокая голубоглазая блондинка.
– Знакомьтесь, это ваша одногруппница Вероника Рамина! – представляет он девушку.
