Kitabı oxu: «Профессия – путешественник. Приключения тревел-журналиста – от московских подземелий до индонезийских драконов»

Посвящается моему папе, Валерию Витальевичу Чередниченко

Мир глазами путешественников

В оформлении обложки использована фотография:

PhotoSunnyDays / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

sorninai, ArtMari, yugoro, Kate Garyuk, Anastasiia Kardasova / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Чередниченко О.В., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1
Париж

Я осознала, что хочу написать книгу, едва научившись читать. Путь к моей главной жизненной мечте начался с детских историй на склеенных листочках и с подростковых рассказов на пузатом мониторе. Потом я поступила на журфак и придумала сделать путеводитель по Парижу. Разве могли быть какие-то сомнения в том, что сотрудники крупнейшего издательства страны жаждут насладиться моими гениальными студенческими текстами?

Работа моей мечты

«Я не могу доверить вам написание целого путеводителя! Что же вы сразу не сказали, что вам всего 21 год!» – разозлилась на меня редактор Оксана Усольцева. «Но мне уже почти 22», – возразила я. Только это не сработало. Да и выглядела я тогда совсем как школьница.

В тот день я уехала из издательства ни с чем. Договор моей мечты мы не подписали. Домой вернулась в слезах. «Что случилось?» – бросился ко мне папа. «Они мне отказали!» – ревела я.

Я рассказала ему, что придумала классную идею для путеводителя по Парижу и написала об этом на общий адрес «Эксмо». Невероятно, но ответ получила почти сразу! Оказалось, в издательстве как раз искали автора, и предложение мое тоже всем понравилось. Меня пригласили подписывать договор. Но, когда я примчалась, тон разговора резко поменялся. Ну а когда показала паспорт, и вовсе передумали со мной работать. Сказали, что все их авторы гораздо старше.

«Слава богу, что в этом издательстве работают такие мудрые люди, – выдохнул отец. – Тебе очень повезло, что они отказались. Ты хоть представляешь, что бы было, если бы вы подписали сегодня этот ужасный договор? Ты бы подвела взрослых людей. Нас бы огромный штраф заставили платить! Откуда ты знаешь, как писать путеводители? Тщеславие уводит с истинного пути. Конечно, ты бы не справилась».

«Почему ты никогда мне не веришь? Я видела его! Я увидела свой путеводитель, когда лежала в ванне», – закричала я на отца и хлопнула дверью своей комнаты перед его носом.

Пару месяцев назад мы с мамой впервые побывали в городе, которым я бредила с детства. Во-первых, та поездка стала одним из моих первых заграничных путешествий. Во-вторых, культурный шок дополняло то, что это был именно Париж. Я смотрела о нем множество фильмов, читала столько книг.

Тогда мы взяли с собой какой-то обычный путеводитель, а мне хотелось пройтись по следам любимых героев – увидеть все эти родные места наяву. Вернувшись в Москву, я пошла в книжный магазин, чтобы найти гид с киношными и литературными маршрутами. Но такого не оказалось. Через некоторое время, лежа в ванне, я вдруг осознала: раз такой путеводитель уже появился в моей голове, нужно помочь ему материализоваться. Я хочу написать его сама!

«Какая разница, сколько мне лет, если я ответственная и пишу хорошие тексты? – думала я, свернувшись калачиком на диване в своей комнате. – Откуда им знать, справлюсь я или нет? Кто сказал, что 20-летние не должны писать путеводители, а, например, 40-летние впервые выходить замуж и рожать детей?»

«Никто лучше нас самих не знает, что мы можем, а что нет. Если у тебя есть мечта, нужно сделать все возможное на пути к ней, прежде чем ее отпустить», – решила я в конце концов и уснула.

На следующий день предприняла последнюю попытку: написала редактору письмо о том, что возраст не имеет значения и что я справлюсь, если только она мне доверится. B сказка стала явью. Она доверилась. Я начала работать над путеводителем по Парижу – одним из первых в новой тогда серии «Оранжевый гид».

Я пишу путеводитель

Вначале я была самым счастливым человеком на свете: пересматривала «Амели» и другие фильмы, перечитывала Ремарка и Хемингуэя, перелистывала альбомы импрессионистов. Составляла маршруты, собирала самые интересные истории о достопримечательностях, архитекторах, художниках, правителях и жителях Парижа.

Я узнала, что писатель Ги де Мопассан был настолько расстроен строительством Эйфелевой башни, что стал ежедневно обедать в ресторане «Жюль Верн» на ее третьем уровне, поскольку это единственное место, откуда ему не было видно ненавистное сооружение. Собор Парижской Богоматери спасли от полного разрушения в XIX веке пожертвования писателя Виктора Гюго и местных проституток, а устрашающего вида горгульи на его стенах на самом деле выполняют функции водосточных труб. Художники, которые жили на Монмартре, пьянствовали и кутили целыми ночами, а Пабло Пикассо обязательно стрелял из револьвера, перед тем как лечь спать, – для жителей окрестностей этот звук означал: пора вставать на работу.

Собрав материал, я взяла отпуск на основной работе и еще раз смоталась в Париж, чтобы сделать фотографии. Поселилась в самом дешевом отеле: окно моего номера выходило на стену с огромной трещиной. Ну и что! Зато все эти прекрасные занятия – теперь моя работа, за которую мне даже заплатят гонорар! Я выпила кофе на мосту Искусств, где мистер Биг из «Секса в большом городе» наконец-то назвал Кэрри Брэдшоу своей единственной. Обошла все улочки, церкви и музеи. Даже в последний день целовалась под дождем с одним французом на набережной Вольтера.

Потом вернулась домой, в Москву. На всю работу у меня осталось чуть больше двух месяцев. Сначала я писала путеводитель по выходным и вечерам, после работы и учебы на журфаке МГУ. Через месяц непрерывного труда, когда я не успевала не только увидеться с друзьями, но и просто спокойно попить чай, мне захотелось выть. Но я продолжала писать.

Еще ближе к дедлайну стало понятно, что придется иногда работать ночами, чтобы все успеть. Тут-то и выяснилось нечто безумное: папа, видимо, решил мне отомстить за ослушание и по ночам стал отключать интернет. Заявил, что это только на пользу, а то я буду лазить по всяким непотребным сайтам и изучать гадости, пока они с мамой спят. Сначала я просто была вне себя от ярости. Какие еще гадости! Мне ногти-то некогда постричь.

Но потом стала быстро соображать, как справиться с проблемой. Чтобы выкрутиться, мне пришлось пойти на крайние меры: примерно за неделю до сдачи текста я почти поселилась на ТНТ. Заканчивала свою обычную работу, ехала на журфак (или прогуливала занятия), а потом возвращалась в офис, заваривала себе кофе покрепче и всю ночь писала путеводитель. Утром, зевая, встречала коллег и снова переключалась на написание новостей и пресс-релизов о «Битве экстрасенсов» или «“Сексе” с Анфисой Чеховой».

После работы

Путеводитель я сдала в срок. Когда это случилось, я не чувствовала себя победителем. К моменту дедлайна я ненавидела Париж и Microsoft Word всей душой. Я была измотана настолько, что стала равнодушна ко всему. Даже к тому, что редактор нашла мои главы о ресторанах и шопинге слишком короткими, попросила их дописать другого человека и поставила его фамилию на путеводителе рядом с моей – как соавтора.

Небольшие положительные эмоции я испытывала только от того, что снова могу посидеть за столом и попить чай, глядя в окно, а не в компьютер. Или помыть посуду, никуда не торопясь. Или пройтись по улице и послушать пение птиц.

Несколько лет спустя я работала на «Мосфильме», и одна коллега-сценарист рассказала мне, что однажды писала сценарий, ровно два месяца не отрывая глаз от монитора и не выходя из дома. Наконец она закончила, распечатала рукопись, села в такси и поехала к продюсеру. А когда вышла из машины – не поверила своим глазам. На улице все было зеленым! Пока работала, она не заметила, что наступила весна. Примерно то же тогда произошло и со мной.

Я настолько выгорела, что даже не обрадовалась по-настоящему, когда мне выплатили гонорар. Впрочем, сняла на него квартиру, съехала от родителей и первым делом провела себе там нормальный интернет.

Через полгода мое детище, «Оранжевый гид» по Парижу, появилось на полках всех книжных магазинов России и СНГ. Но даже это не вызвало во мне бурю восторгов – ведь на обложке стояла не только моя фамилия, но и человека, который выполнил всего 5 % от той работы, которую проделала я.

Мне, конечно, было приятно держать в руках свою первую книжку и хвалиться ею перед друзьями. Но в глубине души легла печаль. Эта чужая фамилия рядом с моей доказала то, чего я больше всего боялась: и отец, и редактор были правы – я не справилась.

Тревел-журналистика

Сегодня я уже так не думаю. Тот «Оранжевый гид» изменил мою жизнь: я прошла сложный конкурс и поехала на три месяца учиться журналистике в Париж. В отличие от остальных участников стажировки, я не знала французского – меня вытянуло только то, что я создала путеводитель. Позже я переписала чужие главы и стала единственным автором своего творения.

На сегодняшний день три сотни тысяч моих «Оранжевых гидов» по Парижу были куплены в книжных магазинах России и СНГ, а потом побывали во Франции вместе со своими хозяевами. Книга уже полтора десятка лет остается бестселлером, ее переиздавали 12 раз, а у каждого пятого человека, с которым я знакомлюсь, она, оказывается, есть дома. Издание РБК включило путеводитель в свою подборку лучших, а я потом написала больше 20 гидов по разным городам и странам. И, конечно, неисчислимое количество раз потешила свое тщеславие, перечисляя все эти цифры и факты при любом удобном случае – прямо как сейчас.

Но главное, чему я научилась благодаря своему первому путеводителю, – не сдаваться. Страх – это естественно. Особенно когда тебя убеждают, что ты не справишься. Стоит только решиться идти навстречу мечте, как мир начинает благоволить: случайно попадается мотивирующая статья или встречается нужный человек. Потом берешься за дело, и внезапно освобождается пара лишних часов в день, чтобы поработать над своей затеей.

Это как мыть посуду после дня рождения. Сначала даже думать боишься об этой гигантской горе в раковине. А потом включаешь воду, намыливаешь губку, берешь в руки первую грязную чашку. Тарелка за тарелкой – и вот уже осталось последнее блюдце. Главное – перебороть первый страх и с чего-то начать.

Мы редко знаем наперед, какое событие запустит важный жизненный процесс, а какое его завершит. Сейчас я оглядываюсь назад и вижу обе эти точки в моей карьере тревел-журналиста. Началом стал тот путеводитель по Парижу, идея которого пришла ко мне в ванной. Тогда и слова-то такого не было – тревел-журналистика. О болезненном завершении своей деятельности в сфере туризма я расскажу дальше, но сперва – о невероятных приключениях во всех концах света, которые мне довелось пережить благодаря этой необычной профессии. Даже на Мадагаскаре.

Главное, чему я научилась благодаря своему первому путеводителю, – не сдаваться. Страх – это естественно. Особенно когда тебя убеждают, что ты не справишься. Стоит только решиться идти навстречу мечте, как мир начинает благоволить.

Глава 2
Мадагаскар

На Мадагаскаре все наоборот: совсем другое небо с созвездием Южный Крест, месяц рогами вверх, острова пиратов, а еще земля красного цвета и лемуры, прямо как в мультике. Я уже две недели путешествовала по этому необычному островному государству – настало время возвращаться. Мой путь домой начался на небольшом острове Святой Марии, и мне предстояло целый день добираться на самых разных видах транспорта до города Туамасины, откуда уже легко было попасть в столичный аэропорт. Но я даже не представляла, что поездка окажется такой опасной, а я застряну посреди африканской страны без воды, еды, транспорта и крыши над головой.

Остров пиратов

Остров Святой Марии знаменит кладбищем пиратов. Когда-то морские разбойники приплывали сюда ради красивых женщин Мадагаскара и кружили им головы своими бархатными камзолами. Именно так небольшой остров на долгое время и перешел во владение Франции. Местная королева Бетти, построившая тут оборонительный порт, влюбилась в авантюриста Ля Бигоня. Она пообещала подарить ему свой остров, если он женится на ней. На француза надавило начальство, и тот вступил в брак с камнем на душе – ведь приятная внешность не входила в число многочисленных достоинств Бетти. Говорят, океан здесь до сих пор иногда выбрасывает остатки пиратских кладов, а малагасийские детишки верят, что это окаменевшие отблески звезд.

Мы с коллегой проснулись в гостинице на острове Святой Марии затемно. Позавтракать и даже выпить кофе не смогли, только приняли имодиум – через полмесяца путешествия наши желудки уже отказывались принимать местную пищу. За нами приехало такси с водителем и англоговорящим гидом.

Мы не знали, как именно добираться до Туамасины, и надеялись на приехавших за нами ребят. Но через сто метров пути дружелюбный малагасиец, который говорил по-английски, приветливо попрощался с нами и хлопнул дверью такси. Его слова «бон вояж» («хорошего путешествия») прозвучали зловещей насмешкой. Водитель петлял по грунтовым дорогам острова пиратов около часа, а затем высадил нас в пустынном порту и уехал, даже не попрощавшись.

Мы остались там в темноте. Вокруг не было ни души. Но, даже если бы и нашелся кто-то, мы не смогли бы к нему обратиться, поскольку говорили только на русском и английском. Даже в лучшем отеле Антананариву английский понимали далеко не все, чего уж говорить о столь удаленном от столицы острове Святой Марии. На Мадагаскаре два основных языка – малагасийский и французский, поскольку раньше страна была французской колонией. Оба языка дети обязательно учат в школах даже самых глухих деревень – для общения с туристами.

Русскоговорящих же гидов на Большом острове было всего трое. Самый лучший из них – малагасиец по имени Пьеро Ракутумена Андриампахита – сопровождал нас в первые дни поездки. Он учил великий и могучий в университете Антананариву, смотрел советские фильмы и в оригинале читал Толстого и Достоевского. Общаясь с нами, выстраивал фразы литературно, а единственным сленговым словом в его лексиконе было «клево».

До чего же нам теперь не хватало Пьеро! Мы даже не представляли, как вернуться в отель или куда ехать дальше. Спасти нас могло только чудо. И оно произошло.

Вдруг рядом с нами пошевелилось одеяло. Мы вскрикнули. Из-под него вылез заспанный малагасиец, протер глаза и открыл стоящую рядом будку. Оказалось, это билетная касса, а он был в ней кассир. Мы обнаружили в списках на лодку имени Святой Марии свои фамилии и успокоились.

Мадагаскарский ПАЗ

Через пару часов, когда уже рассвело, мы приплыли в маленький рыбацкий поселок и обнаружили, что там нас тоже никто не встречает. Тогда наудачу мы сели в микроавтобус с таким же названием, как у лодки. Рядом с этими маршрутками наши отечественные «ПАЗы» прослыли бы настоящими «Майбахами».

Приключение набирало обороты. Мы оказались единственными светлокожими в этом транспортом средстве. Местные рассматривали нас с большим удивлением. За нами сидели парализованная бабушка, которая иногда то вздыхала, то пела, и полусумасшедший дедушка, который горланил что-то на весь автобус и часто хохотал прямо нам на ухо.

Вообще местные жители на Мадагаскаре очень дружелюбные. Они искренне улыбаются и позируют для фото. Но живут очень бедно: стирают белье в реках, ютятся в домах из красного кирпича, а чаще в еще более простых домах, напоминающих шалаши. Спокойно и медленно возделывают рис, варят мыло, собирают бананы, пасут коров зебу или вручную дробят камни. В крупных городах, конечно, есть и офисы. Но рикши в течение двух недель путешествия попадались на моем пути гораздо чаще, чем клерки.

Видимо, в качестве подтверждения моих дорожных мыслей о бедности малагасийцев через час пути коробка передач ухнула в прогнивший пол маршрутки и звонко рассыпалась по асфальту. Мы вышли из неисправного «ПАЗа» в чистом поле где-то на острове Мадагаскар. Там паслись одна зебу и одна курица, телефон не ловил.

Водитель, почесав голову, тоже вылез из маршрутки, надел синий комбинезон и попытался собрать детали коробки. Затем он принялся за ремонт. Была адская жара. Никто не говорил по-английски. Туамасина находилась примерно в 90 км от этого места. Автомобили мимо почти не ходили. Проезжали только под завязку набитые малагасийцами автобусы. Воду и еду купить было просто негде – это был как раз тот случай, когда деньги не значили ничего.

Чтобы не впасть в отчаяние, мы с коллегой принялись обсуждать лемуров. Мадагаскар – четвертый по величине остров мира, и там обитает 90 % известных ученым видов этих удивительных животных. Они почти повсюду – прыгают с ветки на ветку, совершенно не боятся людей, а в некоторых открытых ресторанах даже запрыгивают на столы и пьют пиво из бокалов посетителей.

Сначала зверьки приводят в восторг своими огромными глазами, мягкой шерсткой и цепкими пальчиками, особенно когда здороваются с тобой за руку. Но через несколько дней ты привыкаешь к лемурам настолько, что воспринимаешь их как кошек, которых полно на улицах у нас дома.

Мадагаскарские гиды придумали хитрую уловку, чтобы раззадорить туристов. В самом начале путешествия тебя приглашают на прогулку по ночному лесу, где живут лемуры. Несколько часов ты, как настоящий охотник, бродишь в темноте среди деревьев только для того, чтобы один разочек увидеть в свете фонаря кончик хвоста убегающего от луча диковинного зверя.

После такой прогулки азарт разрастается до невероятных размеров, и ты готов на все, чтобы увидеть и сфотографировать лемура вблизи. На следующий день гиды везут тебя в заповедник, где эти животные живут уже намного более открыто, никуда не прячутся и едят морковку прямо из рук. Так что после ночной прогулки по лесу, где лемуров ты толком-то и не видел, заповедник приносит ощущение полного удовлетворения.

Две русские девчонки посреди Мадагаскара

Внезапно мы с коллегой заметили, что водитель нашей маршрутки остановил какого-то мотоциклиста. Они поболтали немного, а потом наш приятель в синем комбинезоне, которого мы прозвали Самоделкиным, уселся вместе с тем парнем на байк, и они умчались в неизвестном направлении. Мы с криками бросились им вслед, но это, конечно, оказалось совершенно бесполезно.

Мы уселись на свои рюкзаки – голодные и измученные жаждой. Хотелось превратиться в тех хамелеонов, которых мы всего несколько дней назад кормили в мадагаскарском заповеднике «Мантадиа». Он стал домом для множества видов этих ящериц, в том числе и самого большого в стране хамелеона Парсона. Мы доставали их из клеток, держали в руках, подносили к глазам и даже сажали себе на плечи. Забавнее всего было кормить их кузнечиками: держишь насекомое на длинной палочке сантиметров в 30 от хамелеона, а тот внезапно выстреливает своим длинным языком – и в доли секунды заглатывает добычу.

Остров Мадагаскар отделился от Африканского континента миллионы лет назад, поэтому здесь выжили и сохранились виды животных и растений, которые уже исчезли на всей остальной территории земли, – таких называют эндемиками. Помимо лемуров и хамелеонов, здесь самое большое в мире количество видов орхидей и других невероятных цветов.

Заповедники с разнообразными животными, не только лемурами, но и крокодилами, хищными фоссами, которые поедают лемуров, и гигантскими черепахами – основной вид достопримечательностей Мадагаскара. Один из самых известных называется Тсарасаотра – там, на большом озере, живет более 70 видов различных птиц. Это место считается самым маленьким природным парком в мире, но бдительно охраняется ЮНЕСКО. Название заповедника переводится как «птичье убежище» и находится среди городской суеты. Он расположен на окраине столицы страны – Антананариву, – которую, впрочем, довольно сложно назвать суетливой. Жители симпатичных домиков с красными крышами живут очень спокойно, аккуратно ездят на автомобилях и медленно занимаются своими повседневными делами. Как бы хотели мы с коллегой вновь вернуться в малагасийскую столичную цивилизацию.

Остров Мадагаскар отделился от Африканского континента миллионы лет назад, поэтому здесь выжили и сохранились виды животных и растений, которые уже исчезли на всей остальной территории земли, – таких называют эндемиками. Помимо лемуров и хамелеонов, здесь самое большое в мире количество видов орхидей и других невероятных цветов.

Перезахоронение предков

Примерно часа через полтора, когда мы уже совсем отчаялись, Самоделкин вернулся на мотоцикле вместе с механиком. Они разобрали почти весь автобус, но починить коробку все равно не смогли. Тогда водитель снова исчез. Мы в очередной раз поразились тому, до чего же странными для нашего русского менталитета кажутся жители огромного африканского острова. Это проявляется и в быту – например, как с этими маршрутками, – и в национальных малагасийских традициях и обычаях.

Например, на Мадагаскаре до сих пор пользуется огромной популярностью традиция перезахоронения предков. Примерно раз в три года умершие родственники приходят во сне к живым и говорят о том, что им одиноко. Это верный признак того, что пора начинать очередное перезахоронение. Родителей, бабушек, дедушек и прадедушек раскапывают, достают из гробов, оборачивают в новый саван «ламбамену» и снова закапывают с большим количеством подарков. Это делается, чтобы «покойники не устали, оставаясь долгое время в одном положении». Как правило, такие мероприятия проводят по весне и на подобном празднике вся деревня веселится несколько дней. Грустить при этом категорически запрещается.

Не менее интересные мадагаскарские традиции связаны со свадьбой. В племени бара, если парень выбрал себе невесту и твердо решил жениться на ней, он должен где-то украсть и подарить родителям своей избранницы 100 зебу. Это дальний родич нашей буренки, малагасийская горбатая корова, на которой держится практически все хозяйство: их впрягают в повозки, доят и едят.

Глядя на ту самую худенькую зебу, которая паслась в поле неподалеку от нашей разобранной маршрутки, я с горечью подумала о том, что меня вообще не должно было здесь быть. Тот француз, с которым я познакомилась в Париже во время написания путеводителя и поцеловалась на набережной Вольтера, пригласил меня в гости. Я взяла отпуск на основной работе и купила билеты. Но за день до вылета все резко изменилось – журнал Cosmopolitan, для которого я периодически писала статьи, пригласил меня в первый в моей жизни пресс-тур.

Пресс-тур – это когда министерство по туризму, отель или какая-то туристическая компания в рекламных целях организует и оплачивает поездку для журналиста, а тот пишет о своем путешествии статью. В нашем случае с Cosmopolitan связалась дайвинговая компания, и журналу уже предстояло решить, кого из своих сотрудников поощрить таким замечательным путешествием на Мадагаскар. Почему выбрали именно меня? Я решила: это было прямое следствие того, что у меня как раз недавно вышел путеводитель по Парижу. Но, скорее всего, причина была более прозаичная: лететь нужно было уже на следующий день, и никто другой не смог так быстро взять отпуск, а мои даты как раз совпали.

С одной стороны, пресс-тур выглядел катализатором развития моей карьеры тревел-журналиста. Но с другой – мои билеты в Париж сгорели, французский парень смертельно обиделся, а кроме того, я уже не исключала, что останусь на том малагасийском поле навсегда.

Деловой порт и центр рабства

К счастью, моим мрачным фантазиям не суждено было сбыться. Еще часа через три, когда мы уже почти теряли сознание от жажды, жары и голода, за нами внезапно пришло спасение. Прислали другой, еще более крошечный «ПАЗ». Мы наконец-то поехали дальше. Позади нас все так же сидели парализованная бабушка и полусумасшедший дедушка. Но теперь я их обожала.

Примерно к пяти часам вечера мы добрались до Туамасины, второго по величине города Мадагаскара, важного делового порта и бывшего центра рабства. К моему огромному удивлению, нас все еще ждал сопровождающий. Мы с воплями бросились на шею к этому огромному малагасийскому дядьке, будто он родной отец.

Все-таки не зря тот пресс-тур внезапным вихрем ворвался в мою жизнь. После него я не только написала статью для Cosmopolitan, но и впервые попробовала издать путеводитель своими силами. Нашла издательство и договорилась о содействии посольства. Ничего бы, конечно, не получилось без советника по консульским и экономическим вопросам посольства Мадагаскар в Российской Федерации Моники Ракутунаиву. По душевному общению с ней я скучаю до сих пор, но найти ее по старым контактам мне, к сожалению, не удалось.

Особенно тешил мое самолюбие факт, что презентация того путеводителя прошла в Культурном центре МИДа, а посол Мадагаскара похвалил его прямо во время официальной речи в честь праздника 50-летия Независимости Республики. Я воображала, что моя карьера тревел-журналиста скоро достигнет околоземной орбиты. Ведь тогда я еще не знала, как больно мир умеет щелкать по носу за зазнайство.

Глава 3
Диггерская Москва

! Дисклеймер. Автор неоднократно упоминает в тексте, что ее действия небезопасны и имеют лишь исследовательский характер. Автор не призывает читателей повторять то, что делала она для написания книги.

Одетая в самую уродливую свою одежду, я торчала в середине бетонной трубы в кабельном коллекторе и, как Винни-Пух, не могла двинуться ни вперед, ни назад. Но я не просто так оказалась в строительной пыли под землей – такова была плата за мою мечту.

Деньги против мечты

После парижской стажировки и окончания МГУ я не стала устраиваться на постоянную работу, а продолжила сотрудничать с «Эксмо» на фрилансе. Написала за пару лет «Красные гиды» по Милану, Москве и Санкт-Петербургу, путеводитель по московскому метро и даже землям вампиров из фильмов. Те два года скорректировали мою мечту. Я осознала, что, хотя и обожаю заниматься путеводителями, они не совсем то, в чем я хочу самореализоваться. Главная цель моей жизни – написать художественную книгу, роман.

Когда Оксана, мой редактор из «Эксмо», внезапно предложила сочинить историю про московских сталкеров, я была счастлива. Правда, идею и структуру книги создал другой, более опытный автор – Артур Шигапов. Кроме того, текст предстояло написать не совсем художественный, а на стыке с жанром нон-фикшн. Мне нужно было где-то познакомиться с диггерами, облазить с ними несколько подземных или заброшенных объектов и обернуть полученный журналистский материал в форму романа. Несмотря на все «но», для меня это был серьезный шаг в сторону исполнения моего истинного желания.

Основное препятствие на пути к мечте подкралось в виде заманчивого профессионального предложения. Почти одновременно меня пригласили работать на телеканал «MTV Россия» шеф-редактором PR-департамента. Неплохая должность для вчерашней студентки. Да что там, головокружительный карьерный скачок! Еще и с хорошей зарплатой. Однако трудиться предстояло очень плотно, и совместить это с написанием книги было нереально.

Я мучительно выбирала между романом и телеканалом, да так и не смогла ни от чего отказаться. Решила попытаться усидеть на двух стульях разом – вышла на работу и начала собирать материал для книги.

Поиск диггеров

Первая задача от редактора «Эксмо», которую предстояло выполнить, – найти где-то настоящих диггеров, чтобы те показали мне подземелье и заброшку. Индустриальный фотограф, чьи снимки украсили мой недавний путеводитель по московскому метро, когда-то был одним из представителей этой субкультуры. Но в последнее время решил больше внимания уделять карьере, все больше отходил от образа жизни неформала и потому отказался сам меня водить.

Я мучительно выбирала между романом и телеканалом, да так и не смогла ни от чего отказаться. Решила попытаться усидеть на двух стульях разом – вышла на работу и начала собирать материал для книги.

Однако я настаивала, и он согласился на компромисс: представил меня двум действующим диггерам – юноше и девушке. То были гениальный технарь и рыжеволосая оторва. Ребята оказались настоящей находкой! Они не только пообещали по очереди показывать мне сталкерские места, но и стали прообразами героев моей книги. Поскольку исследователи подземных и заброшенных объектов не любят светить своими настоящими именами, здесь я буду называть их теми прозвищами, которые дала персонажам «Москвы сталкеров» – Рейден и Ворона.

Второй проблемой стала срочность. До сдачи книги оставалось всего полтора месяца, за которые мне предстояло сначала осмотреть шесть диггерских точек, а потом написать весь текст. Так что в течение декабря – первого и самого напряженного месяца работы на MTV – меня ждала череда интенсивных перевоплощений: по будням мне надлежало быть модной сотрудницей телеканала, по выходным переодеваться в бомжеватое существо, лазающее по подземельям с налобным фонариком и блокнотом.

Кабельный коллектор

Первым объектом, куда отвел меня Рейден, стал кабельный коллектор – или на сленге «кабло». По совету своего диггерского наставника я нарядилась максимально уродливо и неприметно – в то, что не жалко испачкать или порвать во время «залаза». Но чувствовала я себя в таком виде непривлекательной и даже униженной. К счастью, Рейден и сам не выглядел щеголем: оделся в заношенные джинсы, старую куртку неопределенного цвета, высокие шнурованные ботинки и кислотно-оранжевую, отражающую свет жилетку, как у дорожного рабочего или дворника. Он пояснил, что такая форма одежды позволяет сойти за своего в случае встречи на объекте с монтерами.

Мы шли от метро по обычному асфальтированному тротуару, когда Рейден вдруг остановился, достал разводной ключ и подцепил им люк, похожий на канализационный. Затем ухватился за него обеими руками, одетыми в рабочие перчатки с прорезиненным низом, поднатужился и открыл. Оказалось, весила эта круглая штука 80 кг. Люки специально делают очень тяжелыми, чтобы они не сдвигались даже при сильном автомобильном движении.

Рейден велел мне первой спускаться по металлической лестнице в зияющую черноту. Сперва я испугалась, что он пропустил меня вперед, чтобы утолить мной голод подземных монстров, а самому остаться невредимым. Но причина оказалась более будничной: ему нужно было прикрыть за нами вход. Рейден сделал это ювелирно – так, чтобы тяжеленная крышка не легла точно в пазы, а лишь создала видимость закрытого люка. Тогда при «выбросе» открыть ее изнутри не составит труда. Кстати, опытные сталкеры по положению крышки люка понимают, есть уже кто-нибудь другой на объекте или нет.

Все было для меня ново и необычно, я сильно волновалось. Но Рейден сопровождал все наши передвижения подробными и доходчивыми пояснениями, и это успокаивало. Он рассказал, что такие коллекторы нужны, чтобы провода и кабели, подводящие электричество к жилым домам, офисным зданиям или промышленным объектам, постоянно находились в сухом теплом и легкодоступном для ремонта месте. Спустившись по металлической лестнице для рабочих, мы оказались в пыльном коридоре с невысоким потолком, оштукатуренными стенами и сырым, тяжелым подземным воздухом. По полу действительно шли различные кабели – толстые и не очень.

Рейден посоветовал мне надеть бандану, чтобы подземный воздух не испортил мои волосы. Я поступила, как он велел, и почувствовала себя еще более страшной, зато защищенной. Но то была лишь иллюзия: здесь могло случиться что угодно. Я слышала историю, как в районе Ленинского проспекта две крышки от люков взлетели на высоту 15-этажных домов будто пивные крышки. Одна из них, упав, разрубила до земли припаркованную «Газель». За крышками к солнцу брызнули толстые струи кипятка. Куски асфальта в радиусе восьми метров вокруг тоже подлетели до окон третьего этажа. Станцию метро «Ленинский проспект» закрыли с помощью гермодверей через 20 минут, однако за это время сама улица превратилась в реку кипятка. Никто не погиб, но если бы кто-то тусовался в тот момент в близлежащем кабельном коллекторе, то потом не нашлось бы даже трупа.

Утешало, что такие экстремальные случаи происходят не каждый день и даже не год. Однако в коллекторе были и более тривиальные виды опасностей, например старые и оголенные кабели, а также муфты. Рейден велел мне вообще ничего не трогать руками, особенно без перчаток. Ни в коем случае не откручивать никакие вентили. Если что-то случайно открыть или включить, можно вполне направить на себя широкую струю кипятка. В лучшем случае – под ноги, в худшем – в лицо.

Мы шли друг за другом по подземному коридору. Я и так старалась не дышать и чуть ли не плыть по воздуху, а Рейден продолжал вкрадчивым голосом перечислять мне опасности. Помимо всего прочего, важно не наткнуться на рабочих, совершающих обход кабельного коллектора одновременно с нами, потому что «от длительной работы под землей они постепенно мутируют в кровожадных вампиров, питающихся кровью бомжей и сталкеров». Нужно обращать внимание на все посторонние звуки, а самой шуметь нельзя. При заброске и выброске стараться не привлекать внимания прохожих, особенно в соответствующей форме.

Вдруг Рейден резко остановился, и я врезалась в его спину. Справа от нас, в стене, темнело круглое углубление диаметром около 80 см. Оно напоминало пыльную длинную трубу, конца которой я не увидела. Рейден полез первым. У него не получилось ползти на коленях, потому что было слишком узко. Пришлось забраться в трубу вперед ногами и, держась за какую-то металлическую штуку сверху, передвигаться на манер червяка.

Мне он велел снять рюкзак, положить его перед собой и, толкая вперед по трубе, ползти на коленках за ним, собирая одеждой всю пыль. Захотелось сбежать. Но одна бы я из коллектора не выбралась, а Рейден был настроен идти до конца. И я полезла.

Примерно посередине трубы мне показалось, что она начала сужаться, и у меня случился первый и пока единственный в моей жизни приступ клаустрофобии. Развернуться не получилось, двигаться назад было бессмысленно, а вперед – невыносимо. Я застряла и тихо расплакалась.

Зачем только я согласилась писать книгу, ради которой нужно преодолевать такие испытания? Вспомнила прием в Культурном центре МИД, где я в красивом платье представляла свой путеводитель по Мадагаскару среди дипломатов и других чистых, красивых людей. Потом прокрутила события еще немного назад – до момента на самом африканском острове, когда «ПАЗ» сломался, а Самоделкин бросил нас в чистом поле и уехал. Та ситуация тоже казалась мне безвыходной. Но разве жизнь тогда не научила меня, что лучшие тексты получаются как раз после сложностей и опасностей, то есть приключений? Я вытерла слезы и полезла дальше. Рейден ничего не заметил.

Вскоре он, а вслед за ним и я, выкатился в комнату – небольшую каморку размерами два на три метра. Здесь валялись грязные доски, стены выглядели оштукатуренными, как в коридоре. Мы отряхнулись от пыли и, подложив рюкзаки, уселись на пол отдыхать. Каким же счастьем было оказаться в столь просторном помещении после всего, что я только что пережила!

К сожалению, это было еще не все – предстояло благополучно выйти из кабельного коллектора. Я представила себе, как полезу по жуткой трубе обратно, и принялась ныть. Рейден какое-то время слушал меня молча. Позже я поняла, что внутри него тогда происходила борьба. Он выбирал: отвести меня обратно тем же путем и подвергнуть повторному мучению или же облегчить мои страдания, нарушив одно из главнейших своих правил поведения на объектах. Оно гласило: никаких разрушений.

Рейден выбрал второе. Он указал мне на два верхних угла комнаты: вместо потолка там была пара широких отверстий, позволявшие выбраться на улицу. Но лестница висела только с правой стороны. Туда-то Рейден и полез. Конструкция ходила ходуном, и, когда он добрался до самого верха, у меня перехватило дух – показалось, сейчас он сорвется с высоты метра в три-четыре. Оказалось, чтобы выбраться, нужно было чем-то вышибить прочные металлические шторки. Но и тогда лаз получился бы слишком узким. Я еще, может, и просочилась бы сквозь него, но Рейден – точно нет.

Слева лестницы не было. Парень набросал под правый выход грязных досок. Встал на них, уперся ногами в одну стену, а спиной в другую и, карабкаясь таким образом, добрался до верха. Я подала ему кусок арматуры, валявшийся на полу, чтобы он мог выбить железные шторки, разделявшие систему кабельного коллектора и остальной мир.

Дальше началось, собственно, нарушение главного диггерского правила, ведь выламывание шторок было самым настоящим дестроем. Ломать их Рейдену было не только совестно, но и ужасно тяжело: в распорку, в скрюченном положении, без возможности как следует размахнуться руками. Ко всему прочему, лязг стоял очень громкий. Но металлическая конструкция все же поддалась.

Рейден спрыгнул вниз, подсадил меня, и я легко выбралась на белый свет. Все тело прошиб адреналин, и я стала так горда собой. Только что я прошла через первое в моей жизни диггерское приключение и узнала родной город с таинственной стороны, которая открывается далеко не каждому. Рейден прочитал мои мысли и скромно заметил, что это наименее примечательный объект из нашего списка – самое интересное еще впереди.

Заброшенная барокамера

С каждым новым забросом дней до сдачи текста было все меньше, зато объекты действительно становились все увлекательнее. Исследовать второй меня взяла с собой Ворона – рыжеволосая предводительница диггерского отряда «Синяя буря». Смысл названия ее группы открылся мне сразу – все ребята оказались любителями заложить за воротник. В субботний день мы встретились около метро и веселой, уже немного шаткой толпой отправились на исследование.

Мы оказались будто где-то в Подмосковье: грунтовая дорога, загородки, полуразрушенные здания. Петляя, дошли до узкой тропинки между двумя высокими бетонными стенами. Впереди было дерево, по которому все по очереди забрались на высокий забор. Когда я уселась сверху, у меня сбилось дыхание – отсюда расстояние до земли было куда больше, чем казалось внизу, поскольку ограждение находилось на крутом склоне.

Я выдохнула и спрыгнула. Снег хрустнул. Приземлилась я довольно жестко. Сразу подумала о Вороне, которая еще была с той стороны. Как же она справится со своим поврежденным в драке коленом? Но девушка была опытным диггером и одолела препятствие без особого труда благодаря своему парню. Он практически перенес ее на руках.

Ворона жестами велела членам своего отряда по очереди прошмыгнуть к лабораторному корпусу – и сделать это как можно незаметнее. Все один за другим перебежали к зданию, а я осталась последней стоять у забора. Перед залазом я созванивалась с Рейденом, и он предупредил, что на территории много противоречивых опасностей – и бомжи, и действующие охранники. Проникновение сюда карается куда серьезнее, чем в кабельный коллектор. Если меня поймают, обязательно отправят в полицию, которая тогда еще называлась милицией. Попытки оправдаться тем, что я не диггер, а журналист, могут сделать только хуже. Я серьезно задумалась: не повернуть ли мне назад – выход был еще так близко.

Но все эти ребята из «Синей бури» толпились около лабораторного корпуса ради меня. Ведь сами-то они уже сто раз бывали на объекте, к которому мы направлялись. Я вспомнила ласковое прозвище, которое они мне дали: Наша Писательница. Мне стало и лестно, и стыдно их подвести. Я проскочила к зданию и последней влезла в давно разбитое окно.

Теперь начиналось самое интересное: нам предстояло пройти по корпусу в самый дальний его конец. Справа от разбитого окна, через которое мы проникли внутрь, когда-то был туалет. Удивительно, что никто до сих пор не расколол унитаз. Трубы, впрочем, заметно отходили от стены, и было ясно, что воспользоваться уборной-то все еще было можно, но спустить уже, конечно, не получилось бы.

Я повернула за Вороной в большую комнату со снятыми полами и протекающей крышей. Вода откуда-то с потолка капнула мне прямо за шиворот. Это оказалось довольно неприятно. Я поспешила скорее пройти это помещение. Важнее всего было не поскользнуться – под ногами тоже хлюпала вода.

За этой комнатой следовала подобная. Огромные ее окна выходили на грунтовую дорогу, по которой мы пришли к лаборатории, свернув с улицы. Тут крылась новая опасность – нас легко можно было увидеть из дома напротив. Кто-то из жильцов мог позвонить в милицию. Поэтому мы сперва задерживались у стен, аккуратно выглядывали в окно и пулей перебегали к другой стене, стараясь не светиться – прямо как в боевиках.

Так мы довольно долго двигались вперед через череду одинаковых комнат с разбитыми стеклами и протекающими потолками. Впрочем, там было весьма живописно: на полу валялись брошенные тетради, мензурки, пробирки, треснутые колбы. Казалось, еще вчера отсюда почему-то убежали ученые, а потом время остановилось и просто покрыло все пылью и плесенью.

В результате нашей прогулки мы оказались в особенно красивой комнате – разумеется, с точки зрения диггеров. Здесь стояло несколько столов, за которыми когда-то сидели ученые. Все по-настоящему: с настольными лампами, тетрадями, даже дисковыми телефонными аппаратами и устаревшими счетными машинками – дедушками калькуляторов и прадедушками айфонов. Именно в той комнате я впервые увидела мир через особую сталкерскую призму, и то, что обыватель назвал бы разрухой, поразило меня постапокалиптической красотой. Несмотря на ужасный бардак, вздувшуюся краску на стенах, запах пыли и плесени, грязь и лужи на полу, здесь все равно было по-советски уютно.

Осмотревшись, я наконец заметила главное – дверь огромной, в человеческий рост, барокамеры. Ворона повернула большой круглый руль, который заменял дверную ручку, и дверь со скрипом открылась. Девушка пригласила меня зайти внутрь. То была удивительная металлическая комната, чем-то похожая на подводную лодку с окошками-иллюминаторами.

Накануне залаза Рейден подготовил меня теоретически. Так что я знала: если плотно закрыть дверь, комната станет герметичной. Благодаря этому свойству когда-то в ней можно было создать другое давление – не такое, как атмосферное. Кроме того, это была не просто барокамера, а термовлагобарокамера, то есть она позволяла менять также температуру и влажность.

Барокамеры бывают гипербарические и гипобарические. В первых создают давление большее, чем атмосферное. Их используют в медицине для лечения декомпрессионной болезни у водолазов и моделирования ситуаций нахождения под водой, например при тренировках аквалангистов, водолазов, дайверов. В таких барокамерах проводятся также испытания кислородных приборов, скафандров и кислородных масок.

Рейден рассказал мне, что использование кислорода под повышенным давлением – новый, но весьма эффективный способ лечения многих заболеваний.

Именно в той комнате я впервые увидела мир через особую сталкерскую призму, и то, что обыватель назвал бы разрухой, поразило меня постапокалиптической красотой.

После терапевтических сеансов в барокамере переломы, ушибы и травмы заживают гораздо быстрее и лучше. Причем рубцы и шрамы получаются меньше – нужные клетки крепчают, а пораженные и уродливые разрушаются. Эта удивительная комната способна лечить очень серьезные заболевания: гангрену, сахарный диабет, аллергию, рассеянный склероз, тяжелые язвы, бессонницу, даже онкологию. Весь организм становится более стрессоустойчивым, работает лучше, а энергию расходует экономнее. Правда, бывали редкие, но пугающие случаи, когда барокамеры загорались без всякой видимой причины и люди внутри погибали. Но это, скорее, исключение, чем правило.

Впервые барокамеры начали применять в медицине в 1955 году. Наученная опытом с кабельным коллектором, я предположила, что внутри действующей барокамеры может случиться приступ клаустрофобии. Но Рейден возразил: такого не происходит, даже несмотря на то, что во время сеансов немного закладывает уши. Рядом с барокамерой обычно сидит медсестра и наблюдает за состоянием пациента. Через иллюминатор он видит ее глаза и знает, что находится в безопасности.

Второй вид – гипобарические камеры – также используется в медицине и для моделирования ситуаций нахождения человека на большой высоте. Так тренируют летчиков, альпинистов, парашютистов и космонавтов. Подобные испытания позволяют выявить в состоянии здоровья скрытые дефекты, которые не проявляются в обычных условиях, но могут обнаружиться при выполнении высотных или космических полетов. Там, куда мы пришли, находилась как раз такая – гипобарическая термовлагокамера.

Изначально барокамер в этой лаборатории было четыре: две японские V-17 и V-8, изготовленные по спецзаказу, и две отечественные – СБК-48 и ТБК-6000. Их выпустили в 1965 году, лабораторный корпус для них был построен в 1968-м. К моменту распада Советского Союза барокамеры находились в эксплуатации уже около 25 лет, полностью износились, стали абсолютно непригодны для дальнейшего использования и ждали демонтажа. По правилам Гостехнадзора любые сосуды, работающие под давлением, нужно уничтожать через 20 лет эксплуатации, поскольку дальнейшее их существование может быть опасно. Причем не только для здоровья научных сотрудников, но и для жизни жителей близлежащих домов. Однако испытания с участием человека в барокамерном корпусе, находящемся в аварийном состоянии, прекратились только в 1994 году.

Деньги, выделенные на демонтаж и ликвидацию барокамер, а также на подготовку корпусов к сносу, в 90-е годы частично разворовали. В результате в здании осталась японская термовлагобарокамера V-8 «Табаи». Она постоянно находилась в сыром помещении, так что произойти могло что угодно и в любой момент. Таким образом, осматривая ее, мы рисковали. Но выглядела заброшенная барокамера весьма впечатляюще!

Обратно мы направились тем же путем. Я вспомнила, что еще рассказывал Рейден об этом месте, и забеспокоилась. Электропроводка и распределительные устройства лабораторного корпуса тоже износились и не обеспечивали защиты от короткого замыкания, а система внутреннего противопожарного водопровода не функционировала. Все это делало объект опасным и в пожарном отношении. Но, к счастью, мы выбрались из здания благополучно.

Начало темнеть, и я подумала, что сумерки – самое подходящее время для встречи с бомжами и охранниками. Однако вернуться к забору нам удалось без новых знакомств и приключений. Даже вопрос с высоким забором удачно разрешился: парни подсадили девушек, и все перелезли довольно быстро. Я с облегчением выдохнула – залаз прошел отлично.

Но расслабляться, как оказалось, было рано. На нас с лаем и рычанием бросилась стая злых полудиких собак. Раньше меня кусали несколько раз, из-за чего у меня появился ужасный страх. Я сама не заметила, как вскочила обратно на забор. Один из парней схватил камень и швырнул в самую гущу. Какой-то пес завизжал, но только благодаря этому жестокому поступку я смогла спуститься. Остальные собаки продолжали лаять и ерошиться, но уже не приближались.

Несмотря на то что материал для книги я собрала замечательный, домой возвращалась в мрачном настроении. Было ужасно жалко того пса, и вообще вся затея оказалась слишком нервной и опасной для меня. Сил писать книгу не оставалось совершенно – работа на телеканале по будням и залазы с диггерами по выходным забирали всю мою энергию. Я уже начала подозревать, что не справляюсь с двумя делами сразу. Но ни офис, ни книгу бросить пока была не готова.

АЗЛК

Мы с Рейденом вышли из метро «Волгоградский проспект». Я с трудом заставила себя приехать на встречу с ним. Снова пришлось надеть эту уродливую одежду, опять предстояло рисковать. Хотелось лежать в теплой постели и смотреть сериал, а не таскаться по заводам на последней стадии разрушения. Но была уже середина декабря, с книгой я катастрофически не успевала, поэтому интенсивность моих встреч с диггерами пришлось усилить и добавить в расписание также залазы по вечерам будних дней.

С Новоостаповской улицы мы свернули в арку и увидели охранников рядом со шлагбаумом. Рейден невозмутимо наврал, что нам надо в автомастерскую, и мы с серьезным видом прошли прямо. Скрылись из поля зрения людей в форме и дошли до кафе с оригинальным названием «Кафе». Меня развеселила эта огромная вывеска с большими красными буквами.

Тут мы свернули в арку и ступили на территорию бывшего АЗЛК. Впереди застыли краны и экскаваторы, еще днем усердно сносившие огромные здания. Цехов было уже совсем немного, а ведь когда-то в них стояли конвейеры, на которых собирали лучшие советские автомобили. Но уже через полгода тут не должно было остаться совсем ничего.

Рейден рассказал мне, что территорию расчистят для строительства гигантского комплекса с офисами, отелями и развлекательными центрами. В результате здесь разместился технополис «Москва», но тогда мы еще об этом не знали. Так или иначе, мне посчастливилось поймать уникальный момент и увидеть своими глазами то, что скоро утонет в потоках времени и будет забыто навсегда. Это осознание придало мне мотивации и исследовательского азарта.

Московский автомобильный завод имени Ленинского комсомола правильнее было бы называть ОАО «Москвич», потому что закончил он свое существование именно под этим именем. Предприятие просуществовало ровно 80 лет и за это время сменило много названий. Но в памяти нескольких поколений оно навсегда останется как АЗЛК.

Здесь создавались автомобили-трудяги, возившие почту и книги, мороженое и детское питание, служившие в такси и милиции, завоевавшие немало наград в автоспорте, помогавшие тысячам врачей неотложки добраться до миллионов пациентов, огромному количеству советских семей путешествовать по нашей большой стране, а в выходные выезжать на дачу с детишками и рассадой.

У АЗЛК интересная и грустная история. Датой рождения предприятия считается 6 ноября 1930 года. В этот день запустили главный конвейер, способный выпускать 24 тысячи автомобилей в год. Показатель на порядок превышал производительность любой другой подобной фабрики СССР того времени. Изначально завод собирал две модели автомобилей американской фирмы «Форд» – легковой и грузовой на 1,5 тонны.

В 40-х годах работы по строительству новых корпусов и монтажу оборудования велись стахановскими методами, не прерываясь даже в 40-градусные морозы. Производительность повысилась до 200 автомобилей в сутки – более 60 тысяч в год. Для советской автопромышленности это был настоящий прорыв в массовость. Справедливости ради стоит заметить, что Генри Форд еще в начале века собирал свою Железную Лиззи в два раза быстрее. Но для советских граждан московский завод был местом поклонения. Особенно когда он полностью перешел на производство малолитражных автомобилей.

Первому послевоенному автомобилю дали легендарное ныне имя «Москвич». В 50-х годах разработали для него самые разные кузова: не только седан, но и кабриолет, и первый в Союзе универсал, и даже специальную сельскую модификацию. Тогда же на базе популярного итальянского «Фиата-600» создали и запустили в производство принципиально новый микролитражный легковой автомобиль, который постепенно переродился в «горбатый» «Запорожец», предмет насмешек и анекдотов. Зато на Всемирной автомобильной выставке в Брюсселе автомобили «Москвич» отметили золотыми медалями и дипломами. Команда СССР впервые участвовала на этих машинах в международном ралли – «Тысяча озер» в Финляндии – и сразу заняла третье место.

В 60-х годах завод первым в отечественной отрасли начал регулярно проводить краш-тесты, а с конвейера сошел миллионный «Москвич». Тогда же началось возведение нового главного корпуса предприятия – его объявили ударной комсомольской стройкой. Московский завод малолитражных автомобилей переименовали в Автомобильный завод имени Ленинского комсомола (АЗЛК).

На 70-е годы приходится пик экспорта «Москвичей», достигавшего свыше двух третей от общего объема выпуска. Эти советские машины поставляли более чем в 70 стран мира, включая развитые капиталистические. Люди старшего поколения прекрасно помнят бои за право обладанием «Москвичами» 407 или 412, которые считались символами удавшейся жизни.

В 80-е завод достиг максимальной выработки за все время своего существования – 188 тысяч автомобилей за год, то есть в четыре раза меньше, чем «Форд» тридцатью годами ранее. После этого качество машин, выпускаемых АЗЛК, заметно снизилось и ажиотаж поутих. Мечты советского покупателя переключились с кургузых «Москвичей» на комфортабельные «Жигули».

Тем не менее завод продолжал разрабатывать и собирать новые модели автомобилей, обычно устаревшие изначально. До тех пор, пока не прекратилось его государственное финансирование из-за распада Советского Союза. В 1996 году конвейер впервые остановился из-за проблем со сбытом: ни столица, ни провинция больше не хотели покупать «Москвичи». Дефолт 1998 года добил завод: качество сборки упало да такого уровня, что новые автомобили покупателям приходилось доделывать самостоятельно.

Тогда территория АЗЛК делилась на две территории Третьим транспортным кольцом. Ту ее часть, которая ближе к области, передали компании «Автофрамос», и до 2022 года она выпускала автомобили Renault и Nissan. В мае 2022 года активы «Рено Россия» перешли в собственность правительства Москвы, и завод начал снова выпускать автомобили под брендом «Москвич», представляющие собой перелицованную версию китайского кроссовера.

На другой части предприятия – той, что была внутри «трешки», – в 2001 году Мосэнерго из-за большого долга отключило электричество, газ и воду. В 2010 году окончательно завершилась процедура банкротства. Завод полностью погасил долги по зарплатам, а также выплатил компенсации за вред здоровью и возмещение морального ущерба работникам. Но кредиторы получили 18 % от вложенных в производство средств.

К концу 2010 года завод находился на последней стадии разрушения и как магнит притягивал к себе самых разных сталкеров – от любителей заброшенного техногена до постапокалиптических фотографов. Мы с Рейденом стали одними из этих искателей приключений – пришли туда как раз в декабре.

Мой проводник рассказал, что обычно, когда завод не имеет больше средств к существованию, он проходит четыре стадии разрушения. Сначала глава предприятия устраивает аукцион по продаже нормального оборудования. На втором этапе бомжи выносят с почти не охраняемой территории цветные металлы: проводку, катушки, старые трансформаторы – все, что содержит медь или алюминий.

На третьей стадии на завод приезжают так называемые металлисты на «ГАЗелях». Они разбирают крышу, трубопроводы, несущие железные балки. Стараются делать это грамотно, чтобы здание сложилось лишь в последний момент, когда все ценные черные металлы уже вывезены. На четвертом этапе, когда завод уже почти превратился в руины и там не осталось ничего, что можно продать, дачники воруют кирпич. Но в связи с тем, что АЗЛК разместился не так далеко от центра Москвы, где садовых участков поблизости, разумеется, не было, он оказался лишен четвертой стадии.

Однако нахождение на территории завода было очень опасно, поскольку несущие конструкции могли обвалиться когда угодно. Мы шли внутри держащегося на честном слове здания и внимательно смотрели себе под ноги. Пол полуразрушенного цеха бывшего главного автомобильного завода страны был усеян мусором, арматурой, бетонными обломками. Мне стало жарко – вот это адреналин!

Рейден предупредил: если я не буду предельно внимательна, могу запросто угодить в какую-нибудь трещину – не только застрять в ней, но даже провалиться. Я в беспокойстве смотрела то под ноги, то наверх. Ведь металлисты не побрезговали вынести и несущие опоры, поэтому крыша могла обрушиться в любой момент – от приземления стаи птиц или даже от громкого звука.

Однако нахождение на территории завода было очень опасно, поскольку несущие конструкции могли в любой момент обвалиться. Мы шли внутри держащегося на честном слове здания и внимательно смотрели себе под ноги.

Утешало хотя бы то, что обычных людей – охранников, рабочих, занимающихся сносом, или сотрудников автомастерских, которые здесь развелись в большом количестве, – пугаться не стоило. Охранникам можно было наплести, что заблудились и как раз ищем выход, а на остальных вообще не стоило обращатьТем не менее при переходе из одного цеха в другой Рейден периодически забегал немного вперед. Прижавшись к стене и выключив фонарь, он тихо смотрел, все ли дальше благополучно. Едкий запах подсказывал, что за стеной вполне могли притаиться бомжи или бездомные собаки. И те и другие сами боялись всего на свете, поэтому, услышав звук чужих шагов, могли нафантазировать все что угодно и самоотверженно броситься защищать свою жизнь до последней капли крови. Мне было не по себе от этих шпионских игр. Но нам повезло – мы никого не встретили.

Наконец мы вышли к главной достопримечательности сегодняшнего путешествия – зеленой советской машинке «Москвич». Именно к ней совершали паломничества сталкеры – индустриальные туристы, исследующие таинственные объекты, построенные человеком, и познающие мир через их призму. Но автомобиль был старый и загаженный – он меня разочаровал. Стоило ради него жертвовать теплой кроваткой и сериалом?

Однако, когда мы отправились назад, настроение мое улучшилось. Мы пошли не сквозь опасные цеха, а через огромный пустырь, который надо было пересечь по диагонали. На заброшенной территории старого автомобильного завода было тихо и хорошо. Снег уже припорошил все неровности, шероховатости, острые углы и продолжал красиво падать. Я поймала острую и холодную снежинку языком. Где-то далеко гудели Третье кольцо и Волгоградский проспект, только это было совсем не заметно.

Будто не в шумной и яркой Москве мы находились, а где-то вне времени и пространства, в тихом и спокойном оазисе. Крыши огромных цехов, кое-где обвалившиеся, выглядели сюрреалистично благодаря укрывшему их снегу. Сами строения были такими гигантскими, что на их фоне я казалась себе крохотной песчинкой. Момент этого осознания стал самым ценным в моем путешествии по АЗЛК, и он, пожалуй, стоил скучного вечера дома перед экраном.

Наконец мы нырнули в арку и вышли на освещенную уютными фонарями дорожку. Выбрасываться предстояло через тот же шлагбаум с охранниками. Я уже знала, что это безопасно – всего-то нужно было поиграть в «каменные лица». Но на подходе к посту я все равно заволновалась. Хотя и понимала, что толстым мужикам в форме по большому счету нет до нас никакого дела. Даже если они и спросят, что мы тут делаем в столь поздний час, можно сказать, что были в автомастерской у друзей, выпили немножко, задержались. Все логично, отговорка есть, всем на все наплевать, никто не станет выяснять правду.

Охранники даже не посмотрели на нас. Мы прошелестели мимо шлагбаума, нырнули в очередную арку между домами и вышли на Новоостаповскую улицу. И тут меня накрыло то самое сталкерское счастье. «Ура! Это было так круто!» – запрыгала я. В голове промелькнула мысль: может, мне даже стоит оставить себе диггерское хобби и после завершения книги?

Розовое бомбоубежище

Морозным солнечным днем я вышла из метро «Таганская» и слилась с веселой толпой отряда «Синяя буря» во главе с рыжеволосой предводительницей Вороной. Спустившись по улице, мы нырнули во внутренний двор и прошли несколько метров к добротным зеленым советским гаражам.

Ворона распорядилась приготовить налобные фонари, но пока не надевать, чтобы не привлекать внимания. Все-таки Таганка – почти центр и довольно людное место. Над гаражами возвышалось что-то вроде печной трубы. Нашей задачей было максимально незаметно в нее забраться. Из окон окружающих домов мы были видны как на ладони, а кроме того, прямо во дворе находилось отделение милиции.

Вороне кое-как удалось утихомирить «Синюю бурю», когда назрела новая проблема – труба была слишком высоко. Парни еще дотягивались кончиками пальцев до крыши гаража, а девчонки – нет, даже в прыжке. Кроме того, скакать рыжеволосая лидер диггеров из-за поврежденного колена не могла.

Однако ее бойфренд быстро нашел решение – на близлежащей помойке он заметил старый засаленный диван. Парни дружно подтащили его. Все легко забрались на чуть покатую зеленую крышу. «А ведь у гаража, по которому мы грохочем, есть хозяин. Возможно, внутри стоит машина или, по крайней мере, хранится какое-нибудь барахло. Знает ли этот человек, сколько сталкеров прошлось по крыше его собственности?» – сказала мне Ворона, перед тем как нырнуть в трубу. Она была в тот день настроена философски.

Я последовала за ней. Внутри была такая же металлическая лесенка, как и в кабельном коллекторе. Весь отряд «Синяя буря» спустился под землю. Лезли мы недолго и неглубоко. Внизу валялся стандартный мусор – пустые пивные бутылки, пакетики от чипсов, бычки.

Я встала на четвереньки и вслед за остальными поползла горизонтальным коридором несколько метров по шуршащему под моими коленями песку и грязи. Наконец мы добрались до помещения, где была навалена куча самых разных досок: обломков стульев, просто брусков, даже каких-то носилок. Эту комнату все прошли, особенно не оглядываясь, лишь стараясь не переломать ноги в бедламе.

Миновав пару комнат, мы обнаружили самую настоящую гермодверь, чем-то напоминающую ту, что запирала барокамеру. Я шагнула внутрь вслед за Вороной и попала в самую сердцевину того объекта, ради которого меня привели сюда диггеры, – в розовое бомбоубежище.

Это место было похоже на какое-то давно опустевшее государственное учреждение поздней советской постройки: выкрашенные грязно-розовой краской стены, дрянные двери с не самыми удобными ручками. Оно находилось под детским садом и сообщалось с другим бомбоубежищем, которое когда-то сгорело и по этой причине не очень интересовало сталкеров.

На Таганке было и третье бомбоубежище – оно сегодня рассекречено, переделано в музей «Бункер-42» и открыто для всех желающих. Его отличают огромные подземные площади, необычная архитектура и полная оснащенность всем необходимым на случай ядерного удара. Запасы продуктов, топлива, системы регенерации и очистки воздуха, подачи питьевой воды могли обеспечить боевое дежурство личного состава на протяжении нескольких месяцев.

Розовое бомбоубежище, в которое мы залезли, всегда оставалось более скромным его собратом – выглядело не так солидно, да и рассчитывалось на куда меньшее количество человек. Теперь же оно было заброшено, почти никому не известно и находилось в плачевном состоянии. В отличие от «Бункера-42», здесь не было красивых освещенных пространств, только мрачный индустриальный стиль. Тут не проводили экскурсий, банкетов и презентаций с дегустациями дорогого виски, зато пили пиво диггеры.

Я побродила по коридорам и комнатам со стеллажами наподобие нар, приспособленных для сна потенциальных укрывающихся. Еще здесь были стулья, правда в основном сломанные, куча каких-то досок всевозможного вида: носилки, разбитые столы. Разнообразные комнаты, в том числе уборные с удивительно целыми, нерасколотыми унитазами, из которых, впрочем, пахло мочой. Но главное: куча «наскальной» живописи от современных московских диггеров.

Я подумала, что сходить в бункер-музей, особенно с экскурсией, было бы, возможно, куда приятнее, чем опять смотреть на всю эту грязь. Как же я соскучилась по цивилизованному времяпровождению: походам в театры, встречам с моими настоящими друзьями. Но об этом не могло быть и речи – дедлайн поджимал, в тексте книги еще конь не валялся, да и материал я собрала далеко не весь.

К счастью, дело было сделано, бомбоубежище осмотрено, и мы отправились на выход. Мне стало неспокойно. Я вспомнила про отделение милиции во дворе. Что, если его сотрудники выйдут покурить и спалят нас прямо во время выброса? Тогда далеко ходить не надо будет. Вдруг они позвонят на мою новую работу на телеканале? Меня тогда уволят?

Однако, когда я высунулась из трубы, люди в форме нас не ждали. В отличие от помоечного дивана. Я спрыгнула на мягкое в ботинках прямо как королева, поблагодарила Ворону и отправилась домой мучиться с книгой. Я уже отчетливо понимала, что не успеваю написать ее вовремя, а просроченный текст издательство вполне может не принять. Риск того, что я проходила все эти диггерские испытания зря, с каждым днем увеличивался.