Kitabı oxu: «Теория исторического познания. Избранные произведения»

© С. Я. Левит, И. А. Осиновская, составление серии, 2010

© А. Н. Медушевский, правообладатель, 2010

© И. Л. Беленький, составление тома, 2010

© «Университетская книга», 2010

* * *

I. Теория и методология гуманитарного познания

История как наука: когнитивный аспект и профессиональное сообщество

Философия науки ввела особый термин для изучения динамики связей между когнитивным аспектом науки (генерированием учеными новых идей) и состоянием сообщества, способного эти идеи воспринимать и разрабатывать. Фундаментальная теория, разделяемая сообществом и ставшая основой общих представлений и дисциплинарной матрицы, получила название парадигмы. Это ключевое понятие затрагивает согласованность представлений сообщества прежде всего о своем объекте, что позволяет далее применять общие критерии истинности и доказательности в оценке новых научных результатов. Наличие парадигмы является признаком сформировавшейся современной науки, поскольку наука, в отличие от повседневного знания, системна и каждый ее элемент влияет на состояние уровня науки в целом и, наоборот, функционирует как единое целое. Господствующая парадигма влияет на образ науки, представленный в университетах, формирует общее концептуальное пространство, очерчивает корпус научных произведений, составляющих классику, воспроизводится в разнообразии учебных курсов. Это позволяет обеспечить преемственность и связь поколений, осуществлять бесперебойное воспроизводство и развитие науки как социального института. Выявление связей когнитивного аспекта с состоянием общества позволило рассматривать историю науки в ее динамике и в категориях смены парадигм. Т. Кун как автор данной идеи склонен был рассматривать динамику развития науки в категориях разрыва и противостояния¹. Что касается истории, то здесь смена парадигм выступает как длительный процесс, проявляющий себя в целом спектре переходных состояний. Сложившийся традиционно корпус базовых социокультурных исторических представлений и стереотипов имеет столь важное значение для идентификации индивидов, сообществ и систем, что это не может не влиять на состояние профессионального сообщества и его единство. Если в отношении естественных и точных наук существует достаточно четкое разделение науки и искусства, науки и повседневного знания, исследовательского и научно-популярного жанра, то в отношении истории эти различия не столь очевидны. Тем важнее, на наш взгляд, анализировать и определять все эти понятия. Известно, что наблюдатель, находящийся внутри системы, двигаясь вместе с ней, не может воспринимать ее как целое и многое вообще не замечает. Попытаемся поэтому лучше понять собственную ситуацию со стороны, поставив историю в общий контекст совокупности не только наук о человеке, но и наук о природе в самом широком смысле слова.

Этот вопрос имеет свою историю и существенную динамику: за прошедшее столетие взгляды философов и специалистов на отношения между науками о человеке и науками о природе изменились кардинально. Если в начале ХХ в. многие разделяли представление о принципиальном различии эпистемологических подходов (номотетика – изучение законов и типологий в науках о природе и идиографика – ценностный подход к систематизации разнообразия в науках о духе), то теперь возобладало стремление к познанию общих закономерностей и междисциплинарному диалогу. Действительно, науки имеют общую цель – предоставление обществу нового, доказательного, системно выстроенного знания, ради получения которого цивилизованное общество нового и новейшего времени создает и поддерживает в рабочем состоянии социальный институт науки. Возникают концепции профессионализма: ученые получают определенный статус социального слоя; формируется научное сообщество. Это сообщество, в свою очередь, представляет собой неформальное объединение специалистов, разделяющих общие идеи данной области науки, они вырабатывают свои критерии проверки научных результатов и соответствующие этические нормы по отношению к способам добывания знания и его распространения. Очевидно, что эти понятия выходят за пределы одной области знания, в нашем случае – гуманитарного. Находясь в пределах специфически человеческих параметров (как, например, «наука о знаках»), невозможно ответить на вопрос о том, как данный феномен соотнесен с окружающим (природным) миром. Целесообразно поэтому рассматривать проблематику науки истории в пространстве философии науки, социологии науки и истории науки в целом. На первый план при таком подходе выступает вопрос о возможностях эмпирических наук, вопрос об объекте познания.

Науки, достигшие необходимого уровня философской обоснованности, стремятся выработать согласованное представление о своем общем объекте как наблюдаемой и обладающей относительной стабильностью части реальной действительности для того, чтобы каждая из наук, обращаясь к его изучению в соответствии со своим предметом, могла соотносить с другими свои гипотезы, свои интерпретации и, соответственно, обсуждать критерии достоверности полученных данных. Именно тогда возникает ситуация междисциплинарного диалога по принципу взаимодополняемости и может быть достигнут новый уровень представлений об объекте и о пределах достижимой точности знаний.

Итак, если вопрос о наблюдаемом эмпирическом объекте столь существенен для научного сообщества, то правомерно этот вопрос прежде всего и рассмотреть применительно к наукам о человеке. Может ли история как наука существовать в общем познавательном пространстве эмпирических наук о человеке и о природе, добиваться единства критериев, изучать общий объект, получать взаимодополняемые данные? Поставив вопрос таким образом, мы обнаруживаем, что в профессиональном сообществе представлены различные взаимоисключающие ответы на него. В рамках правовой, традиционной, парадигмы история не есть наука наблюдения, она «изучает» то, чего нельзя наблюдать по определению, – «прошлое». В рамках другого подхода история – наука наблюдения, эмпирическая наука. В работе классика методологии истории, «историки», немецкого ученого XIX в. И. Г. Дройзена так и сказано: «Согласно эмпирической природе нашей науки материал для ее исследования должен иметься налицо и в таком виде, чтобы им можно было воспользоваться эмпирическим путем»².

Две парадигмы исторического знания имеют свои различные логики. Традиционная логика восходит к повседневному сознанию: человеческое мышление формирует картину мира, в том числе и мира исторического, объединяя разрозненные фрагменты данных, поступающие извне, наделяя их по своему разумению связями, среди которых метафорические, поэтические, а также повседневно-бытовые играют преобладающую роль. Сам принцип создания общей картины выступает как очевидность и рассматривается путем сопоставления с альтернативными гипотезами. Создается общая картина, в частности – историческое полотно, образ, часто это повествование в его различных жанрах.

Нарративная логика риторического повествования, восходящая к древней традиции, в Новое время модернизируется с помощью критического мышления: утратившие первоначальные связи фрагменты, остатки или отдельные свидетельства проверяются на подлинность (соответствие времени и месту событий) и на достоверность высказываний с позиций способности их авторов к точности передачи впечатления и искренности намерений это сделать. Этим исторический нарратив отличается от создаваемого аналогичным образом художественного нарратива. Развитие исторической критики в свое время действительно было прогрессом в области исторического знания. Однако способ формирования целостной картины («исторический синтез») остается верным своему прототипу художественного творения.

«Нарратив формулирует тезис о прошлом или же предлагает определенную “точку зрения”, с которой следует рассматривать прошлое»³. В рамках нарративной логики исторический синтез – дело самого историка, и он настолько зависит от его индивидуальных творческих способностей, что в принципе может осмысливать и объединять даже те фрагменты прошлого, которые с помощью исторической критики представил в подлинном виде другой историк-эрудит: классика жанра допускает, что эти два этапа общей работы (аналитика и синтез) проводятся разными людьми в соответствии с различиями их творческих предпочтений, их психического склада (именно так думали Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобос)⁴.

Нарративная логика, тем более теперь, редко выступает в чистом виде. Множество переходных форм и конвергенция исторических жанров в историографической исследовательской практике препятствуют тому, чтобы увидеть чистые «идеальные типы» разных подходов. Но исследователи исторического нарратива в ХХ в. все же провели это различение и ясно показали истинную природу нарратива: синтез формируется не как исследование связей реальности, но как работа исторического воображения, образ формируется с помощью метафорических, поэтических ассоциаций прежде всего⁵. Эпоха определяет «набор событий», а отчасти и «способ сборки», которым руководствуются историки-профессионалы и, в той же мере, мыслители-непрофессионалы, поскольку они смотрят на прошлое из одной и той же современной им картины мира.

Степень точности и степень новизны полученных данных не является при данном подходе системообразующими параметрами создаваемого синтеза, и поэтому вполне логично исследователи исторического нарратива отказывают данному подходу в научности. «Нередуцируемый идеологический компонент» неотделим от нарративного подхода, это происходит «просто потому, что история не есть наука или, в лучшем случае, есть протонаука с определенными ненаучными элементами своей конструкции»⁶.

Соглашаясь с тем, что средствами искусства нельзя создать научное исследование, обратимся к проблеме истории как эмпирической науки, поскольку тогда и только тогда возникает искомый и желаемый диалог с представителями других наук. Для этого необходимо продолжить разграничение теоретических парадигм в историческом сообществе, научиться различать традиционалистскую нарративистскую от феноменологической (по своей основе) источниковедческой (по ключевому понятию). Дополнительную сложность ситуации придает своеобразное двоемыслие, которое также не исключено в сообществе: ученый-историк готов соблюдать все требования академической науки, кроме одного – критически осмысливать собственную исследовательскую методологию, аргументировать ее доказательность.

Суть феноменологического подхода вполне соответствует общенаучным представлениям о непосредственном наблюдении и логике интерпретации данных. Науки изучают реальные взаимосвязи явлений и процессов действительности, выявляют главные, системообразующие связи, представляют результаты изучения в виде теорий, моделей, схем, вырабатывают основания для корректной компаративистики. В источниковедческой теории метод связан с раскрытием информационного ресурса, который закладывается в интеллектуальный продукт при его создании. Человек в процессе своей целенаправленной деятельности создает этот интеллектуальный продукт, продукт имеет материальный образ, в котором и сохраняется, поэтому может служить источником непосредственного наблюдения и интерпретационных процедур. Произведения, созданные целенаправленно и осознанно, соотнесены с человеческим целеполаганием и с реальностью окружающего мира. Общая мысль источниковедческого исследования строится универсально: внутренние параметры информационного ресурса обусловлены экзогенными связями автора интеллектуального продукта (источник как продукт человеческой психики, по определению А. С. Лаппо-Данилевского)⁷. Внешние параметры интеллектуального продукта связаны с условиями его создания в определенных конкретно-исторических условиях (источник – историческое явление, по определению Л. В. Черепнина⁸). Экзогенные и эндогенные параметры формируют информационный ресурс в рамках человеческой деятельности. В свою очередь, это дает возможность построения гипотез, позволяющих интерпретировать смысл его создания и выявлять степени достоверности информационного ресурса.

В рамках данного теоретического направления существует в настоящее время ряд общих алгоритмов, формируется широкий спектр метадисциплинарных исследовательских и научно-педагогических подходов, источниковедческой компаративистики⁹.

Формирование предметной области методологии науки происходит постепенно, но получает новое качество, когда возникает ее институционализация. История науки показывает, что это может происходить в рамках академических структур и – что особенно существенно – в рамках университетской науки. В этом – последнем – случае концептуализация предметной области происходит быстрее, поскольку она диктуется необходимостью формирования учебных курсов, учебных изданий и практик преподавания. Известно, что в области методологии истории ряд трудов, в частности «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского, становятся известными сообществу прежде всего как лекционные курсы¹⁰.

Очень важно, что в структуре отечественной академической науки и университетского преподавания существует наряду с традиционными специальностями специальность, охватывающая предметно историю исторической науки, источниковедение и методы исторического исследования. Этот вопрос имеет принципиальное значение в связи с различением науки и повседневного знания.

Существуют ли объективные, наблюдаемые признаки уровня зрелости той или иной науки, отличающие сформировавшуюся современную науку от повседневного знания? Этот вопрос встал перед научным сообществом в начале ХХ в., когда обозначились первые признаки глобализации, становления информационного общества как явлений, которые требовали нового уровня обобщения. Оказываясь перед лицом новых задач, индивид осмысливает свое поведение, становится личностью; народ обретает новые силы, осмысливая свое историческое поведение и перспективы; подобным образом сообщество осмысливает уровень своего знания, подвергает аналитике исследовательские методы, осуществляет мониторинг способов производства знания. Для этого научное сообщество создает особую предметную область – область логики науки, наукоучения. Именно формирование предметной области наукоучения как логики науки – важный фактор уровня зрелости самой науки, ее отличие от повседневного знания. В свое время, в начале ХХ в., анализируя ситуацию кризиса европейских наук перед лицом грядущих перемен в глобальном мире, основатель современной феноменологии подчеркнул необходимость формирования предметной области наукоучения как признака ее зрелости и как условия динамического развития. Сообщество изменяет себя тем, что делает область научного метода предметом постоянного осмысления и обсуждения. Метод изучается как норма, рассматривается в динамике своего изменения, смены методологий. «Сравнительное изучение этих методических средств, – писал философ, – в которых отразились познание и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а также и правила для их изобретения и построения сообразно различным классам случаев»¹¹.

Формирование предметной области наукоучения выступает как качественно новая стадия: настоящая, зрелая наука, по мысли Гуссерля, делает преподавание метода системообразующим для преподавания науки в университетах¹².

Обратившись с указанными критериями к истории исторической науки, можно отыскать в ней те ключевые позиции, которые выражают ее качественно новое состояние. Важны три позиции: формирование теории и методологии науки, появление новаций в образовательной модели (когда не просто транслируется готовое знание, но начинается обучение методу) и постепенное выявление освоения новых идей сообществом, формирование новой парадигмы. Первый опыт теории исторического знания – «Историка» немецкого ученого И. Г. Дройзена – представлял собой одновременно и курс лекций, в котором он определял место истории и ее метода среди других наук. Как показывают исследователи и публикаторы этого замечательного труда, в момент своего появления в свет он не стал известен, и тем более выдвинутые идеи не могли стать признанной парадигмой для сообщества. Они более созвучны настроениям исторического сообщества в настоящее время¹³. Мимо нашего внимания не проходит и другой значимый индикатор в истории науки – появление в конце XIX – начале XX в. университетских курсов, своего рода «введений» в изучение исторического метода. Некоторые из них неоднократно переиздавались, переводились на другие языки, формировали определенные представления о предмете истории.

Первые опыты встречали в сообществе неоднозначные отклики. Авторы наиболее известного «Введения в изучение истории» (1898) Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобос тщательно разъясняют своевременность обращения к данному предмету, отнюдь не ожидая встречного понимания и поддержки общества. Им известно, что английские историки осудили смелую попытку Э. Фримена прочитать студентам курс лекций о методах исторического изучения. А нам, напротив, известно, что в России на книгу Э. Фримена откликнулся развернутой, глубокой статьей академик К. Н. Бестужев-Рюмин, основатель знаменитых Высших женских курсов: он знакомил с книгой об историческом методе широкий круг русских читателей – педагогов и выдвинул собственную концепцию подобного методологического курса¹⁴.

Русская классика наукоучения в истории – теоретический труд и одновременно лекционный курс «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского, читавшийся как общий курс с 1906 г. Воспоминания непосредственных учеников Лаппо-Данилевского, его коллег по академической и преподавательской деятельности, интеллектуалов разных поколений, так или иначе испытавших его влияние, позволяют лучше представить, каким образом пробивает себе дорогу новое учение об историческом методе. Выделив учение о методе в особую предметную область, было гораздо легче найти понимание среди специалистов различных областей гуманитарного и естественнонаучного знания, философии. «Естественный союз философии и эмпирической науки» особенно выделяли в деятельности Лаппо-Данилевского его коллеги, философы и историки науки. Смена парадигм происходила и происходит в условиях, способствующих междисциплинарному общению. Среди тех, кому запомнились методологические диспуты, представлены философы, социологи, экономисты, филологи, правоведы, историки. Решающее значение имеет не столько узкая специализация, сколько общность философского мировосприятия. Принимая источниковедческий подход, история как наука наблюдения свободно вступает в диалог с представителями естественнонаучного знания. Разумеется, произведения человека и реальности природного мира изучаются различными методами. Но данный подход создает для разных типов наук возможности взаимодополняемости: человечество – часть мирового универсума, но его особенная, «наделенная сознанием, часть» (А. С. Лаппо-Данилевский), а для философа-натуралиста союз философии и естественной эмпирической науки создает возможность прослеживать преобразование биосферы в ноосферу не только как философскую идею, но конкретно-исторически (В. И. Вернадский).

Ход событий в мире в первой трети ХХ в. изменил общественное сознание, сделал явной неэффективность нарративистской логики консервативного исторического профессионализма. Эта логика, как уже отмечалось, исходит из исторического воображения историка, а оно в свою очередь опирается на стереотипы сложившейся картины мира. Согласно ее канонам, историк и выбирает тот или иной «способ сборки» своего «образа прошлого». Но условия перехода к информационному обществу, существование сообществ в режиме синхронного взаимодействия и прямого диалога культур, ставшие реальностью ХХ в., не поддавались традиционным «способам сборки», имевшимся в распоряжении нарративиста. Поэтому необходимость перехода к иным методам изучения реальности стала очевидностью. Происходившие в сознании историков перемены дали о себе знать событиями конца 20-х годов ХХ в. Обозначая здесь только векторы перемен, мы видим их два: один направлен вовне – к поиску новых аспектов видения исторического настоящего с помощью других наук – географии, психологии, антропологии, филологии, лингвистики, социологии, экономики, статистики, демографии, количественных методов. Другой вектор, по определению менее результативный в ближайшей перспективе, был обращен не к поиску новых междисциплинарных свершений, но внутрь, к совершенствованию собственно исторического исследовательского подхода. Оба вектора заявили о своем присутствии почти одновременно: мы имеем в виду основание журнала, чьим знаменем отцы-основатели сделали переход к новой парадигме, – бои за историю как науку о человеке (журнал «Анналы» основан в 1929 г.). В эти же годы для практических, но по-своему масштабных целей превращения централизованного архивного документального наследия страны в информационный ресурс и управления им, создается новая специальность исторического образования – это историк-архивист, непосредственно связанный с своим эмпирическим макрообъектом (1930 г.).

Нарративистская логика была в новых идеологических условиях сохранена для трансляции исторического знания и манипулирования историческим сознанием: исторические концепции открыто корректировались и направлялись сверху. Но, с другой стороны, нарративистская логика совершенно не срабатывала в управлении информационным ресурсом, а потому новая практическая задача потребовала привлечения научных сил для создания эффективной концепции историко-архивоведческого профессионализма. Необходим был информационный профессионализм, прежде всего умение распознавать в материальном образе документа его информационный ресурс, не очевидный для поверхностного взгляда, но выступающий в архивоведческих практиках как ответ на любой информационный запрос для целей государственного управления, для целей хозяйственно-экономических, культурных, технических. Создать концепцию системы дисциплин, раскрывающих истинный информационный ресурс источника, стало творческим проектом Историко-архивного института. Нет ничего на свете практичнее хорошей теории: и эта практика исследования и преподавания неуклонно требовала, чтобы предметная область исторического метода отделилась от страноведческой, традиционной структуры университетских дисциплин и образовала отдельную, ориентированную на метод как предмет преподавания, структуру.

Единожды возникнув, структурное подразделение исторической логики, методологии стало оказывать свое влияние на общее состояние исторического сообщества. Именно здесь, в Историко-архивном институте, будущий академик М. Н. Тихомиров создал свой (вместе с С. А. Никитиным) классический учебник (1940 г.)¹⁵. Ему удалось создать кафедру источниковедения в Московском государственном университете, а в дальнейшем аналогичные островки «наукоучения» исторического метода, источниковедения (часто вместе с историографией) стали отличительной чертой нового исторического образования, а также академической науки. Вполне реально в структуре науки и исследовательском поле существует главный признак зрелой науки – особая предметная область наукоучения («историография, источниковедение и методы исторического исследования»).

Самая последовательная и успешная в ХХ в. концепция изменения исторического сообщества – это концепция создателей журнала «Анналы» (1929 г.). Уже в ней (притом что оба ученые-основатели – Марк Блок и Люсьен Февр – ее разделяли) присутствовало два вектора желаемых модификаций. Один, впоследствии блестяще реализовавшийся, это вектор выхода историков во внешнее междисциплинарное пространство¹⁶, «лицом к ветру», к созданию междисциплинарных новых направлений. Другой вектор обращен не во внешний мир, но более внутрь собственного профессионализма историка, к фиксации и осмыслению собственного исследовательского метода. Во введении к книге М. Блока, имевшей «некую долю программы», возникает образ не просто ремесленника своего дела, но ведущего «запись» о своем методе, подмастерья, работающего не только инструментом своего ремесла, но фиксирующего способ работы¹⁷. Предметом размышлений о методе в книге является, в частности, необходимость перехода от нарративной логики с ее априорным способом объяснения, к «серьезному аналитическому занятию»¹⁸. Априоризм неэффективен: «причины в истории, как и в любой другой области, нельзя постулировать. Их надо искать»¹⁹. Ученый уделил значительное внимание аргументации в пользу концепции истории как науки наблюдения, он хорошо показал, что отличие истории от наук, изучающих «настоящее», иллюзорно: в обеих ситуациях исследуется не восприятие и непосредственное наблюдение, но эмпирический, доступный, в свою очередь, научному наблюдению объект. И этот объект у истории бесспорно существует. История как «серьезное аналитическое занятие», констатировал ученый, была «совсем еще молода», и он, обращая сообщество к реализованному «следу» человеческого присутствия, подчеркивает: «Разнообразие исторических свидетельств почти бесконечно… Любопытно, как люди, чуждые нашей работе, плохо представляют себе масштаб ее возможностей»²⁰.

Размышляя об исторической методологии, интереснее всего говорить о перспективах. Из сказанного ранее могло сложиться впечатление, что два вектора развития научной истории как будто бы разнонаправленны: один – выводит историю в междисциплинарное пространство ее общения с психологией, географией, антропологией, социологией, филологией и историей литературы, другой – погружает в глубины самоусовершенствования. Но в действительности эти крайности сходятся. Вопрос состоит лишь в том, в каком качестве историческое сообщество выходит на контакт в междисциплинарное пространство гуманитарных и негуманитарных областей знания. Нарративная логика ведь тоже не исключала возможности для историка воспользоваться помощью других наук, сложилось даже традиционное название (интернациональное определение) для такого типа отношений – вспомогательные науки истории. В чем его суть? В иерархическом отношении наук друг к другу – одна главная, другая вспомогательная. Они могут меняться местами, и тогда история оказывается вспомогательной для истории наук о пространстве или времени. Помощь друг другу при таком подходе оказывается всегда ограниченной, например, география помогает истории локализовать место исторического события, не более того. Так общаются специалисты, не рассматривающие свой исследовательский объект как системный и общий и не достигшие необходимого уровня обобщения собственного исследовательского метода. Положение меняется, когда у исторической науки появляется предметная область наукоучения, возникает возможность взаимодополняющих исследований – уже не просто междисциплинарных, а метадисциплинарных, создающих новое качество знания. Можно было бы привести ряд примеров такого взаимодействия в общем пространстве, имеющем академическое название специальности «методы исторического исследования». В данном направлении развиваются в настоящее время историческая география, историческая хронология, историческая метрология, историческая генеалогия и геральдика, ряд новых источниковедческих направлений.

Профессиональные историки, способные анализировать проблему своего исследовательского метода и обсуждать ее вместе с коллегами, сегодня составляют уже весомую часть научного сообщества. В ряде университетских центров возрастает интерес к проблематике теории и методологии истории. Историческая наука возвращается на новом качественном и главное – философском уровне к ценностям точного знания, доказательности, находит выход из герменевтического круга в пространство обсуждения научных гипотез и интерпретационных моделей с представителями других областей научного знания.

В силу ряда причин, о которых здесь отчасти кратко упоминалось, российская образовательная модель исторического профессионализма несколько более продвинута в сторону желаемых перемен в сообществе. Это свое преимущество следует, во-первых, осознавать, и, во-вторых, главное – более направленно использовать и развивать в области научных исследований и в области совершенствования современного образования.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. История как наука: когнитивный аспект и профессиональное сообщество // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». М., 2008. № 4. С. 17–30.

История в общей системе познания: смена парадигм

Единство гуманитарного знания не самоцель. Смысл состоит в том, что науки, достигшие необходимого уровня философской ориентированности и теории, стремятся выработать согласованное представление о своем общем объекте – как наблюдаемой и относительно стабильной части реальности – для того, чтобы каждая из наук, обращаясь к этому объекту в поисках информации, соответственно своему исследовательскому предмету, могла соотносить с другими критериями достоверность полученных данных. В этой ситуации возникает возможность диалога наук между собой по принципу взаимодополняемости, добиваясь нового уровня представлений о целостности объекта и пределах точности знания. Такую согласованность теоретического основания и мнения общества принято называть парадигмой, и она, по идее ее автора, соединяет когнитивный аспект науки с состоянием научного сообщества.

Науки имеют общую цель – предоставление обществу нового, системно выстроенного, доказательного знания, ради получения которого цивилизованное общество нового и новейшего времени создает и поддерживает в рабочем состоянии социальный институт науки. Возникают концепции профессионализма, ученые получают определенный статус социального слоя, формируется научное сообщество. Это сообщество, в свою очередь, представляет собой неформальное объединение профессионально образованных ученых, разделяющих общие идеи данной области науки, которые вырабатывают свои критерии проверки научных результатов и соответствующие этические нормы по отношению к способам добывания и распространения научного знания. Понятно, что оставаться в пределах одного лишь гуманитарного знания при данном подходе недостаточно. Находясь в пределах специфически человеческих параметров, никакая наука не сможет ответить на главный по существу вопрос: как данный феномен (например, способность обмениваться знаками) соотносится с окружающим миром. Целесообразно поэтому взять другой ракурс и рассмотреть в данном случае историю в ее отношениях с общей системой.

Известно, что наблюдатель, находящийся внутри функционирующей системы, не может получить о ней целостного представления, поскольку сам является ее частью и движется вместе с ней. Поставив историю в связь с другими науками – не только о человеке, но и о природе в широком смысле слова, попытаемся лучше понять собственную ситуацию со стороны. Тем более, что сам этот вопрос, – он имеет существенную динамику. За прошедший XX – начало XXI вв. взгляды сообществ на отношения между науками о природе и науками о духе существенно изменились. От утверждений о принципиальном различии возможностей – поиска типологий и законов в номотетике и неструктурированности уникальных вариантов в идиографике – до, в настоящее время, общего стремления к сближению, когда одно лишь обозначение качества «междисциплинарности» делает исследование более привлекательным.

Итак, если вопрос о единстве наблюдаемого эмпирического объекта столь важен для научного сообщества, то правомерно с него и начать: может ли историческая наука существовать в едином эпистемологическом пространстве наук о человеке и наук о природе, добиваться желаемого единства, изучать единый объект и получать данные от наблюдений и их логических интерпретаций, проверять свои результаты общенаучными методами. Только в этом случае, подчеркнем, возможно говорить о равноправном диалогах и взаимодополняемости данных. Поставив вопрос таким образом, мы обнаруживаем, что в историческом профессиональном сообществе представлены оба ответа. Прежде всего на вопрос о том, существует ли у истории наблюдаемый объект. Если история «сама» создает свой объект, то диалога не возникает. Если, напротив, история есть наука эмпирическая, то стоит далее рассматривать этот объект, его специфику, методы наблюдения в сравнении с науками о природе – тогда диалог возможен и даже увлекателен для обеих сторон, несмотря на очевидные трудности. Нужно правильно понять ситуацию, которой придает дополнительную сложность своеобразное двоемыслие, которое также представлено в сообществе. Ученый готов представить сообществу результаты своего исследования в соответствии со всеми требованиями академической науки в целом, за исключением одного: с помощью каких методов эти результаты получены. Но то, что правомерно в искусстве – создавать объект, руководствуясь только законами, самим автором над собою поставленными, – не работает в науке, поскольку обсуждение метода – это и есть начало диалога о взаимодополняемости данных. Мешает ясности общей ситуации неразграниченность двух парадигм, причудливое сочетание: стремление модернизировать традиционалистский, нарративистский подход историков, не меняя его по существу, с помощью заимствованной терминологии из других, более востребованных и популярных областей знания. Перенос терминов дает эффект метафоры, слегка облегчает понимание в тех пределах, какие доступны метафоре – не более того. Камуфлируется методологическая неразграниченность теоретических парадигм. Поэтому сразу же следует определить ситуацию в историческом сообществе как СМЕНУ ПАРАДИГМ. Одна из них – традиционная, нарративистская, и другая – феноменологическая по своей основе, источниковедческая по ключевой позиции. Каждая из двух парадигм отвечает на главный вопрос об объекте исторической науки различным образом (диаметрально), и поэтому далее различается вся система отношений с другими науками, в том числе и с науками о природе. Традиционная модель строит отношения с другими науками иерархически: одна наука главная, другая вспомогательная (они могут меняться местами), но суть не меняется: вспомогательная наука может лишь помочь главной в деталях, она не создает нового качества. Если эта наука – история, то в свою очередь, точные науки, такие как хронология, метрология, математика, выступают как вспомогательные, точно так же – естественная наука – география, она поможет определить место исторического события. О взаимодополняемости и формировании нового научного представления об общем объекте нет и речи, нет и общих критериев верифицируемого знания.

Напротив, феноменологическая парадигма истории имеет свои ответы на вопрос об общности объекта наук и их различии, и следовательно, о диалоге наук и взаимодополняемости данных о природе и человеке. О главных параметрах феноменологической парадигмы имеется созданная за последнее столетие значительная литература. Поэтому главное внимание стоит сосредоточить на примерах конкретного, уже состоявшегося подхода на ее основе – не междисциплинарного в традиционном иерархическом смысле, но на примере нового отношения между науками – метадисциплинарного синтеза, взаимодополняемости, в результате которого возникают (должны и будут возникать, поскольку есть принципиальная возможность) примеры создания новых направлений исследований, где наука о природе и наука о человеке выступают как взаимодополняющие. Возьмем один, но зато вполне состоявшийся пример – историческая география. Далее попытаемся рассмотреть условия, необходимые и достаточные для создания метадисциплинарных направлений подобного типа.

География – естественная наука, изучающая оболочку планеты в ее динамике и статике. Уже возникший метадисциплинарный синтез дал новое качество исторической географии как дисциплине, помогающей не только локализовать место исторического события, но и изучить нечто гораздо более сложное – взаимодействие человека и природы как в статике единого, всегда одного и того же (Э. Гуссерль) реального мира, так и в динамике отношений человека и природы, биосферы и ноосферы в конкретном воплощении – наблюдаемом гуманитариями и естественниками едином объекте.

Таким образом, традиционная парадигма нарративной логики может предложить историку различный «способ сборки» исторических остатков или исторических высказываний, сохранившихся в источниках. Создание исторического нарратива при данном подходе мало отличается от того, что создает в своем воображении художник. Недаром исследователь нарративной логики историков²¹ не видит особых отличий подобного типа исследований от исторического романа. Со своей стороны отметим, что различие все же есть, и оно состоит в том, что такое исследование основывается на проверке достоверности каждого в отдельности высказывания и подлинности обозначенного места и времени – по отношению, разумеется к теме исторического повествования. Но философ прав в том, что сам способ создания произведения в обоих вариантах один и тот же. Логика нарратива может модифицироваться, но принцип ее не меняется. Поэтому приходится говорить о смене парадигм, а не об их эволюции.

В рамках традиционной нарративной логики происходит и модификация исторического метода в условиях смены парадигм.

В условиях перехода от европоцентризма к глобализации нарративистская логика историка не работает, поскольку нового способа сборки он в своем опыте не находит. Смена парадигм начинает осознаваться как неизбежная. Основатели Школы Анналов оставили идеи, до сих пор не утратившие актуальности. Одна из них – идея междисциплинарности²². Но междисциплинарность в условиях господства нарративистской парадигмы может реализоваться лишь иерархически: новую тематику задает востребованная антропология – историк обогащает тему историческим материалом и т. д. Еще более важная идея основателей Школы Анналов осталась неуслышанной. В своей знаменитой работе, к сожалению, оставшейся незавершенной, М. Блок довольно резко осудил нарративистскую логику истории, определив ее как состояние зацикленности в «эмбриональной форме повествования»²³ и отметив в данной связи, что история «как серьезное аналитическое занятие» была (1943 г.) «еще совсем молода». Этим и объяснялся парадокс, берущий свое начало с конца XIX в., когда историческое сообщество само себя вывело за пределы эмпирических наук, некритически и наивно интерпретировав идеи неокантианства о фундаментальном различии объектов наук о природе и наук о духе и методов их изучения.

Иную трактовку предлагает феноменологическая парадигма истории. Она позволяет рассматривать историю как науку, имеющую свой эмпирический объект. Человек в процессе целенаправленной деятельности создает свой интеллектуальный продукт, который становится основным источником информации наук о человеке, а через продукт – информации о мире в целом. Произведения, созданные целенаправленно и осознанно, имеют материальную форму, свой образ, который соотнесен с законами окружающего реального мира. При данном источниковедческом подходе историческая наука имеет свой материальный объект, становится наукой наблюдения.

Разумеется, произведения человека и недискретные объекты природы изучаются различными методами. Но данный подход создает для двух типов наук возможности взаимодополняемости, получения информации о взаимодействии человечества (как части мирового универсума, по А. С. Лаппо-Данилевскому) с окружающим миром, и более того, науки о природе включают в свое рассмотрение процесс превращения биосферы в ноосферу (В. И. Вернадский), используя для изучения объекты как природного, так и человеческого, целенаправленного происхождения. Историческая география дает нам положительный пример реализации принципа метадисциплинарного взаимодействия истории как науки гуманитарной и географии как науки естественной по принципу взаимодополняемости данных и создания нового знания. Каковы же необходимые и достаточные условия, которые понадобились для реализации теоретической возможности в исследовательской и образовательной практике? Во-первых, для этого необходима теоретическая разработанность логики науки в виде особого ее раздела – наукоучения. Об этом в свое время писал основатель феноменологического подхода Э. Гуссерль. В рассматриваемом нами прецеденте, с одной стороны, была разработана логика и методология истории, в частности методология источниковедения. Но, с другой стороны, была разработана и логика самой географии как естественнонаучной области познания и на ее основе создана теория исторической географии как дисциплины, способной не просто «помогать» историку, но вступать в конструктивный диалог взаимодействия (В. К. Яцунский). Ученый обосновал и аргументировал оригинальную концепцию предмета и задач данной науки, изучающей основные аспекты географии физического природного мира, планеты и географии политической и экономической, размещения населения и хозяйства в их исторической длительности, иначе говоря – в процессе превращения биосферы в сферу человеческого разума, ноосферу²⁴.

В дальнейшем данная концепция была принята в общенаучной среде²⁵.

Во-вторых, взаимодействие исторической концепции в ее источниковедческой парадигме и концепции исторической географии было осуществлено на уровне общеобразовательной университетской модели нового уровня. Это событие произошло в Историко-архивном институте, когда проф. А. И. Андреев пригласил для создания общего курса исторической географии В. К. Яцунского. Новая образовательная концепция, созданная и апробированная на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин, кардинально отличается от традиционной образовательной модели, ориентированной в основном на подготовку специалистов, транслирующих новым поколениям уже готовое знание и поэтому ориентированных на создание «исторических полотен», что не дает четкого различения знания уже достигнутого от нового знания, и, соответственно, мало ориентированной на формирование умений достижения нового знания и распознавания степеней его точности. Новая модель Историко-архивного института соединяет в своем бренде историю и ее объект (его часть, зафиксированную в письменном виде), но обязательно имеющем свои материальные эмпирически доступные наблюдению объекты (что существенно и для теории, и для практики). Новая модель исторического образования оказалась востребованной для практического освоения (и контроля) информационного макроресурса страны в масштабах документального наследия как государствообразующего информационного феномена высочайшего значения – в иерархии философии, науки и практики исторического сознания, национальной идеи. Новый тип историка, ориентированного на практику работы с эмпирическим объектом, логично поставил в центр способность распознавать информационный ресурс, как выраженный непосредственно, так и запечатленный в структурах документа как исторического источника и как единицы систем документооборота и информационного общества данного типа в целом. Понятно поэтому, что умение распознавать информацию, необходимую для научных, политических, экономических, хозяйственных, природопользовательных, культурных и иных целей, стало необходимой частью образования.

В-третьих, диалог ученых-историков и ученых-географов оказался взаимодополняющим и полезным для тех и других. Данный диалог, реализовавшийся в создании нового историко-географического направления, данной научной школы, способствовал обращению географического сообщества, весьма широкого по интересам, проблематике и научным связям, их приобщению к специальным проблемам исторической географии²⁶.

Основные направления данного метадисциплинарного взаимодействия определились как исследование проблем исторической географии – политической, экономической, размещения населения, транспорта, географических открытий и освоения новых регионов – на основе широкого круга исторических источников – географических чертежей и карт, писцовых книг, переписей населения, статистики и записок путешественников.

В настоящее время по аналогичным основаниям теории, источниковедческой образовательной модели и успешного диалога истории и ряда фундаментальных точных наук формируются новые метадисциплинарные направления – это прежде всего направления исторической генеалогии, исторической хронологии, исторической методологии. Данные направления на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин разрабатываются традиционно с учетом классического наследия учителей и представлены современными научными трудами, в том числе концептуальными корпусами учебных программ и научно-педагогических практик²⁷. Данная конференция представляет дальнейшее развитие метадисциплинарных научно-педагогических исследований.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. История в общей системе познания: смена парадигм // Единство гуманитарного знания: новый синтез. М.: РГГУ, 2007. С. 12–19.

Методология истории как строгой науки

Наука… есть не что иное, как идея бесконечности задач, постоянно исчерпывающих конечное и сохраняющих его непреходящую значимость.

Э. Гуссерль

Понятие истории как строгой науки не является общепринятым. Неокантианское философское противопоставление наук о природе и наук о духе (истории прежде всего) по их методам констатировало вполне реальную ситуацию: стоящие перед науками о человеке исследовательские трудности на порядок выше тех, которые стоят перед исследователями природы. В свою очередь, модифицируясь на профессиональном уровне историков, это различение стало трактоваться ими в смысле неправомерности применения общенаучных критериев к их научной деятельности. При такой трактовке под вопросом оказывается сама возможность Науки о человеке. Действительно, человек, обладающий свободой воли, непредсказуем. Но важно подчеркнуть, что его изучение и постижение осуществляется с помощью разных видов познавательной деятельности (искусство, интуитивное постижение, миросозерцание, самоанализ). Наука – лишь один из них. «Наука является одной из… ценностей человечества», и она есть «создание коллективного труда исследующих поколений»²⁸. Но коль скоро речь идет о науке, то с этим понятием неразрывно связаны определенные критерии. Это и общественные ожидания (точного, надежного нового знания) и различение методов науки и искусства, и логичность исследовательских методов, и возможность их совершенствования.

Постановка проблемы методологии исторического знания предполагает выведение обсуждения прежде всего на междисциплинарный, а более того – метадисциплинарный уровень, на анализ нашего современного видения общекультурной ситуации в науке и высшем гуманитарном образовании, на обсуждение теоретических универсалий. Проблематика точного, логически выведенного и доступного для проверки научного знания, заявленная нами как центральная тема конференции, рассматривается здесь в рамках уже представленной научно-педагогическим направлением эпистемологической концепции. Данное научное направление, основанное, как известно, в первой четверти ХХ в. и определяемое его первыми интерпретаторами как феноменология культуры, было уже тогда ориентировано, в силу особой специфики исторического познания и состояния исторической науки, на разработку преимущественно теоретических основ методологии истории и на ее реализацию в исследовательских, научно-педагогических и научно-организационных социальных практиках научного сообщества²⁹. Ключевыми для представителей гуманитарных наук, разделяющих данную концепцию, стали метадисциплинарные основания, восходящие к общегуманитарным универсалиям человеческой деятельности, и направленность на развитие методов интерпретации культурных объектов – реализованных продуктов целенаправленной деятельности человека, служащих источником познания и общим объектом гуманитарных наук. Для данного направления характерно единство концепции исследования и преподавания, направленность на формирование системной методологии истории как науке о человеке в рамках эволюционного и коэкзистенциального единства человечества. Последовательно анализируются возможности данной познавательной парадигмы для решения актуальных проблем гуманитарного знания: междисциплинарных взаимодействий в изучении пространственных параметров человеческой деятельности³⁰; компаративных исследований на основе источниковедческих типологий культурных объектов³¹; компаративного изучения структур повседневности в рамках исторической антропологии и антропологически ориентированной истории³². В данном разделе мы продолжаем рассмотрение проблем системной методологии гуманитарного знания на основе источниковедческой парадигмы и акцентируем значение логических дисциплин в формировании истории как строгой науки.

Обращение к проблемам логики исторического знания как к самодостаточной сфере теоретической деятельности и как к особой системе дисциплин высшего гуманитарного образования диктуется прежде всего их актуальностью в современной культурной ситуации в целом. Одной из характерных ее примет стало обращение массового сознания к более адекватному восприятию представлений об историческом источнике и источниковедческой парадигмы. Все более заметен рост интереса к документу, к вещевым реалиям как источникам информации о социокультурных группах, к этносам, к региональным аспектам истории, географии и культуры, истории генеалогии, семьи, микроистории и исторической антропологии. Коллекционирование, мода «ретро» и т. п. выражают возрастание историзма общественного сознания, постепенное его высвобождение от ранее господствовавшей разобщенности письменной и устной, массовой и элитарной культур. Аналитики отмечают, со своей стороны, значительное возрастание интереса исследователей и издателей к «скрупулезному изучению источников» по всему спектру гуманитарных и социальных наук³³. Данная обнадеживающая тенденция возрастания историзма массового сознания развивается спонтанно и может быть интерпретирована как своего рода обращение к подлинно научным ценностям истории как строгой науки. Она предполагает ответную деятельность профессионалов – выработку методологических ориентиров исследователей и концепции профессионального образования историков, преодоления сложившихся ранее стереотипов. Нам особенно близка идея перехода от репродуцирующего образования к развивающему через особый комплекс логических дисциплин, разрабатывающих системную методологию исторического знания – ее теоретические основания, нормативы и критерии достоверности научного результата, исследовательских методик и техник. Практико-исследовательский и педагогический опыт использования логики и методологии исторического знания историки, отчасти в силу сложившихся предубеждений и стереотипов предшествующего периода (в отличие от некоторых других направлений гуманитарного знания), недостаточно используют, не обобщают, не выводят на междисциплинарный общегуманитарный уровень. Полученные нами тезисы вполне могут стать нашей общей основой для заинтересованного обсуждения всего комплекса проблем, связанных с возможностями превращения истории в строгую науку и изменения концепции исторического профессионализма в желаемом направлении.

Данный раздел посвящен проблеме методологических оснований такого продвижения. Они выявляются через коллективные представления историков, в их динамике; о них, далее, опосредованно свидетельствуют методологические искания, происходящие «извне» исторической науки – в других областях гуманитарного знания и особенно в ситуациях их пересечения с нею (например, ситуация лингвистического «поворота»); и, затем, рассматриваются основания, выступающие как системообразующие для истории как науки, в категориях источниковедческой парадигмы. В рамках данной концепции понятия науки и строгой науки рассматриваются как синонимы.

2.1.1. Коллективные представления историков в динамике смены парадигм

Позитивистская парадигма точного знания. Логические нормативы «Введений в историю». Текст, автор, достоверность в категориях традиционной исторической эрудиции. Вызов глобальной истории. Переосмысление позитивистской парадигмы точного, критически проверенного знания.

Позитивизм, развивавшийся под влиянием успехов естественно-научного знания XIX в., формировал в сообществе ученых особое уважение к точности научного утверждения, чистоте эксперимента и наглядности методик его проведения. Критицизм, неприятие неочевидного результата, ответственность ученого стали характерными чертами позитивистского научного сообщества, отвергавшего любую «метафизику». В то же время, в исторической науке в результате многовековых исследовательских практик накопился огромный комплекс технологических приемов и наблюдений над историческими источниками и содержащимися в них свидетельствами. Необходимость обобщения накопленного исследовательского инструментария историка привела к становлению особой дисциплины профессионального образования. Первые попытки создания такой дисциплины входили в университетскую практику не без борьбы. Известна, в частности, негативная реакция научного сообщества на работу Э. Фримена «Методы исторического изучения»³⁴, о которой писали французские ученые, решившиеся тем не менее создать (вслед за «Историческим методом» Э. Бернгейма) и свое «Введение в изучение истории». Особый жанр учебных пособий, ориентированных на обучение методам исторического исследования, неизменно оказывается привлекательным для историков³⁵. Спустя долгое время после их выхода в свет, эти работы продолжают вызывать полемические, подчас весьма жестокие суждения; с их «знаменитыми формулами» полемизируют неоднократно Л. Февр, Р.-Дж. Коллингвуд, А. И. Марру даже в середине ХХ в.³⁶ При всей своей незавершенности (выраженной в самом понятии «введений» в историю), работы этого жанра знаменательны. Они обозначили становление новой, особой дисциплины – дисциплины нормативной, формулирующей принятые нормы научного профессионального сообщества соответствующего уровня. И, следовательно, очертили пространство для сравнительного изучения нормативов, выраженных в педагогических рекомендациях. Возможность сравнительного подхода объясняет притягательность этих работ для практикующих гуманитариев: ведь «сравнительное изучение этих методических средств, в которых отразились познания и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а также и правила для их изобретения и построения сообразно различным классам случаев» (Э. Гуссерль)³⁷. Возникает, однако, вопрос: почему данное направление не нашло своего продолжения и развития, почему после окончания Первой мировой войны подвергалось столь жесткой критике? Почему «знаменитые формулы» позитивизма стали в глазах последующего поколения символом того, с чем следует бороться, а следовательно, стали тормозом для развития новой исторической науки?

«Введения в историческую науку» обозначили пространство для формирования нормативной, по существу логической, дисциплины о способах исторического изучения. Но это не было сделано на теоретической, метадисциплинарной основе. Авторы этих работ, в соответствии со своими позитивистскими представлениями, не задавались вопросом онтологического характера: что представляет собой исторический процесс и как, в связи с его природой, могут строиться методы его исследования. В поле их зрения находились «тексты», объективные остатки реальности, и соответственно формулировались нормы и правила обращения с ними.

Позитивистскую методологию принято рассматривать как ориентацию историка на изучение узкой, конкретной, фрагментарной темы. Но это верно лишь отчасти. В действительности же такой подход ориентирован на стабильность ряда важнейших параметров европоцентристской науки, причем таких параметров, которые хорошо известны всему научному сообществу. Многовековой опыт европоцентристской историографии базировался на том, что все научное сообщество располагает обширной базой данных об общекультурной ситуации (в пределах истории античности, средних веков, начала нового времени и т. п.), об информационном пространстве, типичном для основных этапов этой исторической длительности; в частности, о ее типологии источников, о соотношении устных и письменных, а также вещественных свидетельств, о соотношении письменной и устной, массовой и элитарной культур, о системах ценностных ориентаций (религиозных и правовых, в частности), о характерных для данного типа культуры представлениях об авторах, текстах, произведениях, способах передачи информации и многом другом. Стабильность и общедоступность соответствующих объемов информации и создает возможность выведения за пределы внимания профессионала таких аспектов ремесла историка, как проблемы поиска информации, выбора источников, выбора ценностных ориентаций. Изложение нормативов профессиональной деятельности возможно при этом начинать прямо с выбора темы и сосредотачивать главное внимание уже на нормативах научной критики и интерпретации текстов. Вызов новейшего времени, вызов глобальной истории изменил это положение. Глобальная история – это история не одной и уже изученной культуры, но многих других культур. Это – история человека во времени³⁸, а следовательно, встает вопрос об иных информационных пространствах: одно из них представлено первобытным мышлением, другое, не менее сложное – информационное пространство современности, ХХ века с его новыми технологиями воспроизводства и передачи информации. И, наконец, это история повседневности – имеющая другую глубину по сравнению с событийной «историзирующей историей» позитивизма.

Глобализация всех социальных процессов, охвата «коэкзистенциального и эволюционного целого» человечества в его единстве³⁹, необходимость осмысления не только процессов внешней событийной истории, но всей глубины существования широких масс людей в их повседневности ставит перед специалистами совершенно несопоставимые с прежними по объему задачи. Информационное пространство, требующее внимания, памяти, структурирования, стало иным.

Все отчетливее приходит понимание того, что с этими объемами информации, влияющей на современного человека и, следовательно, требующей ответных действий, невозможно справиться теми средствами и способами, которые выработаны человечеством, до сих пор мыслившим национальными, европоцентристскими, категориями. То, как человечество справляется с этим информационным пространством, определило содержание наук ХХ в., прежде всего наук о человеке.

Естественно, что «новая историческая наука» не могла оставить в неизменном виде традиционные представления историка о его профессиональном исследовательском ремесле. Особенно труден вопрос о возможности целостного видения человеческой истории – одновременно в разнообразии и единстве. Представления о позитивистском «синтезе» как систематизации критических проведенных фактов не выдерживали проверки новыми реалиями. При огромных «пробелах» исторической информации глобальной всеобъемлющей «новой исторической науки» синтез стал представляться достижимым лишь в сознании самого познающего субъекта – историка. Такой синтез достигается не суммированием известных и проверенных фактов, но мыслится как результат «постижения», переживания опыта прошлого в сознании историка⁴⁰.

Позитивистские методологии разделяют анализ и синтез.

«Анализ источников» формулирует нормы и правила выявления «фактов», которые затем, на уровне «синтеза», систематизируются для воссоздания картины целого. Аналитическая деятельность, связанная преимущественно с текстами, и синтез не связаны друг с другом как нечто целостное, и даже могут (по мысли, например, Ш. Ланглуа) осуществляться разными людьми. Ш. Ланглуа рассуждает даже о различных психологических типах людей, одни из которых более склонны к эрудитской, текстологической, а другие – к обобщающей, синтезирующей деятельности⁴¹. Но даже и в том случае, когда аналитические процессы и синтез, а вернее – онтологические и гносеологические вопросы, излагает один автор, позитивистская методология не рассматривает связи этих видов деятельности. Так, например, Н. И. Кареев писал раздельно о теории исторического процесса и о теории исторического знания⁴². Мысль о том, как же связаны они между собою, остается при таком подходе непроясненной. Практикующие гуманитарии позитивистской парадигмы не интересуются теоретико-методологическими концепциями. Они оставляют за собой право воспринимать их как бы извне, демонстрируя тем самым свою исследовательскую независимость от господствующих концепций или, напротив, воспринимая те или иные общеметодологические идеи «извне» (например, своеобразный «экономический марксизм»). Непроясненность теоретическая, и даже неосознанность психологическая, реальной связи между онтологическими и гносеологическими аспектами практики гуманитария-историка дает своеобразные эффекты. Один из них – возможность некоторой внутренней исследовательской свободы (техники) в рамках жесткой идеологизированной онтологической парадигмы. Но эта позиция оборачивается своей негативной стороной в условиях, когда онтологическая концепция больше не привносится извне. И тогда позитивист испытывает явный дискомфорт, поскольку раскрыть связь проблемы метода и результата возможно лишь на метадисциплинарном уровне. Позитивистская установка на раздельность процесса добывания «фактов» и их систематизирования и «синтеза» получает своеобразную модификацию в новых условиях развития междисциплинарных взаимодействий. Она укрепляет представление о возможности широкого использования историком научной информации, добытой средствами других, в том числе естественных наук. Между тем, вопрос междисциплинарной интеграции – это всегда вопрос прежде всего метадисциплинарной теории, поскольку это всегда вопрос о новом объекте, новом видении пространства гуманитарных наук, нового языка науки⁴³.

Позитивистская нормативная дисциплина «Введение в историю» не искала ответов на метадисциплинарные вопросы. Это и решило ее судьбу в условиях, когда стала очевидной необходимость перехода от европоцентристской модели исторического мышления к глобальной, целостной познавательной модели наук о человеке. Закрепленные в виде норм научного сообщества старые критерии достоверности и точности и соответствующие им утвердившиеся исследовательские критерии, оказались тормозом для историков, а высвобождение из этих норм, их преодоление стало основной целью борьбы за новое историческое мышление.

Воспринимающий формирование многополюсного мира новейшего времени как профессиональный вызов, историк ориентируется на новую, глобальную проблематику своей науки, на изучение человека во времени в самых широких хронологических рамках – от первобытного мышления до информационного общества; он ориентируется на все более глубокое изучение структур повседневности, на проблематику антропологически ориентированной истории. И если он осуществляет свой поворот к новой проблематике, исходя из позитивистских методологических норм, то он неизбежно испытывает разочарование, переходящее в инфляцию методологического профессионализма вообще. Действительно, жесткие нормативы позитивистской критики источников, ассоциируясь с «бесконечными сериями публикаций» документов⁴⁴ или «кучами грамот», вызывают в нем негативные чувства, хотя бы уже потому, что для других культурных общностей, для изучения экзотических цивилизаций ему никто ничего подобного не подготовил. И, следовательно, вряд ли он сможет традиционно обосновать научному сообществу свой подбор источников, свой интеллектуальный выбор. Каждый историк в этой ситуации сам выбирает и тему, и соответствующие ей основания, сам и решает, насколько одно другому соответствует. Он действует как художник, которого следует судить по законам, им самим над собою поставленным. Различие между наукой и искусством неприметно стирается. Приемы работы с текстами свертываются до уровня вспомогательной эрудиции, применимой лишь теми узкими специалистами, которые продолжают, вопреки очевидности новых запросов, работать с рукописными текстами.

Стабильное информационное пространство европоцентристской «историзирующей истории» сформулировало свои отвечавшие представлениям о точности методы его изучения, описания, систематизации. Новое, объемное пространство информационного общества не поддавалось осмыслению с помощью традиционных параметров научной точности. Попытки обращения к этим нормам всякий раз убеждали мыслящих гуманитариев в их неэффективности. Устойчивая «материя», эмпирика текста и позитивности «факта» – исчезла. Коллективные представления гуманитариев меняются перед непреложностью этой ситуации. Не подходят для новых условий позитивистские представления о тексте (Л. Февр и его критика знаменитой формулы «тексты, тексты, ничего кроме текстов»). В иерархии профессиональных ценностей историка традиционная ориентация на эмпирику текста и критику свидетельств, на фактографический подход выступает как ограничивающая исследователя: все эти «превосходные и точные инструменты», созданные «поколениями тружеников, которые получили их от своих предшественников и сумели усовершенствовать в процессе труда»⁴⁵, уже недостаточны. Научное сообщество историков оказывается в ситуации выбора.

2.1.2. Новое информационное пространство

Процесс глобализации и формирования информационного пространства новейшего времени актуализировал проблему пересмотра познавательных возможностей гуманитарных наук. Самоидентификация научных сообществ происходила в условиях альтернативного выбора: либо отказа от строгой научности, либо ее принятия как принципиального постулата. Теоретическая неясность различения познавательных возможностей наук о природе и наук о духе открывала перспективы неоднозначных интерпретаций и неслучайно вызывала поэтому методологические дискуссии⁴⁶. Суть проблемы состоит в том, что отказ от принципов строгой научности означает по существу отказ (для гуманитарных наук) от статуса научности как таковой и принятие интуитивистских стратегий постижения человека и его истории. Поэтому в начале ХХ в. Э. Гуссерль обосновывал идею единства общенаучных критериев, подчеркнув это самим названием работы, посвященной научному статусу философии: «Философия как строгая наука»⁴⁷. При интуитивистских стратегиях неизбежно смещение границ науки и искусства, нет четкого различия индивидуальных убеждений от общенаучных истин. В работе «Логические исследования» Гуссерль подчеркивал: «При таком состоянии науки, когда нельзя отделить индивидуальных убеждений от общеобязательной истины, приходится постоянно возвращаться к рассмотрению принципиальных вопросов»⁴⁸. Прозорливость этого суждения легче оценить теперь, когда общество и культура высвобождаются от воздействия околонаучных «как бы» суждений и с присущими им оговорками типа «как бы» или «не то слово». Но тогда, в начале века, эту мысль приходилось разъяснять: миросозерцание – картина мира, складывающаяся в представлениях отдельной личности, – это одно, а наука – другое. Наука является одной из одинаково правоспособных ценностей, но она имеет свою, только ей присущую логику. Миросозерцание есть создание личности, «наука же безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу вечных значимостей, которая должна служить благополучию человечества»⁴⁹. Понятие строгой науки особым образом формирует и иерархию профессиональных качеств ученого. Он должен не просто владеть профессиональными исследовательскими методами, но быть в состоянии рефлексировать над ними, совершенствовать их, должен «уметь дать удовлетворительный ответ о логической правильности этих методов и о пределах их правомерного применения». Поскольку «все науки действуют методически в своем стремлении к истине», то их приемы и методы, считает Гуссерль, должны образовать особую логику данной науки, которую он называет наукоучением. Он подчеркивает, что «сравнительное изучение этих методических средств, в которых отразились познания и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а также правила для их изобретения и построения сообразно различным классам случаев»⁵⁰.

Системную логику исследовательских методов исторической науки и представляет собой «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского. Для формирования представлений об истории как строгой науке этот факт имеет принципиальное значение. Движение к метадисциплинарному общегуманитарному уровню знания о человеке данная концепция выводит из самой исследовательской практики историков, изнутри профессиональной деятельности.

Общие ориентации научного сообщества историков на протяжении ХХ в. в их господствующих коллективных представлениях были обратнонаправленными. Ориентируясь на решающую роль историка в процессе познания, логично было обратиться к освоению новой фактической информации, поступающей извне – географии, антропологии, искусства, литературы, истории техники, психологии, экономики.

Итак на протяжении ХХ в. произошли значительные сдвиги в отношении к проблематике гуманитарного знания и особенно – к его методологии. Научную и философскую мысль активизировала реальная необходимость выхода за пределы европоцентристского мировосприятия, обращения к новым моделям многополюсной глобальной истории человечества и его культуры. В мировом сообществе в первой половине ХХ в. была наиболее влиятельной модель субъективистского преодоления возникших исследовательских трудностей: переход от европоцентристской к глобальной исторической науке представлялся возможным путем небывалой интенсификации личных познавательных возможностей практикующего исследователя. В рамках данной парадигмы он, отринув традиционные формализованные («позитивистские») критерии исследовательской методики, осуществляет прорыв к новой проблематике, восполняя неизбежные при существующем состоянии науки в целом пробелы в информации о реальностях многополюсного мира интуитивным, почти иррациональным импульсом, своей способностью к сопереживанию, симпатии к миру прошлого. Он осуществляет подбор не столько источников, сколько «оснований», а затем осуществляет индивидуальный синтез рассмотренных очевидностей, переживая опыт прошлого в своем сознании. На этой концептуальной основе историческая наука надолго отодвинула за пределы актуальности вопросы совершенствования профессионального, прежде всего источниковедческого мастерства, выведя весь комплекс соответствующих проблем на уровень служебных вспомогательных дисциплин и даже технических услуг. Соответственные изменения претерпела образовательная модель гуманитарного образования. Фундаментальные для гуманитаристики проблемы формирования информационных систем, типов документирования гуманитарной информации, ее структурных особенностей и интерпретации перестали рассматриваться эпистемологически. Во второй половине ХХ в. стали вполне очевидны процессы глобализации экономических, политических, информационных взаимодействий, стала осознаваться, под влиянием самой реальности социокультурных процессов, необходимость их междисциплинарного и прежде всего философского осмысления. Но это осознание происходило в столкновении с той образовательной моделью, которая не давала специалистам необходимых постулатов для интеграции, к которой они стремились. Обращаясь к современной эпистемологической литературе, к ее наиболее заметным и влиятельным концепциям, мы убеждаемся в том, что они развиваются прежде всего в пределах информационно-языковых универсалий. В центре внимания проблемы обмена информацией (прежде всего в функции управления) и речевого (непосредственного или опосредованного) интеракционального взаимодействия. Господствующая парадигма исходит из представления о том, что речь, способность понимания речи, язык есть определяющее свойство человека. В свою очередь, развитие лингвистики «заключалось в том, чтобы понять и увидеть язык как целое, как систему». Лингвистика перестала быть наукой о языках и стала наукой о языке. Это и дало «блестящие перспективы в вопросах типологии лингвистических структур и универсальных законов»⁵¹. Прямая связь между системным подходом к феномену и возможностями типологии и компаративистики ярко выражена в ситуации современной структурной лингвистики. В современных гуманитарных науках эта ситуация скорее исключение, подтверждающее общее правило. Общность гуманитарной ситуации состоит в том, что предметом рефлексии становится феномен интеракционального взаимодействия, феномен речевого общения.

Вполне объяснимо, почему это происходит, почему информационно-языковые взаимодействия оказались в центре наиболее интересных и глубоких размышлений классиков гуманитаристики второй половины ХХ в. В отличие от традиционных обществ, общество новейшего времени оказалось под мощным давлением информационных возможностей, которые, в свою очередь, требуют осмысления. Информационное поле, окружающее современного человека, пронизано потоками высказываний, вызывающих своеобразный синдром логофобии, «беспокойство по поводу того, чем является дискурс в своей материальной реальности произнесенной или написанной вещи…»⁵². Стремление выйти из-под власти дискурсивного пространства, информационного поля, определяет направленность гуманитарных философских рефлексий, вызывающих наибольший интерес современного общества. «В нашем обществе, – пишет М. Фуко, – несомненно существует… глубокая логофобия, своего рода смутный страх перед лицом всех этих событий, перед всей этой массой сказанных вещей, перед лицом внезапного появления всех этих высказываний, перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного бурления дискурса». Естественно желание теоретиков-гуманитариев осмыслить новую для человечества ситуацию погруженности в беспорядочную сеть дискурсов информационного общества. Фуко прямо говорит об этом желании: «не говорю – уничтожить этот страх, но проанализировать его вместе с его условиями, его игрой и его последствиями». При всем различии и своеобразии творчества философско-филологической классики современного гуманитарного познания, в ней прослеживаются несомненно общие подходы, которые важно подчеркнуть. Исследуется ситуация речевого общения, а следовательно, в центре внимания оказывается семантический аспект, проблема знака и его интерпретации. При этом по существу игнорируется различие знака и объекта. Приоритетность информационно-речевой проблематики обуславливается тем, что информационная ситуация современного общества отчетливо требует своего анализа. Другая причина связана с выбором методологий гуманитарного анализа. Историческая наука оставила (в принципе) все заботы о совершенствовании своей методологии в забвении. Профессиональные историки способны привести несколько суждений о внешней и внутренней критике «свидетельств», но эти очевидные истины не сопоставимы со сложностью информационных ситуаций новейшего времени. Напротив, филология и особенно литературоведение не оставили свою методологию без развития. Они настоятельно стремились отойти от лингвистического и литературоведческого формализма. Р. Барт в ключевой работе «От произведения к тексту» подчеркнул необходимость сложных и тонких интерпретаций текста произведения. В принципе гуманитарии не отказались бы от традиционных методик исследования как литературных, так и исторических текстов, но при ближайшем рассмотрении те оказывались малоэффективными. Позитивистские классики убежденно говорили и об изучении автора и произведения, и о необходимости установления достоверности. Но теперь приходится думать о том, что необходимо «анализировать внутреннюю экономику дискурса совершенно иначе, нежели методами традиционной экзегезы или методами лингвистического формализма». В самом деле, – рассуждает М. Фуко, – «что такое автор?» – ведь «все дискурсы, наделенные функцией – автор, содержат эту множественность Эго»⁵³, иначе говоря, разве любой автор равен самому себе? А произведение? Как можно отделить то, что составляет произведение? Теории произведения не существует – к такому выводу приходит Фуко: «Слово “произведение” и единство, которое оно обозначает, является, вероятно, столь же проблематичным, как и индивидуальность автора». Итак, главную трудность для данного направления гуманитарных методов составляет неопределенность, изменчивость, неустойчивость предмета изучения. П. Рикёр пишет о «конфликте интерпретаций»⁵⁴, Р. Барт предпринимает «попытку систематического размышления о некоторых мифах повседневной жизни»⁵⁵. Эта критика сильна своей негативной стороной, но она не создает системной методологии. Особенно ярко подчеркивает сложность современной ситуации гуманитарного познания попытка перенести методы деконструкции художественного, литературного текста на текст исторического нарратива – тексты трудов профессиональных историков. Теоретическая возможность систематизации информационного пространства культуры состоит в выявлении объективных, реальных свойств изучаемых феноменов: «Ухватить дискурс в его способности к утверждению… способность конституировать область объектов – таких, по поводу которых можно было бы утверждать или отрицать истинность или ложность высказывания»⁵⁶, – так формулировал цель научного поиска М. Фуко. Культурная ситуация очерчена достаточно ясно. Лучшим из путей к знанию, к его определенности является путь отыскания структурных позитивностей. Структуралистский подход, в свою очередь, открывает возможности применения компаративистики – мощного инструмента точного и достоверного знания. Тогда становится возможным «разредить» туман дискурса, выйти из круга противоречивых конфликтов интерпретационных вариантов. «Разреженность и утверждение – разреженность, в конечном счете, утверждения, а вовсе не нескончаемые щедроты смысла, вовсе не монархия означающего», – определяет Фуко магистральный путь позитивного знания. И тут же снижает эффект сказанного иронической концовкой: «А теперь пусть те, у кого пробелы в словаре, – говорят, если петь эту песню им милее всего остального, что это и есть структурализм»⁵⁷.

Суть познавательной проблемы состоит в противоречии – между структуралистскими ожиданиями точного знания и неопределенностью самого понятия структуры. Без структуры нет компаративистики.

2.1.3. Проблематика методологии истории как строгой науки

Компаративистика ценна тем, что она возвращает к реальности окружающего мира. В мире есть системность, и, коль скоро она есть, она имеет свои проявления, а значит, может быть выявлена. «Систематика, присущая науке – конечно, настоящей, подлинной науке – есть не наше изобретение; она коренится в самих вещах, и мы ее просто находим и открываем»⁵⁸. Это «просто» – и есть самое сложное. Как именно осуществляется логический переход от эмпирики объекта к абстракции научного понятия, и каким образом понятая «проблема» может помочь осмыслить другие эмпирические «вещи»? Отрефлексировать и логически проследить этот путь и есть главная задача феноменологии. Гуссерль отмечал, что это есть задача логики, как нормативной и как практической дисциплины, преодолевающей теоретическое несовершенство отдельных наук, наукоучения. Такое «наукоучение» для гуманитарного знания обосновано, объяснено и представлено в труде А. С. Лаппо-Данилевского «Методология истории». Его последователи первого поколения – непосредственные ученики – определяют это наукоучение как феноменологию культуры. В то же время они отмечают, что главный труд его был выполнен в методологическом ключе, системном ее раскрытии, что было (и остается, как показало последующее развитие гуманитаристики ХХ в.) наиболее актуальной задачей для исторической науки. «Методологические вопросы у А. С. Лаппо-Данилевского брали как бы верх над феноменологическими, – пишет А. Е. Пресняков, интерпретируя цельное мировоззрение ученого, – однако, не по существу, но в силу состояния данной науки, с ее неразработанными методами, с ее необоснованными предпосылками, с роковой неполнотой ея разработки, с ея зависимостью от интуиции историка, заменяющей строго методический путь анализа»⁵⁹.

Фундаментальный постулат концепции – представление о системном характере объекта научного исследования. Действительность представляется в виде единого целого, которое «вмещает в себя все ее части, связанные между собою, в котором каждая из них находит свое положение». Возникает возможность для гуманитария – рассматривать человечество как особую часть мирового целого, а для представителя естественных наук – мыслить о природе, в которой возникает жизнь («живое вещество» В. И. Вернадского) и человечество, воздействующее на мировое целое своим творчеством. Системообразующий признак человечества как эволюционного и коэкзистенциального целого – его сознание, которое реализуется в творчестве. Человек реализует себя, выражает свой внутренний мир как творец, создатель интеллектуального продукта. Через этот продукт он может быть познан, интерпретирован другим человеком. Созданный им интеллектуальный продукт реально существует, он доступен чувственному восприятию и в этом смысле представляет собой объект, независимый от создания исследователя. Принцип системной связи как системообразующий в изучении культуры является для данной методологии основополагающим. Это подчеркивает, в частности, Н. Д. Кондратьев – один из лучших философских интерпретаторов «Методологии истории» Лаппо-Данилевского, говоря о понятии «взаимосвязанности элементов изучаемого исторического целого»⁶⁰. Продукт человеческого творчества – произведение, он реален как факт, доступный чувственному восприятию. В свою очередь, наличие реальных, эмпирически данных «вещей» выступает как залог познаваемости и в гуманитарных науках, при всем их отличии от наук о природе. «Казалось бы, это невозможно, – разъясняет значение этого принципа Л. П. Карсавин, – ведь история изучает прошлое, а прошлое нам не дано непосредственно: то, что мы имеем, это лишь реальные остатки, оторванные от того единства, в котором они находились»⁶¹. Но главное, им же сказано, эти «остатки», во-первых, реальны, а во-вторых, они есть часть системного единства, а значит, несут на себе его черты, его системные качества или свойства. «Через источники, как часть минувшего, мы втягиваемся в единство этого минувшего, – познав часть, познаем и целое». Теперь нам становится ясно, что направленное изучение этих частей прошлой реальности – самодостаточная проблема. А сам процесс их изучения логически распадается на два этапа: вначале «остаток» интерпретируется как часть конкретной реальности («источник как историческое явление»), а затем открывается возможность интерпретировать саму реальность, культуру, в которой подобное явление было целенаправленно задумано, творчески реализовано, приняло именно ту, а не иную форму, структуру.

Теперь мы получаем типологию объектов культуры, а следовательно, и принципиальные возможности компаративных подходов – в глобальных масштабах, в исторической длительности, в сопоставлении общностей и различий.

Подчеркнем еще раз, какой основополагающий принцип лежит в основе данной, феноменологической парадигмы изучения человека и культуры. В гуманитаристике ХХ в. более полно раскрыты (до сих пор) два другие: это, прежде всего, постоянство параметров жизнеобеспечения человека (инстинктивно ощущаемые как общечеловеческие, и потому, вообще говоря, не требующие подтверждения; на них основаны компаративные исследования антропологии – способов питания, спорта, здоровья и т. п.). Другой подход основан на общечеловеческой способности понимания языка как средства общения, на которые опирается структурная лингвистика и соответствующие компаративные подходы; феноменологическая парадигма кладет в основу творческую деятельность человека и тем самым создает основу структурного источниковедения с соответствующими возможностями компаративистики как сопоставления типов, видов и разновидностей продуктов интеллектуальной деятельности, – обычно называемых историческими источниками⁶².

Историческое источниковедение возникает в рамках исторической методологии и в сознании научного сообщества не отделено от нее.

Развиваясь как нормативная дисциплина, источниковедение разрабатывает познавательные модели для выявления типологии культурных объектов. Произведение создается целенаправленно. Единство цели создания формирует структуру произведения, выражает себя в ней. В определенном смысле оно есть реализованный продукт человеческой психики. Как известно, таким образом определяет произведение, исторический источник Лаппо-Данилевский. Но произведение есть и явление культуры, часть системного целого, условия появления и функционирования в ней шлифуют его структуру, формируют видовые свойства, сходства и различия.

В динамике современного гуманитарного знания компаративный подход выступает как своего рода опознавательный признак, выявляющий моменты выхода на метадисциплинарный теоретико-познавательный уровень. В принципе компаративный подход устремлен к постижению системного единства человечества в его коэкзистенциальной и эволюционной целостности. От эмпирики конкретных объектов, изучаемых отдельной дисциплиной, осуществляется переход к новому качественному уровню – пониманию универсалий, интерпретации структурных свойств объектов, через которые эти универсалии дают о себе знать. Так, антропологическая общность человека создала возможность компаративных исследований глобального разнообразия условий человеческого существования и жизнедеятельности – здоровья, способов питания, спорта, структур родства и социокультурных общностей. В свою очередь, при переходе от наук о языках к науке о языке, основанной на общечеловеческой способности речи и ее понимания, сформировались компаративистские направления, охватывающие процессы эволюции человечества в глобальных рамках. Мы обозначили аналогичный процесс восхождения от эмпирики первичного объекта к пониманию общечеловеческих универсалий. В рамках исследовательских методик исторических наук, а затем все более целенаправленно в рамках структурного подхода в источниковедении, – выявлялись типологические свойства культурных объектов – произведений человеческого творчества, исторических источников в их видовой специфике. Структурная модель, созданная на основании характерных видов источников, имеет познавательное значение, она дает возможность идентификации культурной общности, важна и для ее самоидентификации. Возможность источниковедческой компаративистики на основе видовых структур источников основана, как мы стремились показать, на общечеловеческой универсалии фундаментального характера. А именно – способности к целенаправленному осознанному творчеству, созданию произведений, которые затем в процессе функционирования формируют типологические свойства. Начав с выявления видовых свойств культурных объектов и специфики возникновения, функционирования и распространения этих видов, мы приходим к более глубокому пониманию фундаментальной универсалии – способности человека к созидательному творчеству. Универсалии источниковедческого подхода к человеческой деятельности и культуре дают возможность системно рассматривать профессиональные проблемы междисциплинарных взаимодействий наук в условиях междисциплинарности. В практике междисциплинарности речь идет не о суммировании различных методов или использовании методов «другой» науки. Междисциплинарность требует от специалистов выхода на более высокий, метадисциплинарный уровень, т. е. на уровень теории познания, эпистемологии: возникает вопрос общего объекта, на который направлены методы различных наук. Ведь только в этом случае возможно эффективное использование междисциплинарных подходов, с помощью которых этот объект (например, корпус исторических источников) может быть наиболее глубоко и разнообразно интерпретирован специалистами разных наук. То, что специалисты постигают и отрабатывают в совместной исследовательской практике, методами «проб и ошибок», становится еще более серьезной проблемой, когда вырабатывается стратегия современного гуманитарного образования. Необходимость существенных переориентаций в представлениях историков о своем профессионализме, о его логической природе, его фундаментальных общих основаниях, о новой образовательной модели становится вполне очевидной.

Заключение

Обращение к исторической мысли и коллективным представлениям историков в реальности конца XIX – начала ХХ в. выявляет три различных подхода к проблеме истории как строгой науки. Речь идет, разумеется, о тенденциях – потому что в исследовательской и других социальных практиках гуманитария эти тенденции не выступают в чистом виде. Они постоянно корректируются и взаимодействуют.

Но теоретически важно выделить и определить их смысл.

В любой науке, и историческая наука не является исключением, различаются три основные компонента. Это, прежде всего, метадисциплинарные (теоретические, эпистемологические) представления о реальных общих объектах, наличие которых и создает возможность их изучения со стороны различных научных дисциплин. Второй компонент – те свойства объекта, которые рассматривает в качестве своего предмета именно данная дисциплина, – те основания и те методы, которые они при этом используют, соответственно им выстраивая критерии и нормативы, позволяющие представить научные результаты своему дисциплинарному сообществу профессионалов-специалистов. И, наконец, третий компонент – это те методики, исследовательские техники и приемы, которые позволяют научному коллективу вести изучение отдельных вопросов и достигать при этом возможности суммирования полученных результатов.

Каждый из этих компонентов может выступать как системообразующий для того или иного направления, подхода. Существенно общим для научного сообщества, для коллективных представлений историков остается – воля к знанию. Однако, различаются они тем, что именно берется в качестве системообразующего, определяющего нормы сообщества.

Позитивизм (опираясь на стабильность своей европоцентристской концепции и ее информационной базы) выдвигает в качестве нормирующего – третий, методический компонент – уровень умений и приемов. Методологи общегуманитарного знания начиная с середины ХХ в. выходят на первый компонент – междисциплинарные, и далее – метадисциплинарные подходы. Импульсы общегуманитарных подходов поступают прежде всего от литературоведения, осмысления интеракциональных взаимодействий и других областей, в которых эти взаимодействия реализуются. Историки остаются дольше других в области изучений собственного объекта (второй компонент). И тогда достижения общегуманитарных подходов проецируются на историческую область исследования (например, на исторический нарратив). Тем самым они побуждают историков к метадисциплинарному диалогу. Но для историков главное – не текст, как для литературоведа. Их объект – историческая реальность, и потому для исторической науки выход на метауровень более эффективен через рефлексию собственных профессиональных проблем. Что и подтверждает источниковедческая парадигма, дающая оригинальную модель выхода на метауровень.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. Методология истории как строгой науки // Точное гуманитарное знание: традиции, проблемы, методы, результаты. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. Москва, 4–6 февраля 1999 г. М.: РГГУ, 1999. С. 15–23.

Теория и методология истории как университетская дисциплина

Наука как особая сфера деятельности, социальная функция которой состоит в предоставлении нового, систематизированного и надежного знания о действительности, соответственно реагирует на изменения этой действительности, и особенно, на актуализацию в общественном сознании тех или иных ее аспектов. В подвижном пространстве взаимодействий социума и профессионального сообщества выявляются приоритетные направления, систематически обогащается и расширяется сфера достоверного знания в информационном пространстве эпохи. Историческая наука не является исключением. На общем конфликтном фоне противоречивого развития процессов глобализации важно выявить ключевые ситуации, позитивные векторы взаимодействий науки и социума, открывающие возможность позитивного воздействия научного знания на ситуацию в целом. Обнадеживающей с данной точки зрения предстает происходящая на уровне массового сознания актуализация проблематики образования, с которым связываются определенные надежды и перспективы, прослеживаются связи поколений. Особенно важен интерес к гуманитарному, прежде всего, историческому в широком смысле, образованию. Важно, что вопросы историко-антропологического характера оказываются востребованными обществом.

Для профессионального сообщества ситуация в данном смысле относительно благоприятна, – ее можно интерпретировать как призыв обращения к историческому опыту в процессе гражданского становления. Поиск исторических прецедентов, соответствующих историко-сравнительных аналогий и аргументов выступает как характерная особенность повседневного информационного обмена. В принципе обращение к информационному ресурсу исторического опыта в ситуациях принятия решений на повседневном уровне, в ситуациях отношений индивида и социума, народа и власти, представляет собой важную тенденцию, способствующую становлению гражданского сознания и формированию ответственного поведения индивида. Новые общественные запросы должны, поэтому, активизировать деятельность профессионального сообщества. В центре внимания должна постоянно находиться проблематика теоретико-методологических средств для получения новой исторической информации.

Для того, чтобы активно использовать эту возможность, профессиональному сообществу необходимо перестраивать одновременно структуру науки и ее профессиональную образовательную модель. Общественный запрос на точное историческое знание актуализирует проблематику теории и методологии, путей своевременного и адекватного приращения такого знания. При таком подходе актуализация теории и методологии, которая повсеместно ощущается в настоящее время, особенно в университетской среде, является важной новой тенденцией, проявляющей себя с конца прошлого и начала нынешнего века. Это важный индикатор происходящих в сообществе продуктивных и перспективных перемен.

Дело в том, что включение теоретико-методологического комплекса дисциплин в структуру науки и особенно в учебную практику университетского преподавания имеет принципиальное значение. Независимо от степени полноты и подробности изложения конкретных проблем, методологический комплекс, выступающий в качестве предмета науки и преподавания, изменяет всю ее концепцию. Образовательная модель уже не может оставаться традиционно транслирующей, воспроизводящей уже достигнутое знание. Осуществляется переход на обучение методам добывания нового, только что полученного, ранее неизвестного знания. Происходит переориентация на достижение нового научного результата, формируются критерии оценки качества этого результата, его новизны, доказательности и системности в его отношении с существующей научной картиной мира.

При любом конкретном содержании или объеме курса теории и методологии истории, его ориентированность на новый исследовательский результат, – выступает как основная структурообразующая компонента. Соответственно, данный подход обусловливает необходимость наличия следующих ключевых проблемных полей: теория, история науки, методология создания структурированного научного труда историка. Концепция курса определяется, как видим, его целеполаганием. Поскольку социум ожидает от науки надежного, точного, нового знания, то данный университетский курс соответственно должен быть ориентирован следующим образом:

• обоснование теории (возможности достижения такого знания средствами исторической науки);

• анализ истории науки с целью раскрытия основных методологических достижений на конкретном материале становления научного метода;

• определение параметров интеллектуального продукта – произведения, структурные свойства и параметры которого отвечают поставленной цели;

• представлению нового надежного системного знания по конкретной проблеме.

Первый, теоретический раздел, рассматривает систему основных философских идей, обосновывающих принципиальную возможность достижения точного знания о человеческой деятельности, реализовавшей себя в ходе исторического процесса. Так реализуется феноменологический подход: исторический процесс во всем его эволюционном и глобальном единстве предстает в виде универсального проявления человеческой деятельности. В ходе этой деятельности возникают целенаправленно создаваемые, реализованные (в вещественной форме физических объектов) интеллектуальные продукты. Историческому процессу на всем его протяжении адекватно соответствует реализованный в вещественной форме совокупный общественный информационный ресурс. Его изучение дает возможность преобразования данного информационного ресурса в новое научное знание. Наука о человеке призвана превратить эту возможность в действительность путем его выявления, введения в научный исследовательский процесс, теоретического и системного интерпретирования.

Подчеркнем принципиальную важность системного обращения к истории науки. На ее конкретном материале можно проследить, каким образом происходило становление и развитие практического, индуктивного, а затем и теоретического системного знания о методах научной истории. В новое время поиск обоснования национально-государственной идентичности инициировал становление нового направления в методологии исторического исследования. Так, например, были сформулированы такие предметные области как изучение источников. В дальнейшем системное изучение информационного ресурса всеобщей истории стало осуществляться не только на уровне практических исследований, но и на уровне теории. Особую тему в истории науки представляет вопрос о формировании теории и методологии истории как университетской дисциплины в России и Западной Европе. Данный подход к проблеме составляет содержание второго раздела курса.

Второй раздел курса – история становления исторического метода. История гуманитарного знания новейшего времени позволяет показать, как ключевые проблемы теории и методологии истории стали рассматриваться на метауровне. Это можно проследить, привлекая, в плане истории науки, теоретико-методологические дискуссии по следующим проблемам: соотношение достоверности и мифа; текста и читателя; текста и автора, речи и письма, слова и вещи, возможности извлечения из текста дополнительной информации.

Третий раздел курса – посвящен проблеме создания интеллектуального продукта – исторического произведения. Интеллектуальный продукт исторического знания формируется, как и любой другой продукт осознанной человеческой деятельности, через целеполагание, в соотношении структуры и функции. Если, как уже отмечалось, его целью является представление обществу нового знания об историческом опыте человечества, то такое произведение должно иметь определенную структуру, отвечающую данной социальной функции. В курсе рассматривается, каковы те структурные модели, которые позволяют отличить научное произведение от других жанров.

Исторический профессионализм состоит в понимании теоретических оснований научного произведения, умении создавать такой продукт и умении применять профессиональные критерии его оценки.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. Теория и методология истории как университетская дисциплина // Народ и власть: исторические источники и методы исследования. М.: РГГУ, 2004. С. 393–396.

II. Источниковедческая парадигма в системе современного гуманитарного знания

Источниковедение: теория, история и метод

Постановка проблемы

Дискуссии новейшего времени в качестве центральной выдвинули проблему специфики наук о культуре и их альтернативности, с точки зрения исследовательской методологии, наукам о природе. Однако, вместе с тем очевидно, что если речь идет о возможностях научного познания как человеческого взгляда на мир, то эпистемология наук о жизни, о природе и о культуре представляет собой единый и целостный феномен. В любом случае главной остается проблема субъекта и объекта и их взаимодействия в ситуации исследования, познания и самопознания. Методология гуманитарных наук XX в. в процессе преодоления позитивистского подхода уделяла особое внимание проблеме субъекта. В центре внимания данного направления – гуманитарий, историк, который на основе своих мировоззренческих и профессиональных постулатов и представлений, личного опыта и способности к интерпретации исследует сложные структуры отношения человека к миру природы и миру культуры. Поэтому целесообразно более пристально рассмотреть парадигму, которая вновь обращает нас к феномену объекта гуманитарного познания. Взгляд с иной точки зрения всегда способствует более полному представлению о целом, в данном случае – о соотношении субъекта и объекта в гуманитарном познании. В этом состоит смысл современного обращения к парадигме источниковедения или, точнее, источниковедческой парадигме методологии истории. Источниковедение связано с формированием объективных оснований гуманитарного познания с позиций строгой науки. Оно обращено к реально существующим феноменам и к методу, с помощью которого логически выводится знание о том, что стоит за ними. «Сущность исторического, – писал Л. П. Карсавин, – легче и лучше всего улавливается в ограниченной области источниковедения, где нет соблазна отдаться на волю легкомысленных и шаблонных схем»⁶³. Источниковедение, конечно, с тех пор стало иным, но потребность в объективном познании сущности исторического несомненно не стала менее острой.

Размышления об основаниях строгой науки начинаются с определения ее объекта. В условиях становления науки о человеке, интеграции дисциплин этот вопрос особенно важен. Работа на стыке дисциплин, которой в науке придают сейчас важное значение, не может быть результатом простого сопоставления различных специальных знаний, справедливо отмечал Р. Барт, наблюдая процессы, происходившие в гуманитарных науках второй половины XX в.: в основе интеграции – вопрос об объекте, о новом языке, новом видении всего пространства гуманитарных наук⁶⁴. Представители разных наук отвечают на этот вопрос по-разному, и лишь постепенно формируются общие методологические основания единой науки о человеке.

Наука по определению как достоверное и систематизированное знание о действительности не может обойти молчанием вопрос о своем объекте. Предполагается, что он познаваем научными средствами, если существует как явление, имеющее определенные свойства: доступность наблюдению; стабильность (обусловливающая возможность повторного обращения); независимость от исследователя (процедура исследования не влияет на эти свойства). Разумеется, представитель любой науки исходит из общих методологических предпосылок относительности познания, но тем не менее в науках о природе реальность вещи в себе не оспаривается, а путь к познанию прокладывается благодаря совершенствованию методов и техники исследования. Не столь однозначна познавательная ситуация в науках о человеке. Что, собственно, может выступать в качестве реального явления, доступного для научного анализа? В исторической науке, как известно, непосредственному наблюдению доступно весьма немногое. Что же касается явлений человеческого общения, к которым широко прибегают науки, пользующиеся данными полевых исследований, то даже при условии фиксации явлений общения (устная история) или целенаправленного эксперимента (опросы, интервью и пр.) существуют огромные трудности познания, связанные и с интерпретацией полученных данных, и с возникающим взаимодействием субъекта и объекта (подчас, как отмечают этнологи, меняющихся местами). Вопрос о внешних проявлениях внутреннего мира человека – самый сложный вопрос гуманитарного познания, к которому со времен В. Дильтея не перестают обращаться наука и теория познания. И он сводится отнюдь не только к проблемам интерпретации.

Сложные познавательные проблемы выступают на первый план в том случае, когда мы ставим вопрос о феномене человечества и о будущем единой науки о человечестве. Человечество есть часть мирового целого, его особенная, наделенная сознанием часть⁶⁵. В свою очередь, оно может изучаться лишь как целое – эволюционное и коэкзистенциальное целое человечества. Как при таком подходе решается вопрос об источниках познания этого целого? Как представить целостную совокупность источников познания, адекватную данной познавательной цели?

Мы исходим из того, что науки о человеке (точнее, о человечестве) располагают объектом, отвечающим условиям научности познания. Этот объект доступен для наблюдения, стабилен и суверенен (т. е. отделен от познающего субъекта). Мы имеем в виду целостную совокупность произведений, созданных в процессе целенаправленной человеческой деятельности и служащих источниками познания (в традиционной терминологии – историческими источниками). Эти произведения (исторические источники всех типов, видов и форм фиксации) представлены в материальной форме. Как объекты исследования, они независимы от познающего субъекта, потому что созданы для других целей и в другое время; в своей совокупности отражают взаимодействие человека с природой, обществом, государством и другим человеком, реализующееся в глобальных рамках человеческой истории.

Важно подчеркнуть, что произведения, созданные людьми определенной эпохи (страны, среды, культуры), в момент их создания и последующего функционирования соотнесены между собой. Каждое из них может быть интерпретировано лишь с учетом этих системных связей. Данное положение еще недостаточно осознано и мало изучено. Любая наука – история, социология, психология – обращается к источникам социальной информации, но делает это, как правило, избирательно. Совокупность произведений, рассматриваемых как целостный системный объект, как исторический источник, является предметом источниковедения. Для источниковедения (как науки об источниках) эти произведения выступают и как объект, и как предмет изучения. Источниковедение исследует произведения, созданные людьми целенаправленно и осознанно, как целостный, внутренне взаимосвязанный объект, как совокупность с присущими данной эпохе (культуре) типологическими и видовыми свойствами, способами функционирования, особенностями информационного поля. Изучая свойства источников, источниковедение на реальной основе разрабатывает методы получения социальной информации различного рода, методы ее критической проверки и истолкования и формирует критерии оценки произведений как явлений культуры. Поэтому источниковедение для историка (социолога, этнолога и пр.) не только вспомогательная дисциплина, как это представлялось в рамках традиционной методологии истории, но самодостаточная область знания, наука об источниках. Она разрабатывает (пока еще не всегда целенаправленно) специфические теоретико-познавательные проблемы, имеющие фундаментальное значение. Поэтому гуманитарий должен ясно представлять себе, что такое источниковедение, его метод и перспективы развития. Источники составляют объективную основу гуманитарных наук как наук о человеке и его деятельности.

Объект и субъект исторического познания

Гуманитарные науки развиваются под воздействием сложных явлений действительности, отражая осознание человечеством новых для себя проблем и поиск путей их решения. Открытия, сделанные в специальных областях знания, вызывают изменения всей системы наук о человеке в целом. Источниковедение со своим методом также существует в общем пространстве гуманитаристики и также занято поиском конкретных ответов на общие требования времени. Поэтому прежде всего следует остановиться на общей ситуации в современном познании.

В XX в. стали очевидны глобальный характер и взаимосвязанность всех социальных процессов. Социальные факты новой реальности не находят непосредственного отражения в источниках традиционного типа – они требуют конструирования моделей явлений, а не их описания. Человеческая личность в условиях господства стереотипов массового сознания оказывается перед альтернативой утраты своей уникальности или острой борьбы за нее. Стабильная, в основном европоцентристская база источников информации, разработанная в предшествующие столетия, и соответствовавшие традиционным задачам методы ее исследования в новых условиях выявляют свою неполноту и несовпадение с задачами изучения того «молчаливого большинства», чьи настроения все сильнее влияют на ход социального процесса. Традиционные методы социальных наук требуют переосмысления.

Гуманитарные науки новейшего времени восприняли вызов времени как необходимость исследования не столько объектов, сколько взаимодействий и взаимовлияний человека и космоса, людей между собой. Понятно, что исследовать взаимодействия труднее, нежели объекты. Взаимодействие изменчиво, преходяще, с трудом интерпретируется, неадекватно отражено в источниках. Поэтому каждая из гуманитарных наук вынуждена заново осмысливать свой объект, расширяя возможности наблюдения взаимодействий. Социологи создают сложные модели взаимодействия индивида и социума (теория зеркального «я», теория социального действия и др.), историки – модели отношения историка как субъекта познания со своим (уже ненаблюдаемым) объектом. Резко возрос интерес к таким наукам, которые ставят процессы взаимодействия и общения в центр своих исследований (информационные науки и науки о языке, их интерпретационные аспекты). Выявилась главная теоретико-познавательная трудность гуманитарного познания: цель гуманитаристики – изучение человека, но ясно, что «человек как целое не объективируем… Нельзя спутать объективно предметное в человеке в эмпирическом смысле с ним самим как экзистенцией, открывающейся в коммуникации»⁶⁶.

Действительно, наука о человеке стоит перед огромными трудностями его познания. Как познать человека, внутренний мир которого скрыт от внешнего наблюдателя, не объективирован? Он не может быть понят и объяснен с помощью индивидуального личного опыта самого исследователя. Возможность постигнуть Другого В. Дильтей считал одной из самых сложных теоретико-познавательных проблем. Как может индивидуальность Другого стать объектом научного, общезначимого постижения? Этот фундаментальный вопрос вновь и вновь возникает перед исследователем гуманитарного познания. «Каким образом жизнь, выражая себя, способна объективироваться? Каким образом она, объективируясь, выявляет значения, которые поддаются обнаружению и пониманию другим историческим существом, преодолевающим свою собственную историческую ситуацию?»⁶⁷ Для ряда направлений гуманитарных наук новейшего времени центральной оказывается проблема выявления человеческих взаимодействий, их наблюдения и фиксации, интерпретации и анализа полученных данных.

Социология как наука, ориентированная на изучение, прежде всего, современного общества, располагает большими возможностями для такого подхода. Она вполне может включать в сферу своего наблюдения явления, происходящие здесь и теперь – в присутствии исследователя, и даже создавать ситуации, благоприятные для такого наблюдения. Это определяет особый интерес социолога к изучению социальных явлений и взаимодействий с помощью интервью, анкетирования, опросов и тому подобных методов и к возможностям технической фиксации процессов общения (устная история). Социальный индивид, который формируется и действует в условиях межиндивидуальных взаимодействий, оказывается в центре внимания. Феномен интеракционизма – межиндивидуального взаимодействия, общения, передачи сообщения – с начала XX в. анализируется в категориях социологии, психологии, информационных наук. Одна из интересных попыток анализа интеракционизма принадлежит П. А. Сорокину. Он определяет социологию как науку, которая изучает явления взаимодействия индивидов друг с другом, с одной стороны, и явления, возникающие из процесса взаимодействия, – с другой⁶⁸. В свою очередь, взаимодействия людей отражаются и реализуются в их поведении, находя выражение во внешних проявлениях, «доступных наблюдению и констатированию», что для Сорокина, строившего свою концепцию социологии как строгой науки, принципиально важно. Он стремится «свести до минимума» психологическую интерпретацию процесса общения, понимая всю ее сложность, и сосредоточиться на изучении «внешних, доступных наблюдению фактов и процессов». Сорокин ориентирован на использование возможности естественно-научной трактовки явлений общения. «Явление взаимодействия состоит из трех элементов, – пишет он, – индивидов, их актов (актов взаимодействия) и проводников». Его особенно занимает феномен проводников, с помощью которых осуществляется взаимодействие, – ввиду их реальности, объективированности и, следовательно, возможности наблюдения за ними. Проводники для передачи сообщения он классифицирует (хотя и не вполне логически последовательно). Среди них он различает звуковые, световые, механические, тепловые, электрические, вещественные, знаковые (гербы, татуировка) и, наконец, письменные. Как контактные звенья цепи проводников у него выступают и люди.

Попытка Сорокина представить в одном функциональном ряду явления («проводники»), имеющие различную природу, – физические, биологические, психологические и социальные – подчеркивает многоаспектность феномена взаимодействия, которое отнюдь не сводится к сумме его элементов. При выделении одного из них в качестве главного возникает опасность упрощенной трактовки данного феномена. Именно по этой причине многие оппоненты Сорокина указывали ему на излишнюю увлеченность поведенческими теориями в духе бихевиоризма. Об этом говорили историк Н. И. Кареев, философ И. И. Лапшин, социолог К. М. Тахтарев⁶⁹.

Феномен поведенческих реакций на стимулы внешней среды действительно невозможно интерпретировать в рамках только естественно-научного, равно как и только гуманитарного подхода. Однако на том этапе, когда науки о природе и науки о культуре акцентировали внимание на своих различиях, а не на фундаментальной общности, данный феномен получал в альтернативных парадигмах неадекватную одностороннюю трактовку. В условиях данной гносеологической альтернативы сформировалось одно из важнейших новых направлений знания – наука об управлении и передаче информации⁷⁰. Не случайно возникли и столь значительные трудности в понимании природы основных для данного направления понятий (прежде всего понятия об информации).

Гуманитарные науки получили в XX в. огромный приток новых социальных, этнологических, антропологических данных, в первую очередь при изучении форм первобытного мышления и коммуникации, психоанализа. Мощным фактором развития общественных наук стало осознание роли масс в истории и политике. Внимание гуманитарных наук заметно концентрируется на изучении типологии социальных явлений, поведения и социальной психологии классов, сословий, групп и их лидеров. На абстрактно-теоретическом уровне моделируется способ формирования социокультурного типа – гипотетического индивида, его поведения, а также форм и методов его изучения. Выявляются все новые перспективы познания феномена индивида, социальных организаций и структур, факторов экономического, политического, идеологического влияния на поведение сообществ. Активизируется исследование феномена общения в нескольких направлениях. Одна из групп проблем и соответственно методов исследования связывается с интерпретацией феномена общения. Символический интеракционизм – как направление – главное внимание уделяет символическому содержанию взаимодействий: на вербальном и невербальном уровнях, на уровне понимания, расшифровки смыслов, соотнесения способов мышления и картин мира участников общения. Другая группа проблем обусловлена изучением картины мира индивида, его опыта. В интеракциональном мире, – считал известный философ и социолог А. Шюц, – а мир именно таков, представления индивидов изначально интерсоциализированы: в представлениях индивидов и их общении имеет место ряд факторов, формирующих различия структуры социального мира каждого из индивидов, способы типизации в конструктах повседневного мышления (я-мы-вы-они). В общении существуют различие и соотнесенность перспектив (то, что означает объект для одного индивида, не всегда то же самое в представлении другого; относительная адекватность системы релевантностей – совпадающие представления об объекте); различие способов обращения с вещами и людьми, привычек и нравов; социализированность распределения знаний, поскольку объем знаний индивидов различен. Соответственно, различны язык общения, имена, события. С помощью данного подхода становится очевидна необычайная сложность структуры повседневного мышления и неоднозначность ее интерпретаций.

Для новейшего времени, когда состояние массового сознания, общественных настроений и векторов их изменения стало играть решающую роль в развитии социальных конфликтов эпохи, вполне объясним интерес гуманитариев к проблеме повседневного мышления, к типизации, моделированию типов индивидов и моделей социального действия, стереотипов сознания и подсознания, которые разрабатываются социологами, а также этнологами, историками, экономистами, политологами, исследователями социальной и исторической психологии, ментальности, структур мышления. Это направление в социологии, берущее начало в трудах Ч. Кули и Д. Мида, нашло свое продолжение в теории социального действия Т. Парсонса. Следует подчеркнуть, что данное направление оставляет в стороне важную, а в категориях разрабатываемой в методологии источниковедения концепции фундаментальную черту человеческой личности – ее способность к творчеству и созданию произведения. Исследователи структур повседневного мышления, конечно, не могут абстрагироваться от вещественных реалий мира, действительности, но они рассматривают их как бы извне – не со стороны их создания, а со стороны их восприятия индивидом. Индивид формируется, существуя «в мире объектов с определенными качествами»⁷¹. Вполне верно Шюц отмечает, что «объекты культуры – инструменты, символы, языковые системы, произведения искусства, социальные институты и т. п. – самим смыслом своим указывают на деятельность человеческих субъектов… Я не могу, – продолжает ученый, – понять объект культуры, не соотнося его с деятельностью, благодаря которой он возник». Шюц даже считает, что такой подход – основа постулата субъективной интерпретации в социальных науках: приходится выяснять, если рассматривается инструмент, «для чего он создан», а если рассматривается знак, символ, институт – «что он означает». Но в представляемой Шюцем концепции повседневного мышления вещи исследуются совершенно с другой стороны: как некий мир объектов культуры, воздействующий на индивида. В рамках данной социологической концепции мир объектов культуры, мир вещей предстает как абстракция, приобретающая самодовлеющий характер. Акцент делается не на том, как вещь создается человеком, а на том, как мир вещей воздействует на человека. Этот способ восприятия и его воздействие на психологию ранее анализировал Э. Дюркгейм, замечая, что вещи, созданные человеком, не абсолютно покорны нашим целям, но имеют свою логику развития. В свою очередь, социальная жизнь, которая таким образом кристаллизуется и отвердевает на материальных подпорах, тем самым внедряет нас в мир окружающих нас вещей и начинает воздействовать на нас извне⁷². Действительно, мир, в котором индивид рассматривается вне того, что он создает или изменяет, но в котором он сам является объектом воздействия, может принимать в его глазах весьма причудливые очертания. Важнее подчеркнуть другое, негативное, следствие данного подхода, не психологическое, но гносеологическое: нельзя понять человека как личность. Ведь человек проявляется – отметим еще раз основной постулат методологии источниковедения – не в том, о чем он вожделеет или что стремится приобрести. Здесь он менее индивидуален, легче типологизируется. Вне того, что человек создал, ничего конкретного о нем, как о личности, сказать нельзя. Данное направление, разумеется, имеет свою познавательную ценность. Оно обращено к исследованию природы мира повседневности, взаимодействий людей, в которых формируется опыт индивида, складывается иерархия ценностей, представлений, типов поведения. Становится возможным выстроить модель того или иного социокультурного типа, соотнесение с которым, в свою очередь, объясняет поведение индивида как представителя данной группы, социальной среды, эпохи. Большие возможности данный подход открыл в середине 50-х годов и перед историками, когда в сферу исторических исследований было введено понятие ментальности. «…Это система образов, представлений, которые в разных группах или стратах, составляющих общественную формацию, сочетаются по-разному, но всегда лежат в основе человеческих представлений о мире и о своем месте в этом мире и, следовательно, определяют поступки и поведение людей»⁷³.

Однако данный подход, как типологизирующий метод вообще, не объясняет личностного своеобразия. Шюц признавал, что «нам никогда не удается “схватить” индивидуальность человека в его уникальной биографической ситуации»⁷⁴. В чем причина этого? На наш взгляд, в том, что в своих установках и поведении индивид выступает как типичный представитель той или иной группы, соответствующей ментальности. Неповторимой личностью его делает только творческий процесс создания произведения. Такая постановка проблемы выводит нас на главную идею источниковедения. Но обратимся пока к другим аспектам современных гуманитарных наук.

Социальная и культурная антропология, изначально обращаясь к исследованию традиционных обществ и социокультурных общностей, находившихся на ранних ступенях развития, и позднее расширив область своих исследований, обогатила гуманитаристику новыми возможностями сравнительного подхода. При этом в центре внимания ученых прежде всего оказались типы организации социальной жизни, повседневного мышления, способов общения. Наиболее сложными явились проблемы методологии исследования феномена социальных взаимодействий, и прежде всего проблема интерпретации символики – явных и скрытых, вербальных и невербальных, осознанных и неосознанных знаков общения. «Этнология, – писал М. Фуко, – подобно психоанализу, ставит вопрос не о самом человеке, как он может проявиться в гуманитарных науках, но об области, которая делает вообще возможным знание о человеке; подобно психоанализу, она пересекает все поле знания, стремясь в своем движении достичь самых крайних его пределов»⁷⁵.

Развитие социологии и этнологии высвечивает новые стороны гносеологической проблемы соотношения субъекта и объекта в гуманитарном познании. На основании данных полевых исследований, опросов и интервью, в ходе которых накапливается конкретное новое знание, по существу, трудно говорить о строгом разграничении субъекта и объекта. Эти методы не предполагают отстранения субъекта от объекта: наблюдатель непосредственно включен в общение и, со своей стороны, в процессе общения влияет на результат. Та же проблема возникает в полевых наблюдениях этнолога. Здесь исследователь и исследуемый поочередно меняются ролями или являются и тем и другим одновременно. Поле взаимодействия оказывается подвижным, меняющимся, нераздельным. Таким образом, социокультурная реальность переосмысливается в процессе вербальной коммуникации, утрачивая однозначность объективных характеристик. Своеобразные интерпретации этой общей познавательной ситуации гуманитарного знания представлены в современных трудах по проблемам методологии исторического исследования. Очевидно, что трудности познания жизненного мира людей настоящего времени при изучении прошлого еще более увеличиваются: сложнее восстанавливать утраченные с реальностью прошлого (от которой остались лишь неоднозначно трактуемые следы событий и явлений) взаимосвязи.

Историческая наука новейшего времени оказалась перед необходимостью выработать прямые ответы на те вопросы, которые не вставали перед обществом ранее, и причем сделать это быстро. В противном случае ей не удалось бы сохранить, и тем более приумножить, свой престиж. Поле исторических исследований расширилось как в пространстве (весь мир вместо ойкумены Средиземноморья), так и во времени, что предполагает иное видение исторических явлений и процессов. Исходя из задач, которые поставила глобальная социальная реальность послевоенного мира перед наукой, необходимо было кардинально пересмотреть основу профессионализма самой науки. В наследство досталась традиционная и хорошо разработанная научная база источников и фактов, в целом адекватно отражавшая европоцентристскую концепцию исторической науки и отвечавшая ее задачам. В той исследовательской ситуации совпадали задачи историографии, методы отбора и изучения источников, проверки достоверности фактов (прежде всего политической, дипломатической, психологической и событийной истории). Представления о ходе истории как ученых, так и авторов изучаемых ими, по преимуществу нарративных, источников в чем-то существенном были конгениальны, и потому методы научной критики позволяли достичь желаемых точности и искренности свидетельств. Это создавало определенный психологический имидж ученого и формировало его позитивный образ в общественной психологии. Осознание новой реальности, которая зарождалась далеко за пределами географических и культурных рамок традиционной науки, все изменило.

Осмысление процессов, происходивших в качественно новом мире после Первой мировой войны, стало центральной проблемой гуманитарных наук, каждая из которых шла своими путями. Усилилась критика позитивистской парадигмы. Субъективными препятствиями на пути нового исторического мышления стали стереотипы в сознании самих историков. В них виделось тогда чуть ли не главное препятствие для перехода историографии на новый уровень. Борьба за исторический синтез, против описательности, за становление и развитие концепции глобальной и всеобъемлющей, тотальной истории принадлежит к числу ярких достижений гуманитарной мысли новейшего времени⁷⁶. На возникающие вопросы традиционные источники не имели прямых ответов. Поэтому на первый план выдвинулась проблема критического пересмотра отношения между историком, источником и историческим фактом.

Борьбу за становление исторической науки нового типа возглавил основанный в 1929 г. Л. Февром и М. Блоком журнал «Анналы», сыгравший выдающуюся роль в методологии истории. Узость проблематики традиционной историографии, ограничение источниковой базы письменными документами ранних эпох европейской истории, упрощенное представление об историческом факте стали мишенью острых критических суждений. Л. Февр оспаривает возможность буквального следования знаменитой формуле Ланглуа и Сеньобоса о том, что история пишется по документам, и если их нет, то нет и истории⁷⁷. Перед глазами ученых новых поколений постепенно вырисовывалась глобальная и тотальная историческая наука. «Эпитет “тотальный” предполагает, что историческая наука охватывает все стороны жизни человека и общества, в том числе и такие, которые, казалось бы, не имеют истории… т. е. те исторические реальности, которые с трудом поддаются изменениям с течением времени и выступают в истории в роли своего рода инертного заполнителя, балласта, а зачастую даже тормоза исторического движения. Речь идет о ментальных, демографических структурах, технологических приемах»⁷⁸. Начав с критического анализа позитивистских доктрин ремесла историка, ученые рассматриваемого направления поставили в центр научного исследования отношение субъекта познания к его объекту. «Анналы» перевернули историографию сочетанием трех основных идей, отмечает Ж. Ле Гофф и выводит на первое место «отношения между историком, историческим памятником и фактом истории»⁷⁹. В рамках данной концепции историк предстает как активная творческая личность: он ставит проблему, отбирает источники, интерпретирует их и к нему, «как опилки к магниту», подтягиваются необходимые данные документов⁸⁰. Мощная мысль ученого должна преодолеть молчание источников (по Ключевскому, «торжество исторической критики – из того, о чем говорят источники, догадаться – о чем они молчали») с помощью интерпретации, перекинуть мосты гипотез, преодолевая огромные пробелы в источниковой базе. Эти пробелы предполагалось заполнять прежде всего путем установления междисциплинарных контактов исторической науки с гуманитарными или даже естественными науками (например, при технической интерпретации археологических находок, о чем писали Л. Февр и М. Блок) – этнологией, исторической психологией.

Субъект истории создает новое видение, воспроизводит прошлый опыт в своем сознании⁸¹, создает свой объект⁸².

Глобальная история должна опираться на широкую, совершенно иную эмпирическую базу источников, нежели та, которой располагает историческая наука в настоящее время. Западная наука в ходе осмысления этой проблемы предложила два варианта ответа, в которых есть нечто общее: они как бы выводят решение этой проблемы за пределы собственно исторической методологии; один из подходов к проблеме глобальной истории – философский. «…Чтобы понять часть, мы должны прежде всего сосредоточить внимание на целом, потому что это целое есть поле исследования, умопостигаемое само по себе»⁸³. Другой подход – междисциплинарность, понятая в первую очередь как использование одной наукой данных, добытых другими науками. «Сосредоточить на одном и том же объекте взаимные усилия различных наук – вот наиглавнейшая задача из тех, что стоят перед историей, стремящейся покончить с изолированностью и самоограничением»⁸⁴. Вопрос о реальном объекте исследований, имеющих общую цель – становление глобальной истории и всеобщей науки о человеке, в обоих подходах остается тем не менее открытым.

Несомненно, данные подходы явились мощным стимулом для развития гуманитарных наук. Отметим, в частности, интересную концепцию коллективного труда «История и ее методы», в котором приняли участие выдающиеся ученые Франции, разрабатывавшие вопросы исторического метода. Издание, вышедшее под руководством историка и палеографа академика Ш. Самарана, имело целью представить методы исторической науки в их единстве, объединяющем то ценное, что накопил многовековой опыт исследования источников, подходами, ориентированными на реальность новейшего времени. Именно поэтому Ш. Самаран во введении к изданию обосновывал новую, более широкую трактовку фундаментального для исторической науки понятия «документ» (источник), при этом он стремился показать, что формула «история создается по документам» в данной интерпретации сохраняет свое значение⁸⁵. Проблемы собирания, хранения и исследования источников находятся в центре внимания авторов издания «История и ее методы». Об изменениях в развитии исторической мысли и менталитета историков во второй половине минувшего века говорят и другие ученые. Так, историк Ж. Дюби отметил некоторые сдвиги в отношении к проблеме источника как реального объекта исследования для историка. «У историков появилось стремление, – пишет он, – видеть в документе, в свидетельстве, т. е. в тексте, самостоятельную научную ценность»; по-видимому, возникло более ясное понимание того факта, что «единственная доступная им реальность заключается в документе, в этом следе, который оставили после себя события прошлого»⁸⁶. В этом высказывании, как видим, известное классическое определение источника как «следа» (Ш. Ланглуа) звучит без тени иронии.

Таким образом, гуманитарное познание новейшего времени проявилось в активном, настойчивом стремлении к преодолению позитивистской парадигмы. Она предстает как весьма наивное отождествление мира культуры с миром вещей, чувственно воспринимаемых объектов познания, как невозможность отделить явление от сущности. Критическое преодоление данного представления проходило главным образом на основе неокантианского противопоставления наук о природе и наук о культуре. Формула познавательной ситуации наук о природе (объект-субъект) в науках о культуре предстает в перевернутом виде (субъект-объект). В неокантианской парадигме субъект (историк, гуманитарий вообще) воссоздает в своем сознании новую реальность. Возникает эффект неразделимости субъекта и объекта, невозможности их логического размежевания. Место логических методов и исследовательских процедур, которые детально разрабатывались в позитивистской методологии, придававшей верификации знания принципиальное значение, занимают прежде всего эмоционально-психологические способности познающего субъекта (симпатия, сопереживание, способность воспроизведения утраченной реальности в собственном сознании). Итогом труда историка становится, по существу, новый образ прошлой реальности, новый интеллектуальный объект.

Данный подход к проблеме исторического познания и исторического творчества отнюдь не противопоказан гуманитарным наукам – он становится мощным импульсом для создания талантливых произведений современной культуры. Их ценность в том, что они являются новыми, современными интерпретациями прошлого, новыми объектами культуры. Неразделенность субъекта и объекта познания – главная идея данного подхода. Однако эта неразделенность имеет и негативную сторону: за кадром остается суверенный голос прошлого, если не поставить целью исследования оценку самодостаточности его социальной информации. Неразграниченность феномена культуры (произведения, источника) и его последующих интерпретаций в иной социальной реальности – такова познавательная ситуация гуманитарных наук с позиций философской герменевтики. Неразграниченность феномена культуры (как самодостаточного) и его меняющихся интерпретаций (в процессе восприятия и понимания) является в рамках данной парадигмы данностью. Соответственно разграничение феномена и интерпретации нереально, да и нежелательно, оно предстает как наивное упрощение⁸⁷. Отметим, что в данном подходе в центре внимания оказывается эмоциональное восприятие. Не случайно эта ситуация и рассматривается методологами прежде всего применительно к особому – высшему типу произведений – художественному творению⁸⁸.

При таком подходе, однако, остается в стороне проблема критериев научности познания, логических категорий, в которых приращение научного знания может и должно быть показано в принятых научным сообществом параметрах. Дальнейшего исследования требует проблема неразделенности феномена и его восприятия. Ведь действительно существует то «непреодолимое впечатление расплывчатости, неточности, неопределенности, которое производят почти все гуманитарные науки…»⁸⁹.

Источниковедческая парадигма методологии истории, которая рассматривается в данной работе, в своей философской основе несомненно преодолевает неокантианское релятивистское понимание проблемы «субъект-объект» познания. Она оказывается более близкой феноменологии, поскольку признает феномен культуры в качестве реального объекта, с одной стороны, и его восприятие познающим субъектом – с другой. Однако данная парадигма, в отличие от феноменологии, по-своему решает проблему «субъект-объект». Для нее не свойственно видение этой проблемы как «заколдованного круга» (как, например, у П. Рикёра). Напротив, проблема приобретает логическое и достаточно ясное решение.

Противоречивость познавательной ситуации в гуманитарных науках остается предметом пристального внимания методологов и историков науки. Преодолеть релятивистский подход стремятся феноменология и философская герменевтика. Феноменология рассматривает оба компонента – и феномен, существующий в реальности, и его восприятие познающим субъектом. «Надо решительно выйти из заколдованного круга субъект-объектной проблематики и задаться вопросом о бытии»⁹⁰.

Феномены культуры и творчество познающего субъекта создают особое поле напряжения, характерное для данной познавательной ситуации⁹¹. Субъект не просто наблюдает реальность (позитивизм), не только создает особую реальность, но достигает некоего синтеза, вслушиваясь в Бытие, и в поле напряжения, между двумя полюсами – феномена и исследователя, возникает момент высокого понимания. Отсюда возрастающий интерес и к историко-критической герменевтике, с одной стороны, и к философским проблемам интерпретации – с другой. Сначала произведение анализируется как часть реальности того целого, в котором оно возникло, и только затем воспринимается в реальности, в которой существует познающий субъект (два этапа источниковедческого анализа). В этом случае становится возможным синтез научного понимания и научного объяснения (источниковедческий синтез).

Основные понятия

Ключевым моментом источниковедческой парадигмы методологии истории является феномен источника. Это означает обращение ко всему объему произведений культуры (в широком смысле), созданных в процессе человеческой деятельности и отразивших в себе социальные, психологические, эколого-географические, коммуникационно-информационные, управленческие и другие аспекты развития общества и личности, власти и права, нравственности, мотивов и стереотипов человеческого поведения. Эта концепция, направленная прежде всего на изучение первоисточников и творчески развивающая идеи междисциплинарного подхода к ним, создает основу целостного, системного изучения ряда специальных проблем исторических и политических наук, экономики и демографии, социальной психологии и менталитета в их специфических, всегда особенных, конкретных пространственно-временных условиях.

Профессионал-гуманитарий (любой конкретной узкой специализации) должен владеть такой теоретико-познавательной и практической системой знаний, которая открывает ему путь непосредственного обращения к первоисточникам изучения своей проблемы – делопроизводственной документации, графическим, изобразительным, аудиовизуальным источникам, законодательным актам, литературно-публицистическим, философским, религиозным, нормативно-поучительным, учебно-пропедевтическим и другим произведениям эпохи. Единство взгляда на все это разнообразие произведений культуры определенной эпохи, на их изначальную генетическую функциональную связь в данный момент исторического процесса дает целостная концепция источниковедения, знание его теории, метода источниковедческого анализа, представление об исторических дисциплинах как элементах общего метода познания источников.

Для источниковедения ключевым является определение культуры в самом широком смысле. Культура – все созданное людьми в отличие от созданного природой без их участия. Культура включает в себя предметные, материально существующие результаты деятельности людей – орудия, сооружения, произведения искусства, короче говоря, весь предметный, вещный мир, формируемый и создаваемый людьми в процессе их целенаправленной, осмысленной деятельности. Созданное людьми имеет различное назначение, формы, бесконечно разнообразные свойства и может, разумеется, изучаться с самых различных сторон. Все созданное и создаваемое людьми – от древнейших времен до современности – может быть объектом исследования как целое. Источниковедение изучает материальные объекты, созданные людьми целенаправленно, с единой точки зрения: они изучаются в данном случае как источники социальной информации, как исторические источники.

Существует очень важная зависимость, имеющая общечеловеческое значение. Человек, создавая свое произведение, выражает в нем себя, более широко – современное ему общество, поскольку человек – существо социальное. Созданное человеком произведение, в свою очередь, может быть использовано для того, чтобы понять его создателя, получить информацию о нем.

Для современного знания характерен глобальный подход к проблемам культуры, сравнительное изучение разнообразных, взаимодействующих между собою типов и ареалов культуры, комплексный подход к изучению человека. В наше время необычайно быстро расширяется объект исследований, прежде всего разнообразие культур, становящихся предметом изучения. Это расширение идет по горизонтали и по вертикали. По горизонтали – в географическом пространстве, где объектом исследования становятся все новые ареалы различных культур, существующих в тот или иной период одновременно, в определенном взаимодействии друг с другом: европоцентризм XIX в. в начале XX в. постепенно, а затем все быстрее и быстрее сменяется обращением к обществам и культурам других континентов. Расширение по вертикали временной оси идет от традиционного для науки прошлого, почти исключительного внимания к истории европейской античности, Средневековья и Нового времени к истории обществ глубокой древности и современности. Такое изменение объекта исследований само по себе способствует дифференциации научного знания, поскольку связано с изучением новых языков, специфических текстов, необычных типов человеческого поведения, образа жизни и менталитета, осмысление и интерпретация которых требуют особых знаний и методик.

Усложнение одновременно идет и еще по одному направлению, характерному для второй половины и особенно для конца XX в. Это проявляется в необычном росте интереса самых широких слоев общества к другой – иной, чуждой и иногда даже экзотической культуре; в стремлении человека общаться с этой иной культурой непосредственно, пытаться понять ее (или через нее себя). Оно нашло яркое выражение в массовой тяге к посещению музеев, обращению к архивным документам, моде на коллекционирование предметов искусства и всякого рода исторических реалий. За причудливыми проявлениями интересов и предпочтений массового сознания прослеживается вполне объективная, необычная ранее, новая общественно-культурная ситуация: общение с культурой прошлого, вернее, с культурой, недоступной непосредственному восприятию, становится духовной потребностью не только специалиста, ученого-гуманитария, чьей прерогативой она была традиционно, а гораздо более широкого круга людей – не профессионалов-гуманитариев, но людей гуманитарного мировосприятия. По сравнению с положением, существовавшим в первой половине века, отмеченного приоритетами техницизма, беспредельной веры в возможности естественных наук, могущества техники, эта ситуация нова и значима.

Однако она вызывает определенные трудности. Ясно, что объем информации, связанной с исследованием разнообразия мировых культур и тем более их взаимодействий, беспредельно увеличивается. Это не может не привести к качественным изменениям методологии исследований. Достижения середины XX в. дали возможность привлечь новые технические средства для фиксации, передачи, обработки социальной информации, что значительно ускорило темпы поиска информации, качественно изменило возможности воспроизведения, тиражирования текстов, их доступности для потребителя. Изменились способы обработки социальной информации массовых источников, возможности корреляционного анализа взаимосвязи социальных явлений, моделирования. Использование этих новых для гуманитарных наук возможностей стало важным направлением научного исследования.

Не менее существенным для гуманитарных наук является развитие аудиовизуальных источников, существенно изменивших соотношение письменной и звукозаписывающей фиксации информации, письменных и устных свидетельств в информационном поле XX в. Технические средства новейшего времени, с одной стороны, облегчают доступ к информации, сокращают ее путь к потребителю, с другой стороны, способствуют еще более быстрому увеличению общего объема информации, создают новые виды источников. Объект источниковедения – исторический источник – становится еще более широким. В этой ситуации важно выявить общие принципы подхода к историческим источникам, найти то существенно общее, что позволяет работать с источниками на единой принципиальной основе.

Предметом изучения источниковедения, как уже говорилось, являются исторические источники. Слово «источник» многозначно. Источник в одном из значений – это то, из чего берется, черпается что-либо; то, что дает начало чему-либо, служит основой для чего-либо. Отсюда, по-видимому, и произошло понятие об источнике, служащем для удовлетворения потребности в знании, информации. (См., например, летописное: «книги суть реки, вселенную напояющие» или современное: «книга – источник знания», «из достоверных источников известно» и т. п.) Все эти значения выражают (в прямом или переносном смысле) отношение к объекту: источник – это то, что может удовлетворить потребность в материальном или духовном. От слова «источник» в исторической науке произошло понятие «источниковедение», которое как научный термин в XIX в. утвердилось прежде всего в русской и немецкой историографии, а затем распространилось и в ряде других стран. Так, на украинском языке источниковедение – джерелознавство, на болгарском – изворознание, на польском – zródloznawstwo, на немецком – Quellenkunde, на румынском – Sursologie, на испанском – estudios de los fuentes, на английском – fontesologic.

Однако при буквальном совпадении значений слова объем понятия «источниковедение» имеет различное содержание. Известно, что любое понятие надо толковать системно, в контексте той научной школы, в которой оно создается и функционирует.

Для нас важно определить содержание понятия «источниковедение» в отечественной науке. Источниковедение – это учение об источнике, которое имеет принципиальное значение для гуманитарного знания в целом. Гуманитарное знание должно, если говорить о главном его предназначении, помочь человеку, занятому решением собственных, весьма конкретных, жизненных проблем – политических, экономических, профессиональных, национальных, семейных, каких бы то ни было – привлечь к их решению весь опыт, который накопило человечество.

Гуманитарное знание, таким образом, должно давать ответ на то, как в том или ином случае поступали люди. Мы видим, что именно теперь, в эпоху критических событий и чрезвычайных ситуаций, массовое сознание обращается к опыту прошлого. Причем делает это инстинктивно, почти наугад, используя имеющиеся возможности, предпочитая, в частности, мемуары и документальные публикации ученым трудам. В этом наиболее активно участвуют отнюдь не профессионалы-историки, а художники, режиссеры, журналисты, коллекционеры.

Что сделать, чтобы гуманитарий умел профессионально отвечать на несомненную потребность в освоении опыта прошлого? Прежде всего, его надо научить трем важным вещам. Во-первых, пониманию того, что существуют великие и рядовые, известные и малоизвестные произведения, зафиксировавшие человеческий опыт. Надо знать, какие произведения были созданы в той или иной культуре и как их найти. На этот вопрос профессионально отвечает источниковедческая эвристика. Далее, необходимо уметь исследовать произведения прошлого – применять методы, позволяющие получить надежную, новую информацию по интересующему вопросу. (Этот метод изучения произведения называется источниковедческим анализом.) И наконец, надо уметь оценить произведение как источник, содержащий важную гуманитарную информацию. (Эта оценка произведения с точки зрения ценности его информационного богатства называется источниковедческим синтезом.) Следовательно, гуманитарий должен владеть такими методами источниковедения, как источниковедческая эвристика, источниковедческий анализ и источниковедческий синтез. Эти методы взаимосвязаны, составляя единую систему знаний об источнике.

Источниковедение обычно определяют как историческую дисциплину, которая изучает исторические источники и разрабатывает методы работы с ними. Действительно, источниковедение тесно связано с исторической наукой. Именно историческая наука больше, чем какая-либо другая, нуждается в источниках. История – наука о прошлом человечества и в качестве таковой извлекает свой фактический материал из исторических источников; возможности непосредственного наблюдения объекта своего исследования у историка значительно более ограниченны, нежели у представителей других наук о человеке и обществе.

Источник – продукт (материально реализованный результат) целенаправленной человеческой деятельности, используемый для получения данных о человеке и обществе, в котором он жил и действовал. Важно подчеркнуть, что источник – продукт деятельности человека. Все материальные объекты – орудия и машины, здания, обработанные пашни, сады и поля, документы – рукописи, чертежи, книги созданы человеком в конкретно-исторических условиях и отражают эти условия. В материальной форме (на материальном носителе) реализованы чувства и мысли людей, когда-то создававших их. Источники в большинстве своем не есть какие-то особые, специально созданные для передачи исторических сведений предметы или документы. Они выступают в этом качестве, лишь когда люди обращаются к ним с целью получить необходимую социальную информацию.

Прилагательное «исторический» в словосочетании «исторический источник» не указывает на какие-либо особые свойства источника. Оно уточняет не специфику источника, но специфику той области знания, которая привлекает источники для своих исследовательских целей – для познания прошлого, изучения истории человечества (в данном случае историческая наука). В то же время словосочетание «историческое источниковедение», которое часто используется как синоним термина «источниковедение», указывает на связь источниковедения с исторической наукой, подчеркивает, что оно возникло и долгое время развивалось в связи с задачами именно исторической науки, в процессе работы с источниками прежде всего историков. Сфера приложения методов источниковедения не исчерпывается собственно исторической наукой. Расширяя сферу применения своих методов в антропологии, этнологии, социологии, исторической психологии, исторической географии, культурологии, источниковедение в то же время сохраняет свою традиционно сложившуюся взаимосвязь с исторической наукой.

Источниковедение изучает не просто исторический источник. Оно изучает систему отношений: человек-произведение-человек. Эта триада выражает общечеловеческий феномен: один человек общается с другим не непосредственно, с помощью личного контакта, но опосредованно, с помощью произведения, созданного другим человеком и отражающего его личность. Непосредственное общение людей ограничено временем и пространством. Оно возможно только в настоящем, сейчас и здесь. Ученые давно уже размышляют об относительности понятий «настоящее» и «прошлое», так как граница между ними подвижна, а сам переход бесконечен. Когда в 60-х гг. историки и социологи обратились к проблеме контактов между исторической и социологической наукой, одним из вариантов разграничения было то, что история занимается прошлым, а социология – современностью, настоящим. При такой постановке вопроса подвижность границы прошлого и настоящего стала особенно очевидной. Трудно, однако, точно ответить на вопрос, когда, в какой момент настоящее становится прошлым.

Не касаясь всех аспектов более сложной проблемы соотношения исторического и социологического методов, отметим лишь саму постановку вопроса: действительно ли можно провести четкую грань между прошлым и настоящим? События прошлого вплетаются в живую ткань современной реальности, и трудно отделить одно от другого. Новые работы психологов, исследователей проблемы восприятия свидетельствуют, что в данной ситуации речь идет не о часах, и даже не о минутах, но только о секундах. Человеческое сознание, по новейшим исследованиям, способно воспринимать целостную картину в течение 2,9 секунды. Что касается дальнейшего, то здесь уже необходимо обращаться к источникам фиксированной информации. Итак, с источниковедческой точки зрения непосредственный контакт весьма краток, и очень скоро становится необходимым обращение к письменной, графической, изобразительной фиксации только что промелькнувшего события.

В отличие от мгновенного сейчас и здесь, непосредственного наблюдения обращение к источникам делает общение независимым как от времени, так и от места действия. Созданное человеком произведение дает информацию о творце всякий раз, когда в этом возникает необходимость.

Таким образом, через посредство созданного произведения человек дает знать о себе другим людям.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. Источниковедение: теория, история и метод / Отв. ред. М. Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 1996. С. 3–20.

Становление и развитие источниковедения

Критика и интерпретация как исследовательская проблема

Чтение великой книги, рукописи ради общения с ее творцом и создателем было в традиционной культуре органической потребностью. Такое произведение оберегали, окружали ореолом высокого пиетета, с ним обращались трепетно и неравнодушно, его перечитывали вновь и вновь, доискиваясь до глубокого, не сразу открывавшегося смысла. Это было общение с автором произведения, которое могло быть продолжено собственными записями, например, записями на полях, владельческими знаками в рукописи или экслибрисами в книге. На этой основе вырабатывалось умение понимать произведения древности, различать подлинники, судить о ценности произведения и особенностях авторского стиля. На материале филологии формировались методы обращения к авторству как способу понимания произведения. Понятие об источнике и его критике, его понимании (герменевтике) возникло в связи с филологической интерпретацией важнейших произведений литературы классической древности. Этими вопросами занимались толкователи текстов Священного Писания – экзегеты, гуманисты, мыслители и ученые. На этой основе в начале XIX в. складывались общие принципы обращения к произведению и авторству как способу понимания произведения, проникновения в глубинный смысл текста.

Позднее понятие «экзегеза» стало употребляться более широко – как интерпретация текста в грамматическом, историческом и юридическом смысле, общие принципы которой были практически неотделимы от конкретики реального текста, служа главной для источниковедения цели – лучшему пониманию авторского замысла, смысла произведения, заложенного в нем его создателем. По существу, стремление, например, исследователя русских летописей А.-Л. Шлёцера восстановить «очищенного Нестора» было ярким выражением внимания к автору произведения, понимания авторского замысла. Шлёцер – русский историк и филолог немецкого происхождения, адъюнкт Петербургской академии наук, а позже профессор Гёттингенского университета предполагал, что «Повесть временных лет» есть произведение не только монаха Киево-Печерского монастыря Нестора, но и его продолжателей и переписчиков. Он считал, что существует один основной текст, который и стремился восстановить из массы вариантов и разночтений.

Общее учение о принципах подхода к произведению как источнику на основе изучения текстов Нового Завета сформулировал известный немецкий теолог и философ Ф. Шлейермахер. В своем сочинении «О герменевтике и критике, особенно в их отношении к Новому завету» он различал два подхода к изучению произведения: учение о герменевтике и учение о критике. Учение о герменевтике он определял как «искусство понимать чужую речь», причем выделял грамматическое и психологическое истолкования. Психологическое истолкование, по мнению ученого, состоит в том, чтобы понять комплекс мыслей автора как некий «жизненный момент» в его развитии. Учение о критике Шлейермахер трактовал более широко, нежели другие ученые, чаще всего определявшие критику как искусство понимать произведения древности и различать подлинные от неподлинных, а также судить об их достоинствах. Понятие критики оказалось не вполне четким, поскольку искусство понимания произведения, с одной стороны, и установления подлинности – с другой, весьма различны по своим задачам и методам. Четкое разделение герменевтики и критики способствовало уточнению обоих понятий. Шлейермахер отмечал, что задачи критики встают перед исследователем произведения в том случае, когда тот замечает, что в источнике «есть нечто такое, чего в нем не должно бы быть». Иначе говоря, когда возникает подозрение в том, что изучаемый источник содержит какие-то ошибки, требующие критического отношения; он разделял их на механические (например, описки переписчика текста) и на ошибки, зависящие от свободной воли того, кто признается автором данного произведения. Основное внимание он все-таки уделял рассмотрению задач критики, методам установления подлинности и неподлинности, а не решению более сложных проблем достоверности.

В начале XIX в. для разработки методов изучения произведения и его авторства большое значение имели труды по классической филологии. Эта область гуманитарного знания понималась тогда очень широко. Так, немецкий филолог Ф. А. Вольф рассматривал филологию как область познания классической древности во всей совокупности. Его особенно интересовала «филологическая реконструкция» произведений частного и государственного быта греков и римлян. Труды Вольфа об авторстве «Илиады» и «Одиссеи» оказали большое влияние на развитие науки о классической древности и ее методов. Чрезмерно широкое понимание Вольфом филологии (он приходил к заключению, что «цель филологии – чисто историческая») не вызывало, однако, поддержки ни у филологов, ни у историков. В развитие исторической критики большой вклад внес немецкий историк Б. Г. Нибур, основатель научно-критического метода в изучении истории. В своей классической книге «Римская история» он доказывал легендарность древней истории Рима, используя критический метод анализа исторических свидетельств. Развитию методов критики и интерпретации источников способствовали труды историков права, особенно работы главы исторической школы права немецкого юриста Ф. К. Савиньи. В трудах по политической истории Западной Европы XVI–XVII вв. немецкий историк Л. фон Ранке провозглашал необходимость объективного критического изучения источников и фактов, чтобы писать историю именно так, «как она в действительности происходила». Этот тезис многими его последователями ассоциировался с обращением к оригинальным источникам, с необходимостью критической проверки их достоверности. Научно-критическое изучение истории Нового Завета и раннего христианства продолжил Ф. К. Баур – выдающийся немецкий протестантский теолог, профессор университета в Тюбингене.

Среди французских историков особый интерес к проблемам критики источников проявлял историк-медиевист П. Дону. Как крупнейший архивист, Дону известен разработкой принципов классификации документов национальных архивов. Кроме того, в течение ряда лет он читал курс лекций по исторической критике источников.

Первая треть XIX в. характеризовалась особым интересом ученых к исследованию произведений культуры, к историческим сочинениям, проблемам авторства и жанра этих произведений.

Источниковедение как проблема национальной истории

Большое влияние на развитие методов анализа исторических источников оказали крупные научные открытия первой трети XIX в. Они способствовали изучению множества исторических источников и совершенствованию методов их критического анализа. Одна из крупнейших инициатив связана с изданием знаменитой серии исторических памятников германской истории («Monumenta Germaniae Historica»), в немалой степени повлиявшей на создание союза германских государств. Так, неудачи Пруссии в войне с Наполеоном побуждали правительство к либеральным реформам, усиливали стремление германских государств к объединению. Важная роль в формировании национального самосознания отводилась изданию исторических документов германской истории. У истоков издания стоял государственный деятель и либеральный реформатор, глава прусского правительства в 1807–1808 гг. Г. Ф. фон Штейн. В 1815 г. фон Штейн отошел от политической деятельности и на свои средства предпринял это крупное научно-историческое издание. В ходе реализации данной инициативы в 1819 г. было создано научное общество «Die Gesellschaft für ältere Geschichtskunde». Его деятельность была направлена на исследование документов, источников германской истории и их последующее научно-критическое издание. Общий перспективный план собирания, научной критики и публикации был разработан историком Г. Г. Пертцем. Таким образом было положено начало успешно продолжающейся и поныне знаменитой серии «Памятники германской истории». Первый выпуск вышел в 1826 г. Издание стало подлинной школой исследования источников, их научной критики. Оно было разделено на пять крупных разделов по типам источников: Scriptores (исторические писатели в широком смысле); Leges (законы и юридические сборники); Diplomata (документы); Epistolae (письма); Antiquitates (древности), не вполне определенный по видовому составу. Непосредственное участие в этом издании принимал историк и библиограф Г. Вайц. С 1875 г. он стал главным редактором издания. Своими трудами он положил начало особой исторической школе изучения истории государственных учреждений и общественного строя средневековой Германии. С его именем связано также создание в 1830 г. известной библиографии «Quellenkunde der deutschen Geschichte» («Источниковедения германской истории»). Это произведение интересно и с точки зрения становления термина «источниковедение». Данным словом впервые было названо целое направление исследований. Оно заменило не вполне точное и труднопереводимое «историоведение», первоначально входившее в название научного общества по изучению источников, основанного фон Штейном. Надо отметить, что библиография «Источниковедение германской истории», в подготовке которой кроме Г. Вайца участвовал и государственный деятель Ф. К. Дальман, представляет собой полную ретроспективную библиографию источниковедческих работ, представленных в систематическом порядке. Она высоко оценивается специалистами. (Первое издание вышло в 1830 г., десятое – в 1980-х гг.) Постоянные переиздания книги свидетельствуют о том, что она и поныне не утратила значения.

Итак, понятие «источниковедение» возникло в результате собирания, изучения и систематизации исторических источников. Иными словами, грандиозная работа, проделанная Г. Вайцем совместно со своими сподвижниками, по выявлению, научной критике и оценке исторических источников и составила то научное исследовательское направление, развитие которого способствовало становлению источниковедения как науки.

В России собирание и издание исторических источников особенно оживились после Отечественной войны 1812 г., сыгравшей большую роль в формировании исторического сознания и подъеме интереса к прошлому. Еще в 1811 г. при Московском архиве министерства иностранных дел была создана комиссия печатания государственных грамот и договоров. После 1812 г. ее деятельность активизировалась при поддержке канцлера графа Н. П. Румянцева. Монументальное «Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел» включало государственные акты 1229–1696 гг. С 1834 г. издание исторических документов было сосредоточено в Археографической комиссии, созданной при министерстве народного просвещения. Комиссия издала ряд многотомных публикаций. По единому плану и правилам с 1837 г. стало публиковаться «Полное собрание русских летописей». Не утратило до сих пор научного значения «Полное собрание законов Российской империи», издание которого возглавил знаменитый государственный деятель, автор плана государственных преобразований при Александре I М. М. Сперанский. Эти и многие другие крупные инициативы собирания, изучения и издания исторических документов служили мощным стимулом развития источниковедения и научной критики источников.

Источник как самодостаточная исследовательская проблема

Характерный для первой половины XIX в. социокультурный тип, способ гуманитарного мышления отличался непосредственным обращением к источнику, стремлением целостно воспринять произведение, а через него личность его автора. С этим связано большое внимание к форме, к жанровым особенностям произведения.

Существенной особенностью того времени являются историзм культуры, связь истории и политики: государственные деятели участвовали в исторических исследованиях и публикациях и, наоборот, историки-профессионалы занимались государственной политикой. «Записка о древней и новой России» Н. М. Карамзина, прошлое страны, ее настоящее и перспективы развития составляют единую концепцию; исторические труды А. С. Пушкина, государственных лидеров, и не только России, по кодификации законодательства и публикации памятников государства и права выступают как убедительные примеры для понимания сложившейся в первой половине XIX в. ситуации.

Наибольшую глубину понимания связи истории и политики придает гуманитарию того времени непосредственное участие в деятельности архивов. Перед ним проходит вся политическая система страны, ее структура, социальная стратификация и, что также очень важно, способы ее функционирования (через сохранившиеся документы). Гуманитарий этого типа не обязательно историк или писатель. Он – государственный деятель по образу мышления. Если это историограф, как Карамзин, то он же и автор «Записки о древней и новой России», т. е. политолог и реформатор. Если поэт, то мыслящий как социолог, например, как Пушкин в «Борисе Годунове» и исторических повестях. Если дипломат, то крупный политик, как A. M. Горчаков, или поэт – учитель наследника, будущего царя – культуролог В. А. Жуковский, или дипломат-философ, как Ф. И. Тютчев. Общим для всех является научный подход к источнику как к явлению, масштабный взгляд на страну и ее исторические судьбы, понимание политической системы государства, соотношения народа и власти.

Во второй половине XIX в. сложилась иная культурная ситуация. Синтез историка-чиновника – государственного мужа в одном лице уже не прослеживается. Выдающийся историк С. М. Соловьев (1820–1879) не был государственным историографом, как Н. М. Карамзин. Либеральные профессора, философы и правоведы типа К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина, М. М. Ковалевского, как правило, на долгие годы отстраняются от государственной службы и университетского преподавания. Разрыв между властью и обществом растет, приобретая критический характер.

Огромное значение для развития источниковедения имела активизация деятельности архивов ряда стран Европы. В 1821 г. в Париже была создана Школа хартий. Ее целью была подготовка архивистов и библиотекарей, специалистов для работы с огромным массивом документов средневековой истории Франции. Дело в том, что историческое образование во Франции было сосредоточено в различных учебных заведениях. Среди них – Коллеж де Франс, образованный еще в XVI в. для того, чтобы противостоять Сорбонне своим духом свободного исследования и чистой науки. С точки зрения историографии конца XIX в. Коллеж де Франс в области исторических исследований не давал исследовательской подготовки. Отметим, что крупные ученые, преподававшие здесь (например, Ж. Мишле), специальной подготовки не ценили, ставя во главу угла художественную образность исторического изложения. Кроме того, история преподавалась на словесных факультетах, которые были частью наполеоновской системы высшего образования и занимались в основном популяризацией исторических знаний, но не обращались к исследовательским методам. Третьей формой исторического образования во Франции была Высшая нормальная школа, готовившая учителей средней школы. Для них предполагалось достаточным знать те факты, которые они будут преподавать.

Внимание к историческим произведениям как таковым, с одной стороны, и необходимость обращения к новым комплексам исторических документов в связи с подъемом национального самосознания в странах Европы – с другой, вызвали в середине XIX в. значительный подъем интереса к историческим исследованиям; соответственно актуализировались и проблемы специальной подготовки для осуществления таких исследований. Университетское образование общего типа оказалось явно недостаточным для этой цели.

Одновременно эта же проблема встала как практическая проблема архивов. Вполне понятно, почему она была осознана прежде всего во Франции. Здесь в результате крупнейшего в истории переломного события – Великой Французской революции произошла смена всего административного аппарата, учреждений, политической системы. Старые учреждения перестали существовать, тем самым возникли как возможность, так и необходимость централизации архивов нового времени. Речь шла об архивах политической системы, власти и администрации старого режима, о документах политических, административных, религиозных архивов не только государства, но и нации. Тогда же возникла и новая проблема – предоставление архивов как достояния нации в распоряжение граждан. Представив себе масштаб и важность этих задач, можно увидеть, что историческое образование старого типа не могло решать подобные задачи, формировать нового специалиста. Обычно, когда говорят о Школе хартий, обращают внимание на то, что именно здесь, и в то время только здесь, преподавались палеография, дипломатика, другие исторические дисциплины, позволявшие вести исследовательскую работу с документами средневековой эпохи. С 1846 г. кадры французских архивистов формировались преимущественно из выпускников Школы хартий, с 1850 г. это положение стало обязательным.

Вслед за Школой хартий подобные высшие школы создаются в других странах Западной Европы. Таков, в частности, Институт австрийских исторических исследований, основанный в 1854 г. в Вене немецким историком и эрудитом Т. фон Зиккелем. (Зиккель провел несколько лет в Париже, где обучался в Школе хартий.) В созданном им институте особенно широко развивались дипломатика, палеография и другие исторические дисциплины, связанные с критикой источников. В 1856 г. в Мадриде открылась Школа дипломатики под эгидой Академии истории, в 1857 г. – Школа палеографии и дипломатики во Флоренции под руководством Фр. Бонаини, итальянского эрудита и архивиста.

Руководимые историками-архивистами, в большинстве своем медиевистами, архивы становились исследовательскими центрами исторической науки. Так, Фр. Бонаини реорганизовал архивы Тосканы и хранилища государственных архивов во Флоренции, Пизе, Сиенне, Лукке, бельгийский историк и архивист Л. П. Гашар – архивы Бельгии, английский историк и архивист Ф. Палграв – архивы Великобритании. Это поколение ученых создало ценные описания крупных архивных фондов, открыло возможности публикации документов, наиболее важных для истории страны.

Все эти факты позволяют по-новому взглянуть на то, что представляет собой тип источниковедческого образования, отличный от университетского в традиционном смысле. Обычно главный акцент делается на знании методов работы с источниками: палеографии, дипломатики – и т. п. При всей своей верности такой подход не охватывает сути проблемы целиком: в стороне остается факт непосредственного участия в исследовательской и публикаторской работе крупных государственных политиков, по преимуществу либерального направления: Г. фон Штейна – в Пруссии, Фр. Гизо – во Франции, М. М. Сперанского и Н. П. Румянцева – в России. Участники этой работы не просто эрудиты и исследователи узких тем. Это крупные политические деятели, хорошо понимавшие государственно-политическое значение публикаций источников, их роль в формировании образа страны как среди ее граждан, так и в европейском мире.

Становление национальных государств, развитие идей юридических и гражданских прав личности, рост исторического сознания сформировали особый подход к историческому документу, превратившемуся в глазах общества в документ истории. Историк, архивист, государственный деятель разделяют общие идеи национальной самоидентификации, связывая с нею бережное, заинтересованное и даже профессиональное отношение к национальной исторической памяти. Создание Школы хартий во Франции, грандиозная общественно-научная инициатива издания фундаментальных серий исторических документов («Памятников истории Германии»), деятельность русских просветителей-меценатов в России, особый тип интеллектуалов – хранителей национальной исторической традиции («архивных юношей» пушкинской поры) заложили основы концепции деятельности архивиста как специалиста высочайшей квалификации, мастерского исследователя исторических текстов. Однако то, что долгое время служило главным профессиональным достоинством и предметом гордости профессионала-архивиста, историка, текстолога, в изменившихся условиях конца XIX – начала XX в. стало восприниматься критически. В центре внимания данного типа интеллектуала находилась страноведческая, достаточно узкоспециализированная модель специалиста. Ориентированность на фундаментальное эрудитское изучение традиционных учреждений и делопроизводственных материалов и актовых источников предъявляла высочайшие требования к узкоспециальному, тесно связанному с конкретным видом документации комплексу вспомогательных исторических методик. Историк-исследователь – страновед, архивист – историк учреждений, дипломатист-текстолог, исследующие конкретную проблематику, с трудом могли перейти к теоретическому осмыслению профессиональных методик. Специалист данного типа испытывал большие трудности, когда переход от страноведческой тематики к глобальным обобщениям оказывался необходимым. Такой специалист не готов к теоретическому обобщению накопленного эмпирического опыта. Об их отношении к историческому познанию Л. Февр писал: «История – это история – такова была отправная точка для ее определения»⁹². Неготовность к осмыслению собственной исследовательской практики поставила такого специалиста в критическую ситуацию. «Новый век, – писал об этой ситуации в исторической науке А. Тойнби, – очертил свое поле исследования, не ограниченное рамками одной национальности, и ученые вынуждены будут приспособить свой метод к интеллектуальным операциям более широкого масштаба»⁹³. Становление методологии истории и обособление методов исторического исследования как особого предмета профессионального исторического образования стало в конце XIX – начале XX в. характерной тенденцией нового менталитета историков-интеллектуалов.

Источники как средство познания для историка

Во второй половине XIX в. заметно изменилось общественное сознание. На методологию общественных и естественных наук все большее влияние оказывал позитивизм, рассматривавший научное знание лишь как совокупный результат конкретных специальных наук. В гуманитарной культуре наметился отход от изучения авторских произведений как предмета и цели исследования. Они стали рассматриваться прежде всего как предварительный этап к созданию социологических конструкций. Изменилось и представление о цели исторической науки, о методологии достижения исторического знания. Монографические труды и учебные пособия того времени отражают позитивистский подход к концепции методологии истории.

Наиболее ярким выражением этого стала книга двух крупных французских ученых и педагогов высшей школы Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса «Введение в изучение истории» (1898)⁹⁴. Она отвечала задачам нового гуманитарного образования, осуществляемого в соответствии с реформой 1864 г. высшего образования во Франции.

В связи с проведением реформы в Сорбонне была создана Школа высших исследований с отделением истории и философии. Главная идея состояла в подготовке молодых людей к оригинальным исследованиям научного характера. «Там должны были попытаться сделать для всех частей всемирной истории то, что делали уже давно в Школе хартий в ограниченной области средневековой истории Франции». По оценке Ланглуа, за время, прошедшее со времени реформы Дюрюи до конца XIX в., все эти учреждения, некогда столь несходные, стали работать в одном направлении ради одного общего дела, хотя каждое сохранило свое название, автономию и свои традиции, и их эволюция привела, несомненно, к благотворным последствиям. Именно в это время, в 1896–1897 гг., читая студентам Сорбонны лекции о том, что представляет собой и чем должно быть изучение истории, Ланглуа и Сеньобос пришли к убеждению, что по этой проблеме должно быть создано специальное пособие. Их «Введение в изучение истории» не ставило своей целью заменить будущему историку его профессиональную подготовку: оно должно было побудить специалиста размышлять о приемах исследования исторического материала, которые применяются подчас как бы машинально. В то же время публике, читающей сочинения историков, книга должна была показать, как эти сочинения пишутся и с каких позиций возможно правильно о них судить. В новой реальности исторического сознания второй половины XIX в. изучение отдельного произведения, цельности авторского замысла отошли на второй план. Все дисциплины, которые давали возможность воспринимать произведения в целостности, стали трактоваться как чисто вспомогательные. Графика, фактура рукописи, ее внешние особенности, т. е. то, что, по существу, есть лишь выражение бытия документа, его внутреннего смысла, стало трактоваться с технической, можно сказать формальной, стороны. Дипломатика, палеография, сфрагистика, текстология интерпретировались чуть ли не как технические приемы, способы преодоления докучного барьера неразборчивости, непонятности текста.

Согласно концепции Ланглуа и Сеньобоса, в историческом познании различаются три основных этапа. Первый – это этап «предварительных сведений», к которым отнесены прежде всего отыскание и собирание документов, необходимых историку (для обозначения этого этапа авторы применяют термин «эвристика»). Здесь, в частности, рассматриваются важнейшие справочные издания (типа каталогов, описей архивов, библиотек и музеев, материалов исторической библиографии, всякого рода указателей и справочников), способствующие отысканию документов. К этому же этапу отнесены все «вспомогательные науки». Они трактуются именно как «техническая подготовка историка и эрудита», как некий запас технических знаний, которые не может заменить ни природное дарование, ни даже знание метода. Впрочем, преподавание этих «вспомогательных наук» и «технических приемов» позитивистские авторы «Введения в изучение истории» высоко ценят: преподавание вспомогательных наук и технических приемов исследования было введено лишь для средневековой (французской) истории и только в специальной Школе хартий. Это простое обстоятельство обеспечило на целые 50 лет за Школой хартий заметное преимущество перед всеми другими высшими учебными заведениями не только французскими, но и заграничными; она воспитала целый ряд блестящих исследователей, обнародовавших много новых данных. Техническая подготовка лиц, занимающихся средневековой историей, лучше всего была поставлена именно в Школе хартий, в первую очередь благодаря курсам романской филологии, палеографии, археологии, историографии и средневекового права. Появилось много пособий по палеографии, эпиграфике и дипломатике.

Второй научно-исследовательский этап в историческом познании Ланглуа и Сеньобос определяли как «аналитические процессы». Этим термином обозначалась как внешняя (подготовительная) критика источника, относящаяся к его происхождению и авторству, так и внутренняя критика, понимаемая как его истолкование и критика достоверности. Главным критерием последней служит суждение о точности и искренности автора документа.

Важно отметить, что ученые-позитивисты представляли критику именно как подготовительный этап деятельности историка. Анализ источника в рамках данного подхода завершается препарированием содержащихся в нем данных, отделением заслуживающих доверия фактов от недостоверных. Рассмотренный таким образом документ превращается в «длинный ряд авторских понятий и свидетельств о фактах». При таком подходе к критике и интерпретации не дается общая оценка документа (источника). Предварительный аналитический этап необходим и достаточен для последующего, более сложного этапа работы историка, который называется в данной концепции синтезом, синтетическим процессом. На этом, высшем, этапе отдельные факты систематизируются, осуществляется историческое построение, создаются общие формулы и, наконец, дается историческое изложение.

Ценным в данной методике является внимательное изучение связи личностных характеристик (создателя источника) и той информации, которую он мог и хотел сообщить. Ланглуа и Сеньобос использовали для своей модели критического изучения источников детальные анкеты-опросники, созданные под непосредственным воздействием достижений социологии конца XIX – начала XX в. Ставя сформулированные ими вопросы последовательно, можно лучше изучить сложные обстоятельства создания источника и уровень достоверности сообщаемой информации. В учебнике Ланглуа и Сеньобоса прослеживается характерная для позитивистской парадигмы установка на систематизацию имеющегося в распоряжении исследователя материала. Интерпретация и историческое построение, исторический синтез – как этап исследовательского труда – представлен в книге именно упорядочивающими схемами распределения отдельных изолированных фактов по хронологическим или тематическим принципам.

Различение источников, содержащих первичную и вторичную (полученную из вторых рук) информацию, а также споры о преимуществах документальных (дипломатика) источников перед повествовательными восходят к XVII–XVIII вв. Немецкий методолог и историк И. Г. Дройзен в своей «Историке» в основу классификации источников положил принцип соотношения источника и факта: одни исторические факты дошли до нас непосредственно (исторические остатки), а другие – в свидетельствах о них других людей (исторические предания). Дройзен не исключал, однако, возможностей смешения этих признаков (выделяя, в частности, смешанные источники, например, вещественные с поясняющей надписью и др.).

Большой интерес к упорядочению самих объектов – исторических источников – является характерной чертой другого классического методологического труда – «Учебника исторического метода» Э. Бернгейма⁹⁵. Наиболее детально и тщательно автором разработана классификация исторических источников. Классификация как деление множества изучаемых объектов на логические классы имеет огромное значение в науке не только для упорядочения знаний о фрагментах реальности, но прежде всего для выявления свойств и особенностей этих объектов. На определенном уровне развития любой науки классификация становится необходимой и возможной. В познавательной ситуации, представленной европоцентристской моделью исторической науки, она была и своевременна, и возможна. Э. Бернгейм выстроил свою классификацию по степени близости источника к фактам, соответственно различая исторические остатки и историческую традицию (предания). Эта классификация стала в концепции Бернгейма основополагающей для выработки методов проверки достоверности источников. В отношении остатков необходимо было проверить их подлинность (соответствие заявленным в них параметрам времени, места и авторства). При проверке опосредованных источников-свидетельств на первый план выступают все возможные в рамках традиционной критики свидетельств исследовательские приемы. Бернгейм, как и ранее Дройзен, как практикующий историк, конечно, прекрасно понимал, что данный принцип классификации не может быть проведен достаточно последовательно, поскольку соотнести прямые и опосредованные, первичные и вторичные свидетельства источника весьма сложно. Применяя данную классификацию, он сумел обратить внимание ученых на различие социальной информации в изучаемых источниках и на необходимость применения различных методов ее интерпретации: одни должны опираться на вещественную сторону источника, его пространственные характеристики, когда источник выступает как фрагмент прошлой реальности, ее остаток; другие требуют логико-содержательного анализа содержания текста.

Позитивистские методы исторического исследования

Явившийся в свое время результатом успехов естественных наук в области постижения закономерностей в мире природы, позитивизм оказал определенное влияние и на гуманитарные науки. Отказ от умозрительных суждений, априорных схем и произвольных интерпретаций фактов, стремление к доказательности и воспроизводимости результатов научного исследования, самое глубокое уважение к науке и личности ученого, – все эти приоритетные для позитивистской парадигмы психологические установки характерны и для гуманитария данного типа. Методология исторического исследования обосабливается как предмет специального рассмотрения и становится учебной дисциплиной. Вполне в духе позитивистской парадигмы эта методология была ориентирована на выявление, описание и упорядочение эмпирических сведений научных объектов. «Люди, занимавшиеся историческими исследованиями в конце девятнадцатого века, очень мало интересовались теорией того, что они делали. В полном соответствии с духом позитивистской эпохи историки того времени считали профессиональной нормой более или менее открыто презирать философию вообще и философию истории в частности» – так характеризовал подобную познавательную ситуацию английский методолог Р. Дж. Коллингвуд⁹⁶.

Как уже говорилось, наиболее четко позитивистские установки исторического метода выражены Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобосом во «Введении в изучение истории». Для историка, по мнению позитивиста, главное – это наличие реального объекта, документа, «текста»: «Историю изучают при помощи текстов». Даже суровый критик данного подхода Л. Февр не отрицает несомненной убедительности этой позитивистской формулы. «Знаменитая формула: и по сей день она не утратила всех своих достоинств, – пишет Февр, – а они, без сомнения, неоценимы. Честным труженикам, законно гордящимся своей эрудицией, она служила паролем и боевым кличем в сражениях с легковесными, кое-как состряпанными опусами»⁹⁷. Написанная исследователем «Политической истории современной Европы» профессором Сорбонны Ш. Сеньобосом и его коллегой, блестящим знатоком источников по истории средневековой Европы Ш. Ланглуа небольшая, изящная, чуть ироническая книжка «Введение в изучение истории», казалось бы, должна была бы быть давно забыта, как многие другие. Но этого не произошло, а это значит, что она верно выразила свое время. Задумаемся над ее секретом. В книге предстает образ историка, который уверен в реальности своих эмпирических данных, в постижимости своих, столь необходимых ему, источников. Это – ситуация европоцентристской исторической модели, на которую поработало не одно поколение ученых. Эта ситуация приверженцем принципиально иной парадигмы, историком другого поколения А. Тойнби описывается так: «Со времен Моммзена и Ранке историки стали тратить большую часть своих усилий на сбор сырого материала – надписей, документов и т. п. – публикацию их в виде антологий или частных заметок для периодических изданий. При обработке собранных материалов ученые нередко прибегали к разделению труда. В результате появлялись обширные исследования, которые выходили сериями томов… Такие серии – памятники человеческому трудолюбию, “фактографичности” и организационной мощи нашего общества. Они займут свое место наряду с изумительными туннелями, мостами и плотинами, лайнерами, крейсерами и небоскребами, а их создателей будут вспоминать в ряду известных инженеров Запада»⁹⁸. Методы критики свидетельств, полученных от очевидцев событий и от тех, кто получили сведения из вторых или третьих рук, или пользовались надежными документами, многократно совершенствовались и отрабатывались начиная с изданий XVII в. Не оттого ли при чтении методологического труда Ланглуа и Сеньобоса нас не покидает ощущение легкости, как будто мы не движемся по пути создания исторического нарратива, а как бы парим над ним, видим его сверху, и он весь – от начала (подготовительные процессы) и до успешного завершения (изложение) – логически выверен и хорошо знаком. Итак, прежде всего – отыскание документов (эвристика); затем анализ (внешняя, подготовительная, критика); внутренняя критика (критика толкования – герменевтика, негативная внутренняя критика достоверности – через проверку искренности и точности свидетельства и как ее результат – установление частных фактов). Далее наступает этап синтеза, который в духе позитивистской парадигмы достигается путем группировки выявленных ранее фактов и построения общих формул. Изложение результатов исследования завершает создание исторического нарратива.

Таким образом, на основе эмпирически обеспеченной источниками, публикациями, архивными документами европоцентристской модели исторической науки прослеживается и определенный тип исторического профессионализма, основанный на эффекте «познания познанного»: знание документа, определенной суммы установленных фактов, методов критического отбора свидетельств, слагавшихся интеллектуальными усилиями поколений. Каждый этап исследовательской работы открыт научному сообществу и доступен его контролю.

Методология «познания познанного», выработанная в духе позитивистской модели европоцентристской историографии и опирающаяся на относительно стабильные представления об объекте исторического познания, вскоре пришла в противоречие с реальностью. Позитивисты вырабатывали свои методы, свои критерии объективности исторического познания и соответствующие требования к историческому образованию, исходя из достижений науки прошлого. Можно сказать, что они совершенствовали «здание» европоцентристской модели исторического процесса, используя «кирпичи» и даже целые «блоки» старых построек традиционной исторической критики и герменевтики. Поэтому в условиях резких изменений общественного сознания эпохи эти модели оказались невостребованными. Образ нового «здания» – будущей многополюсной глобальной истории – необходимо было создавать, исходя из других методологических принципов.

Преодоление позитивистской методологии

Постижение целостной истории человечества как единого феномена стало главной целью гуманитарного познания новейшего времени. Но пути, которые разрабатывают различные эпистемологические парадигмы для достижения этой цели, оказываются различными. Каждая из основных методологических парадигм – позитивистская, неокантианская и феноменологическая – выдвигает в качестве главного различные аспекты достижения этой цели. Важно при этом подчеркнуть, что само поле исследования, эпистемологическая ситуация исследования проблем человеческой истории едины. Поэтому, начиная с различных сторон его освоение, в принципе, возможно на определенном этапе достичь такого положения, когда успехи каждого из направлений смогут найти свое место в едином и целостном синтезе. Вместе с тем ясно, что для этого необходим такой эпистемологический уровень, на котором человечество рассматривается как особый феномен в реальности мирового целого.

Выход историков-профессионалов за пределы ограниченного европоцентристского понимания всемирной истории и культуры и переход исторического познания на глобальный уровень оказался на определенном этапе равнозначен отказу от позитивистских представлений об упорядоченной систематизированной методологии исследования эмпирических данностей документа и факта. Это был путь качественного изменения психологической установки исследователя: отныне он призван был размышлять о тех исследовательских целях, для которых наука еще не успела подготовить эмпирически-описательную и доступную для понимания научным сообществом реальную исследовательскую базу. Глобальная история не имела такого «банка данных», который был бы аналогичен банку данных европоцентристской историографии, установившей свои правила научного сообщества в соответствии с возможностями. Целое истории, человечества и культуры неокантианская парадигма предполагала осмысливать иным способом. «Чтобы понять часть, мы должны прежде всего сосредоточить внимание на целом, потому что это целое есть поле исследования, умопостигаемое само по себе»⁹⁹. Место эмпирического изучения должно было теперь занять постижение. Вместо «интеллектуального рабочего» (выражение Тойнби) историк должен был стать «самим для себя историком», а достижение целостности виделось через посредство выбранной им для себя модели всемирной истории. Создание таких цивилизационных моделей (будь то социально-экономические формации марксизма, идеальный тип традиционных или рациональных обществ М. Вебера или цивилизаций Шпенглера – Тойнби) есть дело ученых – теоретиков гуманитарного познания. На долю их последователей выпадает «приложение той или иной модели» к новым социальным феноменам и выявление сходств-различий реальности с типологической моделью, созданной, в силу общей гуманитарной направленности исторического познания данного периода, на материале прежде всего истории европейской цивилизации.

Обратившись к исследованию деятельности познающего субъекта, оказалось возможным совершить важные открытия, касающиеся профессиональной деятельности историка, функционирующего в режиме умопостижения, и выявления личных качеств, особых способностей и психологической предрасположенности к такого рода работе. История получила статус такой науки, которая сама создает свой объект или (что то же самое, поскольку речь идет о реальности прошлого) его образ.

На фоне быстрого развития междисциплинарных взаимодействий и необычайно плодотворных методологических исследований в ряде наук довольно скоро возникла проблема междисциплинарного синтеза и поисков общего объекта в рамках формирования единой науки о человеке. В этих условиях неокантианская парадигма, ориентированная на приоритет познающего субъекта, стала обнаруживать односторонность своего подхода к гуманитарному познанию. Философская позиция позитивизма, принципиально изгнавшего из сознания исследователя «метафизические» модели гуманитарного познания, выявила свою неспособность действовать в качественно иной исследовательской ситуации. Если ученый стремится обобщать, «выделять границы относительной дискретности вечно бегущего потока» (как, например, А. Тойнби, который создал свой особый, цивилизационный подход ко всемирной истории), то он не может обойтись без философского, эпистемологического подхода к историческому познанию.

Требование репрезентативности источников и их соответствия исследовательским результатам, воспроизводимость выводов конкретного исследования, однозначность интерпретационных суждений – все это оказалось недостижимым в качественно новой ситуации. Интересно, что самые непримиримые ниспровергатели позитивистской методологии исследования не отрицали правомерности тех признаков научности, о которых заботились последователи Ланглуа и Сеньобоса. Напротив, они подтверждали их полезность в определенных пределах, их действенность в борьбе против «лживых и легковесных работ» в области исторического нарратива. Исследователь проблем исторического познания французский методолог А. И. Марру очень точно выразил суть проблемы. Эти правила и критерии, писал он о методологии Ланглуа и Сеньобоса, весьма хороши сами по себе, но они почти никогда не выполнимы на практике. Именно так, рассматривая ситуацию в исторической ретроспективе, мы можем сказать сегодня: строгие требования, выработанные в условиях хорошо исследованной, стабильной основы источников европейской истории, стали совершенно неэффективны при обращении к множественным моделям всемирной истории. Нужны были новые теоретические подходы, и они не замедлили появиться. Почти одновременно, в конце XIX – начале XX в., появились неокантианский и феноменологический подходы к проблемам гуманитарного познания.

Неокантианская парадигма связана с именами выдающихся философов баденской школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Неокантианская парадигма в качестве руководящего принципа исторического познания выбирает антитезу позитивизму. Она подчеркивает отличие гуманитарных наук от наук естественных и подчеркивает особую роль субъекта познания (исследователь, ученый, историк-философ) в эпистемологической ситуации познания.

В работах В. Виндельбанда – основателя и главы Баденской школы неокантианства, ректора Страсбургского (тогда немецкого) университета была обоснована идея принципиального различия предмета и метода наук о природе и исторической науки. Науки о природе изучают повторяющиеся, закономерно происходящие явления (номотетические науки), а историческая наука (науки о культуре), напротив, – индивидуальные, своеобразно взаимосвязанные явления (идиографические науки, изучающие не закономерности, но особенное – идиос). Г. Риккерт развил и дополнил это противопоставление наук о природе и наук о культуре по их методу, отмечая, что истинная форма познания присуща именно последним. В своей научной деятельности познающий субъект выделяет в идиографической реальности наиболее существенное, руководствуясь представлениями об истинных, вневременных, по сути этических, ценностях¹⁰⁰.

Методологическое обособление наук о культуре

Методологическое обособление гуманитарных наук стало мощным стимулом для их развития, поскольку высвобождало ученых от диктата механистических, упрощенных подходов к общественным явлениям, переносило акцент на исследование внутреннего мира человека. В рамках этой концепции были осознаны и обозначены принципиальные, специфические трудности познания человеческой психологии, внутреннего мира, скрытого от наблюдателя и проявляющегося во внешних, требующих интерпретации, знаковых системах. Огромная заслуга в этом принадлежит немецкому философу и историку культуры В. Дильтею, который развил учение о понимании (Другого) как специфическом методе наук о духе (в отличие от наук о природе). Во «Введении в науки о духе» Дильтей отмечал, что история имеет дело с людьми как с духовными целостностями и их структурами, с человеческой индивидуальностью в отличие от естественных наук, связанных с абстрактными обобщениями. Это противопоставление позднее легло в основу различения наук о природе и наук о культуре (духе), обоснованное в трудах Виндельбанда и Риккерта. Однако сам Дильтей гораздо глубже понимал соотношение между субъектом и объектом гуманитарного познания, подчеркивая его двойственную природу. «Все явления даны нам двояко; с одной стороны, они даны нам во внешнем восприятии, как чувственные предметы, и как таковые они объединены физической связью, но, с другой стороны, они обнаруживают ту связь живого единства, которую открывает нам углубление в собственный внутренний мир… Созерцанию, интуиции, в которых переживается жизнь целого, открывается во внешней данности явлений внутренняя, живая, божественная связь единства»¹⁰¹. Понимание внутреннего мира Другого, другой личности достигается, по Дильтею, путем сопереживания – особого способа интерпретации. Этот метод прежде всего важен по отношению к явлениям иной культуры. Для развития исторического метода ценным является положение Дильтея об «искусстве понимания письменно фиксированных жизненных проявлений», иначе говоря, о широком, философском методе истолкования (герменевтика) не только текста, но и стоящей за текстом личности. В начале XX в. свое развитие и конкретную разработку личностный подход нашел в историческом методе А. С. Лаппо-Данилевского. Русский мыслитель положил принцип «признания чужой одушевленности» в основу методологии исследования культуры.

Необходимость критического переосмысления проблем методологии исторического исследования, изменения профессиональных ориентаций историков стала еще более очевидной к началу 20-х годов. Свое наиболее яркое выражение борьба за изменение традиционных подходов нашла в трудах основателей наиболее влиятельного в западной науке направления – так называемой школы «Анналов». Непосредственным признаком необходимости перемен стало падение престижа исторической науки, ставшее особенно заметным после окончания Первой мировой войны. Обратившись к историческим исследованиям после окончания Первой мировой войны, гуманитарии обнаружили, что в общественном сознании статус исторической науки сильно изменился. Необходимость замены европоцентристской модели всемирного исторического процесса новой, многополюсной глобальной моделью осознавалась, как мы видели, наиболее крупными мыслителями уже давно. Но теперь новую реальность восприняли довольно широкие слои общества.

В решении новых исследовательских задач добротный профессионализм европоцентристской модели исторической науки оказался неэффективным. Он формировался в ситуации познания познанного, при относительно ограниченной эмпирической базе источников. Методы их изучения были многократно реализованы, обобщены и воспроизведены в ясных и относительно простых исследовательских приемах. В новой ситуации не приходилось говорить о разработанной базе источников глобальной истории. Прорыв в непознанную еще область истории многих и многих цивилизаций или культур (Шпенглер назвал 8, Тойнби – 21) требовал каких-то иных нетрадиционных методологий. Слишком велика была сфера эмпирически еще непознанного. Как вспоминал позднее один из основателей концепции новой глобальной истории Л. Февр, на глазах историков новая научная теория «ставила под вопрос извечную и традиционную идею причинности и тем самым опрокидывала понятие детерминизма, это неоспоримое основание всякой позитивной науки, этот несокрушимый столп старой классической истории. Познания наши внезапно превысили меру нашего разумения. Конкретное вдребезги разбило рамки абстрактного. Попытка объяснения мира с помощью ньютоновской, или рациональной, механики окончилась полным провалом. Старые теории необходимо было заменить новыми. Следовало пересмотреть все научные понятия, на которых покоилось до сих пор наше мировоззрение»¹⁰². Уже с начала XX в., когда наиболее глубоко мыслившие философы гуманитарного познания размышляли о необходимости глобального исторического мышления, резко обозначилось разделение научного сообщества на теоретиков, понимавших необходимость кардинального переосмысления методологии исторического исследования, и более широкого слоя традиционалистов, остававшихся в рамках узкоспециализированного, неотрефлексированного позитивистского представления о способах исторического изучения. Эту ситуацию еще до Первой мировой войны анализировал А. С. Лаппо-Данилевский в своей «Методологии истории» (1913). В этом труде русский ученый внимательно рассмотрел почти все новейшие издания по проблемам исторического метода, проанализировал теоретические основы наиболее значительных учебных пособий, по которым изучались методы работы историка в университетах России, а также на Западе (труды английского историка Э. Фримена, немецкого методолога Э. Бернгейма и французских профессоров Сорбонны Ш. В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса). Его общий вывод сводился, однако, к тому, что учебники исторического метода еще не содержат «цельного и систематического учения», носят отчасти прикладной, отчасти технический характер.

Несколько позже, уже после окончания Первой мировой войны и вынужденного отъезда из Советской России, другой русский мыслитель – Л. П. Карсавин вновь констатировал значительный прагматизм и отсутствие теоретического подхода к методологии исторического исследования, узкую специализированность основного состава практикующих историков. Карсавин остро полемизировал с таким подходом в своем новом труде «Философия истории», вышедшем в Берлине в 1923 г. «Нравы историков свидетельствуют о состоянии истории, – писал он. – А оно ныне характеризуется крайнею специализацией, то есть распадом целостного знания на самодовлеющие дисциплины, утратою идеи человечества. Распад доходит до того, что никто даже не задумывается над согласованием друг с другом разных исторических дисциплин. Историк религии не считает нужным оправдывать свое невежество в области экономической истории: “Это не моя специальность”. Палеограф с презрением смотрит на историков, незнакомых с тайнами его специальности: рано заниматься обобщениями – надо сперва собрать и “тщательно” издать весь материал. Точно возможно беспринципное собирание материала! Всякая попытка синтетического построения исторического процесса вызывает подозрительные сомнения. Против нее возражают: “Нельзя быть специалистом во всех областях. Синтез – дело популяризатора”. В чем же тогда дело историка?»¹⁰³ Карсавин, сложившийся как философ и методолог в совершенно иной интеллектуальной среде, не смог принять такого подхода.

Исторический факт и исторический источник в концепции «Анналов»

Одним из главных препятствий для развития новой исторической науки, по мнению Л. Февра, являлась приверженность историков к позитивистской, европоцентристской картине мира. Борьбе с традиционным позитивистским мышлением он посвятил ряд своих работ, позже переизданных под выразительным общим заголовком «Бои за историю». В 1929 г. Л. Февр вместе с другим выдающимся историком – М. Блоком основал ставший впоследствии наиболее влиятельным международным методологическим изданием журнал «Анналы». Журнал выступал за создание единой науки о человеке, за междисциплинарные контакты историков с представителями других наук, за «историю во всей ее полноте» (именно так называлась одна из полемических работ Февра)¹⁰⁴. При изучении новых сторон исторического процесса, малоисследованных культур стали совершенно невыполнимыми строгие критерии добротного профессионализма позитивистской методологии. Эти критерии были ориентированы на письменные тексты истории античности и средневековой Европы. Поэтому традиционные представления и связанные с ними исследовательские методики подверглись резкой критике сторонников новой глобальной историографии. Надежды историков нового поколения «Анналов» были связаны прежде всего с интенсификацией интеллектуальных усилий познающего субъекта – широко мыслящего, ставящего новые проблемы и преодолевающего пробелы в источниках с помощью интуитивного постижения не поддающейся рациональному объяснению реальности. В эпистемологической ситуации познания данный подход абсолютизирует возможности исследователя. Можно сравнить этот прорыв к глобальной истории, эмпирическая база которой еще не изучена и не может быть подготовлена в ближайшей перспективе, с деятельностью алхимика, пытающегося понять природу химических реакций. Он может рассчитывать только на интуитивное постижение, на гениальную догадку, на возможности своего интеллекта. Именно поэтому неокантианская парадигма исторического познания, возобладавшая в сознании историков рассматриваемого периода, так пристально изучает познавательные возможности ученого.

«Новый век очертил свое поле исследования, не ограниченное рамками одной национальности, и ученые вынуждены будут приспособить свой метод к интеллектуальным операциям более широкого масштаба», – писал А. Тойнби, начавший в 30-е годы публиковать свой новаторский труд¹⁰⁵. Именно Тойнби сделал смелую попытку создать цивилизационную модель глобальной истории человечества, предложив типологию. Л. Февр в работе «От Шпенглера к Тойнби»¹⁰⁶ (1936) отдавал должное смелости замысла ученого, говоря в то же время об «обольстительном историке-эссеисте, который взял на себя задачи сравнительной истории цивилизаций». Однако современники отмечали и огромные «белые пятна» и даже «картонные декорации», маскирующие пробелы в знании вопросов, еще не тронутых конкретными исследованиями. Яркие страницы труда Тойнби посвящены личности исследователя, ее формированию и становлению «вдохновения историка». Он выделяет такие качества ученого, как любопытство, восприимчивость, блуждающий огонек всеведения, критические реакции, творческие ответы. В начале своего обобщающего труда А. Тойнби пишет о необычайном (для историков предшествующих поколений) расширении поля деятельности исследователя в хронологическом и в географическом пространстве и в самом подходе: понять историю народа возможно лишь как часть истории человечества. Ученый отвергает саму мысль о возможности восполнить эмпирическую базу, адекватную той, которую сумела создать европоцентристская историография для своих исследовательских запросов. Он с сожалением вспоминает о Моммзене, который, подготовив свой шедевр – «Историю Римской республики», «потратил всю оставшуюся жизнь на составление полного собрания латинских надписей и издание энциклопедического собрания римского конституционного права»¹⁰⁷. При таком методологическом подходе источники выступают в безличной, пассивной роли. Для Тойнби, с одной стороны, неприемлема «готовность гончара превратиться в раба своей глины», а с другой стороны, особенно важно свойство человеческого ума смотреть на мир не как на неодушевленную природу, а как на целое, с острым ощущением присутствия или отсутствия в нем жизни. Тойнби утверждает возможность изучать целостное человечество, обсуждает перспективы сравнительного исследования цивилизаций, создания видовых моделей, их контактов и взаимодействий во времени и пространстве.

Основатели журнала «Анналы» (1929) проанализировали ту новую профессиональную ситуацию, в которой предстояло действовать историкам XX в., наметили реально возможные пути к ее изменению и предприняли чрезвычайно важные шаги на пути создания новой концепции науки о человеке. Но они не были властны изменить степень изученности источников этой новой науки. Новая ситуация, в которой действуют историки XX в. по сравнению с историками традиционной европоцентристской ориентации, исключает для них возможность применения традиционных критериев исследования. Было очевидно, что совокупность источников познания для решения новых задач должна быть принципиально иной, и не менее очевидно также и то, что для ее эмпирической разработки – выявления, описания, публикации, перевода на доступные для всего научного сообщества ученых языки – требуются длительные усилия. Единственно возможным для относительно быстрой профессиональной переориентированности историков стало изменение их психологических установок. Господствовавшие настроения ярко выражали эту новую ситуацию: активизация познавательных возможностей исследователя-историка и расширение междисциплинарных контактов историков с целью получить относительно готовые данные для своих исследовательских интерпретаций, используя сведения других наук, как гуманитарных, так и естественных. Позитивистская методология на этом этапе была отброшена за пределы престижных для историка занятий. Эпистемологическая триада – объект – субъект – их взаимодействие – для создания научного произведения переосмысливалась в неокантианском направлении. Приоритет объекта, характерный для позитивистской ориентации, заменялся приоритетом субъекта. Кредо позитивистской методологии выдвигало объект познания на первое место: история невозможна без изучения объектов познания (исторических источников). Она формулировалась в традиционных для данного направления формулах: «Тексты, тексты, ничего кроме текстов» (Н. Д. Фюстель де Куланж); «История создается по источникам. Их нет – нет и истории» (Ш. В. Ланглуа и Ш. Сеньобос); «Там, где молчат источники, нема и история» (Л. Альфан). Для того чтобы разрушить в сознании профессионалов представление об убедительности данной «знаменитой формулы», Л. Февр потратил немало усилий. В работе «Суд совести истории и историка» он, отдавая должное «знаменитой формуле», не утратившей своих неоценимых достоинств, писал далее, что «формула эта представляется опасной: она как бы противостояла общему направлению различных, но действующих заодно гуманитарных дисциплин. Она предполагала тесную связь между историей и письменностью – и это в тот самый момент, когда ученые, занимавшиеся исследованиями доисторического периода, – как показательно само это название! – старались восстановить без помощи текстов самую пространную из глав человеческой истории»¹⁰⁸. В критической рецензии на работу Ш. Сеньобоса и П. Н. Милюкова «История России» (1932) Февр иронично нарисовал образ эрудита, который «восседая на исполинской груде бумаги, сделанной из древесных опилок и замаранной анилиновыми красками… восседая на этой груде, именуемой… “документацией”», не видит других перспективных возможностей «не просто переписывать источники, а воссоздавать прошлое, прибегая для этого к помощи смежных дисциплин, подкрепляющих и дополняющих одна другую…»¹⁰⁹. Нетрудно понять, что у историков новых поколений пропадала всякая охота обращаться к трудоемким исследовательским процедурам с письменными текстами, когда результаты и предпринимаемые усилия оказывались столь различны между собой. В неокантианстве должна была измениться, и действительно изменилась, не только исследовательская, но и образовательная концепция. У историков послевоенного поколения сложилось достаточно устойчивое предубеждение против любых методологических рефлексий о том, с каким объектом они работают и какие исследовательские приемы постижения объективного знания являются для них общепринятыми. В том же смысле рассуждал и Р. Дж. Коллингвуд: «Иногда можно услышать жалобы, что сейчас накоплено так много сырого исторического материала, что полное его использование становится невозможным. Эти жалобы сопровождаются вздохами по добрым старым временам, когда книг было мало, библиотеки компактны, а историк мог надеяться полностью овладеть своим предметом»¹¹⁰. Английский методолог иронически называет фактографическую, описательную методику пересказывания источников «историей ножниц и клея». В его собственной концепции данный подход уступает место проблемному. В качестве смыслообразующей компоненты выступает активная деятельность самого историка как познающего субъекта.

Историческое прошлое в сознании историка

В отличие от позитивистской формулы о том, что без источников нет и истории, неокантианская утверждает: нет истории без историка. Решающую роль познающего субъекта в создании исторической науки, в генерировании научного знания раскрыл Р. Дж. Коллингвуд. Именно исследователь ставит проблему и выбирает совокупность данных для ее решения. Постановка проблемы и «основание» (совокупность данных для ее решения) взаимосвязаны: «Вопрос и основание в истории коррелятивны. Основанием является все, что позволяет вам получить ответ на ваш вопрос, вопрос, который вы задаете в данную минуту. Разумный вопрос (единственный тип вопроса, задаваемый человеком, компетентным в науке) – это вопрос, для получения ответа на который у вас, как вы полагаете, есть основания, или вы сможете их приобрести»¹¹¹. Стремясь разъяснить отличие своего подхода от подхода позитивистского (ориентированного на эмпирическую данность объекта), Коллингвуд пишет: «Историки ножниц и клея изучали периоды; они собирали все существующие свидетельства об ограниченной группе фактов, тщетно надеясь извлечь что-то ценное. Научные историки изучают проблемы – они ставят вопросы и, если они хорошие историки, задают такие вопросы, на которые можно получить ответ. Правильное понимание этой истины заставило Эркюля Пуаро выразить свое презрение к “людям-ищейкам”, ползающим по полу в надежде подобрать что-нибудь такое, что может оказаться ключом к разгадке преступления».

Коллингвуд сравнивал историка-исследователя с детективом, активизирующим для решения поставленной задачи все свои интеллектуальные возможности. Особенно интересно и глубоко исследовал Коллингвуд интеллектуальную деятельность историка. Такой историк-мыслитель не коллекционирует эмпирические данности, не расклеивает цитаты из источников в своем историческом нарративе, но генерирует новые знания о человеке. Коллингвуд убедительно показывает, что исторический факт не есть нечто, данное непосредственно в восприятии. Исторический метод заключается для него в интерпретации фактических данных. «Единственно возможное для него знание прошлого – опосредованное, выводное, или непрямое, знание»¹¹². История есть воспроизведение прошлого опыта в сознании историка. Исследование природы исторического мышления представляется Коллингвуду первостепенно необходимым, и вклад ученого в философию истории в данном направлении особенно ценен. По сути, он постоянно обращается к феноменологическому аспекту проблемы, т. е. не столько рассматривает природу мышления субъекта, сколько его отношение с предметом своего размышления – реальностью прошлого. Он постоянно обращается к проблеме произведения, документа, свидетельства. Однако объект исторического познания он не исследует системно – эта тема возникает лишь тогда, когда ученый рассматривает исследовательские ситуации историка как познающего субъекта.

В свете данного подхода проблема репрезентативности источников не может рассматриваться как самодостаточная. Коллингвуд, сравнивая работу исследователя с работой детектива, пишет: «Весьма разнородная совокупность вещественных доказательств преступления! Об этой совокупности, я думаю, с полной уверенностью можно сказать лишь одно: никто, вероятно, не сумел бы определить, из чего она будет состоять, до тех пор пока все вопросы, возникшие по ходу следствия, не будут разрешены. В научной же истории все может быть использовано в качестве оснований для логического вывода, и никто не может наперед знать, окажется ли выбранное историком основание плодотворным. Только применение его к объяснению конкретных событий может доказать его ценность»¹¹³. В принципе Коллингвуд, вероятно, прав, поскольку, конечно, в качестве высшего судьи результатов исследования и тех путей, которые он выбирает для их достижения, выступает сам ученый. Однако вопрос все же остается: возможно ли в этом случае воспроизведение результатов исследования, каковы критерии научности полученного нового знания? Если история есть воспроизведение прошлого опыта в сознании исследователя, то каким должно быть это произведение, что, собственно, представляет из себя тот исторический нарратив, который историк предлагает научному сообществу?

Труд Коллингвуда «Идея истории» имеет четко выраженную антипозитивистскую направленность. Как и полемические работы Февра, эти «бои» за историю нового типа имели целью развенчать в глазах нового поколения позитивистские догмы. Наследство позитивизма в современной историографии, по словам Коллингвуда, если брать фактографическую сторону, состоит «в комбинации беспрецедентного мастерства в решении маломасштабных проблем с беспрецедентной беспомощностью в решении проблем крупномасштабных»¹¹⁴. Эту полемическую направленность следует иметь в виду для более взвешенной интерпретации методологических позиций трудов этих выдающихся мыслителей. Не следует забывать, что ученые данного типа имели великолепную профессиональную университетскую подготовку, вобравшую в себя беспрецедентное мастерство конкретных исследований, и одновременно продвигались вперед, отталкиваясь от имевшегося высокого профессионального уровня мировой исторической науки. Их цель была в том, чтобы открыть новые возможности интенсификации личных возможностей ученого-интеллектуала, обратить его к решению новых масштабных задач – на основе профессионализма, а не вместо него.

Особый интерес для размышлений о проблемах методологии истории данного периода имеет «Апология истории, или Ремесло историка» М. Блока. К сожалению, книга не была завершена автором, так как создавалась в условиях оккупированной Франции. Она была издана благодаря усилиям Л. Февра и других последователей героически погибшего в 1944 г. М. Блока уже после окончания Второй мировой войны. Книга была посвящена утверждению высокого значения исторической науки, она раскрывала для читателя полное внутреннего напряжения пространство человеческой мысли, в котором реализуется ремесло историка.

Сразу же после Второй мировой войны вышел в свет еще один выдающийся труд, посвященный исторической науке и ее значению в современной культуре, – «Идея истории» Р. Дж. Коллингвуда. Книги Коллингвуда и Блока заставляли задуматься о месте ученого в современном обществе. Главы из книги М. Блока о ремесле историка-профессионала, об исследовательской методологии, о выборе проблематики исследования воспринимались неразрывно с самим фактом ее создания, в свете героического жизненного выбора ученого.

Еще один шаг на пути утверждения самодостаточности субъекта познания в изучении прошедшей реальности делает в 50-е гг. А. И. Марру. Методолог и историк средневековой культуры, Марру справедливо считал, что историческая наука, как и любая наука вообще, требует неустанных методологических рефлексий. Марру мыслил в рамках данной методологической парадигмы, придавая важное значение личным качествам историка, и прежде всего его способности воспроизводить в своем сознании психологию людей иной эпохи. Марру придавал особое значение и специальным исследованиям проблем методологии, теории исторического знания¹¹⁵. Особо подчеркивая (в ставшем уже традиционном антипозитивистском духе) значение субъекта, постигающего реальность прошлого прежде всего благодаря интерпретационным способностям к сопереживанию и интуитивному восприятию мира прошлого, Марру негативно оценивал возможности истории как науки об объективном знании. Позитивистские методики, наподобие предлагаемых Ланглуа и Сеньобосом, он считал наивными попытками достижения реального знания. Позиция Марру вызвала демарш историков-профессионалов, которые оспаривали предложенный им путь «сопереживания и симпатии» как единственный способ познания реальности прошлого.

Имеющее значительное влияние на культуру XX в., становление информационных наук произошло под знаком технологических приоритетов и не сопровождалось возникновением соизмеримых информационным технологиям гуманитарных идей, прежде всего фундаментальных понятий. В свою очередь, науки о культуре, на время отказавшись от широких сравнительных исследований мира природы и мира культуры, искусственно ограничили для себя возможности применения системного подхода, природы информации, поведения и др. Утверждалась мысль о неприемлемости для гуманитарных наук общенаучных критериев объективности познания, верификации и общезначимости требований научного сообщества к воспроизводимости результатов. Развитие же собственно исторического метода в рамках неокантианской парадигмы принесло наиболее значительные результаты в исследовании активной деятельности субъекта исторического познания.

Таким образом, методологические дискуссии антипозитивистской направленности сосредоточили главное внимание на познавательной деятельности историка. При этом в качестве главного критерия результативности его исследовательского метода выступает собственное суждение историка. Вопрос о том, создает ли наука общезначимые ценности, остается открытым. По логике такого суждения, ученый как художник судит себя согласно собственным и только собственным законам творчества. Не удивительно, что вследствие подобного взгляда на научную деятельность ее принципиальное отличие от деятельности художника стирается. Методология источниковедения как системное знание не находит для себя оснований. В массовом сознании данный подход реализуется в трактовках исследовательских методов работы с источниками как прикладных, технических, вспомогательных методик, не требующих ввиду их самоочевидности теоретического обоснования. Становится, следовательно, невозможным и реальный прогресс в развитии исследовательских методов. Влияние данной концептуальной парадигмы на общественное сознание оказалось весьма существенным – была сформирована и соответствующая модель профессионального образования историков, не способных совершенствовать исследовательскую методологию. Целостный подход к гуманитарному знанию как научному реализовался в рамках другой, феноменологической, философской парадигмы, научные основы которой сформулировал Э. Гуссерль.

Гуманитарное знание как строго научное

Противопоставление наук о природе и наук о культуре явилось определенным шагом вперед в области философии познания, позволяя преодолевать упрощенные натуралистические установки при изучении явлений истории и культуры. Но оно оставляло открытым главный вопрос научного познания – его познавательный метод, его возможности достигать строгих и доказательных исследовательских результатов. Как же при таком подходе формировать системное профессиональное образование гуманитария? Перспективы гуманитарного знания как строго научного – такова центральная эпистемологическая проблема новейшего времени, которую мировое научное сообщество с разных сторон рассматривает в течение всего XX в., начиная с трудов классика феноменологии, немецкого мыслителя Э. Гуссерля. Именно он обосновал идею единства науки, необходимость специального развития особого учения о научных методах, о ее логике. Подчеркивая принципиальную значимость строгого научного результата в гуманитарной области (равно как и в естественно-научной), он назвал одну из своих главных работ «Философия как строгая наука». Эта позиция оказалась необычайно созвучной представлениям русских теоретиков и историков научного знания. Труды Гуссерля почти сразу появились в прекрасных русских переводах (1909–1911).

Э. Гуссерль хорошо показал необходимость специального внимания к проблемам метода науки, его постоянного анализа, развития. Без этого, подчеркивал он, всякий прогресс знания был бы лишь случайностью. «Богатая фантазия, обширная память, способность к напряженному вниманию и т. п. – вещи все прекрасные, но интеллектуальное значение они имеют только для мыслящего существа, у которого обоснование и изобретение подчинены закономерным формам». Переход от наблюдения эмпирически данного объекта к научному выводу не может и не должен происходить безотчетно, сам процесс исследования совершенствуется и обогащается опытом. «Почему опытный мыслитель легче находит доказательства, чем неопытный? – ставил вопрос Гуссерль и отвечал: – Потому, что типы доказательств, вследствие многократного повторения, запечатлелись глубже и, следовательно, гораздо легче пробуждаются к деятельности и определяют направление мыслей»¹¹⁶.

Гуссерль писал об этом в период, когда сторонники неокантианского направления обосновывали принципиальное различие методов наук о природе и наук о культуре. Гуссерль, напротив, считал, что типологические, опирающиеся на реальные свойства явлений исследования необходимы и возможны во всех науках. Именно поэтому особенно важны исследования логики науки вообще и специальные исследования методологии каждой из них в отдельности. «В действительности же нам необходимо и то и другое: исследования по теории науки, в одинаковой степени касающиеся всех наук, и, как дополнение к ним, особые исследования, относящиеся к теории и методу отдельных наук и направленные на изучение особенности последних»¹¹⁷. Ученый глубоко убежден в необходимости системного подхода к методологии исследовательского процесса. «Мы говорим о такте и взоре филолога, математика и т. д. Кто же обладает им? Прошедший школу долголетнего опыта филолог, математик и т. д. Известные формы связей содержания вытекают из общей природы предметов каждой данной области, и они в свою очередь определяют типичные особенности форм обоснования, преобладающих именно в этой области. Это и есть базис для предвосхищающих научных догадок. Всякое исследование, изобретение, открытие покоится, таким образом, на закономерностях формы»¹¹⁸.

В познавательной ситуации любой науки реально существует объект познания (со своими конкретными свойствами) и имеется познающий субъект (также имеющий свои возможности и свойства). Позитивистская парадигма теории познания ставит акцент прежде всего на приоритетности изучения свойств объекта, его эмпирической данности. Неокантианская парадигма обращена к рассмотрению познавательных возможностей субъекта. Придя к убеждению, что «логика нашего времени не доросла до современной науки, которую она же призвана разъяснить», Гуссерль выступил с концепцией «нового обоснования чистой логики и теории познания». В центр внимания он ставил сущностную проблему – «отношения между субъективностью познавания и объективностью содержания познавания»¹¹⁹.

Уже в своих ранних работах 1900–1901 гг. Э. Гуссерль подверг теоретическому анализу противопоставление наук о природе и наук о психических явлениях. Он сосредоточил внимание на выявлении их общих черт, оценивая обособление как проявление кризиса гуманитарных наук, утрату научного статуса, и сосредоточил внимание на выявлении того общего, что делает познание научным. В русском переводе его труд появился в издании «Логос». На страницах последнего мы встречаем имена ученых, при ближнем участии которых этот Международный ежегодник по философии культуры был издан. Среди них имена А. И. Введенского, В. И. Вернадского, И. М. Гревса, Б. А. Кистяковского, А. С. Лаппо-Данилевского, Н. О. Лосского, П. Б. Струве, С. Л. Франка, А. А. Чупрова. Для многих из них в самом понятии Логос выражалось именно цельное знание, соединяющее понимание и объяснение, анализ и интуицию. Они разделяли идею гуманитарного знания как научного. Признавая специфичность гуманитарного познания, феноменологический подход в то же время исходит из единства подлинной, синтезирующей, строгой метанауки, которая должна отвечать критериям объективности, истинности познания, достоверности научных результатов.

Феноменология Гуссерля определяет цель познания как отношение между сознанием и бытием. В отличие от позитивистского подхода, принимающего фрагмент реальности (объект) как непосредственную эмпирическую данность, феноменологический подход обращен к анализу самого феномена взаимодействия субъекта с познаваемым объектом. Сознание обращено не столько внутрь себя (как в неокантианстве, когда, например, история рассматривается как воспроизведение прошлого опыта в сознании историка), сколько к реальности объекта. Сознание «мыслит предметное, и выявляет его как значимое, действительно существующее». В данной связи важно проведенное Гуссерлем различие между миросозерцанием познающего субъекта, представляемой им картиной мира и объективным научным знанием. «Миросозерцание и наука, – считал Гуссерль, – имеют свои различные источники, ценности, различные функции и свои различные способы действия и поучения. Миросозерцание нужно рассматривать как habitus и создание отдельной личности, науку же – как создание коллективного труда исследующих поколений». Исходя из этого различия Гуссерль сформулировал представление о личности ученого: «Наука – безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу научных значимостей, которая должна служить благополучию человечества». Русским сторонникам феноменологического подхода особенно близко было развиваемое Гуссерлем противопоставление глубокомыслия («мудрости») ученого теоретически ясной и четкой позиции подлинного ученого, стремящегося своим трудом уменьшить меру неопределенности и хаотичности в пространстве сложного и многозначного гуманитарного познания. «Глубокомыслие есть знак хаоса, – полагал Гуссерль, – который подлинная наука стремится превратить в космос – в простой, безусловно ясный порядок… Подлинная наука не знает глубокомыслия в пределах своего действительного учения. Каждая часть готовой науки есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непосредственно ясен и совсем не глубокомыслен. Глубокомыслие есть дело мудрости. Отвлеченная понятность и ясность есть дело строгой теории»¹²⁰.

Идеи феноменологии нашли свое развитие и конкретную реализацию в учении А. С. Лаппо-Данилевского о принципах исторического и, более широко, гуманитарного познания. Теоретико-познавательная концепция Лаппо-Данилевского не разделяла в своей сущности неокантианского противопоставления наук по их предмету и методам. Для него номотетический (исследование типологических, повторяющихся явлений) и идиографический (исследование структурных взаимосвязей явления) подходы представляют дополняющие друг друга по направленности аспекты исследования явлений природы и общества. Синтез этих двух подходов представлялся ученому как наиболее результативный способ более полного охвата типологических и индивидуальных особенностей изучаемой реальности.

Источниковедческая парадигма методологии истории

В конце XIX – начале XX в. изучение источников на Западе оставалось на уровне позитивистского обобщения методов критического изучения текстов источника. Подготовительная критика (предметом которой было определение подлинности, места и времени создания находящегося в распоряжении историка текста по его внешним особенностям, изучаемым приемами вспомогательных дисциплин), критика происхождения (установление автора источника) и негативная внутренняя критика истинности и точности передачи им фактов, сравнительный анализ фактических свидетельств (согласование фактов) – эти основные этапы изучения источника, обобщавшие практический опыт исследования, не поднимались до уровня теоретического обобщения. Они оставались в целом обобщением эмпирического опыта исследовательской практики. Главное состояло в том, что данная позитивистская методика рассматривала источник не как целостный феномен, а только как средство получения так называемых фактов. Извлекая их из источника, исследователь уже не обращался к источнику. При таком подходе методика внешней и внутренней критики оставалась вспомогательным и ограниченным процессом систематизации информационных блоков, не ставился вопрос о более глубокой интерпретации самого понятия источника. Такой подход не дает возможности изучать исторический источник концептуально и целостно.

Концепция учения об источниках сформировалась на другой методологической основе – в русской гуманитарной науке. Во второй половине и особенно в конце XIX в., когда, как мы видели, критика и интерпретация источника стали трактоваться в Западной Европе как вспомогательный, подготовительный этап в исторической науке, русские ученые сохранили интерес к цельности изучения произведений, к источнику как главной цели исследования. В множестве крупных классических трудов русских историков и филологов того времени исследовались выдающиеся произведения прошлого или определенные виды (жанры). В работах, посвященных «Повести временных лет», древнейшим русским летописным сводам, выдающийся русский филолог и историк А. А. Шахматов представляет летописание как особый вид (жанр) исторического повествования. Эти исследования – об авторах и способах создания летописных произведений, размышление об отношении авторов к историческому материалу, о политических пристрастиях летописца.

Классические примеры трудов о произведениях и об их авторах – работы В. О. Ключевского и С. М. Середонина. В. О. Ключевский в книге «Сказания иностранцев о Московском государстве» (М., 1866) рассматривает записки путешественников о Московском государстве XV–XVII вв. как особый вид исторических источников¹²¹. Автор исследует вопрос, что представляют собой известия иностранцев, описывающих свои непосредственные впечатления от страны пребывания, что они дают для изучения ее жизни. Этот подход развивал С. М. Середонин, анализируя записки англичан о России XVI в., в частности сочинения английского дипломата Дж. Флетчера о политической системе Российского государства XVI в.

Ряд исследователей занимались изучением житийной литературы как исторического источника. Наиболее завершенным трудом этого рода является книга В. О. Ключевского «Древнерусские жития святых как исторический источник» (М., 1871). Много внимания он уделил обзору житийной литературы, отысканию и изучению сохранившихся текстов житий. Ключевский не ограничился эвристическим аспектом исследования: он выявил характерные черты житийных произведений как особого вида источников, раскрыл специфику отражения в них социальных фактов, подробно рассмотрел вопрос о достоверности свидетельств этого вида источников. Он отметил, что образ святого в житийной литературе предельно схематизирован и реальные черты его личности подвергаются стилизации в соответствии с законами жанра, из-за чего «житие так относится к биографии святого, как икона к портрету». С точки зрения Ключевского, в житиях наиболее достоверными являются рассказы о чудесах, связанных с культом святого. В этих, подчас наивных, рассказах Ключевский видит отражение народной жизни, уровня массового сознания, социальной психологии среды и эпохи, в которых бытовали и могли возникать подобные «рассказы о чудесах». Ключевский создал особое направление источниковедческого исследования – комплексный анализ большой группы произведений, принадлежащих к одному виду. Данный видовой подход способствует раскрытию особенностей отражения социальной информации в подобных источниках, выявлению связи авторства и назначения источника с характерным отбором информации, степенью ее достоверности.

Этот источниковедческий подход ярко проявился и в отношении Ключевского к другим видам источников, например к запискам современников о политических событиях их времени. Ознакомившись с сочинением С. Ф. Платонова, рассмотревшего записки русских людей о Смутном времени XVII в., Ключевский вступил с ним в полемику. Он обосновал новый подход к запискам, показал особенности такого вида исторических источников, отмечая их ценность в отражении мыслей, чувств и впечатлений людей своего времени. В этом отклике на работу Платонова Ключевский ясно показал специфику проблемы достоверности исторического источника, неоднозначность и сложность этого понятия. Будучи не всегда достоверными с точки зрения фактографической, событийной истории, записки достоверны с более общей, социально-психологической, стороны как отражение противоречивых чувств и мыслей, которые вызывают у современников политические события текущей жизни.

Русские историки и филологи видели в работе с источниками не только подготовительный, незавершенный этап работы исследователя, что было характерно для позитивистского направления в западной историографии. Они были склонны находить в этой работе особую завершенность, стремились научить своих учеников и последователей системному подходу к источниковедению.

Такой подход развивал в своих трудах известный историк и источниковед, исследователь русских летописей как особого вида исторических произведений прошлого, выдающийся педагог (основатель Высших женских курсов, по его имени названных Бестужевскими) К. Н. Бестужев-Рюмин. Он обосновал свою концепцию методов исторического исследования в работе, написанной в связи с выходом в свет книги известного английского историка Э. Фримена «Методы исторического исследования» (1886). Фримен касался многих вопросов исторического метода, в частности понятия истории, которая изучает человека, по его мнению, главным образом «как существо политическое». Кратко рассмотрев вспомогательные науки, к которым причислял довольно разнородные области знания – от геологии до филологии и права, он высказал суждения об истинности исторического знания, о подлинности и достоверности источников. Фримен охарактеризовал некоторые виды исторических источников, попытавшись их классифицировать (как документальные памятники и повествовательные источники). Автора почти не интересовала теоретическая сторона методологии истории; его изложение изобилует конкретными примерами и ситуациями, с которыми встречается историк в своей работе. В равной мере знакомый с исследованием как древней, так и новой истории Англии, Фримен использовал примеры из собственного опыта.

Книгу Фримена его западные коллеги восприняли критически. Многим казалась странной сама идея изложения методов исторического исследования в систематизированном виде. На Западе ученые придерживались мнения, что обучить этим методам возможно лишь на практике, в непосредственном общении преподавателя с учениками. В России, напротив, и идея и сама книга нашли заинтересованный и развернутый отклик. К. Н. Бестужев-Рюмин в Журнале Министерства народного просвещения выступил со статьей-рецензией «Методы исторического изучения», что само по себе свидетельствовало о внимании педагогов высшей и средней школы России к вопросам методологии истории. Книга английского ученого нашла в лице Бестужева-Рюмина внимательного рецензента, талантливого интерпретатора. Однако главный акцент русский ученый сделал на принципиальном различии в подходе к проблеме, на развитии единого взгляда на методы исторического исследования. Отмечалась важность различения науки и простого знания: подчеркивалось, что наука – это прежде всего учение, систематическое и методическое знание. Знания накапливаются эмпирическим путем, но становятся наукой тогда и только тогда, когда устанавливается их системная связь. Собрание разнородных сведений еще не является наукой. «Мы привыкли различать эти понятия (т. е. науку и знания. – О. М.)», – писал Бестужев-Рюмин, идентифицируя последователей собственной источниковедческой школы с философски ориентированными германскими методологами, различающими терминологически и по существу науку от эмпирически накопленного знания.

Бестужев-Рюмин высказал мнение о необходимости достаточно ясно обозначить отношение истории к другим наукам (определить ее место в системе современного знания, как сказали бы мы теперь). Одной из центральных у Бестужева-Рюмина являлась идея о необходимости систематического обозначения всех типов источников, цельного освещения основ исторической критики. В этом высказывании прослеживается авторская концепция источниковедения, в которой присутствует и источниковедческая эвристика (обзор основных «разрядов», т. е. видов, источников), и системное изложение методов критического анализа. Различаются представления русского и английского ученых о том, для чего, собственно, историку нужно знать источники. «Для того чтобы, – считал Фримен, – иметь исторический текст, заметить ошибку чужого изложения». Бестужев-Рюмин, напротив, полагал, что этого недостаточно: он делал акцент на системном подходе к источникам, на необходимости иметь целостное представление обо всех источниках. «Для историка обязательно иметь общее понятие о главных источниках всех народов и даже (поверхностное) знакомство с ними, т. е. в пределах отмежеванной им себе специальности», – писал он. Бестужев-Рюмин ясно видел суть различия в подходах к методам исторического изучения английского коллеги и своего собственного, отмечая несистемный подход английского ученого к методологии истории и в то же время подчеркивая большую ценность использования в книге богатого исследовательского опыта автора.

Различие в подходах к проблемам методологии истории, наметившееся уже в 80-х годах XIX в., в дальнейшем еще более углубилось. По существу, как целостное и систематическое учение об источниках сложилось именно в науке и в высшей школе России предреволюционного периода. Главную роль в этом сыграл труд А. С. Лаппо-Данилевского «Методология истории»¹²².

А. С. Лаппо-Данилевский (1863–1918) – ученый, профессор высшей школы, академик, автор многих крупных работ по проблемам общества, государства, права и научной мысли России, руководитель ряда международных программ в области гуманитарного знания. Он – член Международного социологического института, Международной ассоциации академий, секретарь съезда ее представителей в Петербурге (1913), участник всех международных конгрессов историков, происходивших при его жизни, один из инициаторов и учредителей социологического общества имени М. М. Ковалевского, организованного в России в 1916 г.

Концепция методологии источниковедения А. С. Лаппо-Данилевского – новая парадигма, т. е. строго научная теория, обосновавшая учение об источниках. Изучение всей предшествующей литературы – философской, правовой, филологической, исторической – привело ученого к убеждению: «Методология источниковедения до сих пор еще не представляет цельного и систематически развитого учения: одни предлагают, например, взамен такого учения только обозрение конкретно данных исторических источников, их коллекций и изданий, в связи с “эвристикой”, и отводят особое место критике; другие готовы отождествить методологию источниковедения с “критикой”, понимая ее в широком смысле; третьи изучают исторические источники в их генезисе, например, в зависимости от тех условий и форм общественной жизни, благодаря которым они возникли, и т. п.»¹²³.

Постановка вопроса о методологии источниковедения как цельного и систематического учения была новаторской. Она противостояла тому позитивистскому представлению о методах работы с источниками, согласно которому все они трактовались если не как технические приемы, то, во всяком случае, как лишь подготовительный, вспомогательный этап исторического исследования, приводивший к подлинному синтезу исторического обобщения. А. С. Лаппо-Данилевский открыл новый этап в формировании источниковедения как целостной науки об источниках. Ученый поставил своей задачей последовательно изложить основные понятия источниковедения и систему его методов. В книге рассмотрены понятие об историческом источнике, главнейшие виды исторических источников, принципы их классификации, характеризуется сущность методов интерпретации и критики и, наконец, обосновывается значение исторических источников. Автор подчеркивает, что это учение «рассматривает то общее, что обнаруживается в научных приемах самых разнообразных исторических дисциплин, например: в истории языка, в истории философии, религии, науки, искусства и литературы, в истории хозяйства и финансов, в истории права и т. п.»¹²⁴.

В центре его учения – понятие об источнике. Лаппо-Данилевский исходит из того, что непосредственному, чувственному восприятию доступна лишь самая незначительная часть действительности. Остальная же известна лишь по ее остаткам или из чужих наблюдений, воспоминаний и оценок, в свою очередь доступных чувственному восприятию исследователя. Источник для Лаппо-Данилевского – продукт человеческого творчества в самом широком смысле слова. Ученый создал свою научную школу, идеи которой вдохновили множество социальных мыслителей, историков, правоведов, филологов, социологов, историков науки в России и на Западе.

«Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского рассматривает теоретико-познавательную основу единой науки истории (он говорит об историке, социологе и психологе, имеющих общий объект изучения, но подходящих к нему с разных сторон), понятой как единое знание о человеке, а точнее – о человечестве. Автор исходит из идеи единства «мирового целого», в котором человечество составляет его особую, качественно отличную часть, «носительницу сознания». Основополагающей для данной парадигмы является принципиальная идея признания чужой одушевленности, духовное общение и взаимодействие субъекта познания (историка) с его объектом (одушевленным объектом, а следовательно, также и субъектом). Это взаимодействие понимается как разумное и целенаправленное. Идея сознательной, активной личности, воздействующей на окружающую среду, находит развитие в парадигме Вернадского о разумной человеческой деятельности, преобразующей мировое целое. Науки о природе и науки о культуре взаимосвязаны, взаимодополняемы. «Историк-специалист, – утверждает Лаппо-Данилевский, – рассуждает не о мире, как о целом, и не о воздействии на него каждой его части, а ограничивает объект своего изучения именно той индивидуальной частью мирового целого, которая преимущественно известна ему как носительница сознания, воздействующая, в качестве таковой, на мировое целое и в зависимости от него действующая»¹²⁵.

Важнейшим постулатом данной парадигмы является утверждение объективности гуманитарного познания, его научности. Ученый особо останавливается на вопросе об интуитивизме, выступая против его абсолютизации, возведения в принцип познания. Для Лаппо-Данилевского гуманитарное знание прежде всего часть единого знания, оно утверждается на принципах строгой научности. Ему свойственны системность, логичность, доказательность выводов. Критерии доказательности научной истины соотносятся с реальными – чувственно-воспринимаемыми – объектами совокупностью произведений, источников. Человечество рассматривается как целостность во времени и пространстве («часть мирового целого») и, в свою очередь, как «эволюционное целое» (во времени) и «коэкзистенциальное целое» (на каждый данный момент времени). Именно такой подход позволяет «установить историческое значение каждого отдельно взятого факта, группы, серии, народа и т. п. в надлежащей полноте…»¹²⁶. Целостность человечества как объекта познания в рамках данной концепции отнюдь не означает его трактовки как некоего организма, «великого существа» в духе позднего О. Конта. Напротив, с контовским позитивизмом Лаппо-Данилевский вступает в дискуссию, поскольку реанимация догмы «растворения человеческой личности в массе» кажется ученому весьма опасной тенденцией общественной мысли. Феномен человеческой личности, сознания является для него основополагающим, он реализуется в произведении и воспринимается в общении, исходным принципом для которого выступает признание чужой одушевленности. Этот принцип трактуется также и в качестве нравственного постулата – научного, психологического, этического приоритета.

Феномен человеческого общения – главную проблему эпистемологии и новейшего гуманитарного знания – ученый рассматривает не столько в его буквальном смысле (личное общение) или метафорически (диалог культур), сколько прежде всего в опосредованной, материализованной форме. Человек как личность выражает себя через создание произведений, а они, в свою очередь, расширяют пространственные и хронологические рамки человеческого общения. Источник – «реализованный продукт человеческой психики», и в этом смысле действительность. Совокупность произведений, созданных людьми, предоставляет реальную возможность изучения человечества, дает основу гуманитарному познанию, науке о человеке. Источники как эмпирическая данность и человечество как проблема если не адекватны друг другу, то, безусловно, фундаментально соотнесены. Для познания этой соотнесенности необходима единая методология. Поэтому в методологии истории (гуманитарном знании в целом) различаются два уровня. Каждый из них самодостаточен, но их синтез открывает новые качественные возможности понимания (построения) феномена человеческой культуры.

Первый уровень («методология источниковедения») представлен системой методов, воссоздающих произведение (источник) как явление культуры определенного времени. В ходе исследования источник изучается, анализируется и интерпретируется таким, каким задумал и осуществил его автор, и далее – более широко – таким, каким его, возможно, и не осознавали автор и его современники – как явление культуры данного времени. Второй уровень («методология исторического построения») состоит из системы методов, которые позволяют, исходя из реальности источника как части данной культуры, воссоздать ее самое. Например, установив, что в данное время создавались частноправовые документы (на уровне методологии источниковедения), можно определить состояние правовой культуры общества (на уровне методологии исторического построения). Последующее развитие данной концепции подтвердило верность ее основных постулатов и ее применимость к изучению различных видов и типов источников как социальных реальностей. Проведя произведение сквозь «горнило источниковедения» (выражение С. Н. Валка), гуманитарий открывает новые возможности изучения культуры в целом.

Для гуманитария исторический источник в конкретной эмпирической данности становится основой понимания его как реального остатка своей эпохи. Карсавин очень точно отметил особенность момента встречи познающего субъекта с реальностью своего объекта на уровне методологии источниковедения. «Историк должен проделать “черную работу” над источниками… чтобы в процессе ее уловить самое сущность исторического. – Она лучше и легче всего улавливается в ограниченной области источниковедения, где нет соблазнов отдаться на волю легкомысленных и шаблонных схем…»¹²⁷. Лаппо-Данилевский понимал методологию источниковедения как «цельное и систематическое учение» (в отличие от других концепций критики источников, обзор которых он дает в своем труде). Его последователи и ученики А. Е. Пресняков и С. Н. Валк, развивая и интерпретируя основные положения данной концепции, особо подчеркивали самодостаточность исследований, имеющих целью изучение произведения как явления культуры. Они справедливо видели методологическую общность взглядов двух выдающихся историков – A. С. Лаппо-Данилевского и А. А. Шахматова, отмечали плодотворность данной методологии в исследовании явлений культуры. В то же время один из наиболее глубоких интерпретаторов данной парадигмы С. Н. Валк ясно представлял себе трудную судьбу этого учения, не надеялся на его быстрое и безоговорочное признание, особенно в среде позитивистски ориентированных историков. «Как и все научное наследие (А. С. Лаппо-Данилевского. – О. М.), – писал он, – этот труд в той же мере индивидуален и столь же вне сферы господствующих русских исторических направлений. Это последнее, а также та высота научного уровня, которая требуется для того, чтобы приобщиться к трудам А. С., заставляют иногда с тревогою следить за судьбой идей А. С. в их посмертном развитии. Лишь неустанным и общим трудом можно придать им новую жизнь и привести к полному раскрытию их основоначала»¹²⁸.

Таким образом, теоретико-познавательная парадигма Лаппо-Данилевского содержит особую интерпретацию проблемы субъекта и объекта исторического познания. Методологические дискуссии XX в. выявили в основном два пути осмысления данной проблемы. Один сосредоточен на субъекте познания, подчеркивает принципиальное значение его личных способностей понимания, другой акцентирует возможности познания реально существующих структур с помощью типологических моделей. Методология A. С. Лаппо-Данилевского открывает новые возможности понимания – не просто понимания познающим субъектом обобщенной модели реальности, но признания чужой одушевленности. Познание в этом случае выступает как диалог двух субъектов – создателя источника и его исследователя.

Фундаментальные принципы методологии источниковедения таковы: обращение к произведению (источнику познания) как предпосылка научности познания; изучение феномена человеческого общения преимущественно в его опосредованной, материализованной в источнике форме; обращение к произведению как к источнику, позволяющему наблюдать личность (или сообщество) в ключевые моменты целенаправленной созидательной деятельности, и следовательно, в высшие моменты самовыражения.

Источниковедение в России XX в. основано на характерном для русской культуры принципе подхода к социальным явлениям. Самое главное в нем – ориентация на изучение произведений, созданных человеком в процессе его целенаправленной, осознанной деятельности. Эти произведения интерпретируются как социальные явления, реально существующие элементы культуры общества и – более широко – мирового целого. Цель их изучения состоит в том, чтобы узнать о людях, создавших эти произведения, и о том обществе, в котором они могли реализоваться именно таким образом. В данном качестве произведения выступают как источники социальной информации, а сам данный подход – как источниковедческий. A. С. Лаппо-Данилевский дал в своих трудах («Методология истории» и «Очерк русской дипломатики частных актов») теоретическое обоснование, логическое изложение и практическое применение к конкретным видам источников методологии источниковедения. Второй том «Методологии истории» посвящен изложению принципов методологии источниковедения. Эти же принципы, идеи и теоретико-познавательные методы глубоко и разносторонне интерпретировали и развивали его единомышленники – С. Ф. Ольденбург, И. М. Гревс, А. Е. Пресняков, Б. А. Романов, С. Н. Валк, Г. В. Вернадский и другие.

В центре философской парадигмы Лаппо-Данилевского – целенаправленная, осознанная человеческая деятельность как главный предмет исследования. «В первых редакциях курса методологии истории, – вспоминал его ученик А. Е. Пресняков, – он говорил о космическом смысле социального развития, о “реорганизации вселенной” как предельном моменте развития исторического процесса, реорганизации мирового целого взаимодействием на него “великой индивидуальности человечества”». Пресняков отмечал «своеобразие и неожиданно-родственность его идей идеям Н. Ф. Федорова, его философии истории»¹²⁹.

Надо отметить также общность идей Лаппо-Данилевского с идеями В. И. Вернадского. Несомненно, позиции обоих ученых сближало представление о тесной связи науки и жизни, о цели, состоящей в работе для культурного роста личности и народа. Им была очень близка идея созидательной активной человеческой деятельности, изменяющей мировое целое¹³⁰. О научном общении этих ученых, о влиянии Лаппо-Данилевского на философские взгляды Вернадского имеются прямые свидетельства. Начатые еще в молодые годы, научные контакты были, вероятно, продолжены на новом уровне, когда сын В. И. Вернадского – Г. В. Вернадский, будущий известный историк, стал учеником А. С. Лаппо-Данилевского. Без понимания общности идей двух мыслителей парадигма Вернадского о человеческой деятельности, преобразующей мировое целое, остается хотя и достаточно известной, но не вполне точно интерпретированной. Для феноменологии обоих мыслителей принципиальное значение имеет идея разумного, осознанного человеческого творчества (ее высшим проявлением они считают творчество научное, придавая поэтому личности ученого особое значение). В процессе целенаправленной осознанной деятельности создаются ее интеллектуальные продукты, произведения. Вернадский эту идею развивал в естественно-научном направлении: он говорил о созидающей «геологической» силе, формирующей ноосферу, новый облик планеты и даже космоса. У Лаппо-Данилевского она более развита в гуманитарном направлении: интеллектуальный продукт человеческой деятельности служит источником информации, средством идентификации человека в мировом пространстве – историческим источником. Так возникает фундаментальное для данной парадигмы понятие исторического источника.

Существует еще один принципиально важный момент: если личное общение людей ограничено временем и пространством, то произведения, целенаправленно и осознанно созданные людьми, несут информацию о своем создателе и, следовательно, дают реальную возможность культурного общения с человечеством, с мировым целым. Произведение – продукт человеческой созидательной деятельности, явление культуры. Система методов его познания и есть предмет методологии источниковедения как цельного и систематического учения об источниках. «Источник – реализованный продукт человеческой психики»¹³¹, – считает Лаппо-Данилевский. Именно потому он и обладает характерными особенностями, отличающими его от произведений природы, что он оказывается результатом целеполагающей деятельности человека, его намеренным продуктом. Именно исторический источник дает науке реальную возможность связывать конкретные явления с целостностью социального развития. По-своему формулировал взаимосвязь источника и мирового целого в «Теории истории» Л. П. Карсавин. Он писал: «В истории всякое, даже самое частное исследование, даже исследование взаимоотношений между несколькими рукописями одного источника, само собою будет исследованием общеисторического характера и значения и возможно только на почве его связи с познанием целокупности социального развития»¹³². Источники, согласно Карсавину, обеспечивают реальную основу объективного социального познания.

Методология источниковедения в таком широком понимании не могла формироваться в рамках одной науки, даже если эта наука – история. Поставив в центр мирового целого человеческую деятельность, данная концепция открыла возможность широкого междисциплинарного взаимодействия ученых. Позицию Лаппо-Данилевского развивали ученые разных поколений, среди которых были А. Е. Пресняков, П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, С. Н. Валк, А. И. Андреев, Б. А. Романов, Т. И. Райнов, Г. В. Вернадский, Ш. З. Элиава. Людей талантливых, оставивших свое имя в науке и в общественной деятельности, привлекали личность и идеи А. С. Лаппо-Данилевского, несмотря на разные профессиональные интересы (С. Ф. Ольденбург – санскритолог, востоковед, А. А. Кауфман – экономист и статистик, И. И. Лапшин – философ, исследователь законов мышления и форм познания, И. М. Гревс – медиевист, П. А. Сорокин – политик и социолог, Н. Д. Кондратьев – экономист, исследователь хозяйственных изменений в жизни общества).

Если попытаться определить общие для этих ученых черты, то прежде всего следует назвать стремление к целостному рассмотрению определенных аспектов гуманитарной культуры, интерес к продукту интеллектуальной деятельности человека как к явлению культуры. Им было органически присуще соединение гуманитарного и естественнонаучного знания, в их трудах широко и полно реализовалась философская, мировоззренческая основа методологии истории. О «естественном союзе философии и эмпирической науки» в исследовательской и педагогической деятельности Лаппо-Данилевского писали историк науки Т. И. Райнов и философ Н. В. Болдырев. Методология источниковедения – не только философская парадигма, а вполне конкретный метод исследования исторических источников, основа профессионализма, ремесла историка. Эта сторона источниковедения в течение ряда лет разрабатывалась в семинаре Лаппо-Данилевского, посвященном изучению особого раздела источниковедения русской истории – частноправовых актов. Данный круг источников, имеющий важное значение в истории становления основ гражданского общества и правового государства, был выдвинут как первоочередной для осуществления широкой поисковой, исследовательской, публикаторской деятельности русских источниковедов. Частные акты отражали один из наиболее острых, существенно значимых вопросов современности – становление прав личности, имущественных прав, гарантии которых составляют необходимое условие развития гражданского общества. Вот почему правовая наука в России конца XIX – начала XX в. уделяет им особое внимание. Эти вопросы были близки Лаппо-Данилевскому и его школе. Именно по правовым вопросам (о смертной казни и ее отмене) ученый выступал в Государственном совете (его членом он был от Академии наук), а в 1917 г. работал в комиссии Ф. Ф. Кокошкина по подготовке правовых актов Учредительного собрания. Обращение к частноправовым актам как к предмету специального источниковедческого исследования можно рассматривать и в более широком контексте борьбы за правовое сознание, за становление политической культуры в России. Это направление было продолжено его учениками¹³³.

Концепция методологии источниковедения нашла свое завершение в книге Лаппо-Данилевского «Очерк русской дипломатики частных актов» (1920). Частноправовые документы, фиксирующие договорные отношения между людьми, здесь рассматриваются прежде всего «как исторические явления в жизни народов, как продукты их культуры». Исследователь выясняет, проводя источниковедческий анализ, функции частноправового акта в данном обществе, состав документа, его формуляр, интерпретирует правовые нормы, соотносит норму и действительность. Не ограничиваясь разделением акта на ряд отдельных суждений и свидетельств, историк обращался к его синтезу (Лаппо-Данилевский предпочитал термин «историческое построение» документа).

Завершить исследование частноправового акта означает, как отмечал, разъясняя данную идею, ученик Лаппо-Данилевского С. Н. Валк, «включить его в историческое целое», в конечном же счете – «в целое культуры». На этой идее своего учителя Валк останавливался подробно: ее главную сущность составляет культурологический подход, характерный для методологии источниковедения. «С мыслью об охранении культуры и ее необходимой основы начат “Очерк” и ею же он заканчивается», – подытоживал Валк свой точный и глубокий разбор «Очерка русской дипломатики частных актов». На наш взгляд, эта работа Валка интерпретирует методологию источниковедения наиболее близко к замыслу ее создателя.

Талантливый последователь Лаппо-Данилевского оказался прав и в предвидении трудной судьбы концепции своего учителя: причину Валк видел, во-первых, в том, что концепция была далека от профессиональных представлений; во-вторых, в том, что широкому признанию концепции в историческом сознании эпохи долго будет препятствовать исключительно высокий интеллектуальный, по существу, философский уровень «Методологии истории».

В работах С. Н. Валка, А. Е. Преснякова, И. М. Гревса начала 20-х гг. идеи А. С. Лаппо-Данилевского были разносторонне интерпретированы и творчески развиты. Одновременно в них содержались вполне обоснованные опасения относительно того, что традиционно мыслящие специалисты, далекие от философских трактовок ремесла историка, не воспримут эти идеи. Аналогичные опасения, как известно, высказали позже ученые новой исторической школы на Западе, где развернулись «бои за историю», за новые подходы к проблемам социального познания. В статье «Воспоминания ученика» С. Н. Валк представил сущность ситуации на конкретном примере семинара А. С. Лаппо-Данилевского по изучению актовых источников. Вспоминая многолетнюю работу семинара, Валк отмечал, что среди его участников выявились три психологических типа исследователей, по существу, три разных менталитета: одни сосредоточились на библиографическом описании актов (создание «банка данных»); другие – на традиционной критике актов как источников фактических сведений; и только немногие восприняли как приоритетную главную идею учителя – подход к частноправовым актам как к явлениям, реально составляющим целостность культуры.

Проблему менталитета историка-позитивиста, но с несколько иной стороны, рассмотрел А. Е. Пресняков, давший в статье о В. О. Ключевском обобщенный образ историка. Такой историк озабочен лишь тем, как добыть из источника искомые факты, он оставляет без внимания своеобразие самого источника как особого культурного объекта. В книге о Лаппо-Данилевском Пресняков отнюдь не делал секрета из того, что идеи учителя разделяли далеко не все историки Петербургского университета, в котором признанным лидером исторической школы был С. Ф. Платонов, а уж тем более историками московской школы.

Подход к источнику как к целостному произведению, явлению культуры своего времени, по существу, определяет суть новой методологии источниковедения. Данный подход нашел свое подтверждение на ином материале, в трудах другого гениального русского ученого – А. А. Шахматова, посвященных русскому летописанию. Шахматов, в отличие от Лаппо-Данилевского, не давал теоретического обоснования нового подхода, но реализовал его при исследовании русских летописей.

На общность понимания источника прежде всего как произведения своей эпохи Лаппо-Данилевским и Шахматовым обратил внимание С. Н. Валк, ее отмечал А. Е. Пресняков. С. Ф. Платонов, в целом представлявший другое направление в историческом исследовании, обращался к той же проблеме, сопоставляя подход к летописям К. Н. Бестужева-Рюмина и бесспорно новаторский подход А. А. Шахматова.

Бестужев-Рюмин трактовал летописи только как исторический источник, не рассматривая их как особый вид древнерусской письменности. Н. Л. Рубинштейн напишет позднее, что «каждый элемент летописного свода Шахматов рассматривает как продукт определенных исторических условий, как конкретное историческое явление, продукт и отражение определенной исторической среды… Тем самым решение источниковедческой проблемы выносится Шахматовым за рамки самого источника и его текстового изучения и переносится на общеисторическую почву»¹³⁴. По мнению Рубинштейна, именно это дает совершенно новые возможности самой критике текста. Иначе говоря, историк переносит акцент с критики отдельных свидетельств путем их сравнения на интерпретационные методы. Не случайно проблемы интерпретации (индивидуальная, общая, техническая и психологическая) занимают столь видное место в методологии источниковедения А. С. Лаппо-Данилевского.

Культурологическая триада (мировое целое культуры – человеческая одушевленность – источник как явление культуры), теоретически обоснованная в методологии источниковедения Лаппо-Данилевского, отнюдь не была оторванной от практики концепцией, находившей выражение в академических трудах. Напротив, ученые – сторонники этой мировоззренческой парадигмы стремились реализовать ее в конкретной работе. Такие задачи требовали от русского ученого начала XX в. активной научно-организационной и научно-педагогической деятельности. С. Ф. Ольденбург вспоминал о том, что для своего выступления перед учеными в Англии в 1916 г. Лаппо-Данилевский выбрал тему по истории русской науки. Ученый предполагал говорить о том, что для русской науки особенно характерна такая ее черта, как тесная связь с жизнью: «для русского ученого нет науки вне жизни и без жизни». После своего избрания академиком в 1898 г., Лаппо-Данилевский сократил преподавательскую деятельность, чтобы больше внимания уделять научно-организационной академической работе. Лаппо-Данилевский и его единомышленники видели ее главное направление в укреплении международных связей русской исторической науки; в новой постановке фундаментальных публикационных программ, работе по изучению источников, и в первую очередь в наиболее актуальной для России того времени работе по изучению и изданию законов.

В 1908 г. Лаппо-Данилевский участвовал в Берлинском международном конгрессе историков. На Лондонском конгрессе (1913) по поручению Академии наук он предложил следующий конгресс (1918) провести в Петербурге, возглавив организационный комитет по его подготовке. Лаппо-Данилевский был членом Международного социологического института, Международной ассоциации академий, деятельным участником разработки ее организационных статутов. Частью этой деятельностью были и труды академика по исследованию и публикации источников.

После 1917 г. изменилась общественно-политическая ситуация в стране, ученые должны были реализовывать свои культурологические концепции в новых условиях. Планы проведения международного съезда историков в Петрограде, университетских исследовательских семинаров, фундаментальных изданий правовых источников надолго потеряли свою актуальность. В центре внимания, как известно, оказались другие проблемы. Ученые работали в новых, экстремальных условиях, далеких от традиционных форм, и потому сфера приложения их научных усилий заслуживает особого внимания. Прежде всего, речь идет о подготовке и издании учебной литературы, рассчитанной на нового читателя, которого историки старой школы хотели бы увлечь серьезной самостоятельной исследовательской работой. Книги эти были адресованы «неискушенному», но «желающему и способному изучать историю научно» читателю (О. А. Добиаш-Рождественская). Другим направлением, которому ученые отдавали много сил и надежд, было архивное дело, участие в сохранении документальных богатств России. Третьим направлением стало издание научных журналов.

Эти три направления в 1917–1921 гг. отражены в необычайно ярких и талантливых, хотя подчас и не вполне завершенных (не по вине авторов) произведениях. Исходная парадигма определяла то же стратегическое направление: целостность мировой культуры, признание чужой одушевленности, историческое источниковедение. В изданиях первых послереволюционных лет постоянно встречаются имена крупных ученых, а также их более молодых последователей и учеников, которые необычайно активно вели научно-исследовательскую работу, печатали статьи, книги, учебные пособия, несмотря на то что положение ученых-гуманитариев было особенно трудным.

«Великий кризис всей мировой и русской национальной жизни» (А. Е. Пресняков) побудил представителей русской науки полнее выявить и запечатлеть тот образ культуры, к которому они принадлежали. С данной точки зрения в 1917–1921 гг. стал очевиден масштаб начавшихся сдвигов в структурах мировой цивилизации, когда предощущавшиеся ранее конец эволюционного этапа и вхождение в эпоху катастрофических изменений стали уже реальностью, но возможность выражать свои идеи в печатных трудах еще существовала. Первое послеоктябрьское пятилетие представляет собой, по существу, неисследованный период развития русской науки и источниковедения. Очевидна внешняя, событийная сторона того времени: распад привычных университетских обычаев и норм (отмена ученых степеней и званий, прием в университеты пролетарской молодежи без свидетельства о среднем образовании), информационный вакуум, невосполнимые потери, в том числе и среди представителей крупнейших научных направлений (М. Дьяконов, A. С. Лаппо-Данилевский, Б. А. Тураев, А. А. Шахматов), о многом говорят даже названия глав воспоминаний П. А. Сорокина, относящиеся к этим годам: «Катастрофа…», «Из бездны…» и т. д.¹³⁵

Содержательная сторона научной деятельности того времени еще нуждается в осмыслении. Именно она определяет логику развития русской гуманитарной культуры – и той, которая существовала непосредственно в России, и той, которая в силу обстоятельств оказалась вынужденной влиться в иную культурную среду, дав, в свою очередь, начало новым оригинальным направлениям и школам. Запечатлеть целостный образ уходящей культуры стало осознанной задачей лучших ее представителей в первые послереволюционные годы. «Можно с уверенностью сказать, – писал С. Н. Валк, – что душевное настроение, созданное октябрьским переворотом, подорвало творческую энергию А. С. (Лаппо-Данилевского. – О. М.), заставило А. С. задуматься о реализации своего накопленного исследовательского достояния». «Сегодня ты жив, а завтра нет», – сказал себе П. А. Сорокин, решив (в 1920 г.) написать «Систему социологии», хотя все подготовительные материалы пропали.

Из журнальных статей, монографий, брошюр, учебных пособий можно четко выделить несколько ведущих направлений, по которым работали ученые и деятели культуры, не только разделявшие, но и развивавшие основные идеи методологии источниковедения, сложившиеся в начале XX в.

Необходимость изучения методологических вопросов обосновал Л. П. Карсавин в книге «Теория истории», посвященной проблеме исторического метода. Ученый считал, что «только таким путем, а не путем несистематического чтения исторических книг, особенно общих обзоров и так называемых всеобщих историй, можно познакомиться с историей, понять ее методы и дух, усвоить историческое мышление»¹³⁶. «Теория истории» Карсавина поднимала фундаментальные вопросы методологии истории: что такое история? каковы ее цели и методы изучения исторического материала? каково значение исторического мышления? Ответы на них, писал ученый, историк находит после долгой специальной работы, изучения исторических трудов, главным же образом исторических источников. Сам Карсавин считал, что его книга предназначена «для начинающих историков».

Для «Теории истории» характерен широкий культурологический подход – исторический процесс рассматривался в своей целостности. Прослеживается сильное влияние парадигмы исторического целого, свойственной методологии истории А. С. Лаппо-Данилевского. Определение Лаппо-Данилевского гласит: «…Только мировое целое, единое и единичное, представляется нам в полной мере действительностью, каждая из частей которой лишь искусственно может быть извлекаема из реального его единства для ее научного рассмотрения»¹³⁷. В свою очередь, «историк может изучать все культурное человечество как единственное в своем роде целое». Карсавин определяет предмет истории вполне в духе данной концепции. Этот предмет – «человечество в его социальном (т. е. общественном, политическом, материальном) и духовно-культурном развитии»¹³⁸. Субъект развития – социально-деятельное человечество – связан со всевременным, всепространственным единством исторического процесса, от его начала до конца. «Ни горизонтально, ни вертикально исторический процесс не может быть разрезан». Очень близки к методологии источниковедения Лаппо-Данилевского идеи Карсавина о социальной деятельности, рассматриваемой в ее психологическом аспекте: социальная деятельность есть социально-психическая деятельность. «Теория истории» является частью общего коллективного замысла – рассмотреть историю человечества с единой позиции, выявить крупные стороны исторического опыта человечества.

Одним из важных направлений деятельности российских историков после 1917 г. стало архивное дело. В России с начала XX в. архивы постоянно находились в центре общественного внимания. Им самое серьезное значение придавали представители академической науки, и в первую очередь А. С. Лаппо-Данилевский, занимавшийся этой проблемой по поручению Академии наук. Русское историческое общество видело в архивах одно из важных направлений культурной деятельности. После Октябрьской революции перед русской культурой встал вопрос о судьбах архивов. Опыт постановки архивного дела и системы образования во Франции выступал при этом в качестве международного эталона. Ученые формировали, по свидетельству А. Е. Преснякова, принявшего в этом деле самое активное участие, Союз архивных деятелей как общественную организацию с государственными полномочиями по заведованию архивным делом в целях его коренного преобразования. Одним из наиболее активных организаторов дела, как уже говорилось, был А. С. Лаппо-Данилевский. Ему помогали А. Е. Пресняков, А. И. Андреев, С. Н. Валк и другие ученики академика, образовавшие центр, вокруг которого группировались культурные слои. «Естественно, – писал Пресняков, – что в годину революционной разрухи, отразившейся так грозно на судьбе наших архивов, все, кому дороги были исторические материалы, потянулись к Александру Сергеевичу и объединились вокруг него в Союзе архивных деятелей»¹³⁹.

Вопрос, однако, разрешился иначе: были созданы Главное управление архивным делом и Единый государственный архивный фонд. Лаппо-Данилевский вместе со своими молодыми коллегами вошел в состав последнего и активно занялся разработкой проблем архивной реформы. Правда, по свидетельству Преснякова, «вскоре он отошел от этого дела, по мере его все большей бюрократизации, и сосредоточил внимание на Союзе как ученом обществе для разработки вопросов научного архивоведения». Все это тяжело переживали А. Е. Пресняков и другие ученые, которые постепенно теряли возможность влиять на развитие событий в данной отрасли исторической науки. Но в 1917 – начале 1918 г. деятельность ученых была беспрецедентна, поскольку документы упраздненных учреждений просто оказались под угрозой уничтожения. В апреле-мае 1918 г. Главное управление архивами обратилось за помощью в университеты и научные центры Москвы и Петрограда. Отклик был немедленный и действенный. В обеих столицах стали организовываться группы «разборщиков», создаваться деловые центры, координировавшие их работу. В Петрограде их возглавил С. Ф. Платонов, в Москве – М. К. Любавский. Одновременно встал вопрос о подготовке специалистов для работы с архивными документами.

Архивные курсы, открывшиеся осенью 1918 г. в Петрограде и Москве, – еще одна яркая страница русской гуманитарной культуры. На широкой культурологической основе при высочайшем профессионализме преподавателей возможно было воспитывать мыслящих, свободных от узковедомственного подхода работников, чтобы затем они ввели в научный оборот, в национальную и мировую культуру документальные архивные богатства. При открытии архивных курсов в Петрограде С. Ф. Платонов особо остановился на том, что стоящая перед ними задача «не только ведомственная или научная, но и крупная национальная задача». Он подчеркнул при этом, как важно в сложившейся ситуации возродить в общественной среде «чувство ценности документа». А. Е. Пресняков, также выступивший на открытии курсов, посвятил свою речь теме «Исторические источники и подлинные документы в научной работе». Он призвал слушателей видеть в источнике явление культуры, оценивать его знаковую и его материальную, вещественную стороны. Ведь документ в то же самое время «и вещественный след старой жизни, старой культуры, старой техники, старого быта». Определение источника как явления культуры в методологии источниковедения данного направления важно еще и тем, что предполагает единый, интегрированный подход к материальной и духовной, знаковой и вещественной, а в терминологии Лаппо-Данилевского – к изображающей и обозначающей сторонам источника.

В рамках концепции Лаппо-Данилевского – Вернадского получило реальное обоснование междисциплинарное взаимодействие гуманитарных и естественных наук, развитое в трудах всех представителей данного направления.

Свое развитие этот подход нашел, в частности, в работах И. М. Гревса. Одна из главных его идей – комплексное восприятие двух граней культуры: внешней (материальной) и внутренней (духовной) в единой психологической интерпретации. Ученый считал, что восприятие произведения в его естественном окружении, в природе особенно важно для культурного образования личности. В 20-х годах в новых условиях и на конкретном материале Гревс развивал свою идею в книге «Экскурсии в культуру», применяя для данного способа познания произведений культуры особый термин «психология путешественности».

Гревс считал «Экскурсии в культуру» важным средством для развития творческой личности: «Одновременно воспринимаются две линии развития: одна идет вширь, захватывая все “пространство современности”, другая, проникающая назад, в глубь веков, для овладения временем»¹⁴⁰. Действительно, одновременно охватываются прошлое и современность, пространство и время, науки о культуре и природе не разделены, но взаимодействуют с помощью своих методов.

Источниковедение в российской реальности

В 1917–1922 гг. русские ученые завершили создание концепции методологии истории, которую по смыслу можно назвать культурологической, а по методу – источниковедческой. Тогда же вышла книга А. С. Лаппо-Данилевского «Очерки дипломатики частных актов», в которой на конкретном материале источниковедения частных актов он реализовал теоретические понятия источника как явления культуры своего времени, показал способы применения к данному виду источников методов научной критики, интерпретации отдельных свидетельств, совершенно по-новому сформулировал принцип не только анализа, но и синтеза в исследовании источника.

Данные принципы методологии истории и источниковедения развивали, в свою очередь, С. H. Валк, А. Е. Пресняков, другие ученые. Главное внимание они обращали на проблемы исторического познания, продолжив изучение важнейших видов источников – правовых документов, документов личного происхождения, делопроизводственной и экономической документации (писцовые книги).

Глубокий теоретический и конкретный анализ проблем методологии гуманитарного исследования, поиски новых ответов на поставленные жизнью вопросы определяли общую проблематику трудов, которые в рассматриваемый период удалось завершить и опубликовать А. С. Лаппо-Данилевскому, А. А. Шахматову, М. А. Дьяконову, А. А. Кауфману, С. Ф. Ольденбургу, И. М. Гревсу, С. Ф. Платонову, Л. П. Карсавину, А. Е. Преснякову, С. Н. Валку, Б. А. Романову, О. А. Добиаш-Рождественской, Т. И. Райнову, А. И. Андрееву, П. А. Сорокину, Г. В. Вернадскому. Многие из этих работ составляют классику русской методологии источниковедения послеоктябрьского периода.

Положение полностью изменилось после 1923 г. Все прежние направления исторических изысканий оказались закрытыми. Идеологизация и политизация науки и образования привела к ликвидации журналов, оттеснению ученых от архивной и преподавательской работы, а пришедшее в университеты пополнение активно занялось реализацией совершенно других идеологических и культурных задач. В создавшихся условиях значительные усилия представителей старой школы были направлены на просветительские цели, на сохранение памятников истории и культуры. Они пытались противостоять катастрофическому падению общекультурного уровня массового сознания. С данной точки зрения активное участие таких ученых, как С. Ф. Ольденбург, А. И. Андреев, С. Н. Валк, И. М. Гревс, П. Г. Любомиров, А. В. Орешников, В. И. и Г. В. Вернадские и других, в краеведческом движении вполне объяснимо. Важно, однако, подчеркнуть, что мозаичность, нарочитая узость тематики, отказ от обобщений и выводов, характерные для работ того времени, отнюдь не отвечают позитивистскому взгляду «обрабатывать свой маленький участок», как это может показаться. Напротив, представители данной методологической школы испытывали мучительное чувство утраты своей интеллектуальной среды, в которой каждое отдельное суждение, каждый социальный факт выступали как часть единой концепции мирового целого.

Фундаментальные проблемы социального познания, вставшие перед общественными науками к началу 20-х годов, были, в принципе, общими как для России, так и для Запада, они были поставлены самим ходом социального развития. Русская наука в конце XIX – начале XX в. искала свои ответы, создавая концепцию исторического процесса, в котором личность вписывалась в систему мировых отношений и могла быть понята лишь как элемент целого. Сторонники данной концепции придавали принципиальное значение тому пониманию исторического источника и тому методу, которые позволяли интерпретировать исторический источник как средство человеческого общения. Русская и западная историческая наука начала XX в. находилась на этапе взаимного сближения, интеграции. Уже была определена дата реальной, организационно-научной встречи, диалога историков: очередной международный конгресс исторической науки, назначенный на 1918 г. в Петрограде. Символично, что на этом форуме должен был обсуждаться вопрос о признании русского языка как международного. Возможно, что обмен идеями русской и западной науки на этом конгрессе дал бы новые импульсы развитию гуманитаристики.

Дальнейшие события на долгое время изолировали Россию от общемирового интеграционного процесса. Первая мировая война и ее последствия изменили представления о мире и, естественно, не оставили неизменными суждения историков о предмете своих исследований. Идеи единства мирового исторического процесса и влияния событий в нем на судьбу личности проникали в общественное сознание не через университетские аудитории, а из непосредственных жизненных впечатлений и судеб. Это сильно подорвало престиж академической науки в глазах общества. Разочарование в исторической науке, падение ее престижа создало особый неблагоприятный фон для деятельности представителей гуманитарной науки на всем протяжении первой половины XX в. Период 20–50-х годов мог стать для русского источниковедения временем полного отказа от прежних научных идей. Идеологизация и политизация исторических исследований деформировали общественные науки, приведя их в кризисное, по общим оценкам, состояние. В этих условиях не могло не меняться и содержание источниковедения как части исторической науки.

Закрытое общество порождает особые условия функционирования науки и деятельности ученых. Оно препятствует свободному обмену социальной информацией, необходимой для развития сравнительных исследований в гуманитарной сфере. Русское источниковедение по мере возрастания идеологического прессинга 20-х годов попадало во все большую зависимость от этих условий. Осознавая себя продолжателями методологических концепций русской гуманитарной мысли, ученые лишались возможности объективного анализа ее идей и достижений. Рассматривая проблемы русской науки как глобальные, они в то же время не могли систематически обмениваться идеями с западными учеными. Эти обстоятельства оказывали существенное влияние на выбор тематики исследований, методы реализации исследовательских инициатив, способствовали возникновению самоцензуры, ставшей отличительной чертой русской науки. В таких условиях можно было использовать лишь внутренние резервы, изучать ограниченный круг проблем. Другими словами, выбор находился в соотношении с тематикой, которая в силу идеологических установок приобретала некую «актуальность», т. е. оказывалась допустимой или даже поощряемой партийными структурами.

В то же время появилась возможность обратиться к ранее малодоступным документальным источникам преимущественно по истории новейшего времени, историко-революционной тематике XIX – ХХ вв. Единый культурологический подход к источникам разных эпох, характерный для русского источниковедения, позволял представителям данного научного направления весьма успешно осваивать новые для них источники по историко-революционной тематике (см., например, работы С. Н. Валка, А. Е. Преснякова), истории народов России (в этом отношении представляет интерес работа А. И. Андреева по источниковедению народов Севера и Сибири), а также по новейшей истории.

Чтобы оценить ситуацию в целом, важно напомнить, что формирование качественно нового отношения исторической науки к проблематике новейшего времени являлось центральной задачей для общественных наук XX в. Представители традиционных исторических школ профессионально были ориентированы на понимание истории как науки о прошлом. Для них «историческая дистанция» – необходимое условие свободы ученого от политической ангажированности. Временная дистанция давала дополнительные возможности оценить явления в ретроспективе. Соответственно строилась и подготовка историков. Борьба с устаревшим самоограничением историков была длительной. Эмоциональный накал «боев за историю» сам по себе свидетельствовал о трудностях преодоления позитивистских стереотипов. Лишь к середине XX в., пройдя через опыт Второй мировой войны, историки и социологи осознали общность стоявших перед ними трудностей и в прямом диалоге начали обсуждать пути их преодоления (пределы «прошлого» и «настоящего»; единство и многообразие приемов научной критики источников ранних и новейших эпох).

В русском источниковедении сложилось иное положение. Заботы о судьбах архивов учреждений, оставшихся без государственного контроля после Октября, возможность изучения ранее закрытых дипломатических договоров и документов политической элиты царизма, интерес к деятельности политических партий и движений, желание понять сущность социальных кризисов современности – все это способствовало росту интереса русских ученых к изучению источников нового и новейшего времени. Однако их ожидали другие «бои за историю».

Дело было в том, что методологический подход, основанный на признании общности свойств источников разных эпох (как произведений общечеловеческой культуры), имеет свое логическое следствие: он предполагает принципиальное единство научно-критических методов анализа документов, оценки их достоверности, точности интерпретации вне зависимости от того, являются ли они фрагментом далекого прошлого или явлением современной политической жизни. В связи с активной разработкой новой социально-политической проблематики (первая половина 20-х годов) в печати появилось немало работ, в которых отстаивались позиции научного, критического подхода к источникам новейшего времени.

Ученые апеллировали к авторитету старых методологов – Э. Бернгейма (Н. Н. Авдеев), Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобоса (А. И. Тюменев), даже «старика Шлёцера» (Н. А. Рожков). Они пытались охарактеризовать и новые методологические работы (С. Н. Валк), обращаясь в поисках убедительной аргументации к лучшим примерам использования источников К. Марксом и Ф. Энгельсом. Свои методы исторического исследования С. Н. Быковский и Г. П. Саар иллюстрировали примерами анализа источников новейшего времени. Ученые рекомендовали использовать документы по истории революционных событий даже в средней школе (Ю. Н. Бочаров). Однако эти призывы не встретили ни малейшего отклика и к концу 20-х годов их бесперспективность стала очевидной. Возведение документов новейшего времени в статус исторических источников не состоялось.

Возможности научной деятельности в данной области в 20–50-х годах были жестко ограничены: оставались лишь частные, отдельные сюжеты, конкретные работы «к вопросу», очерки, в лучшем случае – публикации источников. Альтернативы для ученого не предоставлялось, и условия были приняты. Сами историки-источниковеды готовы были поддержать складывавшийся образ вспомогательных исторических методов, исторической «техники» (которая, как известно, нейтральна по отношению к идеологии) и т. п. Но в науке не существует вспомогательных и мелких сюжетов. Они становятся таковыми, конечно, при отсутствии общих плодотворных идей, перспективы движения науки. Культурологическая же парадигма методологии источниковедения уже оформилась в главных чертах, была интерпретирована в ряде печатных трудов. В перспективе общего конкретное исследование выступало не как фрагмент разрушенной храмины российской истории, но как новый, пусть небольшой, шаг на пути освоения еще одного социального факта, элемента культурного целого мировой истории. При таком подходе можно работать и воспитывать творческих работников в любых обстоятельствах.

История источниковедения и его современное состояние свидетельствуют, что из периода 20 – начала 50-х годов оно вышло способным к возрождению и динамичному развитию. Уже в 50-х и особенно в 60-х годах источниковедение – его теория, преподавание, методы исследования – становится одним из наиболее заметных направлений развития отечественного гуманитарного знания. Именно в это время его все чаще называют наукой об источниках. В русле данного направления анализировались такие фундаментальные для исторической науки проблемы, как природа исторического источника, его место и значение в историческом познании. Источниковедение входит составной частью в междисциплинарные области истории науки, разрабатывает общие принципы подхода к источникам различных эпох, созданных в процессе социальной деятельности человеческих сообществ, развивает методы, охватывающие вещественно-материальную и знаковую, символическую стороны источника как явления культуры. Оно является необходимой основой для современного гуманитарного образования и культуры. Все это заставляет более внимательно отнестись к истории развития источниковедения 20–50-х годов, когда оно вместе со всей русской культурой и наукой переживало труднейший этап своего развития, когда «бои за историю» в русской и западной науке велись раздельно.

Битвы за новую историю, новую историческую науку в принципе шли по главным направлениям: преодоление европоцентризма в сознании историков; преодоление разрыва гуманитарного и естественно-научного знания и методов исследования; распространение научных исследований для изучения ранее неизведанных древнейших и особенно новейших эпох в истории человечества; разработка новых методов освоения бесконечного многообразия видов, типов и форм исторических источников, введение их в научный оборот. Теперь хорошо известно, как это происходило на Западе, как начиная с 20-х годов преодолевались старые стереотипы исторического мышления в трудах Л. Февра, М. Блока, как формировалось новое историческое видение в середине XX в. На Западе оно осуществлялось более открыто и гласно. В России борьба за профессионализм, за достоинство ученого и педагога велась молчаливо. Но, зная действующих лиц, воспринимая методологию источниковедения как особый элемент профессионального ремесла историка, ныне мы можем полнее интерпретировать те немногие события, которые были на виду. Известно, что автором учебника по источниковедению, вышедшего в 30-х годах в Грузии, был М. А. Полиевктов. А если мы вспомним, что он был учеником Лаппо-Данилевского, связь между этими фактами как раз и даст нам возможность более полного понимания судеб методологии источниковедения в рассматриваемый период. Яснее для нас станет и связь между отдельными, казалось бы совсем непохожими, темами, которыми занимался Т. И. Райнов, если мы вспомним, что, будучи еще совсем молодым, он уже писал о методологических трудах Лаппо-Данилевского, исследовал взаимосвязь искусства, науки и познания на философской основе. Трудно представить во всей полноте творчество С. Н. Валка, смысл его обращения в 30-х годах (как бы неожиданного) к происхождению русского частного акта, если не поставить в этот ряд его блестящие «воспоминания ученика», достойного своего учителя; или Б. А. Романова без его речи, обращенной к учителю; или А. Д. Люблинской и ее «Источниковедения истории средних веков» без связи с ее ранними работами.

В молчаливом сражении за профессионализм историка, за передачу опыта новым поколениям решающее значение имели два обстоятельства: наличие концептуального видения проблемы и возможность ее реализации в преподавании. Нам известно значение методологии источниковедения как концепции, которую ее основатели развивали и интерпретировали, пока имели такую возможность, в печати. Для них весьма характерна и связь с высшей школой, стремление к преподавательской деятельности. И дело не только в передаче знаний, в необходимости формировать ту интеллектуальную среду, которая, в свою очередь, генерировала бы новые идеи. Университетское преподавание в классическом российском варианте давало возможность охватывать процесс развития науки в целом, обосновывать и соотносить теоретические поиски и исследовательскую практику, улавливать перспективы движения научной мысли. Именно поэтому методология источниковедения и ее преподавание в высшей школе составляют нечто единое. Судьбы университетского образования в России едва не привели к разрыву этого единства.

В 1930 г. произошло важное с данной точки зрения событие – был открыт Московский историко-архивный институт. Его возникновение никоим образом логически не выводится из потребностей исторической науки. Положение, которое она занимала в то время, исключает подобные соображения, тем более что источниковедение с его ригористическими постулатами достоверности и критики всегда препятствует подчинению науки идеологическим стереотипам. Историко-архивный институт был создан в связи с объективной потребностью государственных административных служб в документальном обеспечении управления. Для функционирования политической системы администрации необходимо документационное обеспечение, а для него, в свою очередь, подлинный, а не мнимый профессионализм. Поэтому в самый разгар идеологической борьбы с инакомыслием небольшая группа истинных профессионалов – историков и методологов – была привлечена к преподавательской деятельности в высшем учебном заведении. П. Г. Любомиров (последователь А. С. Лаппо-Данилевского) включил в планы преподавания полный курс источниковедения. В 1936–1940 гг. курс читал М. Н. Тихомиров, который привнес в него свое видение проблемы, создав наряду с С. А. Никитиным фундаментальный курс источниковедения отечественной истории. Тихомиров и Никитин рассматривали все важнейшие виды источников с древнейших времен до конца XIX в. На этой основе были созданы учебники, в которых были объединены традиции русского источниковедения и новые идеи.

Ученые исходили из положения, что сначала исследователь должен иметь ясное представление об «источниковедческой ситуации» проблемы в целом и лишь потом – углубляться в частности. Типологический курс источников русской истории читал в Московском университете В. О. Ключевский. Именно знание специфики источников русской истории позволяло проводить источниковедческие исследования по видовому принципу. Необходимость изучения источников во всей их совокупности обосновывал, как мы знаем, еще в 80-х годах прошлого века К. Н. Бестужев-Рюмин. М. Н. Тихомиров и С. А. Никитин вполне в традиции русской источниковедческой методологии создали целостную картину, обозначили «источниковедческую ситуацию» русской истории. Данный подход ценен еще и тем, что позволяет установить, как представляет себе историческая наука в тот или иной период совокупность своих источников. Учебник М. Н. Тихомирова с этой точки зрения стал важным шагом вперед: в нем дается необычайно широкая источниковедческая основа отечественной истории, в научный оборот вводятся целые комплексы источников по истории народов СССР с древнейших времен до конца XVIII в. С. А. Никитин в своем учебнике представил совокупность источников по истории России XIX в.¹⁴¹. Он теоретически обосновал принятый принцип рассмотрения источников, справедливо отметив, что именно типология дает возможность раскрыть условия формирования видовых свойств источников в длительной исторической перспективе. В настоящее время стало очевидно, что именно видовой типологический принцип оптимально соответствует исследовательской цели – системному осмыслению культуры – материально фиксированного (в источниках) образа коэкзистенциального и эволюционного единства человечества. Источники в их видовой специфике представляют собой проекцию изучаемой культуры в пространстве и дают возможность проследить их эволюцию во времени, они несут информацию о функционировании социокультурной общности, страны, этноса, о структурах и способах функционирования системного механизма.

Источник как явление культуры

Теоретическая разработка концепционных положений источниковедения особенно усилилась, когда в Историко-архивный институт в 1943 г. пришел А. И. Андреев, вскоре возглавивший кафедру вспомогательных исторических дисциплин. В 1940 г. вышел в свет его выдающийся источниковедческий труд – монография «Очерки по источниковедению Сибири»¹⁴². В этом труде реализованы принципиальные положения методологии источниковедения петербургской школы: подход к историческим источникам как к явлениям культуры, рассмотрение вещественной и знаковой сторон источников, разработка видовых методов тончайшего критического исследования русских картографических, письменных, изобразительных и других источников в сравнительной перспективе. А. И. Андрееву удалось привлечь к разработке проблем методологии источниковедения и концепции курса значительные творческие научные силы, создать оптимальную структуру общего курса источниковедения. Вместе с В. К. Яцунским он занялся проблемой взаимодействия естественно-научных и гуманитарных аспектов в исследовании и преподавании источниковедения и исторической географии. Особенно важное значение имела разработка курса источниковедения отечественной истории новейшего времени, начатая по инициативе А. И. Андреева и М. Н. Черноморского, а также курсов и семинаров по дипломатике (актовое источниковедение), проведенная А. А. Зиминым, курса Л. В. Черепнина по источниковедению.

В это время изменялись сложившиеся стереотипы массового сознания. Технократические перспективы прогресса мировой цивилизации воспринимались более критично, нежели ранее, яснее вырисовывались опасные тенденции дегуманизации науки и развития общества в целом. Накопление нового социального опыта, введение в научный оборот источников, ранее не привлекавших к себе внимания профессиональных историков, изменившиеся представления о роли исторического знания и роли историка в процессе исследования – все эти новые проблемы настоятельно требовали теоретического обобщения, широкого обсуждения. Методологические дискуссии, развернувшиеся на Западе после выхода в свет книг М. Блока «Апология истории» и Р. Дж. Коллингвуда «Идея истории», огромный общественный интерес к работам об историческом познании, к новаторским трудам историков школы «Анналов» – свидетельства возрастания историзма общественного сознания.

Окончание Второй мировой войны изменило общую политическую и культурную ситуацию в мире, позволило историкам поиному осмыслить предмет и методы своей науки. В центре методологических дискуссий конца 40 – начала 50-х годов оказались вопросы исследования современной цивилизации. Сравнительный анализ различных подходов, приемов исследования, возможностей междисциплинарных контактов осознавался как результативный путь формирования новой социальной науки. В этих обстоятельствах жизнь за «железным занавесом» в искусственной изоляции от мировой культуры прошлого и современности воспринималась русским источниковедением особенно остро. Ученые всячески стремились выйти из сложившейся ситуации. Например, А. И. Андреев, знакомя студентов Историко-архивного института с работами А. С. Лаппо-Данилевского, открыто утверждал, что наука неделима и что необходимо знать новые достижения западных ученых.

В условиях нарастающего идеологического давления А. И. Андреев отстаивал свои научные убеждения, боролся против изоляции отечественной науки. Он публиковал труды, в которых рассматривал традиционные научные связи России и Запада, использовал новые данные об этом в педагогической работе. По его предложению кафедра включила в свои планы серию докладов о трудах западноевропейских и американских ученых, представлявших интерес для изучения источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин. Кафедра даже решила просить дирекцию об установлении контактов с соответствующими по профилю западноевропейскими и американскими научными учреждениями.

А. И. Андреев оставался тверд в отстаивании своих научных и нравственных приоритетов. Позднее его борьба за свободу научной мысли в современной историографии вполне справедливо сравнивалась с борьбой, которую в те же годы в области естествознания, биологии, генетики самоотверженно вели В. И. Вернадский, Н. И. Вавилов, Н. В. Тимофеев-Ресовский. Лишенный возможности работать на кафедре, А. И. Андреев был вынужден уехать из Москвы. Вслед за ним кафедру оставил Л. В. Черепнин, а позднее В. К. Яцунский.

Обсуждение методологических проблем в России конца 40-х годов носило, по понятным причинам, односторонний, идеологизированный характер. Но это не должно полностью увести нас от существа обсуждаемых проблем и достигнутых результатов. Теоретические проблемы источниковедения в конце 40 – начале 50-х годов подробно рассмотрены в ряде трудов Л. В. Черепнина. Чтение курсов источниковедения в Историко-архивном институте, разработка концепции источниковедения и программы курса, создание учебных пособий по палеографии и другим историческим дисциплинам позволили ученому обратиться к проблемам теории. Для русского источниковедения традиционным был сравнительный подход к проблемам теории и методологии исторического исследования. Как указывалось выше, еще К. Н. Бестужев-Рюмин в полемике с английским историком Э. Фрименом изложил свою точку зрения на необходимость цельного подхода к изучению источников. А. С. Лаппо-Данилевский противопоставил концепцию методологии источниковедения «как цельного, систематического учения» идеям Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобоса, Э. Фримена, Э. Бернгейма. Он фактически вовлекал в научный спор всю методологическую философскую литературу по проблемам исторического познания.

Л. В. Черепнин развивал свои представления об источниковедении и особенно об историческом источнике в полемике с идеями А. С. Лаппо-Данилевского. Черепнин, по существу, также исходит из концепции источниковедения как целостного и систематического учения. Он принимает и основные идеи общего метода критики, интерпретации, источниковедческого синтеза. Основные возражения он высказывал по вопросу о природе исторического источника, который основатель данной методологии определял как «реализованный продукт человеческой психики». Черепнин определял источник как явление культуры. Но он существенно дополнил представление о природе источника, определяя его как историческое явление, как продукт общественной борьбы и социальных противоречий эпохи. Источник реализуется не таким, каким человеческая психика его замыслила, но несущим на себе отпечаток среды его возникновения. Неслучайно и главный труд – «Русские феодальные архивы» Черепнина основан на том корпусе источников, которые ему вслед за автором «Очерков русской дипломатики частных актов» тоже представлялись наиболее перспективными как источники, а именно: на государственно-правовых и частноправовых актах XIV–XVI вв. Видовые методы их исследования разработаны им в соответствии с теоретико-методологическими концепциями, созданными русским источниковедением¹⁴³.

Бесспорным свидетельством развития источниковедения в 20–50-е годы является то, что в это время продолжали создаваться учебные пособия, дававшие обобщенную картину источников целых исторических эпох. Учебники М. Н. Тихомирова и С. A. Никитина, как уже отмечалось, стали своего рода образцом издания, совмещавшего высокий профессионализм и четкость критериев отбора источников, ясность изложения. Данное направление находит свое продолжение. А. Д. Люблинская подготовила учебник «Источниковедение истории средних веков»¹⁴⁴. При А. И. Андрееве в Историко-архивном институте был задуман и позже реализован проект – учебник по источниковедению истории советского периода, изменивший само отношение к преподаванию данного курса. Освоение источников нового и новейшего времени началось в 20-е годы с источников революционного и политического движения в России и на Западе.