Kitabı oxu: «Путь Маши»

Глава 1. Коричневый человек

Мария Кузнецова, двадцативосьмилетняя темноволосая хрупкая женщина, впервые толкнула тяжёлую дверь редакции районной газеты. На первом этаже за высокими створчатыми дверьми ухали и стучали печатные станки. В типографии был свой загадочный мир, и позднее Маша познакомилась с ним.

А пока поднялась по высокой лестнице с широкими ступенями на второй этаж. Длинный сумрачный коридор, двери с обеих сторон. Пришлось заглядывать и спрашивать, где кабинет главного редактора.

Редактором оказался пожилой мужчина, невысокий, плотный, со светлыми редкими волосами и ускользающим взглядом. Он как-то мельком взглянул на Машу, и, не дослушав, отправил к ответственному секретарю, Константину Петровичу Карпову.

Если у главного был просторный кабинет, да ещё приёмная с цветами в кадках, секретарь ютился в узкой длинной комнате, с обвисшими жёлтыми шторами, со столом, на котором среди вороха бумаг стояла печатная машинка. В то время компьютеров и в помине не было. Ещё в кабинете обитали пара стульев и шкаф, забитый подшивками газет. Убогая обстановка.

Появился сам Константин Петрович. В коричневом заношенном костюме, возраста неопределённого, озадаченный чем-то. Он слегка сутулился, видимо, заботы согнули его со временем. Мельком взглянул на Машу карими глазами и кивнул на стул у стены.

Ну что за мужчины тут в редакции! Пришла молодая симпатичная женщина, а они и взгляда не могут задержать на её фигуре, а уж о том, чтобы в глаза взглянуть, и речи нет..

Маша достала тетрадку и взялась читать стихотворение, то, что вчера сочинилось.

Секретарь перебил:

— Я не воспринимаю на слух. Дайте сюда, я прочту. А печатной машинки у Вас нет?

— Нет...

Секретарь долго мусолил Машину тетрадку.

— Это Ваши все?

— Конечно.

— Не переписали откуда-то?

Маше после этих слов захотелось вырвать тетрадку из рук «коричневого человека», как она мысленно его окрестила, и уйти. Но сдержалась.

— Это мои стихотворения.

— А ещё есть?

— Да. Дома толстая тетрадь.

— Принесите. И фото своё. Сделаем небольшую подборку.

Сказать, что Маша как на крыльях вылетела из редакции, нельзя ни в коем случае.

Дома, перелистав альбом, Маша отобрала студенческий снимок, который ей нравился. Он был довольно большой. Решила, что в редакции они как-нибудь уменьшат. Взяла серую тетрадь и отправилась со вторым визитом к ответсекретарю Карпову.

В кабинете никого не было. Пахло пылью, бумагами, кожей, чернилами... Открыть бы окно, проветрить. Но Маша не посмела, присела на стул и ждала. Константин Петрович буквально вбежал в кабинет, бросил на стол газетные полосы. Как и в первый раз, на гостью почти и не взглянул, бормотнул ответное приветствие и закопался в своих газетах.

Наконец и о ней вспомнил. Почитал тетрадку, полистал.

— Тетрадь оставьте, придёте в пятницу. Да, на этом листке напишите свои имя и фамилию.

В пятницу она пришла, он протянул газету. Фото не уменьшили, и это Машу напугало слегка. Кто она такая, чтобы фотография была на четверть страницы! Напечатали несколько стихотворений об осени, картинку поставили. У Маши от волнения руки дрожали, строчки расплывались в глазах.

— Правда Капустин ворчал, что столько места Вам отвели, сказал,что для начинающего автора многовато.

Этим добавил Маше смятения.

— А газету можно забрать? И тетрадочку мою...

— Да, здесь газеты.

— Я думала, что фото уменьшат...

— Нет, его на специальном станке отпечатали.

Тимофея Ильича Капустина Маша увидела позже. Оказалось, он раньше был корректором. Дед, с белой бородой лопатой и острым взглядом из-под кустистых бровей, он, бывший геолог, тоже писал стихи, потому так ревниво отнёсся к Машиной публикации.

Глава 2. Разборы

Маша зачастила в редакцию. У родителей в кладовке много лет стояла без дела печатная машинка. Со скрипом и ворчанием всё-таки отдали. Пришлось долго её чистить от пыли и мышиного помёта, смазывать, покупать чернильные ленты.

Теперь Маша уносила стихотворения на желтоватой бумаге, пачку которой вручил Константин Петрович, аккуратно напечатанные столбиком. Возвращалась домой с этими же стихами, вдоль и поперёк испещрёнными красными чернилами ответственного секретаря. Ладно бы он просто подчёркивал слабые рифмы, указывал на сбой ритма, на смысловые ошибки и неточности. Стихи он разбирал «под лупой», не построчно, а пословно. И театрально издевался, озвучивая строки с неподражаемым ехидством.

— Маша впервые увидела поезд, и стояла, открыв рот! Вы пишете так, как будто до Вас не было литературы, делаете банальные открытия!

Тем не менее, увидев что-то небанальное, набрасывался коршуном. Выбросил в корзину стихотворение «Звероферма», которое дорого было Маше. В другом стихотворении зацепился за строчку «облака — что шахматные кони». Облака, действительно, плыли по небу с плоскими подошвами, с изогнутыми шеями, гривами. Зачеркал. Черкал он много и густо, и Маша приходила домой с этими исполосованными листочками без сил.

Дома муж не раз ей говорил, если возвращалась расстроенная:

— Бросала бы ты эти походы в редакцию, одно баловство и трата времени и нервов. Детьми лучше занимайся, хозяйством.

Маша и так с детьми занималась, готовила еду, прибиралась, стирала, мыла, и хозяйство с коровой, курами, собакой и кошкой вела. У неё было высшее педагогическое образование, раньше работала в школе, потом в районном управлении народного образования, а сейчас сидела с двухлетней дочкой в декрете, и пятилетние сыновья тоже обитали дома, потому что в садике был очередной карантин.

Стихотворения она начала писать ещё в классе седьмом. В школе многие пишут стихи, а потом бросают. Маша не бросила. Но понимала, что нужна крепкая поэтическая школа.

После разборов, отдышавшись, Маша внимательно всматривалась в подчёркивания и перечёркивания. Если это были, действительно, серьёзные ошибки: неточная рифма, неправильное ударение, сбой ритма, то она пыталась исправить, не убивая накал стихотворения. Если были просто придирки, по смыслу, то не обращала внимания. «Я постараюсь выдержать, — думала Маша, — ругай, бей, издевайся, только научи!»

Она переписывала, переделывала исчёрканные строки. Мозги дымились от напряжения. Муж этого не понимал и не хотел понимать. Хотя до свадьбы любил, когда она читала ему стихи разных поэтов. Особенно нравилось ему симоновское «Жди меня...». То есть поэзию он признавал, но жену в качестве поэтессы не видел.

Постепенно она подружилась и с добродушной Любовью Ивановой, корректором, и с женщинами из бухгалтерии, и с молодыми кадрами, корреспондентами Лёшей и Юрой. С ними она иногда пила чай, и специально, отправляясь на очередную экзекуцию к ответсекретарю, покупала пачку печенья или сдобу в ближайшем магазинчике.

Любовь Ивановна поведала ей, что Константин Петрович сам пишет прозу и стихи, в библиотеке должна быть его книжка, в литературный институт поступать не решился, и что к нему на разборы приходило много начинающих авторов, но никто не смог выдержать, всех он «съел».

Маша побывала в районной библиотеке, набрала книг по поэтике, и книжку Константина Петровича обнаружила на полке.

Сказать честно, стихи его ну совершенно не впечатлили. Писал о природе, красиво, но общими словами. О сельской жизни, о послевоенном детстве. О матери более-менее трогательно. Что-то было в них такое, что скулы сводило. Маша долго подбирала определение. Нашла потом: морализаторство.

Шли недели, месяцы. Маша быстро поняла, что лучше не трогать давние полудетские стихотворения. Они хрупкие, написаны на одном дыхании, править их — всё равно что расправлять крылышки сухой бабочке. Всё рассыпается. Лучше писать новые стихи.

У неё всё лучше и лучше стало получаться. Хотя недавно Константин Петрович поисчеркал её зимнюю подборку, Маша дома всё исправила, и, сердитая из-за его ехидства и ёрничания, не понесла в редакцию, а отправила письмом. Подборка появилась в газете. Когда Маша возникла в его кабинете, он встретил её буквально с распростёртыми объятиями.

Да, она быстро училась. Настолько быстро, что он перестал узнавать её стихотворения. Жаловался журналистке Марине, из областного радио:

— Кузнецова писала серые бездарные стихи, и вдруг стала писать хорошо и ярко. Не наворовала ли где-нибудь?

Марина, с которой у Маши после первого же знакомства установились тёплые, дружеские отношения, немедленно передала ей слова Карпова. Машу они, конечно, ранили. Но как доказать, что ты не вор? Продолжать писать дальше. И она, проглотив обиду, продолжала. Шла хорошо.