Kitabı oxu: «Нерожденный», səhifə 3
10
Обнаружив себя сидящим в кресле возле окна, Филя всё ещё всматривается в хронику одной из своих прежних жизней, где сам он – единственный сын короля. Ему не нужны куцые, поверхностные рассуждения внешней науки, чтобы признать действительность того, что он увидел: глухонемой горбун, выпустивший Теофила из подвала, стал в нынешней своей жизни принцессой Лаурой. Но можно ли узнать друг друга, уже не раз пройдя через смерть? Где совершается тайная работа такого узнавания? Сон приносит из своих загадочных далей скупую правду прошлого, тут же объявляющую себя фантазией, и мало кто помнит такие сны. Дневной рассудок не в силах объять чуждый ему пейзаж, в котором причина и следствие есть только отражение скрытой работы духа. Но даже оставаясь для рассудка фантазией, скрытая работа духа непременно затронет пока ещё не готовое биться с ней в унисон сердце, напечатлевая ему таинственный ритм космоса. Так сердце становится органом познания, учась этому у звёзд.
«Она хочет узнать гораздо больше, – думает он о Лауре, – чем только об устройстве скоростного ялика, хотя сама вряд ли это понимает, озабоченная, как и другие, вещами чисто внешними. Ей двадцать с небольшим, она принцесса, что позволяет ей безнаказанно делать всякие глупости, и как будущей королеве ей уже сейчас нашептывают о её королевском долге приструнить большого и задиристого русского соседа, и мало кому понятное слово «украина» стоит в королевском меню в качестве горячего блюда…» Он запомнил её лицо, капризно тонкие черты, тёмно-голубые глаза, кажущиеся чёрными под сердито сдвинутыми густыми бровями. Теперь, когда тянущаяся из прошлого необходимость вылилась в как бы случайную, но неизбежную встречу, им обоим вряд ли удастся просто так друг от друга уйти. Ведь хроника далёкого прошлого не поддаётся никаким поправкам: она и есть тот счёт, что предъявляет каждому судьба. И тот чернокнижный мудрец, он ведь тоже теперь где-то здесь, вновь втянутый в жизнь избытком душевных сил убитого им мальчика. И встреча с ним, увы, неизбежна. Хотя ведь Филя ничего от него не хочет, совсем ничего, он не в обиде на ангелов за то, что они передали злодею его свежие юношеские силы жизни. Он раньше не спрашивал у матери, почему она дала ему такое имя, Теофил, и это, может, только её фантазия… И разве отец, признавший своё отцовство лишь двадцать с лишним лет спустя, тайком не заботился о нём всё это время? Никто никогда об этом не узнает, и сам Кнут не потребует обратно свою молчаливую, сосредоточенную любовь.
Теперь он видит отца каждый день, но между ними стена, одолеть которую едва ли возможно. Филя не спрашивает, что там, за этой стеной, есть ли там обязательства перед другими или хотя бы согретые воспоминанием имена. Ему достаточно просто видеть, как Кнут заваривает утром кофе, садится в машину… Через пару недель он уедет, так и не услышав от отца ни слова о прошлом. И хотя этот большой дом и всё поместье отец намерен отдать ему, довольствуясь лишь спальней и библиотекой с камином, Филя вовсе не склонен оставаться здесь, он всего лишь гость.
Но Лаура, что она хочет узнать? Жизнь длится недолго, но долго потом ждать следующей жизни, сокрушаясь о так и не состоявшемся, упущенном. И разве это не чудо, что можно ещё что-то добавить и исправить? Сегодня, сейчас.
На королевском причале хозяйничают чайки, устраивая гнёзда в ящиках с кустами роз и олеандров, и белая спортивная яхта лениво покачивается у пирса в ожидание горделивой, с флагами на мачтах, королевской прогулки. Филя видит всё это из-за огораживающей причал сетки, и зоркий глаз видеокамеры неотступно следит за ним. Должно быть принцесса Лаура тоже обитает за сеткой, словно экзотический, редкий зверёк, родившийся в неволе, в чуждом ему суетливом окружении. Она живёт неподалёку, улизнув от размеренной скуки королевского дворца в уединённость окружённой садом виллы, и только вахтёрская будка возле чугунной ограды и напоминает прохожим, что сюда соваться не следует.
Тронув калитку, он так и остаётся стоять снаружи, на тихой, безлюдной, застроенной такими же дорогими виллами улице. Он здесь чужой, в этом городе, в этой стране, чужой в этом бестолковом, почти уже непригодном для жизни мире. Он кажется себе шпионом, высматривающим то, от чего отворачиваются другие, задающим себе крайне неудобные вопросы. То и дело посматривая за ограду, он видит наконец её, и она не одна. Так ведь и должно быть, она помолвлена. И это наверняка тот самый Шура, который очень богат и потому не нуждается в особых приметах. Высокий, пожалуй, слишком вытянутый, узкоплечий, словно выросший в тени. Он держит Лауру за руку, но она словно этого не замечает, словно сама по себе. Заметив возле калитки Филю, она тут же высвобождает руку, решительно шагнув вперед. Теперь-то у неё нет сомнений: этот русский за ней шпионит. И это ведь забавно, держать возле себя норовящего тебя сцапать медведя, это разогревает даже голубую королевскую кровь. Хотя быть русским сегодня крайне неприлично, это как чумная метка, как знак тотальной враждебности, клеймо несоответствия норме. Но в этом есть ведь и свой шарм, понятный лишь тому, кто не заморачивается льстивыми услугами политиков и может пнуть, если надо, любого из них.
– Это опять ты, не знаю, как тебя зовут, – с ходу начинает Лаура, пытливо уставившись на Филю, – Что ты тут стоишь? Шпионишь?
Тот, кто с ней, тоже подходит, сдержанно Филе кивает, глядя куда-то мимо. У принцессы полно знакомых, и будет ещё больше, как только она станет королевой. Вряд ли она помнит их всех, собираясь стать главнокомандующим уже готовой за неё умереть армии. Она ведь и сама, Лаура, метко стреляет в цель и вряд ли промахнётся, будь то фазан или премьер-министр. За это её и любит покладистый местный житель, пока ещё не спаренный с другой расой, и непрерывный завоз в страну негров и прочих чёрных отходов эволюции тревожит его куда меньше, чем угроза обрушение монархии.
– Так ты, значит, русский? – вяло интересуется приятель Лауры, – Беженец с Украины или так, перебежчик?
Он говорит это по-русски, но с местным акцентом, придающим его словам оттенок презрения. Да и как иначе можно относиться к русским? Ведь скоро, совсем уже скоро, от их огромной страны останется один только гулаг, битком набитый вкалывающими за миску свекольной похлёбки рабами. Зря что ли Бандера надрывался в гитлеровском концлагере, скрывая от пронырливых эсэсовцев свой гомосексуальный гонор?.. зря что ли пробрался в учебник новейшей истории?
– Я тут всего лишь гость, – спокойно отвечает Филя, – мне скоро обратно на фронт, хотя украинский дрон однажды уже всадил мне пулю в сердце…
– Так ты воевал против нас, – снова по-русски произносит приятель Лауры, – воевал против Америки! Против будущего планеты!
Он одного с Филей роста, но слишком уж тонок и узкоплеч, хотя лицом, пожалуй, красив, но как-то по-женски, навязчиво. Его узкие, почти детские кисти рук едва ли годятся держать пилу или топор, разве что мучить компьютер.
– В самом деле, – непринуждённо отвечает Филя, – Америка – это будущее планеты, причём, катастрофическое будущее, завершающее земную историю. Эта катастрофа, будучи катастрофой моральной, перехлестнёт все ранее известные разрушения, включая великий потоп, человек расчеловечится в угоду всесильным демонам техники, в угоду таящемуся в глубинах земли антихристу. Готовясь уже сейчас к выполнению своей будущей катастрофической миссии, Америка заранее сметает стоящие на её пути преграды, пытаясь одолеть главную из них: устремлённость русской души к духу, причём, к германскому духу, уже несущему в себе золотое руно Самодуха…
– Следовало бы уничтожать русских как бешеных собак, – угрюмо замечает приятель Лауры, – но поскольку ты здесь, не теряй зря время на бесполезную болтовню, вступай в армию победителей!
– Пусть сначала расскажет, как ему удалось обогнать королевскую яхту, – деловито напоминает Лаура, – и заодно скажет, как его зовут.
Вахтёр стоит возле будки по стойке смирно, пока спортивная, с открытым верхом, машина не срывается с места, и Филя успевает заметить брошенный ему напоследок взгляд…
11
Светлая июньская ночь овевает его ожиданием того особого покоя, что только и позволяет уйти от назойливой круговерти причины и следствия, начала и конца. Где конец этой замусоренной ненавистью, страданием и страхом планеты? Где её начало? Буровые скважины вгрызаются в мёртвую корку земли, под которой бурлит и кипит жидкость и пар, но дальше, в глубине, в самой середине, в сокровенном центре, что там? Недосягаемое для мёртвых формул рассудка, таинственное ядро земли. Не в нём ли начало и конец времени? В этой расширяющейся в бесконечность точке. В точке приложения творящего Слова.
Ночь в пустом доме. Здесь давно уже нет обнадёживающей одиночество суеты, нет даже мимолётной тоски о каком-то ином, кроме покоя, счастье. Одно лишь бесстрастное вопрошание к самому себе, оно пока ещё здесь: чего же ты хочешь? Вписаться в общее с другими дело, закрыться от самого себя мнением о себе других? Отвернуться от судьбы, домогающейся от тебя особых, на вид даже бесцельных усилий! Судьба – вовсе не заключённый тобой с жизнью пакт, но принесённый тобой из прошлых твоих жизней груз, который надо тащить дальше. «Теперь-то я знаю, – разъясняет самому себе Филя, – что никто кроме меня это не потянет, никто не решится взнуздать свою мысль волей настолько, чтобы сорвать, одну за другой, печати с закрытой для повседневного рассудка книги». Это и есть одиночество, гасящее обращённые к предметам чувства, оставляющее лишь то, что вырастил в себе ты сам, твоё суверенное, не смешанное с миром «Я». Оно-то, единственно, и желает в тебе быть свободным, навсегда отстраняясь от публичной о свободе болтовни.
На письменном столе, под стеклом, белеет высохший цветок ветреницы, солнечный знак какой-то далёкой весны, и мысль о матери наполняет Филю сладкой тоской и нежностью: она жила когда-то здесь. Теперь он тут вместо неё, сидит на её стуле, её кот прыгает к нему на колени, и этот сухой цветок наполняет его мысли свежестью оттаявшей земли, свежестью прорастания. Почему его мать не осталась здесь?
В ящике письменного стола, среди старых квитанций валяется почтовая открытка, отправленная Инной из России вскоре после его рождения. Все эти двадцать с лишним лет открытка лежала здесь, должно быть отец перечитывал, снова и снова, когда-то обращённые к нему слова: добра в мире чуть больше, чем зла. И Филя готов теперь уточнить: совсем ненамного, чуть-чуть, на одну только каплю. Добро и зло почти равносильны, но между ними есть это «чуть-чуть», состоящее лишь в скромности, смирении и терпении. Возмущая жадный до великих побед рассудок, скромность, смирение и терпение не сулят никому счастья, обращённые к одиноко стоящей в мире душе, где только и могут согреться. Скромность уступает кому-то трон, смирение склоняется перед невзгодами, терпение взваливает на себя неподъёмный крест испытаний. Зло на такое не способно, оно наступает даже при своём отступлении. И только на гребне своей разрушительной волны, почти уже побеждая, зло оказывается… добром!.. не к месту применённым добром. И в каждой отдельной жизни, какой бы убогой она ни была, зло изживает себя до конца, до полного самоистребления, выжимая из себя слезинку добра. Не становится ли начало концом?.. не станет ли конец началом?
Высохший, под стеклом, цветок ветреницы. Его можно хранить в мыслях и даже пронести через смерть, чтобы потом уже выткать из света, навсегда оставляя его среди звёзд. Земля ведь тоже возникла «из ничего», как излияние воли Творца, и в каждой душе это есть: отголосок творящего Слова, которое не рождается и не умирает. Глаз видит сегодня лишь мёртвое, оно на поверхности, его выталкивает наружу жизнь, оставаясь незримой, живая, деятельная материя, изначально породившая все существа и формы. Материя Грааля. Она всё ещё есть в глубоких недрах земли, и она желает быть востребованной. И кто-то ведь её добудет… кто? Та чаша, в которую была собрана на Голгофе живая кровь Спасителя, сама была живой, ведь только живое и может удержать живое. Впитав в себя не тронутую никаким вожделением, чистую кровь Спасителя, земля получила причастие, делающее её способной превозмочь свою минеральность, скованность мёртвой коркой, медленно, но неуклонно превращаясь в солнце. Причастие получило и твердеющее, усыхающее, отравленное эгоизмом и алчной животностью тело человека: из нисходящего вниз, в материю, оно медленно, но неуклонно становится восходящим, становится телом воскресения. Такова подлинная история земли, история её метаморфоз. И только одна лишь воля, воспламеняя заждавшуюся мысль, и может проникнуть, слой за слоем, в далёкое земное прошлое. У этого странствия нет никаких известных маршрутов, оно шокирует, потрясает. И первый, кто совершил этот спуск в недра земли, был Христос.
В живом теле земли таится вся её история, её прошлое, настоящее, будущее, таится семя будущего солнца. Как бабочка, долго томящаяся в куколке, это новое солнце земли прорвёт оболочку времени, устремляясь к началу нового творения из ничего, вбирая в свою солнечность душевное тепло людей. К этому будущему солнцу давно уже присматривается антихрист, строя великие планы великой над солнцем победы. Что для него вся эта внешняя земная история, с её видимыми катастрофами и взлётами, когда в услужении у антихриста Сатана, способный раскачать орбиты планет. Что для него время, если сам он – вне времени. Этот солнечный демон не в силах был предотвратить приход на землю Христа, но в силах извратить ход земной истории, воровски проникнув следом за Христом в земные недра, и не просто так, но с целью… воскреснуть, стать для людей единственным Богом. Силы антихриста и силы Христа почти равны, но нет у солнечного демона одного: слабости. Слабость, подставляющая для удара вторую щеку, и есть та сила, что одержала над антихристом верх. Троекратное землетрясение в день Голгофы переиначило ход времени, внеся в историю совершенно новый импульс: на место человека нисходящего стал человек восходящий. Антихрист же остался пленником земных недр, и теперь уже оттуда правит злом, воскресая в каждой извращённой ложью и эгоизмом душе. Так он идёт к своей великой победе, надёжно закрепляясь в будущем. И это от его имени, от имени зверя, от имени демона солнца, проносятся по земле ураганы войн, оставляющих после себя лишь горделивую похоть мести. Но кто-то, втянутый в самое око урагана, в безветрие и затишье его разрушительной круговерти, начинает вслушиваться в доверительный шёпот тишины: эта война – в тебе самом. Война не укрощённых тобой вожделений с твоей вечной, нерождённой сутью. Война тебя прошлого с тобой будущим. И если уже сейчас ты готов идти до конца, рискуя потерять всё, целься прямо в антихриста, как тот целится в тебя. Затаившись в глубинах земли, солнечный демон намерен не дать земле сделаться солнцем, оставить от земли лишь её минеральный труп.
Эта ночь вмещает в себя так много, словно давно уже отзвучавшие жизни вливают в неё золотую влагу своих звёздных странствий, и смерть, усаживаясь поблизости, устало напоминает: а ведь ты всё ещё жив… Филя не раз смотрел в глаза умирающим, стараясь передать им в их последние мгновенья всю, какая в нём есть, любовь. Он ведь и сам убивал, заранее зная, что всё потом начнётся сначала, и снова придётся идти на врага, пока ты не убьёшь врага в самом себе: свои нечистые, животные страсти. Они не безразличны земле: она жадно глотает их своей огненной сердцевиной, выгоняя наружу пламя вулканов. Природа всего лишь безнравственный инструмент одолевающих её стихийных душевных сил, в ней нет ни морали, ни совести, и если где-то война, в другом месте землетрясение, и ненависть только подогревает котлы вулканов. Твоя ненависть. Ненависть к ненавидящему тебя. И так будет еще очень долго, пока ты в своём интересе к другому не откажешься от симпатий и антипатий, пока не научишься смотреть в его, другого, суть. К этому надо ещё привыкнуть: бодрствовать даже во сне, иначе твоя война с антихристом заранее проиграна, так что ты сам вместе с этой планетой окажешься в клоаке тёмного механического рассудка. «Но я должен вернуться на фронт, – подслушивает свои мысли Филя, – должен продолжать убивать других… да, убить ещё многих, многих… такова плата за возможность жить на земле. И в каждой моей победе видна уже будущая моральная катастрофа…»
Чем ближе к земному ядру, тем неукротимее пленённые землёй стихийные силы, доставшиеся ей из далёкого прошлого. Словно живое зеркало, земля отражала строящий её космос, и это зеркало остаётся теперь в её недрах, отражая намерения и устремления людей. Именно здесь, в зеркальной жесткости законов природы, и затаился зверь-антихрист, хищно присасываясь к каждой, даже невинной с виду глупости. Ничто так не бодрит антихриста, как глупые решения и поступки, ничто так не обнадёживает, как власть глупца. Кому как не демону знать, насколько глупость приятнее для большинства, чем высокий, просветлённый ум, и это даёт антихристу уверенность в успехе его тёмного дела: в зеркале земли отразится лишь его демонический облик.
Всматриваясь в серебристо-серый предрассветный сумрак, Филя ждёт, что скажет ему это раннее утро, едва продирающееся сквозь сетку дождя. Разве нет в мире силы, способной тягаться с антихристом? Даже ангел на это не годен, даже Спаситель всего лишь на волосинку сильнее… Тогда кто же? Никто кроме тебя самого. Ты понесешь этот крест до скончания земных времен, пока в тебе самом не вспыхнет твоё внутреннее солнце. И чем ярче оно становится, тем прозрачнее делаются законы природы, сквозь которые просвечивает уже твоя нерождённость.
В глубинах земли таится, заколдованное временем, её будущее, к нему не подступиться, его не понять охочим до формул рассудком, оно лишь в предчувствии, в смутной догадке. Земля скрывает в своих недрах чудовищный копировальный инструмент: все вещи и существа, устремления и мысли, всё может умножаться до бесконечности. И антихристу остаётся лишь снять с самого себя неисчислимые копии: зла в мире станет намного больше. И кто же не рад сегодня искусственной, демонической интеллигентности машин?
Пробравшись в самую сердцевину земли, антихрист пронизывает своей извращённой сутью земные силы продолжения рода: каждый волен сам определять свой пол, менять свои органы на чужие, вживлять в своё тело электронный мусор, делать детей в пробирках. И ты, с пересаженным сердцем свиньи и лазерным глазом, никак не возьмёшь в толк, что такое, собственно, жизнь.
Но кто-то ведь сможет претерпеть всё, не перехватывая у антихриста власти над материальным миром, оставляя ему награбленное: расшатанные демоническим рассудком законы природы, в которые сам он угодит как в западню. И тогда уже, отделавшись от антихриста, можно будет полностью заняться собой, достигнув желанной точки бесконечного расширения, точки своего воскресения, вспыхивая новым солнцем.
12
Утром он видит отца, ковыляющего к машине, с палкой в руке. Он вовсе не стар, но жизнь уже выгорела в нём и стерлась, сделавшись обязанностью и долгом: его интересует лишь фабрика. Это не только деньги, безотказно вливающиеся в надёжные акции, это оправдание его нежелания вникать в детали своей тоски и недовольства. Он прочно стоит на земле, жестко вписав себя в производство крайне полезных, жизненно необходимых вещей: всякого размера, фасона и качества дронов. Будучи поначалу детской игрушкой, дрон уподобился хитрому богу войны: война без дрона что генерал без погон, тогда как с дроном – захватывающий сериал с нескончаемым продолжением. И тот, кто эти дроны клепает, надрываясь в три смены, тот делает это лишь ради никак иначе не достижимого счастья, пусть даже чужого.
Подойдя к машине, Кнут оборачивается: уже десять утра и все, кому надо, давно встали, дома лишь слепой кот. Уборщица вымыла посуду, сменила кошачий песок, полила в саду розы, теперь только сын, этот мимолётный гость, возится в гараже… Но вот он, намерен что-то сказать.
– Я мог бы, пожалуй, тебя вылечить, – на ходу произносит Филя, заглядывая в кабину, – давай сегодня и начнём.
– И как же? – Кнут включает мотор, – Ни один врач в мире не знает, что такое ревматизм, и всё, что они говорят, к делу не относится.
– Я буду лечить тебя беседой, по часу каждый вечер.
Кнут хрипло смеется, хоть шутка и неуместная. Он давно уже смирился с болезнью, он к ней привык, у него нет времени думать о переменах.
– Наше зримое физическое тело, – непринуждённо продолжает Филя, – пронизано нашей высшей, незримой, частью, управляющей ходом всех телесных процессов, и если где-то недобор, куда нашей душе нет доступа, там налицо застой низших телесных качеств, заторможенность, затвердение, что и вызывает боль и неудобства. Эти участки тела, в достаточной мере не проработанные душой, надо теперь «достать», проникнуть в места «сбоя», овеять их душевным теплом, прокалить пламенем духа.
– Ладно, – перебивает его Кнут, – морочишь мне голову, но мне все равно вечером нечего делать, посмотрим вместе спортивную программу…
Разогрев принесённый из ресторана ужин, Филя сидит на кухне один, и кот, хоть и слепой, с разбегу прыгает ему на колени. Оба слышат, как по коридору тащится, постукивая палкой, Кнут, кот настороженно поводит ушами.
– Ну, что же ты хотел мне сказать? – грузно опускаясь на вертящийся круглый стул, безразлично произносит Кнут, – Давай в темпе, мне пора уже спать.
– Моя мать ничего не говорит о тебе, и ты ничего не говоришь о ней.
Собираясь уже встать, Кнут опирается на палку, но что-то удерживает его, о чем он раньше старался не думать, что-то вроде чувства вины. В самом деле, он никому о ней ничего не рассказывает, никто ничего о ней не знает.
