Kitabı oxu: «Нерожденный», səhifə 4

13

Он увидел её в аэропорту, в очереди паспортного контроля, увидел её затылок, с падающей на меховой воротник пшеничной косой, и словно уловив его взгляд, она обернулась и кивнула, неуверенно, смущённо. Он мог бы этого и не заметить, но странная, беспричинная доверительность заставила его кивнуть в ответ. Даже теперь, когда всё давно кончено, он живо ощущает пронзительную свежесть этого мгновенного узнавания, мгновенной уверенности в том, что вот она, здесь, твоя судьба.

Аспирантка по обмену, Инна получает работу в университете, у неё есть будущее в этой чужой стране. И встреча с Кнутом только подтверждает близость этого будущего: вот он, мужчина её жизни. Уже через месяц она переселяется из тесной студенческой студии в его просторный деревенский дом, и это знак того, что у них всё серьезно. Рождество, новый год, подарки… и даже подарок от матери Кнута, уже считающей Инну своей, и это ведь так много значит. И что может быть лучше, чем мчаться с Кнутом в машине через Ла Манш, навстречу ранней парижской весне? А там ещё магазины, счастливое, ни к чему не обязывающее безделье… мчаться дальше, теперь уже на юг, в цветущий Прованс… Раньше Инна не думала, что жить можно просто так, ради одного только дня, ради нескольких мгновений, не задавая никаких вопросов завтрашнему дню. Лиловое лавандовое поле, провансальское солнце… так сладок этот сон жизни! И только на обратном пути, врезаясь лобовым стеклом в утреннюю серость дождя, Кнут признаётся, не глядя на Инну, что давно уже женат. Он говорит это нехотя, как бы между прочим, ведь он не живёт с той, другой, уже более десяти лет, и может, пора уже с этим разобраться… да, пора. Только ведь у них общий счёт в банке, в Киеве.

Оказавшись в Киеве в момент радостного буйства оранжевой украинской мечты, Кнут, тогда ещё любопытный двадцатипятилетний турист, познакомился с олигархом. Это и в самом деле забавно: наблюдать гуляющую на свободе, перекормленную чужими бедами, кровожадную тварь. По-другому никак такой крупной рыбой не станешь, такие деньги невозможно иметь просто так, даже оставаясь жуликом, от них на расстоянии разит большой кровью. Деньги для будущей, скорой уже войны с соседом. И хотя у соседа есть свои олигархи, и тоже такие же твари, война нужна хотя бы уже потому, что всем, как назло, охота в Америку, тогда как она давно уже тут… да, везде. С тех самых пор, как Гитлер проиграл последний бой за нищенствующую духом, арийскую Европу, порядок в мире рухнул к ногам прожорливого американского упыря. И самоназванной, выдавленной из русского тела Украине досталась бессловесная роль проходимца, приворовывающего у смятых в лепёшку немцев одним только им понятную символику свастики и Грааля. Конечно, немец пошёл уже не тот, прирученный и оглуплённый джазом и кока-колой, и именно поэтому – ввиду последней рухнувшей преграды – Америка теперь везде. Кнут и раньше замечал, что нормы приличий неуклонно сползают на дно, с шевелящимися там гадами, но его это мало тревожит, поскольку сам он, в свои двадцать пять, вполне на плаву и вовсе не намерен нищенствовать ради каких-то там мутных европейских таинств свастики и Грааля. И вот он здесь, на выпрыгнувшей из русской истории Украине, предлагающей себя всякому, кто устроит ей пышные американские похороны. Какая, впрочем, разница, есть эта Украина или её нет, главное сейчас – не упустить подмигивающую тебе удачу. Кнут восхищён, подавлен, попросту смят захватывающим видом на будущее, в котором сам он – один из победителей. И нет никаких сомнений в том, что надо немедленно встраиваться в эту, такую уже близкую войну. И неважно, кого будут убивать, на Украине народу много, и люди в основном бестолковые и легковерные, да, тупые. Олигарх прямо так и сказал Кнуту: надо делать дроны, с ними война пойдёт легче и веселее, и скоро уже на той, вражеской стороне не останется и тени сомнения в превосходстве взрывной украинской мечты над вяло текущей и тоже украинской действительностью. Кнуту было всё равно, какие там бывают мечты у каких-то там украинцев, тем более, что сам олигарх украинцем никогда не был и строил в Киеве ещё одну синагогу, тем самым давая украинцам понять, что не они тут титульные. Олигарх – это даже не заоблачный счет в банке, это – принадлежность к «своим», для которых все остальные всего лишь корм. И самый полезный для олигарха корм – это наивно верящий в его, олигарха, порядочность, незрелый пока ещё талант. Что Кнут талантлив, разглядеть не трудно: ничем не прошибаемое упорство воли, мгновенная сообразительность. К тому же молодость, не желающая верить в поражение и провал. И уже примеряясь к сговорчивости Кнута, олигарх даёт ему немного денег… так, чуть-чуть. Эти сальные, шоколадные украинские деньги! Ими удобрено оранжевое марево похотливой украинской услужливости, ими давится пресытившееся кровью и экскрементами украинское будущее. На эти деньги Кнут может арендовать пустующий склад, нанять пару-другую толковых ребят, и перелетные стаи дронов потянутся через границу в теплые украинские края… а потом Кнут построит фабрику, потеснив владельцев картофельных и свекольных полей, и пусть эта украинская война никогда не кончается. Вот она, его счастливая судьба! Но счастье присматривается к Кнуту куда более пристально, чем сам он того желает, и вскоре до него доходит, что обрюзгшему, раскормленному украинскими деликатесами олигарху вовсе не обязательно иметь такую роскошную, такую загадочную, такую элегантную… в общем, такую. Должно быть эта черноглазая, ярко рыжая Эльвира, у которой папа аж киевский раввин, стоила своему владельцу больших денег, не пойдёшь же за такое обрюзгшее жабьё по любви. А тут вдруг припекает: уж не любовь ли?.. не счастье ли? Да, с этим рослым, светловолосым Кнутом. Идёшь с ним по Крещатику, и все только на него и смотрят: видный. Он не той, что сама она, породы, он – настоящий, да, не заводная кукла, земля не уйдёт у него из-под ног. Как раз таких, как этот северный Кнут, «свои», среди которых Эльвира тоже «своя», намерены постепенно истребить, свести эту стойкую в испытаниях породу к расслабленному и сытому, развращенному толерантностью виду скота. А скот, как известно, рано или поздно попадает на скотобойню. Так что Кнут один из последних, редких.

Жена олигарха – это не просто переходящий приз, это фирменный знак, приносящий удачу. Перехватить её у другого, отбить, увезти – верный знак успеха. С этого и надо начать, не откладывая до будущего набега на Киев.

Эльвира на пару лет старше Кнута и начала свою карьеру в тринадцать, украсив свой послужной список известными в Киеве именами. Она же не просто так, она даст любому мастер-класс. И что за чудо: неловкие, порой наглые ухаживания Кнута льстят ей куда больше скучных приставаний знакомых олигарха. Это так ново, так свежо, оказаться для кого-то невинной, застенчивой, юной… недоступной. И когда Кнут уговорил её развестись, олигарха это ничуть не обидело, он вовсе не намерен был маяться всю жизнь с такой, элегантной и роскошной, но… умной. Умная…в Киеве? Ею может быть только «своя», никакой украинке не взять в толк, как надо обращаться с деньгами, когда их так много. У Эльвиры в Киеве несколько квартир, но жить она хочет где-нибудь там… да хотя бы в замусоренном неграми и арабами Осло. Забирай её отсюда поскорее, Кнут.

Первая партия дронов уже на подлёте, и скоро уже на той, вражеской стороне узнают, каково воевать с непобедимым хохлом: съезжают набок крыши, рушатся верхние этажи, горят бензоколонки. Дрон метит в застрявшую на переходе легковушку, врезается в футбольное поле, разносит песочницу вместе с забытыми в ней игрушками… Те, что покупают дроны – а это сплошь герои будущей войны – платят наличными, и Эльвира переправляет бабло в киевский банк, избавляя Кнута от высоких налогов. Теперь у них общий счёт, и каждый в курсе, сколько тратит на себя другой, и это ли не залог нерушимой друг другу верности. Так и пролетит эта бестолковая жизнь, единственным смыслом которой оказывается война.

Но ближе к Рождеству Кнута начинают терзать сомнения: останется ли с ним Эльвира на этот раз? Новый год они так ни разу и не встречали вместе: Эльвира летит в Киев, там у неё… всё, то есть как раз то, чего ей возле Кнута не хватает: там «свои». Какие они, «свои», не так важно, главное – вдохнуть сладкий запах элитной гнили, окунуться в застой привычной друг о друге лжи, цена которой – неиссякаемая взаимная ненависть. Эльвиру это всегда бодрит: чужая ненасытная зависть. Едва задев кого-то язвительным комплиментом, Эльвира спешит уже дальше, к новой зазевавшейся жертве, не уставая наслаждаться своим, отточенным презрением к миру умом. Ей давно уже ясно, что люди глупы и ничтожны, как «свои», так и весь подножный корм, и нет никакого другого в жизни смысла, кроме как выжать из каждого сок, а его самого растоптать. Но то, что подспудно питает кровожадный азарт Эльвиры, совсем иного, чем эта её ненасытность, рода: совершенно ей непонятная, презираемая ею, немногословная преданность Кнута. Он ждёт её там, в Осло, один, не помышляя в своём простодушии об измепе, он мучается, тоскует… Вот он, опьяняющий стимул жизни: разбитое сердце другого.

В Киеве она теперь вроде иностранки, ей уступают дорогу, её провожают голодные, завистливые взгляды, её боятся. И нетерпеливое ожидание войны поднимает в цене хваткую предприимчивость Эльвиры: она покупает во Львове особняк с мраморным фонтаном, присматривает бесценное место на роскошном львовском кладбище… она смотрит вперед, в будущее.

Вот и на этот раз Кнут остаётся на Рождество один, так было в прошлом году, и в позапрошлом… Один в этот загадочный, таинственный, желанный с детства праздник. Один в просторной, нетопленной квартире в центре Осло, с забытой в морозилке индейкой и начатой бутылкой бордо. Эльвира не зовёт его с собой в Киев, да и зачем, и он нисколько не сомневается в том, что там у неё… всё. Она бросает его в это тёмное время года, нисколько не сострадая его одиночеству, бросает, словно ненужную вещь. Он смотрит на приготовленные для неё подарки, вывалив на диван целый пакет, и ему вдруг становится тошно: с кем он, собственно, живёт? Он купил ей эту квартиру, экономя на сосисках и кофе, он не вникает в её расходы. Она же, он теперь в этом уверен, попросту презирает его, не считая равным себе, и ей плевать, какое тут у него одиночество, что ей его тоска, его мучительное томление… Заметив на небритой щеке слезу, Кнут не пытается её смахнуть, так и идёт в спальню, вытаскивает из шкафа чемодан, бросает в него что попало. В конторе на фабрике есть диван, есть чайник и душ. Взяв бутылку бордо, он уходит.

14

Рассказывая всё это сыну, Кнут забывает, что уже поздно и надо принять на ночь таблетки, он ведь ещё не всё сказал. И если раньше он не решался думать о своём приключении с Инной, то сейчас готов сбросить с себя этот груз, словно намереваясь передать его другому.

Узнав, что он женат, Инна продолжает жить в его деревенском доме, ведь ей ещё не ясно, что у него с той, другой. Может, это только привычка считать себя «устроенным», изредка ходить в гости с женой, давая всем понять, что всё у них в порядке. Кнут получает солидные заказы, и ему небезразлично, что о нём думают. Блудить с кем попало, это нормально, ссориться с женой аморально. Путаясь в неразберихе мыслей, Инна моет в доме окна, пылесосит ковры, сажает в саду лаванду и розы… и её мысли никак не складываются в спокойный и ясный узор, то и дело их заглушает слепая, ядовитая ненависть: та, другая, неизвестная, должна уйти из жизни Кнута. И тогда наступит время ясности и покоя. Этот просторный дом наполнится тихим, осмысленным трудом: дети, собаки, кошки, куры, сад. Кто верит в такое счастье, тот уже счастлив, ведь более захватывающей иллюзии, чем счастье, в мире не существует. Эта иллюзия рано или поздно подбирается к каждому, и как от неё потом отвязаться…

Кнута не было дома три дня. Он не сказал, где он был, и вернувшись после полуночи, сел, не снимая мокрой от дождя куртки, на край постели, заставив Инну насторожиться.

– Я сдал для неё сперму, в Киеве, – безнадёжно увядшим голосом произнёс он, глядя куда-то в сторону. Встал, разделся, пошёл в душ.

Его браку почти уже пятнадцать лет, из них последние десять сводятся к отмыванию грязных денег. Из них, грязных, выросла его фабрика, на них он купил дом, и для него совершенно немыслимо отказаться от этой хорошо отлаженной механики. Но цена удовольствия внезапно подскочила: Эльвира хочет иметь ребёнка. Раньше ей было не до этого, ведь ребёнок, как известно, обуза и помеха. И только теперь, отвоевав среди «своих» достойное её воображению место, Эльвира на это решилась… или это нашептала ей с годами становящаяся явной пустота.

Появившись на фабрике среди рабочего дня, она бесцеремонно уводит Кнута в контору. И он, думая, что ей нужны деньги, тут же лезет в сейф… но нет, она пришла не за этим.

– Ты же знаешь, я с тобой не лягу, – холодно произносит он, глядя в её черные, когда-то сбившие его с толку глаза, – Не лягу.

– Мне это известно, – не отводя взгляд, так же холодно произносит она, – Мне нужна только сперма… мне скоро сорок, и у меня ведь никого, кроме тебя, нет…

Кнут, не стесняясь, усмехается. Ребёнок стоит денег, Эльвире нужна гарантия полного содержания, до самого совершеннолетия и дальше… ребёнку нужно наследство.

– Хочешь сказать, что это мой в браке долг, наплодить детей, – ещё не погасив усмешку, продолжает он, – и это в самом деле так, ведь мы всё ещё состоим в браке…

– Наш брак прочно скреплён общим счётом в банке, – торопливо напоминает она, – ты же не станешь разрушать своё благосостояние, и моё тоже…

– Не стану, – не глядя на неё, устало произносит он.

Они летят в Киев, где в детской клинике, открыто торгующей новорожденными и биоматериалом абортов, уже заказаны процедуры искусственного захвата стремящейся к воплощению души. И первое, что отвращает и коробит Кнута, это слово «репродуктолог».

Здесь Кнут прерывает свой рассказ, вопросительно глянув на сына. И Филя, всё это время молчавший, спокойно поясняет:

– Репродукция бывает только у животных, тогда как у человека приход в мир является инкарнацией. Животное повторяет само себя в своём потомстве, воспроизводит себя в виде своей точной копии, поскольку сами родители и их потомство, и весь этот животный вид принадлежат одной и той же групповой душе, она у них одна на всех. Сама эта групповая душа может быть чрезвычайно мудрой, и эта мудрость обращена к каждому члену рода. Человек же воплощается так, что только его физическое тело отчасти «копируется» с тела родителей, вступая в поток наследственности, тогда как его незримые тела, его душа и дух, совершенно самостоятельны и определены характером прошлых прожитых жизней. Родители не репродуцируют ребенка как свою точную копию, но только предоставляют физическую оболочку духовному зародышу, давая только возможность воплощения, не случайно ведь дети одних и тех же родителей бывают весьма несхожими друг с другом…

– Так оно и есть, – невнятно бормочет Кнут, глянув исподлобья на сына, – каждому своё, бывает ведь, что и брат брату не товарищ.

Он должен рассказать всё, не оставляя лазеек для лжи, ведь завтра, кто знает, он может на такое и не решиться.

Согласие Кнута подчиниться необходимостям брака Инна поначалу не принимает всерьёз, но постепенно до неё доходит, что в доме поселяется кто-то третий, выметая прочь едва лишь проклюнувшиеся, нежные всходы её мечты. Ей становится невыносима собственная ненависть к другой, властно распоряжающейся судьбой Кнута. Невыносимо сознание того, что она желает этой, неизвестной ей женщине, смерти. Желает смерти её будущему ребёнку. Но как заставить себя не желать этого? Таких сил у Инны, увы, нет. Остаётся только одно: исчезнуть.

Сварив утром кофе и поджарив хлеб, Инна безразлично, мимоходом, сообщает собравшемуся на фабрику Кнуту:

– Я уезжаю, сегодня.

Недоумённо на неё глянув, Кнут расстегивает куртку, садится в кресло возле вешалки.

– Я этого не переживу, – растерянно бормочет он, – у меня будет инфаркт… да всё что угодно! Оставим всё как есть, к чему этот патетический тон…

Сев в кресло напротив, Инна смотрит на него в упор, ей вовсе не хочется отсюда уходить, она не в силах вырвать с корнем свою мечту, она полюбила уже этот дом. Пройдут месяцы, годы, надо уметь ждать. Так и не собрав чемодан, она смотрит свою почту, а там… она читает это снова: ей не продлевают контракт в университете. Теперь она не сможет снять даже студенческую студию, она вынуждена оставаться здесь, полагаясь на милость Кнута.

Кнуту все равно, какую работу она ищет, да и найдёт ли вообще, его беспокоит другое: уже несколько месяцев из Киева приходят лишь дурные вести: в заветной пробирке ничего не происходит. Реподуктологу все равно, ему платят ведь и за пустую пробирку, но теперь он готов сказать: бросьте вы эту затею, зачем зря себя мучить, тем более, за свои же деньги. Но распаренная гормонами, Эльвира готова вонзить в своё стареющее тело любые шпоры, лишь бы в пробирке наконец клюнуло, лишь бы потом приросло. И не всё ли равно, каково это, оказаться в морозилке при минус двести, едва только спустившись с неба…

15

Стоит ли об этом рассказывать сыну? Филя знает и так: пробирочный ребёнок приходит в мир благодаря чудовищному насилию. Унижена не только природа, в её слепой подчинённости данным свыше законам, под прицелом само это высшее, в его вечной, неразрывной троичности: отец-мать-сын. Репродуктолог цепляет иглой одну клетку, втыкает её в другую клетку, опускает полученный продукт в жидкий азот и уже потом передаёт заказчику. В этой примитивной механике нет места тому, что, собственно, приходит в мир: нет места человеческой свободе.

Лишённый естественной возможности встроиться в деликатный процесс оплодотворения, более похожий на неспешный любовный танец, чем на грубое, молниеносное проникновение одного в другое, духовный зародыш остаётся «за дверью», в ужасном одиночестве, призывающем его вернуться обратно в духовный мир. Он ведь так долго ждал, странствуя среди звёзд, примеряясь к подходящей для него наследственности, выискивая подходящую пару родителей, но оказался попросту недопущенным к свободному, добровольному вхождению в мир. Его вталкивают в жизнь насильно, пропуская сквозь демоническую механику животной репродукции. И первое, что впитывает в себя зародыш, он понесёт по жизни дальше: в мире, куда он попал, нет свободы, нет любви.

– Репродукция человека – одно из остроумнейших изобретений антихриста, – спокойно поясняет Филя, – намеревающегося подменить духовно-телесно-душевное триединство человека телесно-дущевной животностью, и это расчеловечивание исключает устремлённость «пробирочного продукта» к своей неумирающей сути, к своей нерождённости, к своему высшему, космическому «Я».

– Хочешь сказать, что в пробирке получается отброс? – напряжённо уставясь на сына, дрогнувшим голосом произносит Кнут.

– На вид этот «продукт» может быть ничем не хуже обычного новорождённого, и это позволяет репродуктологу приравнять божественное к антихристову, тем самым, учитывая растущий спрос на пробирочных детей, назначить антихриста Богом. Как раз среди этих, «пробирочных», антихрист и намерен одержать свою великую над миром победу, победу человеко-животного над человеком. Внедрившись в копировальный слой земли, антихрист намерен произвести столько собственных копий, сколько хватит в мире пробирок. И заметь, там, где пробирочная репродукция, там и аборт, и торговля живым биоматериалом, и всё это вместе готовит для людей серое, искусственно интеллектуальное будущее. Будущее без Христа.

Пройдясь по кухне, Кнут вспоминает, что так и не принял таблетки, и теперь это уже ни к чему, спина, как ни странно, не ломит, колени не ноют, с чего бы это. Разговор с сыном так неожиданно освежает его заплесневелые, затянутые паутиной равнодушия мысли, согревая застоявшуюся, в отравляющей её горечи, кровь. И пусть Теофил это узнает: ещё до рождения он был проклят своим отцом.

Прошёл ещё год, в пробирке наконец клюнуло, и долгожданный продукт был пересажен в пылающее гормонами, изнурённое ожиданием нутро Эльвиры, и тут же оказался отторгнут воспротивившейся насилию природой. Кнут снова едет в Киев, ему ведь не жалко спермы, и начинается всё сначала: игла, пробирка, жидкий азот. Кнут ведь и сам этого хочет: не оставаться должником в браке. И мучения Эльвиры только укрепляют его решимость: дать ей то, что ей нужно.

И вот посреди зимы в его деревенский дом вламывается беспощадная, сродни стихийному бедствию, весть: она беременна!.. та, которая здесь, в его спальне, у него на кухне… Инна.

Несколько дней Кнут молча проходит мимо, стараясь на неё не смотреть, не отвечая на её вопросы. Его лихорадит, он явно болен и почти ничего не ест. Лёжа с Инной в одной постели, он старается не шевелиться, избегая как-то коснуться её, и порой ей кажется, что он умер. Эти дни кажутся ему чернее всякой ночи, дни отчаяния и той особой скорби, что изливается из бессилия и безнадёжности. Нищая, не устроенная в жизни иностранка, не просто иностранка, но русская, с той, вражеской стороны, она влезла в его жизнь, вызывая к себе лишь сочувствие и жалость, упорно добиваясь своего: заполучить от него ребёнка. И то, что он с ней не один уже год «играет в домик», позволяя её готовить обед и пылесосить ковры, ничего для него не значит, он может нанять домработницу. Да, но этот ребёнок… как она посмела! В то время как его жена, заслуживающая долгожданной беременности, мучается где-то в Киеве…

– Ты должна уехать, – не глядя на Инну, решительно распоряжается он, – уехать из этой страны, уехать к себе в Россию. Мне не нужен этот ребёнок, о нём не узнает никто, даже моя мать, но я готов платить…

Уже собравшись, Инна сидит на скамейке в саду, и ей кажется, что здесь прошла вся её жизнь. Нет ничего труднее, чем убить, одну за другой, сладкие иллюзии счастья, убить хладнокровно, сознательно. Убить само это любовное томление, выжигая его безжалостно сокрушающей волей. Убить воспоминания о случайно оброненной Кнутом, мимолётной страсти. И словно разделяя с ней горечь этих мыслей, на верхушке столетней ели неспешно, словно что-то рассказывая и утешая, поёт чёрный дрозд. Возле дома уже ждёт машина, уже заведён мотор.

Вернувшись в пустой теперь уже дом, Кнут поднимается в спальню, садится на постель, кладёт голову на подушку, и оставленный Инной кот устраивается на подушке рядом, и первый раз за всё время Кнут гладит его. Так тихо теперь, так спокойно, пусто, мертво. Но никто ведь никогда ни о чем не узнает, а из России не доходят даже почтовые открытки.

Едва убедив себя в том, что теперь ничто не угрожает его безупречной репутации производителя дронов, Кнут берёт телефон, а там – долгожданная весть: продукт наконец-то попал в пробирку и оттуда переправился в давно ожидавшее его гормональное логово. И это к тому же мальчик, если репродуктолог не врёт. Сын? К своему удивлению Кнут едва ли этому рад, скорее удовлетворён: он исполнил свой брачный долг. Хотя сам брак не становится от этого лучше или хуже, да его, похоже, вовсе и нет. Есть общий счёт в киевском банке, и много ещё валюты предстоит отмыть.