Kitabı oxu: «Истории маяка 62°05'49.4''N 7°40'56.4''W»

Name: Истории маяка 62°05'49.4''N 7°40'56.4''W
Author: Ольга Талантова

Şrift:

Мой маяк омывается всеми океанами одновременно. Каждую ночь поочередно в дверь стучит то Индийский, то Тихий, то Атлантический, то Северо-Ледовитый. Я научился различать их по шуму, молчанию и запаху.

Мне кажется, у океанов такая игра – перехитрить смотрителя маяка. Но меня просто так не провести. Я могу угадать любого гостя. Кроме, пожалуй, Тихого океана.

Индийский океан приносит аромат рисовых полей и бергамота, шорох горячего песка пустыни, зов слонов, топот антилоп, крики тасманских дьяволов, уверенность баобабов, стойкость бамбука, легкомыслие сандала, выносливость верблюдов, заботу кенгуру и непоколебимость великой китайской стены.

Никого нет заботливее и нежнее Индийского океана. Океан может даже не стучаться, чтобы меня не беспокоить. Если в единственном окне не горит свет, он дождется утра и останется на завтрак. Но только если будет приглашен.

Океан приносит мне шелковые легкие рубахи, выросшие под дерзким солнцем фруктовые плоды, свежие листья зеленого чая и душистые цветы жасмина.

Когда я растворяю дверь перед океаном, то прикрываю лицо, чтобы воды Персидского залива не забрызгали меня и мое пристанище. Знаю я эти заливы! Дай им только волю, принесет с собой море, а за морем еще море, и так до бесконечности.

На шее Индийского океана амулетами перестукиваются между собой Мадагаскар, Тасмания и Маврикий.

Он прекрасен в позе лотоса, читающий мантры, перебирающий бусины под Ом. Миндалевидные глаза, запеченная кожа, волосы-пружины цвета солнечного затмения.

Индийский океан знает сотню языков.

Он умеет говорить на них разными акцентами и диалектами, и непринужденно умеет на них молчать.

Я люблю его непосредственность.

Он любит приходить ко мне в гости, потому что считает, что путь ко мне сродни шелковому пути.

Атлантический океан приносит аромат кофе, прыжки стеснительных китов, рокот водопадов, пение неповоротливых ледников, выброшенных на берег кальмаров, тайны молчаливых пирамид, тепло верных пингвинов, отвагу мохнатых лосей, нетерпеливую лаву спящих вулканов, выносливость резвых леопардов и секреты племени Майя.

Никого нет отважнее и веселее Атлантического океана. Чтобы его побыстрее впустили в дом, океан настукивает каждый раз одну и ту же мелодию. Я ее знал, но давным-давно позабыл. На моем маяке не слышно ничего, кроме ударов волн о скалы и каменные стены, и нескольких мелодий привезенных мною пластинок. Но каждый раз, когда в гости заходит Атлантический, я закрываю глаза, и забытые воспоминания расплываются эффектом дежавю. Это злит океан. Он нетерпелив и не любит стоять у закрытых дверей.

Океан приносит мне в рукавах горы рыбы, крупной и мелкой. Вместо рукавиц у него – сети. Мы вместе наблюдаем за играми рыб, а потом отпускаем их обратно в воду. Он приносит мне теплые шерстяные носки, созревшие гроздья винограда, гигантские гранаты, горы выцветших соленых книг, сказки о добрых троллях и красивых принцессах, путеводители первых мореплавателей.

В карманах Атлантического океана медными монетами перезваниваются между собой Фарерские острова, Куба, Ямайка и Бермуды. В своих карманах океан теряет корабли, а потом сам же находит их.

Когда я раскрываю дверь перед океаном, то зажмуриваюсь, чтоб песок и мелкие прибрежные камни не попали в глаза, не выбили бесценную лампочку в моем прибежище. Знаю я эти океаны! За одним камнем придет скала, за скалой – материк, и так до бесконечности.

Он прекрасен в позе путешественника, увидевшего в нескончаемых водах долгожданный берег невиданного никем и никогда материка. Беззаботные морщины от палящего солнца, вокруг глаза, огрубевшая на ветру кожа, волосы цвета пшеничного поля.

Я люблю его беззаботность.

Он любит приходить ко мне в гости, потому что считает, что это сродни возвращению домой.

Северо-Ледовитый океан приносит треск айсбергов, удары волн о ледяные глыбы, танцы полярного сияния, усталые вздохи оленей, преданность синих китов, сказания о могучих викингах, сказки о гигантских троллях, материнскую заботу белой медведицы, скрипучие песни морских львов, путешествия касаток-бродяг, удары шаманов в натянутые барабаны.

Ничего нет крепче объятий Северо-Ледовитого океана. Он достает свои холодные ладони из пушистых рукавиц и тепло протягивает для приветствия.Он улыбается так, словно семь дней в неделю его не окружают могучие айсберги. Перед тем, как постучать в дверь, океан поднимает руки вверх и несколько раз подпрыгивает. Каждый раз мне кажется, что на мой и без того беспокойный дом обрушился град. А потом понимаю, что прибыл северный гость. Я жду, пока все льдины из него выбегут, только тогда раскрываю дверь. Знаю я эти льдины! За одной льдиной придет вторая, за второй – уже ледник, а за ледником – целая Гренландия, и так до бесконечности.

Океан приносит мне в рукавицах запасы ягодного варенья, засушенные травы, шерстяные варежки, детенышей тех зверей, что я никогда не встречал. И обязательно – кусочек ледника. Я ставлю его на середину комнаты, и за чашкой горячего травяного чая, как следует укрывшись пледом, мы с океаном наблюдаем, как он тает.

В ушах Северо-Ледовитого серебряными серьгами перезваниваются между собой Гренландия, Шпицберген и Девон.

Он прекрасен с румяными обветренными щеками, одетый не по суровой погоде, с улыбкой во все свои моря и заливы. Глубокие вдохи и выдохи в огромный теплый шарф вокруг шеи. Когда он дышит, вокруг стоят клубы пара. Рядом с ним тепло, потому что он вдыхает в себя весь холод. Таких ярко-бирюзовых глаз я не видел ни у кого. Будто все ледники мира нашли отражение в них.

Он знает языки всех морских существ и всех обласканных им материков.

Я люблю его самобытность.

Он любит приходить ко мне в гости, потому что считает, что это сродни наткнуться на айсберг, но доплыть до пункта назначения.

Тихий океан раскачивает лодки бедных рыбаков, убаюкивает, путает разодранные сети, чтобы в них попалось больше рыбы.

Рыба переливается в первых лучах солнца, тает в лодках рыбаков.

Тихий океан приносит перемешанный со всеми морями мира аромат неба, крики волнующихся чаек, строки из магических романов Маркеса о семье Буэндиа, всхлипы заспанных гайотов, серебряную пыль каждого из материков, радостный клекот семейства пингвинов, ярость разбуженного кашалота.

Тихий океан сгреб океаны в охапку, словно разбросанные по полю цветы, подул на них, – все разлетелись седыми шапками одуванчиков в разные стороны.

Тихий океан оберегает меня, приносит побольше дров для моей самодельной печи, пересказывает подслушанные у рыбаков сплетни. Я лучше любого рыбака знаю, какая самая крупная рыба плавает в водах Коронадо, как дон Хуан обдурил дона Хавьера, какую превосходную еду готовит сеньора Фермина. А сами герои могут только диву даваться, откуда смотритель далекого маяка знает о них то, чего они сами о себе не знают.

Тихий океан приносит в кармане грубый кожаный переплет. В моем доме переплет становится мягким. Из-под его обложки выбиваются пожелтевшие страницы, а вместе с ними – Новая Гвинея, Огненная Земля, Сахалин, Суматра, Кука. И, знаете, я не останавливаю их. Я рад, что ко мне в гости приходит целый мир, огромный земной шар.

Тихий океан может притвориться любым из океанов. И запах сандала отыщет, и айсберг выловит, и топот слонов изобразит. Что угодно, лишь бы меня провести. Плут и всезнайка!

Мой самый любимый океан.

Только рядом с ним я ощущаю себя во всех точках земного шара одновременно. Рядом с ним я и есть все океаны, все берега, небо, солнце, луна, каждый человек, каждая коала, каждый буревестник, капли бессонного дождя, многодетные песчинки пустыни, счастливые вздохи, долгожданные объятия, одинокие рыдания, слезы отчаяния потерявшихся детей и слезы радости найденных.

Ох уж эти океаны.

Приходят по-разному. Уходят одинаково.

История птицы

Утром я просыпаюсь, как обычно.

Занимаюсь повседневными делами, готовлю любимый завтрак, читаю любимую книгу, включаю любимую пластинку, танцую любимый танец.

На пятки завтраку наступает время обеда. Я готовлю обед и штудирую самоучители исландского языка, газетные статьи о событиях в мире, старые выпуски научных журналов о популяции китов, делаю заметки (на самом деле – кляксы).

В моем доме все находится на своих местах. Стул стоит справа от входной двери, письменный стол – слева от винтовой лестницы, книжная полка удобно соседствует со скрипучим креслом.

Я чувствую себя в таких надежных стенах, будто эти стены находятся не на краю Земли, вдали от людей, а в самой большой сплоченной семье в самом теплом доме.

Пожелтевшие стены мягко ловят огненные блики от печи и крепко держат несколько мною полюбленных картин. Когда я впервые их здесь увидел, то был напуган. Каждая вызывала тревогу по-своему.

На одной картине было изображено окно, в окне – маяк, в маяке – окно, в окне маяка – еще один маяк. В этом еще одном маяке было еще одно окно. Как матрешка. Сейчас я и не вспомню, что именно меня так испугало, скорее всего – осознание бесконечности одиночества.

На следующей картине был изображен корабль. Его некогда белые паруса от долгих странствий превратились в серо-желтое тряпье, разорванное ветрами, дождями, ураганами, бурями, выжженное солнцем и молниями. Кораблю некуда было плыть, потому он просто поддался попутному ветру и плыл, куда волны несут. Казалось, на борту не было ни души, но я представлял, что все они спрятались в трюме переждать ночь.

Корабль давно не видел берегов, греть огромный корабль было нечем. Запасы дров иссякли, и часть кормы была вырублена и пущена на съедение костру. Скоро там же окажутся паруса и шлюпки. Зима близко. Ближе, чем долгожданная земля. Как отчаянно, должно быть, оказаться капитаном этого судна. Желание проснуться от ужасного сна больше, чем ступить ногами на сушу.

На другой картине была изображена птица, летевшая над нескончаемой водной гладью. Мне было жаль птицу. Крылья под проливным дождем намокли, ветер срывал ее с маршрута. Долгожданной земли так и не было видно, но клюв настойчиво смотрел в лицо неизвестности и в глубину ураганного ветра. Глаза застывшие, в них я видел отражение художника. А может быть, это было мое отражение. А может, отражение дома.

Я уже видел однажды такие глаза. Глаза незрячих стариков, в которых отражается их прошлое, чье-то будущее, а настоящее скрыла вечная пелена. Птица ощущала бессилие, а я – тоску по дому, которого нет. Рисунок был сделан слегка небрежно, хотя под упрямыми толстыми контурами ощущалось усердие ребенка. Рамки на картине не было. Даже если бы и была, это не спасло бы птицу. Оставалось надеяться, что изображенный кадр когда-нибудь доберется до берега. Мне бы и стены было не жалко, только бы знать, что это спасет пернатую от усталости.

Я бы спросил птицу, какой смысл в ее одиноком упрямстве … если бы сам не сбежал на маяк. Может быть, она летела от берега, а вовсе не искала его на горизонте? Кто же теперь узнает, кроме самой птицы и неизвестного художника?

«Никто» – ответит птица.

«Кому это нужно?» – удивленно подкинет брови вверх художник.

И оба будут правы.

Все было бы просто, как теория большого взрыва, если бы не один из четвергов. В один из четвергов птица долетела до моего маяка. Та самая, что была изображена на картине. Я ее сразу узнал.

***

Утром, когда я сотый раз проникся картинами, видом из окна, обычными хлопотами, гостеприимным одиночеством, в мое окно ударилось что-то острое и резкое, как не к месту сказанное слово. На толстом запотевшем стекле осталась вмятина в форме точки. Из нее сквозил соленый воздух.

Погода была на удивление миролюбивая, потому я настороженно приоткрыл дверь и выскользнул за порог. Ничего не видно. Хм. Ничего не могло исчезнуть внезапно, знатно примазав невидимое стекло.

Я начал спускаться по лестнице. На ступенях – тоже ничего. Хм.

Я остановился, затаив дыхание. И вдруг услышал слабую борьбу поломанных крыльев. Перегнувшись через перила лестницы, я увидел крупную птицу с красным клювом. А может, красным был вовсе не клюв, а уже сама птица полностью.

Буревестник. Никогда прежде я не видел этой птицы, никогда не стремился ее увидеть. И вот, он прилетел ко мне сам.

Разбросанные крылья омывали волны. Сверху казалось, будто буревестник продолжает лететь, одержимый своим безумным посланием.

Я спустился, не чувствуя холода, к птице, и аккуратно поднял ее. Голова и крылья обмякли, клюв предательски раскрылся. Да она весила, словно кашалот, словно проглотила один из материков. Наверное, внутри нее была родина.

Когда я занес птицу в дом, она расправила крылья, что есть силы. Но все это великолепие было только в ее голове. На самом деле, уставшая скрипучая птица стекла с моих ладоней на стол. Я же, никогда ранее не спасавший птицу, обеспокоился и принялся собирать ее обратно.

Но птица подняла правое отсыревшее крыло и что есть силы ударила мою протянутую ладонь. Видимо, копила силы.

Я отпрянул, отошел подальше. Птица правым глазом подозрительно смотрела на меня. Я понимал: второй раз нанести удар у нее не хватит сил. Но еще понимал, что кроме тепла ей от меня пока что больше ничего нужно.

Позже я принес ей воды и несколько овсяных зерен. Птица есть не стала. Она вообще не поднимала головы. Каждый день я подходил к птице. Каждый день она едва поворачивала голову, чтобы взглянуть на меня. Вода и зерна оставались нетронутыми.

Спустя несколько дней я снова занялся своими повседневности делами. Тем временем птица начала приходить в себя: она собрала крылья коконом и прикрыла клюв. В следующий четверг она стояла на лапах, не двигаясь. Однако вода и зерна так и остались нетронутыми.

Куда бы я ни шел, постоянно ощущал на себе ее недоверчивый взгляд.

***

А однажды утром ни зерен, ни воды, не оказалось. Как и самой птицы. Я обыскался, но так и не мог ее найти. Не могла же она выскочить наружу. И привидеться она мне тоже не могла, ведь я отчетливо помню, как оставлял ей зерна. А если я оставлял ей зерна, то и птица должна была быть. Разве я когда-то делал что-то просто так?

Да, делал. Но суть не в этом.

Суть в том, что я должен найти птицу.

Ни у маяка, ни у дома ее не оказалось. Через несколько дней, проходя мимо картины, я удивился – птицы на картине не было.

Небо было.

Океан был.

Птицы не было. Следа не осталось.

Не знаю, кого я в этот момент пожалел больше: птицу или себя.

Я снял картину со стены и потряс ее. Ничего не случилось. Да и что могло случиться?

Неужели я надеялся, что птица выпадет из невидимой части картины прямиком к моим ногам?

Нет, я этого не ждал. Стена под картиной казалась осиротевше-яркой на фоне выгоревшей вокруг нее краски. На ней я заметил еле заметную вмятину. Во вмятине что-то застряло. Не может быть, зерно. Зерно.

Где зерно, там и птица. Сомнений быть не могло. Я выскреб зерно из стены, но птицу в ней так и не нашел.

***

Проснувшись на следующий день, я первым делом подошел к картине.

Не может быть.

Изломанный, склонивший голову от усталости, буревестник возвращался домой. Ветер трепал его пожелтевшие крылья. Клюв ловил воздух. Казалось, он из последних сил защищается от ветра. Расслабься он хоть на секунду, бешеный порыв ветра выкинул бы буревестника невесть куда.

У птицы была цель.

Я подошел к столу и посмотрел на место, где лежала птица. До сих пор на поверхности были невысохшие соленые капли. На секунду мне показалось, что меня, маяка и океанов на самом деле не существует. Что мы изображены на какой-нибудь картине. Что это картина висит на стене в доме многодетного африканского семейства, где беззастенчиво недостает воды.

На месте, где лежала птица, вода собралась в удивительную фигуру якоря. А может быть, это я хотел видеть якорь.

У птицы была цель.

И весть.

Я не мог понять, благая ли весть.

Кто же поймет этих буревестников?

Только сам буревестник.

И тот, кто ждет весть.

… Откуда же я знал, что весть должен был ждать я.

История лампы

Я лампа на старом, забытом людьми маяке.

На маяке появился новый смотритель.

Совсем еще, казалось бы, мальчишка. Постоянно потирает руки и судорожно прячет их по карманам своего выцветшего плаща.

Первое время он крутился волчком по маяку, пытался починить то одно, то другое. Все и всех, кроме меня.

Часами смотрел на забытые предыдущим смотрителем картины. Недавно принес в дом птицу и пытался ее спасти. Что по мне, так это скорее она пыталась спасти его, от того и нацелилась в окно. Ну скажите: как здравомыслящая, взрослая птица может позволить себе убиться о даже слепому видимое окно?

Еще он вечно что-то бормочет. Иногда поет. Открывает кому-то, только ему видимому, дверь, приглашает войти. А за пару минут до этого прислушивается и крадется на цыпочках ко входу.

Он привез на маяк стопки книг. Выглядят книги сотню раз перечитанными, да никем иным, как им самим. Только новый смотритель в этом никогда не признается.

Еще он ни с того ни с сего в самую непогоду выскакивает на порог и по нескольку часов высматривает неизвестно кого.

Одним словом – чудак.

Новый смотритель не нашел для меня масла. Лучшим решением впервые за много лет стало сменить меня на лампочку.

«Да ведь она же бездушная!» – протестовала я, упираясь.

«Как же я буду читать свои любимые книги» – бормотал смотритель, пряча меня в саму темную полку на маяке.

«Какие еще книги» – ворчала я.

Но меня уже никто не слышал, кроме седой пыли.

Я, и без того укутанная воспоминаниями, до удушения в них погрязла.

***

Да, ведь было время. Я помню шум волн, скрип промокшей лестницы, вой ветра. Помню, как меня нетерпеливо распаковывали на полу у камина. Хруст оберточной бумаги, теплые руки. Первый смотритель зажег мой фитиль, поставил на полку, и тогда случился первый вдох. Я появилась.

С уходом дня смотритель брал меня в руки и бережно ставил рядом с собой. Возможно, он боялся темноты, как и я.

Безумно. Мне стыдно признаться, но я ужасно боюсь темноты. Когда вещи в доме прячутся по углам, и не слышно больше ничего, кроме скрипа половиц и воя ветра. Когда меня включают, я, на самом деле, утопаю во мраке. Начинаю дрожать что есть силы, от чего фитиль то и дело гаснет, а драгоценное масло вылетает на половицы. Как тяжело быть трусом! И одновременно – дарящим свет.

Каждый вечер, будь за окном шторм или штиль, неважно, смотритель подливал свежее масло, зажигал меня и заводил свои любимые пластинки. Чаще всего в нашем доме звучали французские ноты и картавые голоса. От них становилось уютнее.

Рядом с первым смотрителем, хозяином, я никого и ничего не боялась.

Второй смотритель принес картины. Три картины, которые являлись продолжением друг друга. На первой был изображен маяк в маяке, на второй – потерянный корабль, на третьей – отчаянная птица. Выполнены рисунки были непрофессионально, это заметно было даже такому профану, как я. Может быть, их рисовал ребенок. Линии были настолько жирными и резкими, смазанными с левой стороны, а сами холсты потрепанными и оборванными по краям, что сомнений не оставалось: их рисовал мальчик, левша, не старше десяти лет. Даже не представляю, как ребенку могло прийти в голову изобразить то, что он на этих рисунках изобразил.

Конечно, старая лампа, не по своей воле оторванная от общества, может ошибаться. Но мне подсказывали каждодневные опустошенные бутылки рома, что я права. Сын смотрителя, внук смотрителя, сам смотритель в детстве. Мне неизвестно, кто из перечисленных их создал.

Во время страшных бурь смотритель подходил к рисунку с птицей и нежно гладил птицу по острому гордому клюву. Я так и не смогла понять этого ритуала.

Одно оставалось неизменным: каждый вечер, будь за окном шторм или штиль, неважно, второй смотритель подливал свежее масло, зажигал меня и заводил оставленные первым смотрителем пластинки.

Третий смотритель был настолько гостеприимным, что подружился со всеми океанами одновременно. Каждый день к нему в гости наведывался то Индийский, то Тихий, то Атлантический, то Северо-Ледовитый. Он узнавал океаны по стуку, по шуму из окна и по запаху. Океаны в ответ на гостеприимство и понимание приносили к порогу дома подарки и теплые страны.

Я ни за что не против веселья, улыбок и подарков, но лишней воды в доме не потерплю. Но вдруг началось: где не река там озеро, где не озеро там море. А смотритель этого не замечал. Он так же широко улыбался и распахивал свои объятия.

С третьим смотрителем было меньше всего бурь, ведь ни один из океанов не хотел ему досаждать. Надо подумать, своим обществом они не досаждали. Бр.

Третий смотритель кутался в теплый свитер, носил теплые вязанные носки и длинную уютную бороду цвета тающего снега.

Все было хорошо до ссоры с Тихим океаном. Уж не знаю, что за спор между ними произошел, однако с тех пор Тихий забыл к нам дорогу, а мы забыли о солнце и о теплом ветерке. Что ни день, то штормовое предупреждение. Именно в это время третий смотритель нашел в доме бесконечную сокровищницу с ромом. Казалось, ничем другим было уже не согреться.

Одно оставалось неизменным: каждый вечер, будь за окном шторм или штиль, неважно, третий смотритель подливал свежее масло, зажигал меня и заводил оставленные первым смотрителем пластинки.

Однажды третий смотритель после обхода не вернулся домой.

Я прождала и промерзла без него до утра. Тогда я поняла: лучше дарить кому-либо свет и оставаться в темноте, чем просто оставаться в темноте.

Прошел день. Смотритель так и не появился.

Больше я его не видела.

После него в моем доме было еще несколько смотрителей. Но я их не помню. Вели они себя пугающе тихо. Ничего не принесли, ничего не оставили, ничего не забрали. Если бы мне сказали, что все они были просто утренним сном, я бы поверила. Радовало одно: каждый вечер меня зажигали.

И тут появился последний смотритель.

… Совсем еще, казалось бы, мальчишка. Постоянно потирает руки и судорожно прячет их по карманам своего выцветшего плаща.

Первое время он крутился волчком по маяку, пытался починить то одно, то другое. Все и всех, кроме меня.

Одним словом – чудак.

«Да ведь она же бездушная!» – протестовала я, упираясь.

«Как же я буду читать свои любимые книги» – бормотал смотритель, пряча меня в саму темную полку на маяке.

«Какие еще книги» – ворчала я.

Но меня уже никто не слышал, кроме седой пыли…

Иногда я слышу давно забытый шепот Тихого океана. Нет, не может быть. Он просто так никогда не прощает свои обиды.

А что касается последнего смотрителя…

На самом деле, он не так уж и плох.

Этот мальчишка отчаянно-соленый.

Так отчаянно танцует только самая последняя волна.

История смотрителя маяка

Я всегда знал, что я – это плохо, что я – тишина.

Корабль, который не доплыл, потому что не знает, куда плыть.

Раздражающий гул после резкого удара о натянутый лоб барабана.

Я всегда знал, что я – это плохо, что я – отсутствие дома. Дома, который есть внутри каждого человека.

Остались только книги.

Я – тишина, только волны нарушат мой покой. И этому нарушению я бесконечно рад.

Маяк.

Может быть, это и есть мой дом.

Каждый вечер я читаю книги.

Они уже были прочитаны мною, и не раз. Но они мои любимые. К тому же, я знаю, что произойдет на той или иной странице, а, значит, никакой неожиданности. Ни один поворот событий не нарушит мой покой. Я знаю, где буду смеяться, где буду плакать, на каком месте усну. Из года в год ничего не меняется.

Этот маяк я выбрал неспроста.

На этом маяке работал мой дед.

На этом маяке работал мой отец.

Стоит ли рассказывать?

В доме у маяка мне все напоминает об отце, будто он только вчера отсюда вышел, наспех, оставив вещи, запахи и картины. Мне казалось, что в один мгновение он появится на пороге, мокрый до нитки, и от неожиданности станет меня бранить за долгий и опасный путь к нему. Потом он конечно бросится ко мне и крепко-крепко обнимет.

Картины привез дед. Я не сразу понял, что небрежно нарисованные картины – мои. За последние годы я пытался забыть о том, что когда-то рисовал. И мне это отлично удалось: в воспоминаниях образовалась яма. В яме, на самом дне, спряталась боль, закрыла глаза и замолчала.

Однажды снял картину с птицей, и на обратной стороне рамы увидел свое имя, написанное знакомым неровным почерком. Перед глазами всплыло воспоминание: ранним утром дед на коленях перед моей кроватью бережно сворачивает в самодельный тубус корявые рисунки.

Как я мог забыть ? Меня будто подменили.

Деда не было несколько лет. Он вернулся с обветренным лицом, вишневыми губами и мягкой сединой в волосах. Он привез мне новые разноцветные карандаши. Уж не знаю, откуда дед их взял, но они были такими сырыми, что, если выжать, хватило бы на приличное озеро.

Дед выглядел потерянным. Губы его улыбались, а глаза отражали пустоту. Пустота перекрывала все, на что он смотрел и что слушал. Если бы я вдруг на середине разговора замолчал, он бы даже не обратил внимания, продолжая слушать.

– Почему дед такой странный?

Спрашивал я деда, отца, себя.

– Он так долго был в одиночестве, что привык вести оживленные разговоры внутри себя.

Отвечали мне дед, отец, я сам.

Позже дед пришел в себя, стал искренне улыбаться и рассказывать мне историю о маяке.

Это была история о буревестнике, который летел к маяку, чтобы предупредить о потерянном корабле-страннике. Он летел уже несколько лет, но так и не добрался до маяка на краю света. С каждым годом корабль становился все слабее и слабее. Моряки не видели берега. Они даже забыли, как выглядит настоящая земля. В трюме, в горшке с землей, росло маленькое дерево. Моряки по очереди подходили и трогали влажную землю. Это был настоящий ритуал ностальгии. Кто-то представлял себя собирающим виноград где-нибудь на юге Италии, босым и загоревшим. Кто-то – на рисовых полях, по колено в сырой земле, где-нибудь в окрестностях Китая. А кто-то мечтал хотя бы вспомнить, как пахнет весенняя горелая почва. Аромат земли вдыхать категорически запрещалось. Не дай бог единственный родной запах будет вынюхан и потерян.

Силы и запасы еды на исходе.

Птица так и не долетела.

Корабль так и не доплыл.

Дед потому и грустил, что так и не смог помочь кораблю.

А я грустил, потому что это я нарисовал такие печальные картины, а они взяли и сбылись.

***

А потом на маяк уехал отец.

До уезда отца я только и делал, что рисовал, как помешанный: маяки, корабли, птиц, океаны, моряков и рыб.

Когда папа уехал, я рисовал, что угодно, но только не маяки, корабли, птиц, океаны, моряков и рыб.

Когда папа не вернулся в положенный срок, я не рисовал ничего. Я больше вообще никогда ничего не рисовал. И выбросил все свои картины.

– Мой папа отважный моряк.

Говорил я.

– Твой отважный моряк тебя оставил на произвол судьбы.

Отвечали мне.

Сначала я расстраивался и даже злился на отца, что он позволяет людям так о себе думать. Но никогда не упрекал его в нашей, не подвластной мне, разлуке.

Ведь мой папа отважный моряк. Пусть говорят, что хотят. Истина только во мне.

Как ты покидаешь горящий дом?

Никак.

Ты его не покидаешь. В нем остаются твои люди, твои вещи, ты сам. Даже если уже давно снаружи.

Ты сам

Это каждая стена в доме, каждое окно и каждая самая мелкая пылинка.

Так я думал раньше.

Потом понял, что ошибался.

Пожар снаружи можно потушить, даже если слишком поздно. Можно выбежать из горящего дома.

Пожар внутри потушить невозможно. Из себя не выбежать.

Всю свою жизнь я только и делал, что тлел. Пытался остановить тление, но случайно дал первую искру. И началось. Я разгорелся, да так, что остался без дома.

Сначала отец писал письма на соленой отсыревшей бумаге. Он рассказывал о привычках океанов, о прослушанных пластинках, о моих рисунках, которые напоминают ему о доме. Ему казалось, что он пришел в дом, в котором я уже побывал до него. Будто бы просто мы разминулись.

Я представлял себя маяком.

Я ждал, когда папа вернется ко мне.

Ждал, когда он, как корабль, приплывет на мой свет.

Но время шло, а отец нет.

Письма тоже перестали приходить. Иногда я был этому только рад. Мне невыносима была мысль, что ему хорошо и уютно без меня.

Когда же папа в положенный срок не появился, я понял: его забрал океан. Я ругал себя, что есть силы: как я мог быть так эгостичен и слеп? Мой отец, мой отважный моряк, нуждался в помощи, а я радовался штилю новостей от него!

В клуб анонимных самоедов записался и дед. Он винил себя в пропаже сына. Не знаю, кто больше осуждал себя в жестокости и равнодушии: я или он. Думаю, одинаково. Дед переживал, что его сын уехал на маяк, наслушавшись историй о потерянном корабле. Я – что мой отец уехал на маяк из-за моих рисунков. По сути, это было одним и тем же.

Но истинную причину знал только папа.

Прошло несколько лет.

Отец так и не вернулся.

На маяк решил плыть я.

Мою пустоту манил далекий свет маяка.

Тишина.

Одиночество.

Рядом с самим собой я был настоящим.

Не нужно было притворяться веселым, заинтересованным, заполненным до краев.

Да, я был печален. Мне было скучно. Я был пуст.

Маяк казался спасением.

Дед проводил меня, не сказав ни слова. Наверное, мое решение затопило его полностью, словно лодку с переспевшим дном. Он смирился с потерей корабля, с потерей сына, с потерей внука. Может быть, душа его так и оставалась на маяке все эти годы.

***

И вот я на маяке.

Здесь ничто не нарушает мой покой.

Иногда ко мне в гости заходят океаны. Это самое счастливое время в моей жизни, не считая книг и уроков исландского языка. Мой любимый океан – Тихий. Иногда мне кажется, что он считает себя в чем-то передо мной виноватым. Я с завидной регулярностью спрашиваю его об отце, он с завидной регулярностью переводит разговор к сплетням рыбаков.

Иногда ко мне в гости залетают птицы. А если быть точным, то птица была одна и прилетала она однажды.

На стене висят мои рисунки, выцветшие, уставшие от самих себя.

Только корабля все нет и нет.

Однажды ко мне в голову вросла одна безумная, казалось бы, мысль:

А что, если отец на корабле, который в детстве я с легкостью нарисовал и запустил в невозвратное путешествие? Кораблю было не суждено доплыть до берегов. Как я мог быть таким до жестокости упрямым? Почему я не оставил кораблю ни одного шанса обрести потерянный дом?

А ведь с первого взгляда рисунки показались мне безнадежными. Я помнил, что корабль безнадежно потерян, но не помнил, что картины опережали историю.

Как же так: птица из картины вылетала, а корабль выплыть не может?

Что за несправедливость!

Каждое утро я подходил к рисунку в надежде не застать на нем корабль.

Но корабль ни в коем случае не хотел двигаться с места.

Потом я шел на маяк: проверял исправность приборов, фокусировку, уровень горючего. Я пытался глазами наткнуться среди бескрайнего покрывала воды на маленькую черную точку на горизонте.

Никаких черных точек не было. К сожалению, ничто не нарушит мой покой.

Сегодня утром я подошел к рисунку.

Корабля на нем не оказалось.

История корабля

Это магия тонущих кораблей.

Ты тонешь не один, а, допустим, с сотней пассажиров на борту.

Это могут быть отважные моряки, тоскующие по дому.

Матери, спешащие к своим детям, сиротеющим с каждой минутой все глубже и глубже.

Доктор, рвущийся скорее прибиться к берегу, чтобы спасти миллион чужестранцев от чумы.

Грешник, который несколько лье назад раскаялся.

Дети из далеких стран в предвкушении светлого будущего.

Это магия тонущих кораблей.

Ты не только тонешь не один.

Ты тонешь с сотней пассажиров на борту.

Ты тонешь с миллионом невыбранных дорог.

***

Я корабль.

Потерянный в водах Тихого океана.

Из всего своего скитания могу с уверенностью сказать одно: этому безумцу дал имя тугой на ухо человек.

Самый беспокойный и обидчивый из всех океанов. Конечно, я видел немного океанов в своей жизни. Но могу заверить: спокойно везде, где меня нет.

Много лет я плавал от одного материка к другому, пересекал тысячи лье, разделял и воссоединял миллионы людей. У меня было много важных миссий, ценных грузов и отважных моряков на борту.

Но самый-самый отважный моряк – мой капитан.

Да, смелее и сильнее нет на свете.

И неважно, что капитаны мои часто сменяются. Первый всегда будет лучшим. Последний всегда будет лучше предпоследнего. Но каждый капитан – отважный, в этом не должно быть никаких сомнений!

Мои паруса белее жемчугов со дна самых глубоких морей. Мой нос посоревновался бы в высоте с Колоссом. Моя палуба блестит, словно паркет главного зала Версальского дворца.

Понимаете? Я великолепен.

Я никогда никому не рассказывал о своем первом капитане, и по-прежнему не собираюсь раскрывать тайн верного разбитого сердца.

Могу с уверенностью сказать только одно: мой последний капитан на борту в самую сложную минуту. А это значит, сейчас. Нет, конечно, были времена ураганнее. Но одно дело пережить бурю и сделать вдох у берега, совсем другое – жить в состоянии вечной бури и искать долгожданный берег. Именно это мы сейчас и делаем.

Мы живем в состоянии вечной бури. Это похоже на день сурка.

В день, когда мы отбывали от берега. Я помню каждый вздох, каждый крик, каждый взмах руки, стук каблуков по палубе. Время в пути не должно было составлять тридцати дней. Ровно месяц на проторенный маршрут. Мой нос смотрел на восток. Моя влюбленность плыла впереди.

И, казалось бы, все шло по плану. Шел двадцать пятый день пути, завтра утром я должен был упереться носом в маленькую точку на горизонте. Точка и была берегом. Завтра утром пассажиры за завтраком должны были радоваться родине, такой далекой, но уже видимой.

Вот только ночью меня в нос ударила буря, напрочь сбив ориентиры. Я настолько успокоился, что не обратил внимания на резкие порывы ветра и нападающие волны. И если уж говорить честно, сначала не заметил, что ветер развернул меня в обратную сторону. Ни секунды не поколебавшись, продолжил путь. Видимо, мой капитан мне доверял настолько, что даже не проверил верность направления. Буря тем временем не унималась и несла меня на всех парусах в обратную от берега сторону. Всю ночь я сражался, что есть силы. И вдруг меня закружило. Закружило. Закружило.

Утром я проснулся. Обычно, первым делом я наблюдал туманную точку на горизонте. Но сейчас ее не было. Я посмотрел в одну сторону. Я посмотрел в другую сторону. Ничего. Такого просто быть не может! Двадцать шестой день, а берега не видно.

Вдруг в мой нос влетела со всего маху птица. Да никакая другая, а буревестник.

– Ты поздно, птица.

Расстроился я.

– Я летела, что есть силы.

Ответила птица, расправляя свои крылья.

– Я даже не знаю, в какую сторону лететь.

Простил ее я.

– Не печалься, я найду маяк, он укажет путь.

Птица высоко подняла клюв, взмахнула крыльями и полетела на север.

"Может быть, мне не нужен маяк. Может быть, это не мой дом", – подумал я, но ничего не сказал.

***

Шел какой-то день какого-то года.

Я сбился с пути. Капитан сбил приборы. Пассажиры сбились в неопределенные говорливые кучи и напоминали сорок. Они все были с серыми лицами и в серых одеждах. Скорее всего, с высоты птичьего полета они казались хмурым облаком. Вот птицы, должно быть, удивлялись: смотрели над собой, смотрели под собой – и видели одно и то же.

Я так давно не видел солнца. После бури его ниразу не было.

И вообще, было непонятно, кончилась ли буря. Я сомневался, как и капитан, как и пассажиры, как и птицы, как и сама буря.

Запасы дров были на исходе. Стоял ужасный холод. Даже я, привыкший к любой погоде, озяб.

***

Однажды утром я снова увидел буревестника.

Птица летела ко мне, сомнений быть не могло.

– Я долетела до маяка, мой дорогой друг. Я оставила смотрителю знак, однако не уверена, что он найдет тебя так скоро, потому, мой тебе совет: наберись сил.

Вздохнула птица.

– Спасибо тебе, птица.

Я не терял надежды. Маяк лучше, чем вечная гладь океана. Где есть маяк, там есть земля.

– Вот что я тебе скажу по секрету: кажется, смотритель знал о тебе. И еще, он знал, что я прилечу к нему в дом. Он собирался прыгнуть в лодку и следовать за мной, но я улетела, что есть силы. На маяке он нам нужнее. Когда ты будешь рядом, он включит сигнал.

Вздохнула птица еще раз.

– Не могу не согласиться с тобой, смелая птица. Спасибо тебе, птица. Но откуда он знал обо мне?

Удивился я.

– Не могу знать, дорогой друг. Но на стенах его дома я увидела картины. Так себе исполнение, скажу тебе. Но на одной из картин есть я, а на другой есть ты.

Вздохнула птица в очередной раз.

– Это крайне странно.

Задумался я.

– Странно было бы продолжать плыть в ту сторону, в которую плывешь ты. Тебе нужно в противоположную сторону.

Прокричала птица, резко развернулась и полетела в обратную сторону.

"Так и быть", – подумал я и повернул за ней.

Птица скрылась из виду.

***

[… На следующей картине был изображен корабль. Его некогда белые паруса от долгих странствий превратились в серо-желтое тряпье, разорванное ветрами, дождями, ураганами, бурями, выжженное солнцем и молниями. Кораблю некуда было плыть, потому он просто поддался попутному ветру и плыл, куда волны несут. Казалось, на борту не было ни души, но я представлял, что все они спрятались в трюме переждать ночь.

Да. Это я. Птица больше не прилетала ко мне.

Земля не появлялась.

Скорее всего, я в очередной раз сбился с курса.

Но я боролся, что есть сил. Хочу, чтобы вы это непременно знали. Я не сдался просто так. Я не поплыл просто так в неизвестном направлении. Я честно и самозабвенно пытался отыскать нужный курс и спасти капитана.

Но отчаяние корабля приходит вместе с отчаянием капитана. Поверьте же мне. Не хочу никого упрекать в ошибках, потому что они были общими. Так сложились обстоятельства, так встали звезды, так пожелала буря.

Однажды, ранним-ранним утром, я помню этот день, как сейчас: к самому моему носу подлетела захудалая деревянная лодка. Сквозь сон я удивился, как она не разбилась. А потом увидел, что это не она не разбилась, это я разбился. В самом центре моего носа была знатная пробоина. И как это я до сих пор не утонул?!

Лодка отлетела от моего носа, а через несколько секунд ее прибило к моему боку. Тогда я заметил, что в лодке сидел всего один человек. Этот человек не был подмогой, он искал спасения. А нашел настоящую беду.

Человек подвязал лодку и поднялся на мой обветшалый борт. Его густая борода, впалые щеки, по-птичьи ищущие глаза, обветреное лицо и мозолистые руки кричали, что он несколько месяцев не выходил дальше своей лодки.

Мне только оставалось догадываться, что стряслось с этим странным, но по-своему смелым человеком.

Человек побеседовал с капитаном, узнал о наших несчастьях и поделился своими. Оказалось, это был смотритель. Я, можно сказать, был неприятно удивлен.

Смотритель рассказал, что несколько месяцев назад он делал обход. Океан был неспокоен. Потому что океан был Тихим. Смотритель проходил к дому своим обычным маршрутом. И вот воды накрыли его и потянули за собой на самую большую глубину. На счастье, у берега караулила дежурная шлюпка, в которую и успел запрыгнуть смотритель. И вот он здесь, уставший и рассерженый на самого себя.

Оказалось, смотритель давно знает о потерянном корабле. Это обо мне! Несколько месяцев назад к нему в дом залетела птица. Эту птицу он видел на картинах своего сына. А еще слышал о ней из историй своего отца. Отец рассказывал историю о корабле, птице и маяке.

Птица оставила знак: якорь из воды на столе. Смотритель подумал, что, скорее всего, корабль уже близко и пора включать маяк. Он включал маяк каждый вечер, проводил в нем всю ночь, и только на рассвете измотанный брел домой. Ничего не происходило. Корабль на горизонте так и не появился.

А теперь смотритель ничем не может помочь, потому что он сам на борту потерянного корабля. Остается ждать помощи от смотрителя. Он всем сердцем надеялся, что им будет его сын.

Однажды, находясь в водах океана, человек увидел птицу. Птица, казалось, не узнала его, или просото испугалась. Она летела в сторону моряка, но резко развернулась и полетела в обратную сторону.

– Птица! Подожди!

Прокричал смотритель. Но ветер принес слова обратно в шлюпку.

– Смотритель! Глупый смотритель! Зачем ты поплыл на верную смерть, от тебя требовалось ждать на маяке и подавать сигналы! Горе! Г-о-р-е!

Причитала птица. Она знала, что ветер вернет слова в ее уставшие отсыревшие крылья.

Птица летела ко мне. Я ждал ее.

***

[... Это была история о буревестнике, который летел к маяку, чтобы предупредить о потерянном корабле-призраке. Он летел уже несколько лет, но так и не добрался до маяка на краю света. С каждым годом корабль становился слабее и слабее. Моряки не видели берега. Они даже забыли, как выглядит настоящая земля. В трюме, в горшке с землей, росло маленькое дерево. Моряки по очереди подходили и трогали влажную землю. Это был настоящий ритуал ностальгии. Кто-то представлял себя собирающим виноград где-нибудь на юге Италии, босым и загоревшим. Кто-то – на рисовых полях, по колено в сырой земле, где-нибудь в окрестностях Китая. А кто-то мечтал хотя бы вспомнить, как пахнет весенняя горелая почва. Аромат земли вдыхать категорически запрещалось. Не дай бог единственный родной запах будет вынюхан и потерян.

Силы и запасы еды на исходе.

Птица так и не долетела.

Корабль так и не доплыл…]

Я ждал птицу, но она так и не прилетела. Мой борт превратился в одну сплошную брешь. Я чудом держался на плаву.

Однажды утром капитан исчез. Ночью он просто взял и вышел из окна своей каюты в бурю.

***

Капитаном стал смотритель.

На борту становилось все меньше и меньше пассажиров. Они падали уставшими чайками в волны и больше не поднимались на борт. Я слышал в еще неразрушенных каютах, что осталось немного, и снова наступят холода, тогда дерево исчезнет, как исчез капитан. А еще говорили, что исчезнут и оставшиеся каюты. Все будут жить в трюме даже в самые спокойные дни и ночи.

Пассажиров осталась горсть. Горсть такая незначительная, что с легкостью поместилась бы в разбитой шлюпке прибывшего смотрителя.

Новый капитан выглядел несчастнее день ото дня. Но его взгляд, полный надежды, спасал выживших и меня. Его борода стала длинной-длинной и совсем белой, за несколько лет из широкоплечего мужчины он превратился в сутулого старика. Смотритель ждал птицу и верил в прибытие помощи. Хотя, сам и должен был быть той самой помощью, которую ждал.

***

Не знаю, какой сегодня день, месяц и год.

Смотритель ловит рыбу на самодельную удочку и разводит костер из своей лодки.

Каждый день идет дождь. Небо укрыто пеленкой из тумана. Небо в спячке, как медведь. Мне кажется, оно само устало от уныния и однообразия, потому и уснуло.

Я тоже сплю. Волны укачивают разрушенного меня. Я хочу уснуть до того, как меня разрушат окончательно. Я хочу уснуть до того, как последние пассажиры окажутся на невидимом дне океана.

Если бы можно было выйти из своего собственного окна, я, без сомнения, вышел бы.

***

Сегодня удочка смотрителя прыгнула в волны. Смотритель побагровел и прыгнул вслед за нею. Казалось, его не было видно несколько минут. Но мой капитан почти вылетел из волн и поплыл по борту на коленях.

Его зубы стучали, борода превратилась в водоросли, он выплыл и вытащил вслед за собой весь океан. Борт превратился в море.

– Посейдон!

Восхищенно вздохнул я.

– Ведь это я! Я! Я один виноват! Накажи меня одного! Отпусти корабль!

Смотритель поднялся с колен и кричал на океан что есть силы. Наверное, если слышали даже на далеком невидимом берегу, так громко он кричал.

– Отпусти корабль. Накажи меня.

Смотритель внезапно рухнул на колени, а океан уплыл с моего борта.

– Я один виноват. Я один виноват. Я один виноват.

Шептал смотритель.

– Мой бедный капитан.

Подумал я.

– Мой бедный капитан.

Подумал смотритель.

Отчаяние капитана.

Отчаяние корабля.

Я не имею права сдаваться.

Я найду берег.

***

Через несколько дней прилетела птица. Я был бесконечно рад ее видеть. Птица была похожа на меня… такая же выцветшая.

– У меня такое чувство, что я просто изображение на чьей-то выцветшей картине.

Вздохнула птица.

– У меня такое чувство, что я просто изображение на чьей-то выцветшей картине.

Повторил за ней я.

– Ты плывешь в нужную сторону, корабль. Я была на маяке. Картины на месте. Маяк на месте. Океаны на месте.

Подбодрила меня птица.

– Спасибо тебе, дорогая птица. Но как же быть со смотрителем?

Прокричал я, что есть силы.

А сил у меня убывало с каждым днем все больше и больше.

– На маяке появился новый смотритель! Это крайне странный мальчик. Я оставила ему знак. Не знаю, поймет ли он. Но будем надеяться, что он сможет нам помочь.

Прокричала в ответ птица, что есть силы.

А сил у птицы убывало с каждым днем все больше и больше.

Птица щелкнула сухим клювом и улетела.

Я не имею права сдаваться.

Я найду берег.

Я перехитрю историю о потерянной корабле.

История маяка

Бытует мнение, что на маяках – скучно.

Что на маяках ничего не происходит.

Что маяк выполняет лишь свое прямое предназначение – спасать корабли от безнадежности, вселять в души моряков веру.

Покажите мне тех людей, кто говорит это!

Я пожму им руку. Ведь они, не будучи ниразу на маяке, совершенно правы.

Но вот что могу Вам сказать:

Я за спасение потерянных душ и испуганных кораблей. А маяк, то есть я, ценен своим смотрителем, его благородным сердцем и осиротевшим одиночеством.

***

Я влюблен. Ни в коем случае этого не скрываю.

Я влюблен в океаны.

Я влюблен в небо. Даже если оно отражает бездну.

Я влюблен в птиц, пролетающих мимо и строящих рядом со мной свои дома.

Я влюблен в каждый корабль, прибывающий и убывающий, большой и маленький. Да что говорить: я влюблен даже в самые хрупкие лодочки.

Я влюблен в каждого своего смотрителя. Каждый из них уникален.

Ниразу, признаюсь я вам, не приходилось мне испытывать разочарования. Ни при первом взгляде, ни спустя годы.

***

Не стану перечислять всех своих смотрителей, это за меня сделала старая лампа, за что я ей благодарен. Спасибо, лампа.

Мой самый любимый момент:

Когда в нервную погоду смотритель, игнорируя порывы ветра, идет спасать мир. Он всегда с осторожностью открывает и закрывает входную дверь. Иногда кажется, что пришел шепот ветра, а не человек. Потом я слышу стук каблуков по металлической винтовой лестнице, скрип поручней под замерзшей обветренной ладонью, шорох слетающей с головы шляпы. Это маленький сквозняк, вбежавший в дверь раньше смотрителя, пытается напугать его.

Я помню черты лица, мимику, жесты и голос каждого своего смотрителя. Даже если видел его много-много-много лет назад.

– Как же ты можешь помнить голос, ведь смотрителю не с кем было говорить! – не поверите мне Вы.

– Очень просто, – отвечу я Вам не без гордости. – Каждый смотритель говорил со мной.

Они рассказывали мне о сплетнях, принесенных океанами со всех уголков планеты, о настроении изменчивой погоды. Будто бы я сам не вижу и не слышу того, что творится вокруг меня.

Иногда смотрители насвистывают когда-то услышанные ими мелодии. Я чувствую, как с каждой нотой они все глубже и глубже погружаются в воспоминания из мягкого детства.

Каждый раз, когда смотритель переступает мой порог, я чувствую себя значимым, большим-пребольшим маяком. Я будто достаю макушкой до самого неба, а боками соединяю сразу все части света. Я твердо стою на всех материках одновременно.

– Как же мне повезло со смотрителем.

Думаю каждый раз я.

– Как же мне повезло с маяком.

Думает, возможно, каждый из смотрителей.

И все же, хоть в нашем деле негодно выбирать себе любимчиков, но последний смотритель мой самый любимый.

Последний смотритель появился совсем недавно. С собой он привез только книги с выцветшими на солнце обложками. Каждый раз, приходя ко мне, он держит в руках одну из них. Ниразу не видел его без бумажного союзника. Если он приходит за несколько часов до заката, то садится на порог и читает мне вслух. Больше всего я полюбил “Сто лет одиночества”. Мне даже казалось, что я уже слышал все истории из книги. Казалось, что я и есть затерянное во времени Макондо, а смотритель – бессмертная семья Буэндиа.

Последний смотритель – самый грустный из смотрителей. И еще, самый кудрявый. Даже два предшественника уступали ему в лохматой копне волос под шляпой. Неужели он привез с собой только самые грустные истории? Если в мире настолько печально, я понимаю, почему люди бегут на маяки.

Первый смотритель был самым теплым. Он много и заразительно смеялся (ничего ведь страшного, если сам с собой?) и постоянно насвистывал французские мотивы. Второй смотритель был самым задумчивым. Его седые брови то и дело соединяла угрюмая полоса (ничего ведь страшного, от раздумий или от ветра он хмурил брови?), и в кармане звенела фляга с ромом. А в кармане последнего смотрителя вместо рома шуршала книга. Третий смотритель будто сам не верил и не понимал, как оказался на маяке. Будто секунду назад нежился в теплой кровати, и вдруг неожиданно оказался в космосе (ничего ведь страшного, если я не космос, но хотел бы им стать?). А еще третий смотритель дружил с океанами.

Остальных смотрителей я не запомнил. Может быть, их и не было. Кто теперь разберет? Возможно, я загорался и потухал сам. Столько лет стою на одном месте, взрослый и стойкий маяк, пора бы стать самостоятельным!

А последний смотритель собрал все особенности предшественников: и смеялся, когда уверен, что его никто не видел (потому и лампу спрятал куда подальше); и плакал, ссылаясь на сильный ветер в лицо; и мог бесконечно-задумчиво смотреть вдаль, оставляя на лбу неизгладимые борозды; и удивленно оглядывался по сторонам, будто прибитый штормом к неизвестной земле парус.

Но как он умел грустить! Словами не передать. Когда он грустил, с ним грустит целый мир: птицы не летали, солнце пряталось за тучи, волны нападали на берег, я не светил. Если в мире кроме нас еще существуют маяки и люди, я уверен: они грустили так же обреченно. В зеленых глазах смотрителя вырастали целые леса, только лишь ресницы мешали выйти деревьям из его глаз. Деревья высовывали свои острые макушки, путались в густых ресницах и прятались обратно.

– Какой могучий лес, которому никогда не суждено вырасти.

Удивлялся я.

– Еще немного, и я утону в этих колючих кронах.

Терпел смотритель.

Терпел, терпел и сдерживал колючие слезы.

Смотритель постоянно кого-то ждал. Будь то скрипнувшая от сквозняка половица, несторожно ударившаяся о прибрежный камень волна (напоминающая топот кормы по дну). Тогда смотритель безостановочно моргал, деревья в глазах склонялись далеко-далеко внутрь, да так, что их вовсе не было видно.

Потом была тишина. Ничего. Ни души. Он один. Мы одни.

Я не знаю, кого или чего он настойчиво ждал. Разочарование выскакивало из глаз деревьями-исполинами и окружало смотрителя. И уже никакие ресницы не могли защитить.

Я помню.

***

Второй смотритель однажды так увлекся ромом, что, убаюканный воем ветра, позабыл включить маяк. И корабль в бурю не увидел берегов, уплыл в обратную сторону на верную погибель. Утром смотритель осознал свою ошибку, ждал сигнала от корабля. Но увы, тишина. Грустный и злой на себя, смотритель каждый день вглядывался вдаль.

К нему прилетал буревестник и оставлял понятные только ему знаки. Из всех знаков можно было понять одно: корабль не потонул в безжалостных водах, не разбился о грозные скалы, пассажиры целы и ждут сигнала. Потому смотритель включал меня и ждал. Горизонт был мертв. Смотритель оседал с каждым днем все глубже и глубже, его и без того серебряные волосы стали пепельными.

Через несколько месяцев безуспешных поисков потерянного корабля второму смотрителю пришлось вернуться домой. Он ничего с собой не забрал: ни привезенных картин, ни пластинок на память и ностальгию.

Когда прибыл третий смотритель, океаны выходили из берегов, каждый из них мечтал познакомиться со статным улыбчивым парнем. Они быстро сдружились, но от меня было не скрыть: смотритель приехал неспроста.

Однажды третий смотритель повздорил с Тихим океаном. Океан хвастал, как играет с кораблем, думающем, что потерялся, хотя плыл в верном направлении. Чтобы его запутать, океан устраивал каждодневную бурю. Смотритель, вместо того, чтобы рассмеяться и выказать уважение океану, пожурил его и велел немедленно отпустить корабль к берегу.

– Почему ты так защищаешь этот корабль?

Изумился океан.

– А вдруг на этом корабле я должен уплыть домой.

Предположил смотритель.

– Тебе от меня не уплыть!

Расстроился океан и уплыл. С той самой секунды, что ни день, нас одолевала очередная буря. Даже если в гости приходили другие океаны.

Так я услышал новость о потерянном корабле. Это вселило надежду: корабль и его пассажиры целы.

А на следующее утро смотритель исчез. Вот секунду назад он был, и внезапно испарился. Лодки поблизости тоже не оказалось. Выходит, они сговорились и отбыли сообща. Меня никто не включал долгое, долгое время. Честно признаюсь, и включать то было не для кого. Горизонт чист.

Тихий океан отстал от берегов: ему больше не на кого было злиться.

Я был уверен: смотритель отправился спасать потерянный корабль. Поступок, определенно, благородный, но иногда больше пользы от света маяка, а не от двух погибающих лодок в открытых водах океана. Например, кто меня включит в нужный момент?

Сонные смотрители, сменяющие один другой, напоминали мне плохо смонтированный фильм: кадры трещали и дрожали, не оставляя на душе ни единого всплеска.

Как же я был счастлив, когда прибыл последний смотритель. Он никогда не жил в одиночестве, но отчаянно к нему стремился. А значит, мы были нужны друг другу больше моря и книг.

***

Однажды я увидел старого буревестника. Он давно не прилетал к домику смотрителей. Много лет спустя объявился. Отсыревший, уставший, но со взглядом, готовым погасить солнце и высушить Мировой океан. Буревестник влетел в закрытое окно. Не знаю, что произошло, но с тех пор, как смотритель бережно занес птицу в дом, я ее больше не видел.

А через несколько недель, не мог поверить: буревестник снова летел к берегу!

– Не Феникс ли ты часом?

Поразился я.

Птица молча пролетела мимо меня. Ее взгляд ворчливо шептал мне.

– Не Копенгаген ли ты?

Это что еще за новости! Разве я когда-то исчезал?

Птица летела к последнему смотрителю. Только бы она не забрала мальчишку с собой! Достаточно третьего смотрителя, который отправился по ее знаку спасать корабль.

И она не забрала. Мало того, она даже не пыталась что-то передать смотрителю. Птица просто заглянула в окно, расправила потрепанные перья и отправилась в обратный путь.

После визитов буревестника смотритель крутился волчком. Казалось, в него вселилась сама буря, сам Тихий океан, сам буревестник. Теперь он не покидал меня, пребывая на постоянном посту. Если он не смотрел в бинокль с вышки, то бродил по берегу, шурша камнями. Он даже не держал в руках книгу. Книгу ему заменил горизонт, на удивление чистый и безжизненный. Но это не расстраивало смотрителя. Он будто знал, что с минуты на минуту появится маленькая уставшая точка и направится в нашу сторону. Не успевало зайти солнце, как смотритель включал меня.

– Как же рано!

Зевал и потягивался недовольный я.

– Время великих перемен!

Подбадривал меня смотритель и глубже кутался в свой теплый свитер.

Удивительно, но он смог подружиться даже с обиженным на весь мир Тихим океаном. Когда океан приходил в гости, то приносил с собой замечательные угощения и тёплое настроение.

***

Если быть честным, я не знаю, что значат секунды, минуты, часы, дни, месяцы, года и другие измерения времени. На краю Земли есть только одно время – настоящее. Я не могу сказать “было”, потому что это “было” может длиться Сейчас. Может быть, птица летит Сейчас. Может быть, все смотрители находятся на маяке Сейчас. Может быть, корабль плывет в правильном направлении Сейчас. Может быть, смотритель ссорится с Тихим океаном сейчас. Может быть, меня нет Сейчас. А может быть, я есть Сейчас.

Иногда я чувствую себя, знаете ли, нарисованным. Себя, небо, океаны, край света, птицу, корабль, смотрителей. Может быть, так и есть. Может быть, наша судьба предрешена чьими-то неумелыми карандашными набросками и тоскливыми образами.

Последний смотритель – сын третьего смотрителя и внук второго смотрителя.

Я понял сутулость его плеч от тяжкой ноши, к которой он сам себя привязал. Получилось, что не он нес ношу, а ноша несла его. Все, что осталось мальчику, – успокоить совесть деда и вернуть отца.

Последний смотритель считает, что именно он виноват в приключившихся бедах. И некому его переубедить. Тихий океан обходит стороной тему скитаний корабля и исчезновения третьего смотрителя. А последний смотритель, кажется, считает свои подозрения и страхи паранойей.

***

Сегодня утром смотритель пришел раньше обычного.

Смотритель сел на ступени и уставился в горизонт. Должно быть, закат врезался в его зрачки, и теперь, куда ни посмотри, он видел свет солнца. Я тем временем решил вздремнуть.

Через несколько минут (а может быть, часов), смотритель включил меня. Без предупреждения. Привыкнув в темноте и всмотревшись, я удивился. Смотритель снова был окружен деревьями, вышедшими из глаз. Руки его тряслись и сердце клокотало неожиданным приливом. Я слышал всхлип каждой волны о каждый камень.

Глаза смотрителя устремились к горизонту. Он будто бы не видел деревьев, не видел сумерек. Он не моргал, просто смотрел вдаль и ждал. Ждал. Ждал. Деревья сошлись вокруг него плотным кругом. И вот смотритель вздрогнул и заморгал. Деревья тоже вздрогнули и замолчали, своими острыми ветками прячась обратно.

Что же мальчишка увидел в темноте?

Да. На горизонте появилась маленькая уставшая точка и направилась в нашу сторону.

На мой свет. На наш свет.

И я неожиданно потух. Также же неожиданно, как зажегся.

***

Ранним утром приплыл Тихий океан и ухватился правой ладонью за вымытый приливами берег. Он с опаской посмотрел на север и заметил вдали знакомую черную точку. Я проследил за его взглядом и увидел

Корабль.

Корабль нашел землю!

Представляю радость смотрителя. В подтверждение: во всех окнах дома горел свет и слышались возбужденные голоса. Буревестник должен нами гордиться. Интересно, встретил ли он корабль, сказал ли, в какую сторону плыть? А может быть, корабль сам отыскал верный путь.

– Где же буревестник, океан?

Океан разжал левую ладонь.

На ладони лежал бездыханный буревестник, посеревший еще больше. Клюв его был плотно сомкнут, а глаза широко распахнуты. В них отражался потерявший веру корабль.

Буревестник встретил корабль. И спас его, отдав веру в спасение без остатка.

Тихий океан произнес, опустив взгляд провинившегося ребенка.

– Я скучаю, как касатка по киту, которого сама же и проглотила.

В домике смотрителей, на пожелтевшей стене –

Три картины.

На каждой из картин изображён Тихий океан.