Kitabı oxu: «Слепая зона»

Все вымышлено. Любые совпадения случайны

Глава 1

– Здравствуйте. Вы не могли бы мне помочь? – улыбаюсь во все тридцать два высоченному молодому человеку, весело болтающему по телефону.

Он хмурится. Оглядывается, видимо в надежде, что вопрос не ему. Но я смотрю в глаза, не оставляя шанса.

– Не работает эскалатор, мне очень тяжело, – бормочу, делая вид, что смущаюсь.

Парень нехотя кивает, поднимает чемодан и, сцепив зубы, покорно тащит по лестнице.

– Там кирпичи у вас?

– Нет. Платьишки, туфельки. Вся моя жизнь, – дополняю, поразмыслив. – Элина. Впервые в Красноярске. Ничего здесь не знаю. И мечтаю об экскурсии.

– Удачи, – роняет он, дотащив чемодан до низу, и поспешно ретируется.

– Спасибо! Вы местный? – бросаю вслед. – Как бы мне такси…

Парня и след простыл.

Сдуваю выбившуюся прядь со лба. Что ж. Номерок не попросил, улыбкой не наградил. Добро пожаловать в Сибирь, Эля, в мир поистине суровых мужчин и трескучих морозов.

Я поправляю оттягивающую плечо сумку с ноутбуком, беру за ручку чемодан – не такой уж он и большой – и качу его к выходу, по пути вызывая такси.

Вбиваю адрес. Понятия не имею, где я нахожусь и сколько добираться до съемной квартиры.

Сколько-сколько?! Аэропорт в другом городе находится, что ли?! Суровые сибиряки в тяжелых черных пуховиках обгоняют и стремительно вылетают на мороз.

Быстро отвечаю на двадцать пятый за утро звонок обезумевших от страха за мою жизнь братца и бабули. Родители, к счастью, в своем уме, крепко спят в кроватях.

Пять утра. Я впервые так далеко от дома одна. Ни поддержки, ни совета, ни помощи.

Крупные мурашки удовольствия пробегают по плечам. Свобода! Наконец-то!

Я улыбаюсь сама себе и, напевая песенку, вливаюсь в поток. Красноярск, встречай! У меня с собой теплые варежки и шарф. Мы обязаны подружиться.

* * *

– Саш… То есть Александр Петрович, я уже выхожу.

Ночь выдалась та еще. Не получилось мгновенно перестроиться на местное время, в итоге до четырех утра я втыкала в телефон, а в семь прозвенел будильник.

Собиралась быстро, но тщательно. Все же первый рабочий день в новом коллективе, в новом городе – нужно подать себя как следует. Страшно. Но и интересно.

Наша команда выиграла грант на разработку нового вида пластика. Радости не было предела, мы много трудились, и это было заслуженно. Вот только нашу заявку объединили с еще одной, из Красноярска, и создали большую группу.

Предпочтение отдают регионам, так уж повелось: центр помогает слабым. На голосовании представлять столицу выбрали вашу покорную слугу, и вот я здесь.

– Элина, ушки на макушке, – говорит Александр Петрович хмуро. – Знаю я, как в регионах бюджет пилят и по карманам тащат, а отвечать нам. Два года – это кажется, что долго, в реальности пролетят по щелчку, и придется отчитываться. А если нечем?

– Я буду следить за ситуацией. Если что-то покажется странным, сразу наберу.

– Умничка. Когда руководителем проекта назначили Смолина, у меня чуть инфаркт не случился. Ну ладно. Это ты и так знаешь.

– Да-да, в курсе.

Откачивали всем этажом.

– У его папаши известная гоночная команда, удовольствие это недешевое. Где-то надо брать деньги. Большие деньги.

– Поняла. Не позволю пропасть ни рублю, выделенному на пластик.

– Умка. До связи.

Он не добавляет нежных слов, сбрасывает. Я не расстраиваюсь по этому поводу, все мы люди занятые.

Строгий костюм, черная блузка. Убранные назад волосы, немного макияжа. Беру сумку с ноутбуком и выхожу из квартиры.

Пока еду в такси, с интересом таращусь из окна. Как только потеплеет, обязательно возьму экскурсию.

«Эля, как дела?» – приходит от брата.

Не отвечаю с полминуты, и Максим перезванивает. Да господи! Я будто не в столице края нахожусь, а в Африке среди аборигенов! Приходится потратить целую минуту на то, чтобы успокоить нервного родственника.

Таксист ловко подрезает автобус и останавливается у здания Научного центра. Причем так резко он это делает, что я роняю телефон и наушники, которые закатываются под сиденье.

Черт.

– Минуту, – умоляю сквозь зубы.

Лезу под сиденье, шарю. Снег с ботинок успел растаять, и я пачкаю руки. В этот момент позади раздается гудок. Потом еще один и еще.

– Это нас торопят? – спрашиваю.

– Похоже, что да.

– Мы разве что-то нарушаем?

– Нет. Но он какой-то нервный.

Когда сигнал раздается в третий раз, я взрываюсь! Мы просто стоим у здания, никому не мешаем! Объедь.

Оборачиваюсь – разбитая праворукая японка. Без бампера. Одна дверь синяя, другая – красная. Боже. А гонора-то! Водитель смотрит в упор и вновь нажимает на клаксон. Да что за город, эй! Сибирские мужчины, вы чего хамите? Эля с миром прибыла.

Достаю салфетки и, приподняв руки так, чтобы было видно через стекло, неспешно вытираю палец за пальцем.

Дверь японки хлопает, и водитель выходит на улицу.

– Спасибо, хорошего дня! – быстро говорю я. Вылетаю из такси и спешу к зданию.

Успеваю любоваться голубыми елями, припорошенными поздним снегом. Красиво. Я выдыхаю густой пар. Не оборачиваюсь.

Праворукая японка с ревом срывается с места, чтобы встать в десяти метрах впереди.

Псих. Надеюсь, в новом коллективе народ воспитаннее и приличнее, всё же ученые, инженеры и изобретатели. Способные закончить вышку и выражать мысли вслух.

Я захожу в здание, уже практически не надеясь на теплый прием с тортиком и чаем. Не говоря о шампанском. Здороваюсь с охранником, показываю документы и уточняю нужный этаж, поднимаюсь в лифте. Встречает тишина коридора.

Постучавшись в первый попавшийся кабинет, толкаю дверь. Просторно. Пять человек сидят за компами. Четверо мужчин и одна девушка миловидной внешности, видимо, секретарь.

– Здравствуйте, я Элина Одинцова, прибыла к вам работать.

Мужчины на целую секунду отрываются от ноутбуков и хором, довольно кисло бубнят:

– Здравствуйте.

А вот их коллега подскакивает и радостно улыбается:

– Как я рада, что вы девушка! В смысле, я давно говорю Платону Игоревичу, что наш коллектив выглядит слишком по-сексистски. И на всех фотографиях я одна, ну такое себе. Меня зовут Дарина.

– У нас была Вероника, – вставляет один из парней.

Остальные выдают по сдавленному смешку. Строго по одному.

Воу. Я так понимаю, это была шутка и последовавшее за ней безудержное веселье.

– Что за Вероника? – уточняю, надеясь на историю.

Вместо ответа меня одаривают еще парой смешков. Тогда возвращаюсь к единственному человеку, который умеет разговаривать:

– Очень приятно, Дарина. Буду рада стоять рядом на фотографиях! А где Платон Игоревич?

Надежда, что он задержался, заезжая за тортиком, совсем робкая.

– Что-то опаздывает, – пожимает плечами Дарина. – Давайте я вам все покажу. У нас тут скромно и, так сказать, по-семейному. Здесь ребята работают с расчетами, вот там конференц-зал. Если через ту дверь спуститься по лестнице на нулевой этаж, попадете в лабораторию. Цеха, наверное, покажет Платон Игоревич или кто-то из ребят. Я бываю на производстве редко, там обычно холодно.

«Ребята» выказывают ноль энтузиазма показать мне цех.

– Так, может, я подожду где-нибудь Платона Игоревича? И скажите, у вас есть кофемашина? Из-за разницы во времени я просто умираю как хочу спать.

Смешки вновь пробегают по кабинету. Да я комик сегодня. Стягиваю тяжелую сумку с плеча и ставлю на стол.

– Была, но сломалась, к сожалению.

В этот момент дверь распахивается и на пороге появляется еще один мужчина. Черная куртка, черные джинсы – я уже догадалась, что сибирские парни предпочитают одеваться под цвет снега в своем городе. В руках – стаканчик желанного кофе. Рот моментально наполняется слюной, а сердце сжимается, предвкушая допинг.

Я поднимаю глаза и напарываюсь на прямой взгляд. В следующую секунду осознаю две вещи. Это водитель той самой праворукой раздолбанной японки. И он в бешенстве.

Глава 2

Стоит и пялится.

Только бы этот нервный не оказался Платоном Игоревичем Смолиным. Может быть, лаборант? Сисадмин? Ну пожалуйста.

– Доброе утро, Платон Игоревич, – приветливо здоровается Дарина. – А у нас гости.

Смолин (а я надеялась, он повыше и посимпатичнее – все же звезда в научном мире) оглядывает меня с ног до головы. Я с вызовом делаю то же самое. Конфликтовать не хочу, само собой получается. На его джинсах и ботинках свежие капли грязи. Жесть.

Молчит. Ладно, кто-то должен быть взрослым, и я решаю сгладить ситуацию.

– Здравствуйте, – начинаю как ни в чем не бывало. – Меня зовут Элина Одинцова. – Поразмыслив секунду, поправляюсь: – Элина Станиславовна. Прибыла из Москвы для работы над нашим грантом. – Смело протягиваю ладонь. – Готова к труду и обороне.

В одной руке Смолина стаканчик с кофе, в другой – папка с документами. Он пожимает плечами, дескать, положить все это некуда. Еще раз меня оглядывает настолько внимательно, будто впервые видит женщину.

– Понял. Это все?

Моргаю.

– Что все?

– Больше никого не прислали?

Щеки вспыхивают совсем не вовремя. Я опускаю руку.

– Я эколог. Вы отчитались, что инженеров и химиков у вас достаточно.

– Слепых зон у меня нет, – кивает он. Потом приободряется какой-то своей мыслью и говорит почти приветливо: – Ладно. Рад знакомству, Элина Станиславовна. Вы впервые в Красноярске?

– Да, но уже успела отметить, какой это красивый город. Планирую нанять гида.

– Отлично. Погуляйте, у нас есть что посмотреть и куда сходить. Увидимся в следующий раз… – Смолин бросает взгляд на календарь, прищуривается, – двадцать пятого апреля, на совещании перед сдачей первого этапа. Время Дарина сообщит в СМС. До свидания.

Сейчас март.

Платон Игоревич отхлебывает кофе, а я сжимаю зубы. Саша прав: Смолин не собирается подпускать меня к работе. Он хочет отделаться от столичного надзора как можно скорее. Есть что скрывать?

– Дарина, вот это все я подписал, нужно отправить. – Он сгружает папку на стол секретаря. – Будь добра, узнай у Власова, когда он сможет встретиться. Мне бы вчера. И после пяти я сразу уеду.

– Конечно.

Смолин здоровается за руку с коллегами, проходит к дальнему пустому столу и ставит на него стаканчик с кофе. Включает ноут, усаживается.

Возникает недружелюбная тишина, которую нарушают лишь удары пальцев по клавишам и мое шумное сердце. Смолин втыкает наушники.

Я злобно суживаю глаза. Подхожу к нему и проговариваю медленно, с улыбкой:

– Спасибо. Я записала, что сдача первого этапа уже в апреле, времени у нас в обрез. Мне, кстати, удобно будет поставить стол у окна. И я свободна как раз до пяти, могу посмотреть лабораторию и цех.

Смолин слушает, потом достает наушник и спрашивает:

– Что, простите?

Глаза у него покраснели то ли от злости, то ли от недосыпа. Светлые, будто выгоревшие на солнце ресницы и брови на контрасте с темными волосами смотрятся неестественно и попросту странно. Приличная щетина. Заломы между бровями. Неприятненький тип. Два года будут долгими.

Вздыхаю.

– Я сказала, что готова прямо сейчас осмотреть лабораторию. И мне понадобится стол для работы.

Раздражение, мелькнувшее в глазах Смолина, можно было бы нарезать острым ножичком и подать закуской к пиву, без чеснока и перца. Достаточно остро.

Мило улыбаюсь.

В этот момент пальцы коллег начинают порхать по клавиатурам. Смолин бросает беглый взгляд на экран, вероятно, читая переписку. Усмехается. Да мои вы зайчики, сплетничаете.

Становится понятно, как они выжили Веронику, и я заочно хочу с ней дружить.

– И добавьте меня в рабочие чаты. Разумеется, это тоже важно, – говорю так громко, что Смолин вздрагивает.

– Миша, – медленно произносит он, – покажи Элине Станиславовне подвал, пожалуйста.

В зеленоватых глазах снова мелькает что-то недоброе, будто лучше бы мне держаться от подвалов подальше.

Тощий двухметровый, видимо, Миша, которому лет под тридцать, поднимается и бормочет, отводя глаза в сторону:

– Идемте, что ли.

Остальные вновь печатают, и я, стараясь чувствовать себя польщенной тем, как много меня обсуждают серьезные дяденьки, предупреждаю:

– Скоро вернусь!

Бросаю Смолину подчеркнуто доброжелательную улыбку и направляюсь за Мишей к лестнице.

«Они все в бешенстве, что я приехала, – быстро пишу Саше. – И даже не пытаются скрывать!»

«Так и знал, – отвечает он незамедлительно. – Будут выдавливать – доказательства мне на стол. Включай диктофон. Делай скрины переписок. Устрою гадам веселую жизнь».

* * *

Лаборатория как лаборатория, вполне приличная, в чем-то даже передовая. И это хорошо, потому что, судя по дефициту столов и кофемашин, можно было опасаться, что нас ждет нечто совсем допотопное и одна мерцающая лампочка под потолком. Смолин жадничает на кофемашину, но на оборудование раскошелился.

Миша коротко объясняет, что где, какую технику ждем и когда. Вручает меня лаборанту, перемывающему колбы, и улепетывает наверх.

Закончив с разведкой, я делаю несколько пометок в блокноте на телефоне и тоже поднимаюсь. Дарина приветливо машет, остальные по традиции берегут энергию и не шевелятся. Рабочего места для меня по-прежнему нет. Что ж.

Достаю из сумки ноут и ставлю на стол Смолина. Подкатываю свободное кресло. Он стреляет глазами. Надо же, какой обидчивый.

Присаживаюсь.

– Лаборатория мне понравилась, – говорю бодро. – Будет приятно работать.

Смолин молчит, и я впадаю в ярость. Такое на диктофон не запишешь, к сожалению. Ввожу пароль и принимаюсь за работу.

Помимо выполнения непосредственных задач, я также веду часть документации, а Саша прислал столько файлов, которые нужно обработать и переделать, что неделя на это уйдет минимум.

Зато плюс – сонливости как не бывало. Кортизол, гормон стресса, плещется в крови, ерзаю на стуле, чувствуя себя не в своей тарелке. Не так я представляла себе свободу и самостоятельную жизнь. Они все ведут себя просто… не знаю… грубо? Вызывающе? Отвратительно.

В обеденный перерыв мужчины молча встают и уходят. Дарина показывает контейнер с едой и сообщает, что на втором этаже есть кухня, где можно перекусить. Даже предлагает разделить на двоих котлету, но я отказываюсь.

Остаюсь одна. Пальцы чуток подрагивают, глаза жжет.

Еще раз, теперь медленно, обвожу взглядом серый кабинет. Вспоминаю прежнее место работы и скучаю. Два года… среди ненависти и презрения. Выдержу ли я? Может, попросить Сашу выписать кого-нибудь в напарники? Нет, это будет признаком слабости.

Выдержу.

Смолин. Нужно почитать о нем где-то, расспросить Дарину за обедом, например завтра. И все же подружиться с ребятами. Если руководителю проекта есть что скрывать, – а наверняка есть, иначе бы он не злился из-за одного факта моего присутствия, – мне придется вывести его на чистую воду.

Впереди долгие два месяца. Мрачные. Тоскливые. И едва я об этом думаю, как дверь распахивается, и на пороге застывает еще один мужчина. Первое, что замечаю, – это улыбку. Широкую, удивленную. Потом – взъерошенные вьющиеся волосы.

– Здравствуйте, – говорит он весело и громко. В руках держит красную кепку со значком «Феррари». – А где все?

– Здравствуйте. На обеде.

– М-м-м. Вас оставили за старшую?

– Скорее, не взяли, – признаюсь я честно с горестным вздохом.

– Почему?

– Ответ будет зависеть от того, кто вы и какие у вас намерения, – отшучиваюсь, рассмеявшись.

– Намерения простые как дважды два. Нужно кое-что забрать у брата и отчалить по делам.

– Ну, вам придется ждать, пока все вернутся, или позвонить на мобильник. Я в Красноярске второй день, ничего здесь не знаю и помочь не могу.

– Да в соседнем кафе они, едят бизнес-ланч, как обычно, – отмахивается мужчина. Делает шаг в коридор. Потом заглядывает обратно и, вновь широко улыбнувшись, интересуется: – Второй день в Красноярске?

– Да! – Наконец-то кто-то обратил внимание на этот факт.

– Не хотите прогуляться до «Шишки»? Я, кстати, Егор.

– И вы брат?..

– Платона. Смолина. Егор Смолин.

Ох ничего себе поворот.

– Элина. Очень хочу прогуляться! – Я поднимаюсь и спешу за курткой.

Глава 3

Платон

Ралли – не шахматы, здесь думать надо.

Чтобы раскачать мозг максимально, я занимаюсь наукой. И для матери, конечно. Она всегда мечтала, чтобы ее сын вырос приличным человеком, а не разбился насмерть, сделав жесткие «уши», то бишь перевернувшись несколько раз, как ее родной брат.

Слепая зона – это часть наружного пространства, которое не просматривается с водительского места, не отображается в зеркалах и, следовательно, не контролируется.

В конечном итоге все сводится к слепым зонам и скорости реакции.

Я подхожу к окну кафе и смотрю на новую игрушку, «Ниссан Сильвию», – душа поет. Акулёныш зубастый. Доделаю на неделе подвеску, бампера как раз придут из Японии, и можно дубасить. Пушка.

Может, Егору подарю, а может, покрашу в свои цвета.

– Что думаешь о новенькой? – спрашивает Миха, наш ведущий химик.

– Что? А. – Я морщусь. – О Москве? Она здесь ненадолго, – отвечаю чуть меланхолично. – Рекомендую не привязываться.

– В лаборатории зыркала, будто что-то понимает.

Отмахиваюсь.

Очередная дурочка с гонором, присланная имитировать бурную деятельность, чтобы стрясти бабла побольше. Которая на моей памяти? Печально, что ее зырканья нам дорого обойдутся. Но тут ничего не попишешь – грант поделили.

Столица, как всегда, планирует забрать всю славу себе, но позже, когда работа будет закончена. А пока можно просто поиздеваться вот такой вот Элиной Одинцовой. От этого расклада и безвыходности становится душно. И я пока не придумал, как выкрутиться.

– Может, дать ей пару задач ради интереса?

– Экологу? – взрываюсь. – На кой черт нам эколог, Миш? Выкупаем систему очистки «Клиар 5», включаем в розетку. Вуаля!

– Для порядка. Куда мы без ее рецензии и подписи?

– Рецензию я напишу сам, подпись Элина Станиславовна уж нарисует в апреле.

Капец как дорого эта подпись обойдется. Когда думаю об этом, сразу лихорадит.

Я вижу красную кепку и узнаю Егора издалека. Он, как обычно, делает круг почета вокруг Акулёныша. Дарить – не дарить, а?

Усмехаюсь и, накинув куртку, выхожу на улицу. Егор тянет руку, я пожимаю с размаха.

– Даже не подходи к ней! – начинаю с претензии.

– Аш-ш, оргазмическая выходит! Ракета.

– Акула.

За спиной брата я замечаю белую куртку. К ней прилагаются брюки, ботинки, копна темных волос чуть ниже плеч, смешной нос как у куклы, кнопкой, и абсолютно наглые, полные спеси глаза.

Настроение снова портится. Они прислали девчонку, перед которой надобно отплясывать.

– Платоша, – нарочито язвит Егор.

Аж вздрагиваю от такого обращения и улыбочки новенькой.

– Я тебя с твоей сотрудницей хочу познакомить, а то с первого раза у вас не задалось. Элина эколог, у нее куча патентов и всякой такой ерунды, в которой ты сам шаришь. От себя могу добавить, что Элина милая и красивая.

– Это она «оргазмическая»? – Москва кивает на Акулёныша. – Выглядит так, будто вот-вот развалится. Простите.

Милая? Приподнимаю бровь.

– Платон Игоревич, – поправляю. – Егор, я на работе.

Сегодня жутко опаздывал забрать посылку у курьера, а эта дурочка демонстративно вытирала пальцы салфетками и бросала высокомерные взгляды. Курьер прилетел из Японии и через три часа должен был выехать в Новосиб. Едва на ногах стоял.

Брат пожимает плечами:

– А давай сегодня и проверим: развалится или нет. Как насчет парного заезда?

– Я еще подвеску не докрутил.

– Лучше бы докрутить, – встревает Элина.

Прищуриваюсь и усилием воли перевожу глаза на Акулёныша. Приятно смотреть на приятное, это успокаивает. Парни выходят из кафе и направляются трудиться. Я прихожу в себя. Время.

Москва стоит рядом и слушает. Слепая зона, которая появилась в моей жизни.

Непростительная ошибка. Знал бы, что столица так рьяно влезет, – нашел бы четверых спецов по защите окружающей среды. Но своих, знакомых.

– А ты зачем приехал? – спрашиваю Егора.

– Ты забрал? Ну, посылку.

– Точно. Еле успел сегодня. Рубанов бегом-бегом, сам знаешь его туры. – Я поворачиваюсь к Москве: – Можно пообедать и выпить кофе, – киваю на «Упавшие шишки», неплохое кафе с бизнес-ланчами. – Не спешите.

– Я не голодна, – улыбается Одинцова. С места не двигается, наблюдает.

Капец какая наглая.

– Покажи, твою мать. Прости, Элин, – сокрушается Егор. – Терпения нет никакого. Я ждал этот день два месяца.

Открываю багажник. Брат подходит и заглядывает, восторженно застывает.

– Я щас запла́чу, – шепчет.

– Давай, – разрешаю я. – Погромче.

– Это… руль? – спрашивает Москва. – В-вау.

Надеюсь, это она заикается. Мало того что дурочка, еще и болезная.

Егор быстро поясняет, что точно такой же руль в прошлом году был у чемпиона мира, называет имя, машину. Запчасть крайне редкая, и на то, чтобы вытащить ее из Японии, ушло много времени, сил и нервов.

– Дорогая, наверное? – интересуется Элина. Стреляет глазами в меня.

Егор достает руль, рассматривает.

– Не то слово. Я заберу? Не терпится примерить.

Киваю.

– Мне пора, сегодня день битком. Позже обсудим.

– Ты опять ночевал в гараже, что ли? – хмурится брат. – Выглядишь помятым.

– Потом, – повторяю я.

– Я так понимаю, вы разбираетесь в транспорте, – громко говорит Москва. – Не поможете машину выбрать? Можно с обычным рулем и подушкой безопасности.

Фразы «На это нет времени» и «С радостью» проговариваем хором. Угадайте, кто какую.

Вот она – слепая зона. Я реагирую мгновенно и в упор смотрю на Егора.

Глава 4

Эля

«Доброе утро, енотик».

«Ты проснулась или нет?»

«Эля, я ненавижу разницу во времени, хватит дрыхнуть, имей совесть!»

Прочитав гору сообщений от Киры, сладко потягиваюсь. Третья ночь в географическом центре страны – полет нормальный. Вчера я ложилась спать с мыслью, что ни за что не усну до рассвета, всплакнула от одиночества и отрубилась через две секунды.

Начинаю отвечать, и Кира перезванивает.

– Ну как ты? – торопит. – У меня пять минут на кофе-брейк.

– В кровати пока что, – улыбаюсь. – У нас шесть утра, малышка.

– Шесть утра?! А у нас не пять часов разницы? Прости! Ты не могла переехать куда-нибудь в Ростов? Я путаюсь.

– Взаимно. То же самое.

С Кирой мы дружим со школы, и ничто на свете не способно нас разлучить, хотя общих тем должно быть немного: я ударилась в науку, Кира – врач-гинеколог. Еще в нашем чате есть дизайнер Василиса, и вместе мы – «Худеющие еноты». Еноты, потому что полоскуны, то есть чистюли и сплетницы, в зависимости от контекста, а худеющие – потому что женщины.

– Рассказывай, как первый рабочий день. С кем познакомилась? Как руководство, коллеги?

Морщусь при мысли о Смолине. Я терпеть не могу нервных мужиков, родился с членом – уж будь добр, веди себя адекватно. А вот брат у него хороший, сразу видно, что младший и любовью не обделенный. Мы пообедали, поболтали. Егор был ужасно мил, когда согласился помочь с покупкой авто, затребовав за это свидание.

Пересказывая Кире новости, поднимаюсь с кровати и подхожу к окну. Сибирское солнышко скромно печет, превращая серый снег в черную грязь и моря-лужи. Стоит поспешить с приобретением личного транспорта.

– Та-а-ак. Свидание? Ты два дня в городе! Мне уже нравятся красноярские мужики. Он, поди, за тебя и в ресторане заплатит. Сам.

Я усмехаюсь. Ох уж этот неунывающий патриархат – чем глубже в страну, тем его больше.

– У Смолиных здесь бизнес. Несколько автосервисов, магазинов автозапчастей, плюс они довольно серьезно занимаются гонками, – продолжаю рассказывать. – Это я уже вчера нагуглила сама. Они даже в Японию ездили на соревнования, представляешь? Местные звезды.

Не пойму, правда, никак, зачем в науку лезут. Что-то тут нечисто. Но эти мысли Кире не озвучиваю.

– Слушай, я за тебя рада, конечно. Но точно ли уместно встречаться с братом босса? Не ту мач?

– Пф, разумеется, я не планирую спать с Егором! Если мы пару раз поужинаем, ничего не случится. Мне же нужно обрасти хоть какими-то знакомыми! И расспросить про старшего братца. Остальная публика не спешит дружить, знаешь ли.

– Расспросить про старшего братца? Который с тобой даже не поздоровался? Элин… – Кира делает паузу. – Поклянись, что ты не принялась за старое.

Щеки вспыхивают от возмущения. И прежде чем я успеваю высказаться, она продолжает:

– Спортсмен и босс с болезненным эго и нарциссическими чертами, который тебя ни во что не ставит и откровенно грубит. Ничего не напоминает?

– Кира, ты с ума сошла? Это в прошлом. Смолин-старший мне не понравился совсем, но с этим грантом реально что-то не то. Это важная в масштабах страны разработка, понимаешь?

– Прости. Не хотела обидеть. Просто…

– Да ты не обидела.

Была у меня, так скажем, проблемка, которую я решала на сессиях с психологом. Выцепить из толпы самого высокомерного мужика с тревожным типом привязанности, не способного на настоящие отношения, и втрескаться по уши. Из кожи вон вылезти, стараясь ему понравиться, а потом страдать: ну почему не полюбил, я же такая умничка! Тимур. Бр-р-р. Ни за что больше. Именно Кира была рядом, когда я приходила в себя после разрыва, так что ее страхи понятны.

В эту игру я больше не играю, но обживаться на новом месте нужно.

Быстро собравшись, я делаю заказ в одном модном, если верить «Яндекс-картам», кафе и лечу на работу.

По пути читаю вчерашние сообщения Ба-Ружи, Макса, родителей. У меня прекрасная семья, но уж очень за меня переживающая. Моментами даже обидно. Словно я не уверенный спец, а маленькая девочка.

Курьера перехватываю у научного центра, забираю стаканчики с кофе и маффины и врываюсь в здание. Угостив охранника, поднимаюсь в офис. Дарина сделала мне ключ, поэтому я приехала раньше всех, чтобы занять стол. Первой! Ха-ха. И задобрить народ сладостями.

Оказавшись на нужном этаже, пихаю ключ в замочную скважину и понимаю, что открыто. Начало восьмого – какого, блин, черта?

Толкаю дверь и застываю на пороге. Платон Смолин, как привидение, сидит в полутьме. Я включаю свет, и он, вместо приветствия, раздраженно прищуривается.

И как я раньше на такое велась?

Рядом со столом Дарины есть икеевский комод. Когда-то там, видимо, стояла кофемашина, а теперь – пара небольших горшочков с кактусами: попытка секретаря принести уют в суровую обитель суровых инженеров. Туда-то я и выкладываю, что купила.

– Доброе утро, Элина Станиславовна. Вы сегодня рано, – говорит Смолин мне в спину.

Оборачиваюсь радостно:

– А, вы без наушников? Доброе утро! Снова ночевали в гараже?

Он как-то резко опускает глаза и оглядывает себя. Вероятно, на предмет чистоты и отглаженности. Я тоже, пользуясь моментом, оцениваю босса – тонкий свитер, брюки, кеды. Спорно, но не прикопаться. К сожалению.

Он поднимает руку и нюхает рукав, пожимает плечами. Господи! Брезгливо отворачиваюсь.

– Гараж не в том понимании, что вы себе представили, – поясняет Смолин.

– Егор вчера даже фотографии показал, – делюсь я, ставя ноутбук на его стол. Громко принюхиваюсь. – И да, машинным маслом малость несет.

Он снова пожимает плечами и возвращается к работе.

Вздыхаю.

– Платон Игоревич, нам нужно сотрудничать. Ну что вы делаете? Вам никуда не деться от нас, а нам – от вас. Зачем конфликты?

Он вскидывает глаза и криво, неприятненько улыбается. Помешкав пару секунд, выдает спокойно, но на одном дыхании:

– Элина Станиславовна, это наш проект от начала и до конца, наша разработка, под нас открывали грант. Технология уникальная, прогнозируемые масштабы производства и внедрения потрясают. Вы прекрасно понимаете, зачем влезли. Неясно, с чего решили, что вас здесь кто-то ждет. Улыбаться и целовать вас в зад я, уж простите, не буду.

Прекрасно понимаю, что «целовать в зад» – это фигуральное выражение, относящееся к нашей группе, но отчего-то ощущаю легкое смущение.

– Вполне можно обойтись без поцелуев, – подбадриваю вяло.

Смолин продолжает:

– Да, Миша верно вчера сказал: нам нужны ваши подписи. Всем будет легче, если вы будете приезжать ради них. Ни ваше присутствие, ни ваш, так сказать, вклад не повлияют на ваш заработок. Ни премий, ни повышения зэпэ не будет. Вы не просто не нужны здесь, вы мешаете.

– Я могу помочь. Правда.

– Помочь потратить деньги?

– Возможно. Для этого мне нужно сначала посмотреть сметы.

– Через мой труп.

– Меня это устроит.

Мы смотрим друг другу в глаза, мой пульс ускоряется. Надеюсь, Смолин не замечает, как отчаянно я вцепляюсь в стол и с какой силой сжимаю пальцы. Вот гад. Я в шоке. Просто в шоке.

Ты пожалеешь об этом разговоре. Клянусь, пожалеешь.

– Но надеюсь, – пробую смягчить, – что вы смените гнев на милость и мы обойдемся без смертельных случаев.

Он переводит глаза на экран ноутбука и произносит медленно:

– У Егора скоро важный заезд, не отвлекайте его, пожалуйста.

– Я знаю, он меня уже пригласил посмотреть.

Платон молчит.

И я докидываю:

– Думаю, будет зрелищно. Обязательно приду.

Он хмыкает:

– Оденьтесь тогда теплее.

– Так что насчет сметы? Вы с ней закончили? Или еще в процессе?

Смолин поднимается, идет к столику, берет стакан с кофе и маффин. На языке болтается: «На вас я не покупала», но молчу, потому что это будет ребячеством, а мы здесь занимаемся серьезным делом.

На самом деле сумма гранта ошеломительна. С такими я никогда не работала. Платону Смолину только двадцать шесть, он всего на два года старше меня. Это не первый его грант, но, возможно, первый настолько крупный. Вообще, то, что руководителем назначили столь малоопытного сотрудника, – нонсенс. Ему благоволят, и хочется верить, что не зря. Наверное, на его месте я бы тоже психовала?

Обрываю себя: хватит оправдывать хамов! Ничто не дает права разговаривать в таком тоне! Звоночки из прошлого.

Я оглядываю спину Смолина и закатываю глаза. С облегчением выдыхаю, потому что в этот момент заходит Дарина.

Бедняжка застывает в дверях и радостно произносит:

– Элина, ты пришла! Вот это сюрприз!

Сжимаю зубы и улыбаюсь. Выходит, кажется, что-то вроде хищного оскала.

Они меня уже похоронили. Надо на обеде расспросить про Веронику, а вечером у меня ужин с Егором.

Не собиралась, правда, тащиться на гонки, но теперь – приду обязательно!

Глава 5

Платон

«Помнишь, какой сегодня день?»

«Конечно, – отвечаю матери. – Ты в порядке?»

«Не спала ни минуты».

Я тоже. Всю ночь дубасил по красному кольцу.

«В такие дни я боюсь спать, сам знаешь. Пообещай, что не поедешь на кольцо вечером».

Она присылает свою фотографию, – измученная, печальная, будто постаревшая, – и я откладываю мобильник на целую минуту. Голова трещит из-за бессонной ночи, жалости и бессилия. Москва же неустанно ерзает на стуле, достает что-то из сумки, убирает обратно. Как специально врубает музыку, тут же выключает. Потрясающе громкая девка.

«Я заеду», – отправляю.

«Ты – все, что у меня есть. Поклянись. Поклянись моим здоровьем, что не поедешь на кольцо».

«Я не могу этого сделать, ты ведь знаешь. Но после – я буду. Жив и здоров».

Мать отправляет меня в бан немедленно. Сильнейшее раздражение волной прокатывается по коже, иссушает и болезненно жжет паяльником – чувством вины.

Дрифту я научился в пятнадцать в гаражах отца. В девятнадцать впервые выиграл «Тайм Аттак», в двадцать взял кубок на ралли. У меня была серьезная проблема. Нужно было выбрать одно направление и двигать по нему, но я не мог – нравилось все. Когда мне был двадцать один год, разбился дядя Фёдор. Сегодня ему исполнилось бы сорок три.

Закрываю глаза и вижу трассу, движусь по ней, словно в реальности все происходит. Мышцы напрягаются автоматически, готовясь к перегрузкам и тряске. Машина – не отдельный механизм, это экзоскелет, часть моего собственного тела. Я знаю наше красное кольцо наизусть, каждый метр, малейшие неровности покрытия. Иногда мне снится, что я еду по нему с закрытыми глазами. Раз за разом.

Показатели приборов. Переключение скорости. Рывок вперед, пока можно. Тормозная система откликается мгновенно. Вхожу в поворот, адреналин скачет, и я живу. Ускоряюсь на максимум. На этом участке можно.

Кто-то роняет ручку. Несложно догадаться кто.

Я открываю глаза и впечатываю их в монитор. Таблицы рябят, цифры сливаются, целую секунду мозг противится тратить силы на тексты. Вдох-выдох, работаем.

Пытаюсь у самого себя найти ошибку. В бюджет, даже с учетом столичных нахлебников, помещаемся. С большим трудом. Втянув животы и щеки, то есть ударив по зарплате.

Москва громко вздыхает, не позволяя ни на секунду забыть о ее существовании. Сегодня на ней длинное белое платье, на талии черный ремень. Такие же черные широкие браслеты, серьги. На цыганку похожа.

Дверь открывается, парни заходят один за другим. Живут в одном районе и практически всегда приезжают одновременно.

Барышня подскакивает и по-хозяйски угощает всех кофе и маффинами. Весело щебечет, рассказывая, как заблудилась в городе, топит гонор в самоиронии. Кажется даже приветливой. Может, зря я на нее накинулся?

Не в моем вкусе, но талия поразительно тонкая, я таких не видел. Плечи худые, широковатые, а вот изгибы, приятные глазу. Вчера Москва была в широких брюках, сегодня в длинном платье, поэтому что с ногами – непонятно совершенно. Но любопытно.

Обрываю себя и возвращаюсь к монитору. Мысли шалят, после разрыва с Юлей прошло много времени.

Документации – вал, половину рабочего времени сейчас занимают бумаги, так что на несколько часов мы все выключаемся, спеша закончить с рутиной.

Ровно в двенадцать Москва берет мобильник, прочищает горло и начинает вещать «на периферию», по традиции громко:

– Здравствуйте, Александр Петрович… Да, у меня уже обед почти, спасибо. Проблема есть: мне не показывают сметы, поэтому я не могу ответить на ваши вопросы… Верно, Смолин. Отказывается сотрудничать. Категорически. – Она широко улыбается, явно наслаждаясь тем, что я слышу эти жалобы.

Сука самоуверенная.

Наглость обескураживает. Начальство-то на моей стороне, все всё понимают. Чего добивается?

Рабочий чат взрывается. Я смотрю на оранжевые кружки с цифрами сообщений. Не читаю.

Проходит минута. Вторая. Третья.

Мой мобильник начинает вибрировать. Рыбаков. Беру трубку.

– Да?

– Мать твоютысовсем охренел, Смолин?! – ор на максимум.

Черт. Не на моей стороне, оказывается.

Элина

Возможно, месть и правда блюдо, которое стоит подавать холодным, но я никогда не была подлой. И не хотела бы такой становиться. Поэтому поговорила с Сашей в кабинете, при всех. Играю жестко, но открыто.

Смолин общается по телефону. Что лечат ему – понятия не имею, но судя по тону, который с трудом можно разобрать, натурально орут.

Платон Игоревич, отдать должное, не дергается, не уничтожает меня глазами, не швыряется предметами, а я была и к этому готова. Таращится в экран ноутбука, слушает. Лишь губы чуть сжимаются. Не смотри я пристально – не заметила бы.

– Я понял. Хорошо. – Он откладывает мобильник на стол. Молчит.

Пульс ускоряется. Мне даже кажется, что я на самом деле ощущаю запах машинного масла. Может, бешенство Смолина так пахнет?

Его плечи напрягаются. Они, кстати, широкие и крепкие, как и шея. Словно он не вылазит из спортзала. Руки длинные. Надеюсь, этими руками он не вцепится сейчас мне в горло.

Потому что… прищуриваюсь, прикидывая… дотянется запросто.

Расстояние между нами – меньше метра. За одним столом же сидим. Платон Игоревич спиной к стене, я – спиной ко всем. Усилием воли заставляю себя не сжиматься в ожидании ударов. Доверие, заработанное маффинами, вылито в унитаз. Но мне нужно работать, а Смолин мешает.

Сердце отбивает чечетку все быстрее и быстрее, как на соревнованиях. Все молчат.

Да боже! Будьте смелее.

– Начальство? – сочувствую я, не выдержав. Обхватываю губами соломинку, через которую втягивала латте, и громко отпиваю.

Это, честно говоря, нервное.

Смолин, натянуто улыбнувшись, поднимается и выходит.

– Ух! – выдыхает Дарина. – Смело ты. Я бы не решилась.

– Он, наверное, за кувалдой? – Свожу брови вместе.

Раздаются смешки. Шутка зашла.

Дарина тоже смеется и выдает:

– Не исключено. Но мы тебя в обиду не дадим, вдруг ты еще принесешь маффины.

Несколько минут в кабинете тихо.

В чаты меня не включили, доступа к данным не дали, поэтому я еще раз просматриваю публикации и статьи о Смолине, прекрасно понимая, что все видят мой экран. Пофиг. С раздражением впечатляюсь достижениями и регалиями.

Закончил профильную гимназию в четырнадцать, поступил в универ, потом магистратура, аспирантура. Блестяще защитил кандидатскую. Детей нет, женат не был.

Куда он ушел? Не плакать же?

Даже жалко, наорали на такого молодечика.

Платон Игоревич возвращается минут через десять, заплаканным не выглядит. Напротив, веселый и улыбчивый.

Подозрительно. Моя очередь напрягаться.

Он подходит к двери, которая прежде всегда была заперта. За ним плетется, судя по всему, завхоз.

Смолин достает ключ, открывает дверь и говорит вполголоса:

– Вот эту комнату нужно будет освободить и привести в порядок.

В этот момент я осознаю, что не дышала все это время.

Завхоз уходит, а Смолин возвращается к столу. Думаю, что займет свое кресло, но он этого не делает. Стоит над душой. Я поправляю воротник, становится душно.

– Собирайтесь. Съездим посмотрим цех. – Голос настолько прохладный, что понимаю: надо бы отказаться.

Стоит дать мужику время остыть. Хотя бы до послезавтра.

– Сейчас не могу, – говорю я храбро. – Собираюсь пообедать.

– Пообедаете по дороге. Я жду на улице. – Смолин разворачивается и идет к выходу.

– Мы точно за кувалдой, – бубню, словно сокрушаясь, подскакиваю и хватаю сумку.

По кабинету вновь проносятся смешки, и из здания я выхожу с улыбкой. Кажется, какие-то подвижки намечаются, несмотря на конфликт.

Улыбка, впрочем, тает, едва я вижу перед собой сомнительную, едва живую японку. Двухдверную! Максим выпорет, если я в такую сяду. Строгий старший брат уже брал с меня клятву, что я близко не подойду к мотоциклу. Про «Ниссан» он не заикался, но… Под очень большим вопросом, есть ли здесь подушки безопасности.

Я сглатываю и интересуюсь:

– А вы докрутили подвеску?

Глава 6

Демонстративно проигнорировав вопрос, Платон Игоревич подходит к машине первым и открывает пассажирскую дверь.

Огось. Это что у нас за трансформация в джентльмена?

В тот момент, когда я уже начинаю переживать, не пригрозили ли ему зверской физической расправой, – мало ли какие нравы на этой отвоеванной казаками земле, – Смолин подхватывает пачку документов и тащит к багажнику. Бросает через плечо:

– Падайте.

А. Ну слава богу, просто освобождал место. Подхожу нерешительно.

– Да доедем, – отмахивается он, – не тряситесь.

– Я пытаюсь!

Выражение его лица нужно видеть. Смолин, наверное, напоминает себе, что женщин бить нельзя или что-то в этом роде. Закатывает глаза и качает головой.

Солнышко сегодня яркое, греет совсем по-весеннему. Надеваю солнечные очки, оглядываюсь и понимаю, что мне здесь нравится. В этом городе. Воображаю, что не пройдет и двух месяцев, как клумбы и деревья позеленеют. Будет красиво. Если я доживу, конечно.

Очень хочется прошмыгнуть на сиденье и пристроиться тихим мышонком, сказать что-то доброе, чтобы подлизаться. Но увы, вместо этого я, не удержавшись, проверяю рукой сиденье, тщательно стряхиваю воображаемые крошки. Смолин, уже успевший занять место за рулем, едва слышно вздыхает.

Сиденья, кстати, крутые, спортивные и явно новые. В салоне идеальная чистота. Поерзав для вида, словно мне некомфортно, я чуть регулирую наклон спинки, отодвигаю кресло назад и пристегиваюсь.

– Вам удобно? – пытливо интересуется Платон Игоревич и поворачивается ко мне. Пялится прямо в глаза.

Серьезный такой, что на миг теряюсь и даже жалею об устроенном спектакле. Нормальная, в общем-то, тачка, спортивная и старая, но с душой, что ли. Да и все же пока Смолина можно упрекнуть только в скверном характере, а не в тупости.

Но отступать поздно.

Фыркаю и выдаю:

– Да, вполне.

«Ниссан» плавно трогается.

Я невольно напрягаюсь, ожидая, что босс немедленно начнет демонстрировать возможности, свои и своего железного коня, – выжмет газ, резко затормозит, войдет с ветерком в поворот, как в третьем «Форсаже».

Ничего подобного.

Даже ощущаю некоторое разочарование – Смолин передо мной не выпендривается. Вообще. Он смотрит на дорогу и начинает объяснять, куда мы едем. Как долго и с каким трудом они искали и нашли нужное место, чем оно хорошо и какие минусы. Говорит про оборудование, про систему охраны, рассказывает про каждого члена команды – кто какие функции выполняет, у кого какие заслуги. В общем, делает все то, что, в моем представлении, должен был делать вчера.

Только вот без огонька. Вымученно.

Отчего-то снова становится тоскливо. Раунд выигран, «трофейный» Смолин изменил планы и посвятил свое время мне. Вынудили. Именно этого он от Москвы, видимо, и ожидал.

От негодования, кажется, краснею. И раздражаюсь, потому что он заставляет меня чувствовать себя гадко.

Стреляю глазами – серьезный такой, спокойный. Руки на руле. Чистые. Длинные ровные пальцы, ногти подстрижены коротко. Рукава куртки-бомбера чуть закатаны, и видны густые темные волоски на предплечьях.

– …Поэтому, чтобы не стоять в мертвых пробках на выезд из города, – продолжает бубнить Смолин нейтрально, – лучше выезжать после десяти. Ремонт пока в самом разгаре, поэтому чуда не ждите. Но мы стремимся к тому, чтобы в июне можно было спокойно и комфортно работать.

– Поняла, спасибо.

– Сметы пришлю ближе к концу недели. Буду ждать ваши пожелания десять дней, потом уже начнем закупаться. Дальше тянуть смысла не вижу. Некоторые договоренности у меня уже есть. Возможно, вы посчитаете, что несколько заблаговременно, но с этими компаниями мы сотрудничаем давно, и никаких проблем не было. Могу поручиться.

– Звучит очень даже неплохо, – подбадриваю.

– Спасибо, – роняет он с нотками иронии. Дескать, сама подотрись своей похвалой. Еще и смешок в конце.

Нарцисс.

Его тон одновременно злит и… впечатляет, что ли.

Я чуть поворачиваю голову и, скосив глаза, через очки рассматриваю босса.

Не красавец, и до сих пор не могу определить, симпатичный ли. Черты лица вроде бы и правильные, но в то же время довольно резкие. В модельном бизнесе с руками и ногами Платона Смолина вряд ли бы оторвали, однако меня такие мужчины, напротив, привлекают.

Природа и папины гены подарили мне кукольное личико. К такой внешности стремятся, хотя лично мне самой всегда нравились более выразительные люди. Запоминающиеся. Например, жена моего брата Максима – Аня. Вот не типичная красавица же, при этом супермодель, и не зря. На нее хочется смотреть. Она живая и яркая. Увидишь раз – не забудешь.

А я какая-то… ну в стандарте. Средние волосы, средний рост, средний вес и средняя длина ног средней ровности. У всех есть изюминка, моя – надеюсь, в интеллекте. Мозги – единственное, что делает меня особенной. Поэтому, наверное, мне так важно быть полезной.

У Платона на висках едва заметные рытвинки шрамов после акне. Тонкие губы, глаза непонятно, большие или нет, потому что вечно прищурены в ненависти. Нос… эм… довольно выразительный и точно не курносый. Плечи, руки – все и крепкое, и костлявое одновременно. Живот плоский.

Не смазливый парень. Себялюбивый. Еще и хам. Господи, Элина, держись. Еще пять лет назад, если бы такой послал меня куда подальше, я бы влюбилась до смерти.

Усиленно смотрю то на дорогу, то на открытый в телефоне навигатор. Мы покидаем плотный поток и выруливаем на довольно пустую улицу. Ехать еще полчаса как минимум.

Я немного успокаиваюсь насчет того, что Смолин собирается лихачить. Он ведет уверенно и, я бы сказала, мягко. Хотя машина – агрессивная, и, вероятно, лошадей под капотом немерено.

В какой-то момент босс ругается сквозь зубы и качает головой.

Моментально выхожу из себя и вспыхиваю!

– Если вам настолько неприятно везти меня, могу выйти прямо сейчас и вызвать такси. Не проблема, Платон, вообще не проблема!

Назвала его по имени – вот как распсиховалась. Знаю, слабость, будто проиграла ему раунд, но по фигу. Надо было записать на диктофон и отправить Саше! Нельзя такие слова употреблять по отношению к девушке!

Смолин на миг поворачивается, словно вспомнив о моем присутствии. Стреляет в зеркало заднего вида.

– Я вслух? Извиняюсь, Элина Станиславовна, не о вас речь. – Совершенно внезапно он чуть улыбается: – Как вы относитесь к скорости? Тошнит, панические атаки, головокружение, обморок?

– Так это вы из-за меня тащитесь как на старой кобыле? Сама я вожу значительно быстрее.

– Да ладно.

– Могу сесть за руль и показать.

Искренний ужас от подобной перспективы проскальзывает по его лицу, и мне становится смешно. Мы останавливаемся на светофоре, рядом тормозит белая иномарка. Тоже спортивная, японская. Почему-то я тут же обращаю на нее внимание, хотя до этого какие только машины нас не обгоняли.

Горит красный.

Смолин смотрит вперед, выжимает газ – движок откликается и грозно рычит под капотом. Стекло белой японки опускается. Водитель – мужик лет под тридцать – глядит на Смолина, на меня. А потом показывает средний палец.

Это настолько неожиданно, что мои глаза округляются сами собой.

– Вы вообще в курсе… эм… что нам тут предлагают сделать?

– Не смотри на него, – произносит Платон Игоревич, без предупреждения перейдя на ты.

Да я бы и рада, но, учитывая, что сижу слева, это прямо мне под нос.

– Ему сколько лет? Семь?

Это первая моя шутка, которая Смолину заходит. Он широко и вроде искренне улыбается. Радость коготками психологической нестабильности сжимает грудь – он меня одобрил!

Качаю головой, запрещая себе триумф. Нашла от чего вилять хвостиком.

– Ты труп! Чертов труп! – орет водитель белой машины почти мне на ухо. – Чертов, сука, труп, Пла-то-ша! – Движок его машины громко шумит.

Радость сменяется паникой. Смолин хищно улыбается и вновь выжимает газ.

Нам все еще красный.

– Высади меня, – начинаю нервничать. – Если намерен гоняться, высади меня немедленно.

– Сидеть! – рявкает он.

Рука, которая потянулась было к ручке, замирает. Сердце, напротив, ускоряется.

– Эй, Смолин, не угробь меня, плиз.

Они с мужиком смотрят на дорогу. Оба сосредоточены, предельно внимательны.

Зеленый.

Я задерживаю дыхание и съеживаюсь!

Белая машина устремляется вперед. Наша – стоит на месте.

Через долю секунды Смолин все же жмет на педаль, и мы плавно трогаемся. Лихорадит меня, впрочем, так, как если бы рванули соревноваться.

– Капец, – выдыхаю. – Капец, блин! Я почти поверила, что сейчас стартанем. И часто такое происходит?

– Регион двадцать четыре, – пожимает он плечами, продолжая держать руль. С какой-то неадекватной гордостью. – Все в порядке, Элина Станиславовна. Я не идиот же. Не бойтесь со мной ездить, у меня не было ни одной аварии на дорогах города.

– А на гонках?

Смолин не успевает ответить: мы равняемся с белой иномаркой. Соревновавшийся с самим собой водитель – явно в бешенстве. Сигналит. Кричит что-то на сибирском матерном, да так, что у меня уши горят. А потом он нас подрезает.

Не знаю каким чудом, но Платону удается затормозить и перестроиться.

– Черт, – выдает он. Чуть тревожно на меня поглядывает.

– Да он неадекватный! – поражаюсь я, хватаясь за сердце.

Неадекват подрезает снова и снова. Агрессивно. Явно провоцируя аварию. Такого я в жизни не видела, это как кадры из кино про мафию, где в край охреневшие бандиты создают аварийные ситуации.

На экране телика выглядит круто, в жизни, скажу честно, – так себе.

Даже произнести толком не могу ничего, замерла и наблюдаю за ситуацией.

– Сегодня день такой, – выдает Смолин. – Плохой. У всех подгорает. Мы скоро свернем.

Но белая тачка сворачивает за нами.

Равняемся на следующем светофоре. Стекло опускается, и вновь слышны матерные ругательства. Смолин качает головой.

– Фёдор сдох, и вы с мелким так же сдохнете! Платошаблин. Телка у тебя новая? Стремнаякакая-то, но в тот же день трахну! А потом и мамашу твою. Сделаю над собой усилие.

Я холодею от такого захода. Резко перевожу глаза на Смолина. Теперь понимаю, где он тренировал выдержку. Если у него часто такие стычки, то мои тявканья ему – как морской шум.

– Малышка, пересаживайся ко мне! – зовет мужик. – На коленки. Птенчик сладкий.

– Да обгони ты его уже! – психую. – Он же нас унижает! Если эта тачка хоть на что-то…

Зеленый.

Платон молниеносно переключает передачу и жмет газ. Наша машина срывается с места. Я вцепляюсь в сиденье, слово «способна» так и остается на языке. Стрелка спидометра моментально переваливает за сотню.

Агрессивный рев движка поднимает волоски дыбом. Я замираю, словно задавленная мощью и скоростью автомобиля. Страх стискивает грудную клетку, рождая восторг и какой-то особый, незнакомый ранее трепет. Мурашки роем по коже.

Белая машина равняется с нами.

Платон вновь переключает передачу, и мы улетаем вперед.

Глава 7

Двигаясь со скоростью света, можно подчинить себе время. Наша скорость, ясно-понятно, ниже, но в моменте… кажется… что время и правда замедляется.

Напряжение звенит в ушах, хочется больше информации, и я сдергиваю очки.

Секунда, вторая, третья. Пресс каменеет максимально, я так напрягаю ноги, что их вот-вот сведет судорогой.

Вижу одновременно дорожное полотно, капоты нашей машины и вражеской. Тачки по очереди обгоняют друг друга. Движки ревут. Уровень агрессии зашкаливает.

Победить! Сделать этого козлину неадекватного! Я вдруг ощущаю азарт такой силы, что он сминает инстинкт самосохранения. Стискиваю пальцы и подаюсь вперед.

Ни слов, ни мыслей. Абсолютная, пугающая пустота в черепной коробке.

Рывок. Еще один. Я сжимаю кулаки. Ну давай же! Давай!

– Быстрее! – кричу, саму себя не помня.

Наша машина вырывается вперед, и я радостно вскидываю руки! Смолин сосредоточен, но я замечаю зачатки самодовольной улыбки, на миг показавшейся милой.

Мы стрелой несемся по трассе! Нас не остановить, мы скорость! Мы – сама жизнь!

Теперь уже окончательно понятно, что победили. Деревья мелькают по обочинам, машина плавно замедляется. Я открываю окно, ловлю растопыренными пальцами колющий воздух. А потом, дразнясь, показываю отставшему неадеквату на белой машине средний палец. Поднимаю руку повыше, чтобы уж точно увидел.

Платон Игоревич хрипло смеется. Я снова ощущаю то самое неловкое смущение, заставляющее опускать глаза и, как в кино, покусывать нижнюю губу. Приходится себя проконтролировать, чтобы не выкинуть чего-то подобного.

Сердце колотится как при беге, торопливо поднимаю стекло. Мы со Смолиным вдруг бегло переглядываемся, совершенно случайно, как обычные люди в момент диалога, и в голове всплывает: «Ничего такой».

Я быстро перевожу глаза на дорогу.

– Так его! А кстати, это кто? – все еще на адреналине выпаливаю весело.

– Эм. Один друг.

– Друг? – Мои брови летят вверх, я поворачиваюсь к Смолину всем корпусом: – Кто ж, по-вашему, враг, если это друг?

Машина тем временем замедляется, мы возвращаемся к обычному городскому вождению.

– Длинная история, Элина Станиславовна. Как насчет того, чтобы оставить случившееся между нами? – улыбается он. На этот раз натянуто, привычно вымученно.

Становится равнодушным, каким был с самого начала. Переживает, видимо, что я солью заезд начальству.

Ни намека на флирт или что-то в этом роде. Ни взгляда, ни интонации… Ох. Внутри печет от утроившегося интереса.

Стоп.

Нет-нет-нетушки!

С ужасом качаю головой. Лучше бы подкатывал, ей-богу! Загадочно-печально-прохладный голос Смолина мгновенно разжег пламя незаслуженной симпатии.

Согреть отстраненного мужика. Доказать, что он хороший и нужный. Спасти любовью. Какой соблазн – снова с размаха на те же грабли, и лбом. Да так, чтобы в ушах звенело пару месяцев.

Ни за что на свете.

Как взрослая женщина, я делаю выводы: симпатии нет, поэтому и думать нечего.

– Это смотря что мне за это будет, – говорю ровно. Без тени кокетства.

Смолин усмехается.

– А чего бы вы хотели? – уточняет со снисходительной издевочкой.

Я вспыхиваю от негодования! Уже что-то там себе нафантазировал? Заметил, что мне понравилась его победа? Перья распушил, посмотрите на него. Дергаю плечом.

– Сметы сегодня.

Он цокает языком с явным разочарованием.

Ликую!

– Вот зараза.

– Что вы сказали?! – хмурюсь я.

Все та же белая иномарка равняется с нами, но отчего-то есть стопроцентная увернность, что заразой обозвали именно меня.

Неадекват в бешенстве, требует реванша.

– Элина, опустите стекло, будьте добры.

Слушаюсь.

– Извините. – Смолин наклоняется ко мне насколько возможно, прочищает горло и орет грубо, низко: – Ты, тварь конченая, приезжай вечером на кольцо. Слышь?! Погоняем! Сейчас, блин, отвали, я на работе!

Лично я бы послушалась.

Вблизи от него и правда пахнет маслом и незнакомой мне туалетной водой, столь же резкой, как тон голоса. Смолин возвращается на место ни секундой позже, чем следовало бы.

Неадекват усмехается, кивает. А потом резко поворачивает руль. Машина виляет вправо, прямо на меня.

Кричу в полном ужасе! Группируюсь в ожидании удара!

Не представляю, каким образом удается избежать аварии. Смолин реагирует не то что мгновенно – кажется, заблаговременно. Мы тоже виляем. Выезжаем на обочину.

Белая машина рвется вперед, Смолин тоже выжимает газ. «Ниссан» срывается с места, время снова замедляется. Мы с Платоном сливаемся с автомобилем, становимся его частью. Летим.

Гонка длится всего минуту, я успела засечь время. Но, по ощущениям, это очень-очень долго. И довольно страшно. В конце концов Смолин перекрывает путь неадеквату. Выскакивает на улицу. В этот момент понимаю, как много вокруг мужской агрессии и злости, она висит в воздухе. Густая, терпкая, от нее слезы наворачиваются.

Я приоткрываю дверь и делаю глоток кислорода.

Смолин подбегает к белой машине и ударяет ладонями по капоту. Делает рывок к двери.

Я пялюсь во все глаза. Сейчас что… драка будет?

Но второй водитель выходить отказывается. Разворачивается и, шлифанув на месте, стартует в обратную сторону.

Смолин делает несколько шагов, словно пытаясь догнать, потом статуей застывает посередине дороги. Благо началась промзона, и она пустая. Он стоит, смотрит вслед. Длится это секунд десять, каждая из которых отбивается двумя ударами сердца и как-то странно звенит в воздухе.

Слов опять нет. Уже второй раз за полчаса я ощущаю себя немой, хотя раньше такого не наблюдалось. Сказать есть что – меня чуть не угробили. Но отчего-то не сомневаюсь, что я случайно стала частью старой болезненной драмы. Что такое происходит не каждый день. И что сегодня… действительно всё плохо.

Становится неловко, как если бы узнала о человеке нечто интимное.

Не знаю, почему такое ощущение, понятия не имею! Однако прежде сдержанный Смолин так сильно отличается от того парня, которого я вижу сейчас. Его поза транслирует напряжение, животную ярость, а еще… какую-то безнадежность, что ли. Момент кажется сильным, и я отворачиваюсь, давая Платону передышку.

Спустя еще несколько секунд он возвращается за руль и, пристегнувшись, первым нарушает молчание:

– Сметы будут на вашей почте через час.

Глава 8

Егор та-ак мило смущается, что я таю, будто леденец на солнышке. Приятный он мужик, простой и улыбчивый. Забрал меня с работы в пять, прокатил по городу и привез поужинать в действительно красивое место, как и обещал.

Вьющиеся, чуть рыжеватые волосы коротко подстрижены. Пухлые губы. А вот разрез глаз как у Платона, точь-в-точь, хотя с цветом снова мимо – радужки карие. Обожаю генетику, как ловко она тасует внешние признаки. Братья одновременно и похожи, и совершенно разные.

И еще язык. У Егора он не намертво приварен к нёбу. Говорить Смолину-младшему будто не больно, как одному нашему общему знакомому, поэтому за полчаса я узнала, что они с Платоном двоюродные братья по отцу. Родились и живут в этом городе, с детства в гонках. Сначала это был картинг: соревнования, в том числе за границей, победы, кубки, от которых ломились столы. Потом тренировки за рулем настоящих машин на специальных оборудованных площадках, и наконец, в восемнадцать парни получили права. Буря, вспышка, безумие. Следующие восемь лет жизни стали самыми яркими и счастливыми.

Смолины в спорте. В настоящем, крутом, капец каком опасном спорте. И если старший еще способен говорить о чем-то, кроме тачек, ужин с его братом показал: второй на них помешан.

Егор младше Платона всего на три месяца, но в сети они именно так и названы: братья, старший и младший.

Я не смогла решить, стоит ли рассказывать о дневном приключении. Все же Платон выполнил обещание и прислал мне то, о чем просила, и даже больше. Взамен попросил молчать.

– Твой брат сказал, что сегодня плохой день, – произношу осторожно, когда официант, забрав грязные тарелки, приносит душистый травяной чай. Взяв свою чашечку, подношу ее к лицу и вдыхаю аромат сена, от которого душа радуется. – Можешь сказать почему? Если это не секрет.

Егор чуть хмурится, словно я полоснула по личному. Опять. Блин, зыбко, как по песку в пустыне идешь. Что-то особенное сегодня произошло, почти святое.

Помешивая сахар в чае, он произносит:

– Сегодня день рождения дядьки Платона, Фёдора. Но мне он тоже как родной, так что, можно сказать, нашего общего дядьки. Фёдор, отец и отец Платоши вместе начинали когда-то давно. И так уж совпало, что именно в этот день Фёдор погиб на ралли. Он был еще жив и пытался выбраться из груды покореженного железа, когда в него влетела другая машина. Это была страшная авария.

Сердце на миг сжимается так сильно, что чувствую боль. Вспоминаю крики неадеквата на трассе: «Ты труп! Чертов труп, Пла-то-ша!» Становится не по себе.

– Боже. Мне так жаль.

– Ничего, прошло пять лет. Такое, к сожалению, случается, благо редко. Фёдор был лучшим, самым лучшим в мире. Каждый год в его день рождения мы устраиваем вечеринку и проводим заезды. Сегодня посмотришь. – Егор хитро улыбается, вновь становясь беспечным.

– Блин. Не знаю. Удобно будет? Я ведь чужой человек, а у вас столько личного намешано.

– Ожидается толпа, – отмахивается он. – Все, кто знал Фёдора, придут. Не отказывайся, увидишь, как веселятся в регионе двадцать четыре. Ты ведь, небось, дальше МКАДа и не бывала? – говорит таким тоном, словно я невезучая бедняжка. Играет бровями.

Смеюсь. Нравится мне эта местная уверенность, она заряжает. Ну не могут люди так выпендриваться на пустом месте, невозможно это! Значит, есть чем гордиться.

– Вообще-то бывала, я ведь ученый. У нас часто проходят форумы, семинары. Но, действительно, дальше Урала жизнь пока не заносила.

– Ботаничка, – грозит мне пальцем Егор. – Помню-помню, как и Платоша. Он тоже вечно с книжками и тетрадками. Сука, так бесил. «Егор, посмотри на брата, ты не можешь учиться так же?» – Он закатывает глаза, да так потешно, что хохочу.

– Как твой брат может заниматься и грантами, и гонками? Не понимаю.

Нам приносят счет, и Егор так ловко прижимает к терминалу свою карту, что я и пикнуть не успеваю. Он достает несколько сотен, оставляет на чай.

– Эй, давай я заплачу за себя. Мне неудобно, правда, – тянусь к чеку.

– Обидишь. Убьешь. Оскорбишь, – выпаливает Егор, видимо, в порядке важности. – Эй, это я тебя пригласил, заканчивай.

– Блин. Ладно. Но чтобы ты знал: у меня есть деньги, и я всегда плачу за себя сама.

– Не любишь быть должной?

– Ненавижу.

– У нас так не принято, расслабься. Спортсмены девочек не обижают.

Он поднимается, и мне приходится последовать его примеру.

Уже в машине, по пути к моему дому, я спрашиваю:

– А Платон будет?

– Если его отпустят. – Егор гасит смешок. – В том году был. У Платоши известная всему городу проблема: он никак не может решить, с умными он или с красивыми. Поэтому приедет он гонять или просидит за умными книжками – одному боженьке известно. Но тебе нечего робеть, на треке он тебе не босс. Окей? Ты будешь со мной.

Егор выглядит полностью, на сто процентов адекватным и вменяемым. О нем куча информации в сети. Не успела прочитать подробно, но стоит вбить фамилию и имя – высвечиваются фотки. И я решаю рискнуть.

Дома быстро натягиваю плотные колготки, пышную розовую юбку и короткую черную куртку. Теплые ботинки. Вроде бы и празднично, но и не замерзну. Все это время Егор покорно ждет у подъезда, он не пытался подняться со мной и «помочь». Его осторожность и аккуратная напористость располагают.

Адреналин, который будто еще не выветрился после дневной гонки по городской трассе, подстегивает.

Самой себе не могу объяснить, почему едва ли не выбегаю из квартиры, а потом и из подъезда. Не хочется пропустить ни минуты веселья.

* * *

Ночная трасса кажется бесконечной. Громкая музыка басит, отдается вибрацией по спине. Не узнаю себя – куда еду, с кем, для чего? Отголоски страха грызут, требуют вернуться домой, лечь в постель и спать-спать-спать, перед этим тщательно смыв макияж и нанеся средства для домашнего ухода. Береженого бог бережет и все такое. Егор качает головой в такт ритму, уверенно держит руль.

Я никогда не совершала опрометчивых поступков, не рисковала собой понапрасну, не водилась с плохими компаниями. Смолины… какие они? Сердце колотится, самой себе улыбаюсь.

На красное кольцо – гоночный трек – мы приезжаем около девяти. И первое, что слышу, когда Егор глушит движок, – это музыка. Звук громкий, чистый, мелодия модная, не хуже, чем в лучших ночных клубах Москвы, где я была, кажется, уже в прошлой жизни.

– О, да здесь диджей! – восхищаюсь я, выходя из машины.

Ветра нет совсем, я натягиваю перчатки скорее для порядка.

Егор выглядит польщенным.

– А ты думала, мы на гитарке будем брякать?

Играю бровями, и он кивает, приглашая на трибуны.

Чем ближе подходим, тем музыка громче и людей больше. Да здесь и правда толпа! Парни, девушки разных возрастов. Девчонки кто в спортивном, кто в коротких юбках. В основном цвета темные или навязчиво яркие. Моя пурпурно-розовая юбка мгновенно цепляет взгляды. А может, дело в том, что я иду со Смолиным-младшим? В любом случае радуюсь, что не предпочла серые джинсы.

Освещение здесь так же прекрасно, как и атмосфера. Видно абсолютно все, и страх окончательно улетучивается.

Гости разбиты по группкам, некоторые девчонки эффектно танцуют, чтобы согреться. Невольно покачиваюсь в такт.

Егор здоровается с каждым, кого встречает на пути, с мужчинами – громкими хлопками, с девушками – беглыми объятиями. Кажется, я выбрала себе лучшего гида.

Меня Егор представляет Элиной, которая работает с Платоном, не пытается обниматься или показательно лапать. Возможно, красноярские парни и правда не надеются на интим, оплатив один ужин. Это вызывает уважение.

И почему я считала, что за Уралом делать нечего? Какое чудовищное упущение!

– Марсель, где Платоша? – спрашивает Егор у очень высокого парня. – Только не говори, что он забил.

Здесь у всех свои прозвища.

Марсель усмехается и кивает на трек.

– Опа. Элин, Платон гоняет, пойдем-ка посмотрим! – мгновенно ловит кураж Егор.

А у меня вдруг холодок пробегает по спине. Дело же в суровом местном климате?

У трека собралось больше всего народу, приходится даже протискиваться, чтобы подойти ближе. На дне рождения Фёдора столько людей, сколько не бывает на цыганских свадьбах, о которых рассказывала Папуша. Еще рывок, и мы выходим в первый ряд.

Даже сквозь музыку слышен рев движков. Волоски сами собой поднимаются, я ругаю себя за то, как резко задерживаю дыхание, как крепко прилипает к дороге взгляд. Словно клеем приклеили.

В этот момент из-за поворота вылетает знакомая «Сильвия» без бампера. Несется словно на нас! Ошалев от страха, я замираю, в следующую секунду обдает ветром. Окружающие взрываются криками и овациями.

– Да он сейчас взлетит! – поражаюсь я.

Егор сжимает мои плечи и говорит весело:

– Возможно. Всё окей. Это Платоша, ты привыкнешь.

Спросила бы, зачем мне привыкать к Платоше, если бы меня не потряхивало от мгновенно охватившего возбуждения. Я-то думала, мы со Смолиным-старшим по трассе сегодня гнали на полную. Господи, он вообще переключался тогда на вторую передачу?! Ошарашенно моргаю.

Следом едут еще три машины, которые получается рассмотреть куда лучше. Они легко вписываются в довольно крутой поворот и одна за другой скрываются из поля зрения.

– Быстро? – спрашивает Егор с усмешкой.

Качаю головой.

– Я в шоке. Просто в шоке.

Снова показывается машина Смолина-старшего. Платон громко сигналит – Егор приветственно поднимает руку. Народ у обочины взрывается криками и тоже как по команде вскидывает руки.

«Сильвия» пролетает мимо. Фанаты орут и свистят, а я зябко ежусь, пораженная общим единением. Они Смолина явно обожают! Да ладно!

Оглядываюсь, все еще пораженная скоростью, неспособная дышать полной грудью.

– Не переживай, – подбадривает Егор. – Они знают эту трассу наизусть, здесь просто руль нужно поворачивать в ту или иную сторону. Дорогая ровная.

– Жутко.

– Хочешь, отойдем к трибунам?

Качаю головой, и Егор удовлетворенно смеется.

Включается новый трек, и я немного расслабляюсь, но ровно до того момента, пока Смолин-старший опять не проносится мимо. Скорость и риск гипнотизируют, я пытаюсь представить действия Платона за рулем, его напряженный взгляд. Отчего-то так страшно, что он забудет затормозить, переоценит себя и… вылетит?

Кто-то протягивает стакан, и я вздрагиваю. Засмотрелась и забыла обо всем, а это Егор продолжает заботиться.

– Спасибо. Что это?

– Глинтвейн.

Он делает глоток, как бы демонстрируя, что ничего не подсыпано, и я смеюсь. Принимаю стакан.

– Согрейся.

– Прости. Я тебя знаю два дня.

– Все в порядке, я ж помню, что ты из Москвы, – вешает он здоровенный ярлык на столицу.

Я качаю головой. Пью еще.

– Дело не в этом. Но да, я за много тысяч километров от дома. Там у меня папа и старший брат, а тут… я, получается, одна.

– Больше нет. Смолины берут тебя под крыло.

Егор рассказывает немного о присутствующих, о гонщиках, празднике.

– …Сегодня любой желающий может приехать и погонять за наш счет. Фёдору бы такое понравилось.

– Это разве не опасно?

– Участвуют серийные тачки, неделанные, всё в рамках. – Он ловит мой взгляд: – Выходить из дома тоже опасно, мало ли что у соседа в голове, вдруг за кирпич схватится. На соревнованиях все иначе. Там по-взрослому. Я думаю, тебе понравится еще больше.

Участники заезда, обдавая ветром, делают еще один круг под яростные крики болельщиков.

– Я люблю звук, который издают тачки, – признаюсь громко.

Егор улыбается еще самодовольнее, словно похвалили именно его. Сердце замирает, застывает, вибрирует и ждет. Не смотрю на трек, смотрю на Егора, но сама уже кожей жду порыва ветра, ушами – рева движка. Ну где ты? Где?

«Сильвия» пролетает мимо, кажется, еще быстрее, чем раньше, и только после этого я выдыхаю.

– А ты будешь гонять сегодня? – перевожу тему.

– Если составишь компанию.

– Я?! Что? Не-е-ет, – быстро врубаю заднюю. – Я боюсь такое.

– Не доверяешь?

– Будем считать, я просто трусиха.

Народ почему-то начинает отвлекаться, оглядываться. Странно. Ведь гонщики вот-вот пойдут на предпоследний круг, развязка близка. Крики перерастают в ропот, меняют атмосферу, превращая ее из расслабленно-веселой в тревожную.

На парковке останавливаются три машины.

Диджей резко вырубает музыку. Тачки на треке ревут особенно громко, проносясь мимо. К нам подбегает Марсель и еще несколько парней.

Глава 9

– Агаевы. Да ла-адно, – тянет Егор и как-то сразу меняется, превращаясь из доброго весельчака в агрессивного задиру.

С таким бы я кататься ночью не поехала, поэтому делаю шажок назад.

– Этих-то мы и ждали. – Он даже руки потирает машинально, разминает плечи.

Сам-то в курсе, что к драке готовится?

– Я за битой, – коротко сообщает Марсель. Он немного картавит, и обычно старается подбирать слова так, чтобы не произносить звук «р».

Нервно оглядываюсь по сторонам. Было бы проще, если бы ситуацию прояснил Смолин-старший, но он сильно занят, выжимая дурь из «Сильвии». Эти же и не думают разбираться.

– Платон их пригласил! – говорю я громко, мгновенно привлекая внимание, а вокруг собралось уже человек десять.

Какой Платон – уточнять не нужно, народ сразу понимает, о ком речь.

– Вон того, – невежливо показываю пальцем на неадеквата.

Мужик в ответ машет. Качаю головой.

– Он провоцировал Платона на дороге сегодня днем, чуть не устроил ДТП. И Платон сказал: «Хочешь погонять – приезжай на кольцо».

Егор ругается сквозь зубы, аж уши начинают гореть, и я отворачиваюсь. На меня смотрят, тогда представляюсь снова:

– Элина, мы с Платоном вместе работаем. – И добавляю: – А кто это вообще? Я третий день в городе, а тут такие страсти. Прям Монтекки и Капулетти.

Неадекватный опять машет, и кажется, опять именно мне. Поворачиваюсь к нему спиной. Парни усмехаются и одобрительно присвистывают.

– Тимофей Агаев и компания, – поясняет Марсель. – Слышь, Егор, у них весеннее обострение, прибыли за первой медпомощью. Надо оказать.

– Тимофей убил Федора на ралли, – выдает Егор. – Ему здесь не рады, особенно сегодня. Если Платон его пригласил, то я… оказал бы помощь и брату тоже.

Становится не по себе. Гонщики шумно тормозят, паркуются. Им вроде бы и хлопают, но как-то вяло. Все пялятся на гостей, теперь уже очевидно – званых.

Сердце уже не просто колотится, оно выдает сложные перевороты. С одной стороны, домой хочется, с другой, последнее, что я сейчас сделаю, – это вызову такси.

Смолин-старший ловко выпрыгивает из «Сильвии» и направляется к нам.

В белом спортивном костюме, белых модных кроссовках «Найк» прямо по весенней грязи шлеп-шлеп. В черном жилете и без шапки. Посмотрите только, какой модник, – глаз не отвести. По пути он быстро здоровается с желающими, кивает правда без улыбки, а как-то снисходительно, что ли. Рок-звезда.

Глаза закатываю.

Непременно бы выдала что-то насмешливое, жаль, не время. Градус напряжения зашкаливает, становится жарко, хотя мы на открытом воздухе и выдыхаем пар. Пальцы коченеют, и я делаю глоток глинтвейна.

Братья здороваются громким молчаливым рукопожатием. Смолин-старший удостаивает меня долгим серьезным взглядом. Посылаю в ответ улыбку – дескать, да, и тут я тоже. Он едва заметно, словно нехотя кивает: оставайся, раз приперлась, черт с собой.

Богическое гостеприимство. Я уже привыкла, что ртом дяденька не здоровается, поэтому не удивляюсь.

– Ты на хрена их позвал? – тут же накидывается Егор.

Платон отводит от меня глаза, причем как будто через силу. Внутри зачем-то екает, хотя я совсем не собиралась впечатляться.

– Кому-то щас череп проломят, сам отвечать будешь… Дядя Игорь, вы в курсе, что происходит?

Я оборачиваюсь и вижу мужчину хорошо за пятьдесят, который тоже участвовал в заезде. Он приехал последним. Стройный, хмурый. Квадратный подбородок, глубокие брутальные морщины и все такое. Максимально мужественный дед. Мой босс на него довольно сильно смахивает. Одет дядя Игорь, как и пристало, в черное. Пожимает руку Егору.

– Агаевы участвуют в ралли, – басит. – Будет полезно прикинуть силы. А ты опоздал на первый заезд, кстати.

Отдать Егору должное, он не кивает в мою сторону, пытаясь свалить вину. Лишь прищуривается и раздраженно качает головой, всем видом показывая, что думает насчет подобных экспериментов.

– Могли бы подождать пять минут.

Я пытаюсь понять: это отец старшего Смолина?

– Обязательно именно сегодня? – продолжает накидывать Егор.

– Да, я хочу его уделать сегодня, – чеканит Платон. Поворачивается и шагает к Агаевым первым.

За ним тянутся Марсель, Егор, дядя Игорь и еще двое. Подходят к машине неадекватного, начинают что-то обсуждать довольно натянуто, но без криков. Смолин, который босс, скрещивает на груди руки и выглядит максимально вызывающим. Я делаю несколько фотографий – мало ли что случится, при необходимости покажу Саше.

Потом отхожу назад и присоединяюсь к компании девушек, которые встревоженно наблюдают за ситуацией. Музыку снова включают, но значительно тише.

Кто-то кричит тост:

– За Федора!

Девчонки поднимают стаканы, и я делаю то же самое. При этом наблюдаю за тем, что Агаевым тоже наливают. Надеюсь, газировку. Все пьют.

– У Тимы движок допилен, – рассуждает одна из девушек, – не зря они так смело нарисовались. Платон на серийной машине. Чую пятой точкой, Платоша всю дорогу будет звонить в бампер, этим и закончится вечеринка.

– На кольце движок не так важен, как скил водителя. Лично я болею за Смолиных.

– Я тоже болею за Смолиных, ты дура, что ли? Кстати, знаешь, что Платон сейчас свободен? Они с Юлей так и расстались. Говорят, она теперь у Агаевых пасется.

– Да ты что! А у тебя есть его номер? В соцсетях он никому не отвечает.

– Откуда?

Номер Платона есть у меня, и очень хочется его слить, чтобы устроить мужику, наконец, свидание. Может, потрахается и подобреет. Но почему-то упорно молчу.

Что происходит? Этот город лишает меня слов!

Тем временем спортсмены идут к треку, на который въезжает неадекватный. В этот раз он на серебристом мерсе, и, пожалуй, мерс – это однозначно заявка на победу. Смолин в своем белом костюме забирается, впрочем, тоже не в «Сильвию», а в почти такой же мерс. Агрессивно газует, выкатывается на трек.

Егор чуть приподнимает за талию, и я киваю, дескать, все в порядке.

Мы подходим к дороге. Смолин и Агаев равняются на линии старта. Команда неадекватного стоит поодаль. Машины газуют.

Дядя Игорь выходит на трек и говорит тост о Федоре. Долгий, эмоциональный. О любви, чести, о рвении к победе и о том, что иначе нельзя. Все это вкупе вдруг действует ошеломительно. Я делаю глоток со всеми и понимаю, что уносит. Не алкоголем – эмоциями.

Глаза слезятся, бомбит от особой дикой энергетики, которой здесь пропитаны земля и воздух. Захлестывает дежавю – ситуация повторяется, вот только я снаружи, в безопасности, как Платон и требовал.

Он смотрит вперед, Агаев на – него. Платон что-то проговаривает. По губам не разобрать, что именно, но пульс частит. Атмосфера усиливает напряжение, я словно осязаю риск, жажду мести и… какой-то справедливости, что ли? Будто вокруг не чужие люди, и мне есть до них дело.

А мне и правда есть. Ведь если Федора действительно убили, если принесли так много горя этой семье, то стерпеть немыслимо. Я поражена тем, какая на Платоне сейчас ответственность. Допиваю глинтвейн залпом и прижимаю руку к груди. Потряхивает.

Платоша, давай!

Смолин поворачивается к зрителям, на миг наши глаза встречаются, и я ему киваю. Он тоже кивает и возвращается к дороге. Сердце подпрыгивает. Платон улетает вперед.

Эмоций много, они грызут живьем, топят. Я вытираю щеки.

Одновременно жарко и холодно, дурно и ярко. Разом так много всего. Я в жизни столько не чувствовала.

Музыка замолкает, и на первом круге мы все взрываемся криками, встречая Смолина. Подхватывает эйфория, она делает нас причастными, вселяет восторг, мучает одной на всех жаждой победы. Мы как пятое, но нелишнее колесо.

Окружающие становятся друзьями и семьей. У нас одна цель. Мы поразительно солидарны в желаниях.

Народ хором скандирует: «Платон!», Егор – громче всех. Поддавшись толпе, я кричу тоже. Во все горло!

Еще один круг. Потом еще. Скорость растет, кожу покалывает адреналином.

Как за Смолина болеют, господи, ни разу такого не видела! Это больше чем спорт.

На последнем круге задерживаю дыхание. Платон пересекает черту финиша первым, выигрывая буквально секунду, но этого оказывается достаточно для победы. Мы все взрываемся криками и начинаем обниматься.

Я успеваю прижать к себе трех незнакомых девиц, когда Смолин выходит из машины и направляется к нам.

Его глаза горят. На губах – максимально довольная улыбка. Он ерошит волосы и выдыхает. Мы снова аплодируем. Платон выглядит… польщенным? Счастливым? Совсем другой мужик. Будто не он бросал в скромную коллегу из столицы злобные взгляды.

Наши глаза встречаются, как перед стартом, и я улыбаюсь. В ответ он улыбается тоже.

Смотрим друг на друга. Сердцебиение зашкаливает.

Интуиция вопит: «Он сейчас подойдет!» Опаляет жаром. Сердце екает! Он подойдет, и я его поздравлю. Обязательно, потому что зрелище было крутым, честным и правильным.

И это будет началом чего-то хорошего.

Я совершаю движение навстречу, но в этот момент к Платону подбегает девица и прыгает на шею. Он обнимает ее как будто машинально и делает шаг назад, чтобы удержаться. Все вокруг хлопают сильнее, свистят. Кто-то открывает бутылку шампанского и окатывает парочку брызгами.

Я застываю. Блондинка с косами до задницы тянется к губам, и Платон целует ее – глубоко, голодно. Но очень быстро. Внутри что-то сжимается до боли. Стоящий рядом Егор закрывает лицо руками и хохочет.

Смолин отстраняется и опускает болельщицу на землю. Она вдруг отпрыгивает от него как ошпаренная, и он тоже хохочет. Крутит пальцем у виска.

Девица пытается влепить ему пощечину, но Платон ловко уворачивается. Тогда она спешит к Агаеву, который так и сидит в своем мерсе. Явно в ступоре и шоке. Если бы я не знала предысторию, мне стало бы его жаль.

Подтягивается его команда. Все молчат. Блондинка застывает у капота и, видимо, не знает, что делать.

Она что… эм, перепутала мужиков?!

Пожав брату руку, Егор возвращается ко мне. А Платон, он… не знаю. Он почему-то снова смотрит. Егор совершенно не вовремя подхватывает меня на руки и кружит. Вручает бокал с шампанским, кричит, что вырвал его для своей дамы.

Принимаю бокал… Так быстро все происходит, что я теряюсь.

Едва Егор прекращает говорить, опять нахожу глазами Платона. Он уже на меня не смотрит – эмоционально, с выразительной жестикуляцией рассказывает про заезд. Но стреляет вдруг глазами в мою сторону.

После чего проверяет мобильник, чуть разочарованно улыбается и как будто вздыхает. Мрачнеет. Смотрит на меня, на телефон. На меня, на телефон. Я только и успеваю, что отводить глаза, совершенно растерявшись.

Платон делает взмах рукой, прощаясь, садится в «Сильвию» и уезжает.

Совсем.

Глядя ему вслед, я чувствую какое-то… глухое разочарование. Но не Смолиным, а ситуацией. Почему-то хотелось поздравить его лично, хотелось, чтобы подошел. Хотелось, и не получилось, и оттого есть ощущение неудовлетворенности. Словно долгая, яркая прелюдия резко оборвалась, так и не подарив пик удовольствия.

Глупости. Егор здесь. Шампанское здесь. Классные машины и музыка тоже здесь. Вокруг громко и весело. Что еще нужно?

Что тебе. Блин. Элина. Нужно?!

Музыка грохочет, сердце так и колотится. Егор предлагает потанцевать.

Я вновь делаю глоток и смываю горечь на языке игристым.

Глава 10

Платон

Отец набирает почти сразу, как отъехал. Я выключаю музыку, врубаю громкую связь, и первое, что слышу:

– Я счастлив.

Усмехаюсь.

– Пожалуйста. Агаев торопился и лажал раз за разом.

– Бедняга. – Отец явно накатил и чувствует себя превосходно. – Пилоты обычно не допускают детских ошибок. Видно, нервы по-прежнему шалят на больших оборотах.

– На ралли ему кабздец в этом году.

В прошлом сезоне я был вынужден сойти с трассы – сжег тормоза. В этот раз мы почти с нуля выстроили машину: мощный движок, легкая, управляется на изи. Поглаживаю руль Акуленыша, чтобы не ревновала, и ухожу на обгон.

Бодро сигналят – узнали.

Здороваюсь аварийкой, переключаюсь на последнюю передачу и выжимаю газ. Улетаю вперед. Линии расплываются, ночная трасса пуста, до города далеко.

– Ты чего так рано уехал? Вообще-то народ не понял. Все ждали, что ты как минимум тост скажешь.

– Егор скажет, он это лучше умеет.

– И все же нехорошо. Ты к матери, что ли? – бросает отец насмешливо.

О, опять этот тон. Здравствуйте, папе снова дерзкие семнадцать.

– Мальчишка, так и просидишь у ее юбки всю жизнь. Она меня также пыталась под каблук загнать. Простыни гребаные строчила, шантажировала. Тебе теперь написывает? А знаешь что?..

– Ага, знаю, до завтра. – Сбрасываю вызов.

Гашу нахлынувшее раздражение. Не буду я заканчивать день ссорой, хотя подмывает. То, что ты нашел телку моложе и протащил мать через грязный развод, не значит, что я тоже должен на нее забить. Делаю музыку громче и выжимаю газ.

Когда в садике спрашивают, кого больше любишь, маму или папу, – чувствуешь себя предателем. Пытаешься выкрутиться, называя обоих, что всех крайне умиляет. Когда тебе за двадцать, никто больше не умиляется и всем плевать, кого ты там любишь. Тебе говорят прямо: «Ты должен прекратить общение со вторым родителем, потому что с сегодняшнего дня он стремный».

Я провожу рукой по губам, стирая вкус Юляшки. Дурная девка, впрочем, давно ставшая хорошей приметой. Уж не знаю, как у нее так выходит, но Юляша – как тот осьминог Пауль, что предсказывал победы футбольных команд. Вот только наш оракул всегда тянется к победителям ралли. Сегодняшний ее порыв лишний раз подтвердил, что кубок мы возьмем. И спонсоров, которые так нужны будут Егору на летних соревах.

Неудивительно, что Агаев из машины не вышел.

Хотя какая-то часть меня Тимофею сочувствует. В том году я тоже был обескуражен, когда Юлька приехала со мной, а ночь перед заездом провела с ним. Словно почуяла девка, что сгорят тормоза. Во сне они ей, что ли, приснились? Течет на победителей – такая вот суперсила.

Кровь кипит, асфальт ровный, я сосредотачиваюсь на дороге. Сначала замедляется сердечный ритм, за ним – и весь мир. Не чувствую ничего, лишь предел машины, который становится моим собственным пределом. Есть лишь дорога и понимание, на что способен.

Тело работает на рефлексах, в такие секунды хорошо думается.

Завтрашний день забит работой. Раньше встать не получится, уже ощущаю: силы подводят. Новый руль так и не опробовал, засада.

До выходных долго. Свалить бы на целый день из научного центра, но у Москвы точно есть журнал, куда она прилежно проставляет энки за пропуски. Ходит, высматривает, что-то постоянно себе в телефон записывает.

А может, и не себе, может, доносы сразу строчит. Не разберешь, что означают ее эти закатывания глаз. Один раз уже нажаловалась. Правда, демонстративно, не в крысу. Но не исключено, что это какой-то хитрый план. Мы мужики простые – можем и не просечь.

Мысленный поток уходит куда-то не в то русло, тепло разливается по телу, в паху печет. Вовремя. Аж в горле пересыхает, я беру бутылку воды и жадно пью.

Одинцова явно кайфанула на заезде. Ну нельзя так притворяться! Сжимаю зубы и загоняю стрелку на желтые обороты.

Скакала, кричала, победе радовалась и ничего в свой гребаный айфончик не писала. Вообще о нем позабыла. Так-то.

Она будто от души веселилась, словно умеет это и любит.

Такая же была, когда днем Агаева сделали. Счастливая?

Сомнительно. Ухожу на обгон, завершаю, сбавляю скорость – впереди камеры. Дороги в своем городе я знаю наизусть.

Улыбка у нее красивая. Обычно – ласково-саркастичная, аж передергивает от зашкаливающего ехидства, а сегодня Москва была простой и жизнерадостной, и оттого какой-то подкупающей, что ли. Хотелось подойти и поцеловать дерзкие губы. И кто бы мне помешал?

Смазать бы вкус Юляшки-оракула новым, сто процентов ядовитым, да и по хрену. Перспектива провоцирует вцепиться в руль крепче и чуть поерзать. Черт, этого еще не хватало. Я хочу Москву. Сейчас.

Сотовый тогда завибрировал вовремя, я с трудом остановился, а то начальство бы завтра вздернуло. Но искру восхищения в ироничных глазах зажечь было приятно.

Как дурак улыбаюсь самому себе, пока мчу. Качаю головой, дергаю ручник, вписываясь в поворот. Сбрасываю скорость на въезде в город и вливаюсь в поток.

Может, Москва и не такая сука, как предыдущие, которых нам присылали?

Значит, завершил я заезд на кольце, выхожу из тачки, а Элина стоит и разглядывает. Аж светится. Юбка забавная у нее, пацаны оценили – заметил, как пялились. Да и сам я таких нарядов не видел, но понятно, что столица – там чего только нет. На другой бы смотрелась как клоунский костюм, а этой даме идет. Глаз цепляет.

Картинки сменяют друг друга, адреналин кипятит кровь. Выровнявшийся сердечный ритм снова частит.

Мысли бегут дальше. Поздно уже, я устал и не глушу их, лишь снова вытираю Юляшкин поцелуй, потому что если откровенно, то обидно было осенью капец как. Подруга демонстративно бросила, с трассы сошли. Не машина, а дрова – ожидаемо, что не победили, но доехать я планировал.

Обида – она такая, на сердце камнем лежит. Юляша, может, и приложение к кубку, но восемь месяцев мы с ней весело трахались, и хорошо было. Думал так, пока в койку к врагу не прыгнула. Недоумение, раздражение, жажда доказать что-то.

Но отболело, забыл. Жизнь показала, что отболеть может все что угодно, кроме жажды скорости и победы.

Когда я Москву увидел, сам себе слово дал, что не проиграю. Агаев ее оскорбил, а такого мы не позволяем. Пусть Одинцова и незваная гостья в нашем городе и моем проекте, но гостья она – наша. И обижать можем тоже только мы.

Гашу смешок.

С трудом найдя свободное место на парковке во дворе, я поднимаюсь на нужный этаж. Звоню в дверь, потом открываю своим ключом.

– Рада, что тебе так весело! Прекрасный день!

Осознав, что и правда продолжаю неадекватно лыбиться, тру лицо, стирая с него следы радости и адреналинового куража.

На диване смятые одеяло и подушка. На столе – портрет Федора. Рядом свечки и иконы, аптечка, стакан воды и всюду кучи смятых салфеток. Воздух тяжелый. Мрачно. Мать опять весь день проревела.

– Привет, мам. Я тут кое-что купил. – Поднимаю пакет.

Хочу наклониться и клюнуть ее в щеку, но она резко отходит и сразу убегает в ванную. Включает воду на максимум, словно поток способен заглушить рыдания.

Черт.

Беспомощность ледяными щупальцами вдоль позвоночника тут же, вкупе с чувством вины. Я ерошу волосы на затылке и несколько секунд просто стою. Потом разуваюсь и прохожу в комнату. Достаю из пакета продукты, открываю окно на проветривание. Проверяю таблетки, которые пьет мама. В этот раз, надеюсь, не перебрала. В позапрошлом году было жутко, когда будил, а она не просыпалась.

– Слушай, я купил твой любимый ликер. Помянем? У тебя лед есть? – стараюсь говорить весело и громко.

После смерти Федора мать совсем замкнулась, отдалилась от друзей и подруг, уволилась с работы. Сидит в четырех стенах, смотрит турецкие сериалы и с ума сходит. Но началось все с развода.

Я открываю морозилку и ищу лед. Бокалы споласкиваю, ставлю на стол. Салфетки собираю в мусорный пакет.

Тишину прорезают рыдания-лезвия. Черт, и тишину, и душу.

Ну не могу я. Не могу я это бросить! Пробовал. Четыре года дом – научный центр – снова дом. Во сне снилось.

Подхожу к двери, стучусь.

– Мам, ну что мне, уехать? Я уеду сейчас.

– Уезжай! Отцу не забудь передать от меня пламенный привет!

Ослепляет вспышка злости, но гашу. У всех бывают тяжелые времена.

Когда-то моя мать, Людмила Смолина, была настоящей красавицей из интеллигентной семьи. Выучилась на врача, но работала в министерстве образования – так сложилось. Работа в больнице требовала отдачи и сил, а когда я родился, мама поняла, что не готова подарить детство единственного ребенка няне.

Как ее угораздило выйти замуж за простого автослесаря, который позже создал команду по картингу, что рвала всех и в стране, и за границей, – ума не приложу. Да, он был другом ее брата, но мало ли с кем дружат братишки?

Впрочем, жили мы всегда на деньги отца и жили небедно. Автослесарь зарабатывал в разы больше, чем платили в министерстве. И рядом с ним моя мама была счастливой, хоть и отрицать это будет до последнего. Когда он ушел – все изменилось.

– Ты ушел? Платон, ты тоже ушел?!

Вопросы полны такого безграничного отчаяния и горя, что краска ударяет в лицо.

– Здесь я. Выходи, посидим.

– Ладно! – Мать открывает дверь, вытирает лицо.

Жалко ее до истеричного вопля, хоть вены себе вырви, если бы помогло. Что мы только ни делали.

– Руки помой, поужинаешь.

– Я не голодный.

– А кому я готовила?

Голода и правда нет – адреналин все еще в венах. Пытаюсь не думать о гонке хотя бы сейчас, но та сама всплывает в памяти секунда за секундой, от старта до финиша. Снова вспоминается взгляд Москвы – жадный, тот самый, что послала мне перед стартом. Она тоже хотела поставить Агаева на место. У нас с ней появился общий враг.

Забавно.

– Я смотрю, у тебя все же отличное настроение. Смолинские повадки. – Мать закатывает глаза и несется к плите. – Когда умру, меня тоже будете хоронить с песнями, плясками и заездами?

Иду за ней.

– На твоих похоронах все будут плакать, обещаю, что прослежу.

Она застывает, и я быстро добавляю:

– Да шучу я! Блин, мам, прости, но что ты в самом деле? Столько лет прошло. Агаева я сегодня поставил на место.

– Отца своего поставь хотя бы раз! Была его новая, кстати?

Она начинает шуршать по кухне. Бросаю взгляд на плиту, а там кастрюль и сковородок столько, что можно было бы накормить всю команду до отвала, еще и с собой дать. И снова мать жалко.

– Безумные. Ненормальные. Ну вот скажи, чего я тебе недодала в жизни? Секции, кружки, тренинги. Какие хочешь. Все шансы твои были. Уроки ты ни разу один не учил до пятого класса. Моталась с тобой по олимпиадам.

– Ладно тебе. Я живой и здоровый, все. Закрыли тему.

– Рубашки были отглаженные, а сейчас что! Кофта безразмерная и гаражом несет за километр! Вылитый папаша.

– Да не пахнет от меня маслом, я моюсь минимум два раза в день! Что вы заладили-то?! – дергаюсь, вновь нюхаю рукав.

– Кто «вы»? – тут же хватается мама. Глаза загораются. – У тебя появилась девушка? Рассказывай все. Кто она? Где познакомились? Ну наконец-то! Она нормальная? Не из тех, кто у трека в трусах скачет, ноги выше головы, как прошлая? Прости, господи, отведи, не допусти.

Угораю. Слезы высохли как не бывало.

– Когда мне девушку заводить, тем более приличную? У меня грант на сто миллионов. К тому же надзор из Москвы.

– И этот грант ты обязательно завалишь из-за своих заездов. Отцу потом спасибо скажешь, поклон низкий отобьешь.

Наша песня хороша, начинай с начала.

Глава 11

Элина

Телефон вибрирует, и я молюсь, чтобы это была какая-нибудь пожарная тревога или сигнал о землетрясении, только не будильник. Лучше сгорю, чем оторву голову от подушки. Ни за какие коврижки.

Он вибрирует еще раз – вот теперь будильник. Выключаю, открываю сообщения – у Киры снова ночной кофе-брейк.

«Енот, вставай! Я вчера весь вечер читала про твоих гонщиков! Не знаю, как ты! А я срочно!! вылетаю в Красноярск!!!»

Пунктуация сохранена. Я смеюсь и, подтянувшись на подушках, листаю подготовленный верной подругой материал. А полистать есть что: десятки фотографий Смолиных. С медалями, кубками, на пьедесталах, у машин, за рулем. Им от шестнадцати и до сегодняшних двадцати шести. Неважно, кто из братьев участвовал, – они всюду рядом, поддерживают друг друга.

Невольно улыбаюсь.

На одной фотографии я останавливаюсь чуть дольше – Платон за рулем синей раллийной машины. Смотрит в камеру. На нем красный огнеупорный комбинезон и шлем.

До старта каких-то пара секунд, Смолин приоткрыл дверь, видимо, чтобы впустить кислород в автомобиль. Это тот самый взгляд, что я видела вчера – прибирающий до костей, заставляющий что-то истинно женское внутри трепетать.

Зябко тру предплечья и, повинуясь странному порыву, сохраняю в галерею. Дальше Кира присылает найденные неизвестно где фотки, где Смолин-старший в купальных шортах на пляже. И он там… блин, очень окей. Немного волосат, на мой вкус, но в остальном – прям отлично. Ни грамма лишнего. Подтянут, но не перекачан. Широкие плечи, точеная явно в спортзале фигура, косые мышцы пресса выгодно выпирают.

«Вот еще посмотри», – пишет Кира.

А там спина. Мускулистая, такая мужская-мужская. Ни намека на сколиоз. Хей, так нечестно, ты ведь ученый! Даже шрамы не портят эту мускулистую спину. С виду и не скажешь, что под кофтами и толстовками у Платона такое спрятано.

«Беру свои слова назад, пусть Смолин – грабли, но надо наступить. Хотя бы пару раз».

«Он мой босс, ты забыла?»

«Он красавчик, каких мало!»

Я ловлю себя на том, что пялюсь уже на талию и ягодицы. Быстро удаляю. Это что еще за неуместное любопытство?

Проверяю день цикла и с облечением выдыхаю, все тут же встает на свои места. Мы на середине, вероятно, овуляторный выброс гормонов путает мысли. Не могу я в здравом уме снова вляпаться в холодного гада, который к тому же живет на адреналиновой диете и при всех целует чужих девушек.

«Не мое», – пишу.

«А меня с ним познакомишь?» – отзывается Кира.

«Да не стоит того, поверь. Может, если только тебе хочется разового приключения. Его брат намного интереснее».

«Именно этого мне и хочется. И еще чего-нибудь с этим гонщиком. Ты вообще видела, какой у него пресс? Нет, ты видела?!»

«В его возрасте стыдно не иметь пресс».

«Боже, енот, ты будто физкульттехникум заканчивала, а не химфак. У кого в твоей группе был хотя бы намек на кубики?!»

* * *

В этот раз соревнования на звание ранней пташки выигрываю я, и, когда Смолин заплывает в кабинет, мы всем составом жуем маффины.

Одинокий стаканчик с кофе ждет на комоде. Платон искренне ему улыбается и говорит:

– Доброе утро! Спасибо.

Стаканчик неприветливо молчит, зато отвечаю я:

– Пожалуйста.

От неожиданности у мужика с прессом, видимо, отсыхает язык, потому что следующие два часа мы переписываемся в чате, хотя сидим за одни столом лицом к лицу.

Рабочий ритм быстро ускоряется, не оставляя времени на лишние мысли. Работать я люблю и умею, обожаю ставить дедлайны и укладываться в сроки.

Смолин, отдать должное, тоже охотно тонет в рутине. Весь день бегает по делам, висит на телефоне, занимается кучей организаторских и прочих дел.

Он пропускает обед, и я думаю о том, что можно было бы прихватить из кафе шаурму. Хотя после вчерашнего такой жест доброй воли может быть неверно истолкован. У парня эго с небоскреб, лучше не достраивать там новых этажей. И даже крошечных скворечников, потому что на такой высоте ничто теплокровное не выживет.

Я благоразумно решаю не проявлять излишнюю инициативу, по крайней мере, пока не закончится овуляция. Или пока Смолин сам не попросит.

Впрочем, когда в пять вечера Платон Игоревич подъедает сухие крекеры, похрустывая на весь кабинет, заботливая цыганочка внутри оживает и чуть-чуть, буквально самую малость жалеет о равнодушии. Но покорно замолкает, когда босс сваливает на меня пачку документов, которые нужно проверить, и убегает тренироваться.

– Я в цех, – лжет он нам всем.

«Мы с Платоном поехали, не теряй», – тут же эсэмэской палит брата Егор.

* * *

До конца недели я тружусь с утра до ночи. Засыпаю мгновенно, едва голова касается подушки, глаза болят от перенапряжения. Смолин-старший тоже не сидит на месте, традиционно пропускает обеды, чтобы уйти в пять. Егор занят подготовкой к заезду, мы ограничиваемся короткими, но приветливыми переписками.

В пятницу я заканчиваю проверку смет, оставляю комментарии и отправляю Саше. Егор приглашает поехать на соревнования в Хакасию, но я отказываюсь: это немного слишком для общения с парнями, которых знаешь меньше недели. Предлагаю Дарине погулять по городу, и мы неплохо проводим время.

Вечер воскресенья посвящаю Саше. Мы обсуждаем дела, немного спорим и даже ссоримся. Он разносит сметы в пух и прах. Я не во всем согласна, хотя позиция Саши тоже понятна – он более опытный, и на нем больше ответственности. Потом думаю полночи, как сделать лучше, и засыпаю под утро.

В понедельник я приезжаю на час позже. Врываюсь со стаканчиками кофе, в глубине души надеясь, что у Смолина проснется совесть, и он выпишет единственному экологу премию за заботу об инженерах.

– Доброе утро! С началом недели! – здороваюсь с Дариной, раскладывая угощения на столе. – Нас двое? Я думала, опаздываю.

– Все в цехе, – сообщает она между прочим. – Скоро вернутся.

В этот момент в кабинет заходит ПалСаныч Рыбаков, здешний начальник, и расплывается в улыбке. Показушное добродушие мало впечатляет, я прекрасно помню, как он проехался по Смолину утром во вторник, после моих жалоб. Рыбаков прохаживается по кабинету, а потом гостеприимно открывает дверь кладовки.

– Вы извините, что мы сразу не подготовились. Ожидали, что вы предпочтете удаленную работу, как всегда было в таких случаях. Но ошибка исправлена. Прошу, Элина Станиславовна.

Я замираю. Кончики пальцев неприятно покалывает. Рыбаков смотрит пустыми глазами, не моргая. Не верю я в говорящие фамилии, такое может позволить себе только Гоголь, но здесь прямо как в «Ревизоре». ПалСаныч кивком указывает на дверь, за которой… крошечная комнатка без окон. Точно кладовка, иначе не назвать – я заглянула в один из дней, когда задержалась и уходила последней.

Вот, значит, что. Они все лопали мои угощения, улыбались, а сами готовили темный угол?

Стакан с кофе жжет пальцы. Я представляю себе тайный субботник команды, на котором все вкалывают с утра до ночи, ухахатываясь и воображая, как запрут меня тут. Бросаю растерянный взгляд на Дарину – та не отрывается от мобильника.

Сердце стучит.

Больше всего на свете я ненавижу чувствовать себя глупо. Это одновременно стыдно и как-то невыносимо обидно.

Краска жаром печет щеки.

Оставляю сладости на комоде и делаю несколько шагов вперед.

– Что вы имеете в виду? – интересуюсь дерзко. Хотя саму душит разочарование.

Заглядываю в каморку – давят стены, потолок и пол. Камера, в которую кое-как впихнули стол, стул и полку для документов.

Меня им туда впихнуть не получится.

Или да? Вдруг ощущаю сильное одиночество. Рыбаков по-прежнему не моргает.

– Нравится? – спрашивает весело.

– Уютно, – хвалю я неискренне. Пульс отчего-то ускоряется.

ПалСаныч самодовольно кивает:

– Может быть, не так шикарно, как вы привыкли в своих небоскребах, но, по-моему, очень даже ничего. Располагайтесь. Мы решили выделить экологам отдельный кабинет.

– Я единственный эколог на проекте.

– Да, пока так. Если Платон Игоревич затребует еще, то добавим вам соседа.

И посадим его вам на шею, потому что больше некуда.

Рыбаков открывает дверь шире, одаривает хищной улыбкой. Я быстро перевожу глаза на стол Смолина, за которым прекрасно работалось всю прошлую неделю, и чувствую, как слезы пекут глаза. На ранее свободной стороне стола стоит фикус.

Фикус, блин.

Которого раньше в кабинете не было, я бы точно запомнила! Рядом ноутбук босса. Получается, Смолин припер с утра растение, чтобы занять мое место?

Они все объединились против меня.

– Прошу, Элина Станиславовна, не стесняйтесь, – воркует Рыбаков.

Поспешнее, чем планировала, захожу в каморку и закрываю дверь. Отдать мне должное – без хлопка. Обессиленно опускаюсь на стул и закрываю лицо руками, потом тру виски.

Стены и потолок действительно давят, мне становится нестерпимо душно. Я кручу головой и обнаруживаю под потолком небольшое оконце. Вскакиваю, гадая, смогу ли его открыть. Нужно встать, наверное, на стол, чтобы дотянуться, и то не факт.

Я хочу немедленно выйти из кладовки и глотнуть кислорода, но отчего-то кажется, что Рыбаков ждет именно этого и будет радоваться, чего допустить никак нельзя. Он, видно, в бешенстве, что Саша исправил сметы, они со Смолиным пытались протолкнуть своих поставщиков.

Я достаю ноутбук из сумки, включаю. На почте письмо. Ага, Смолин еще рано утром посмотрел сметы и заполнил последнюю таблицу с моей зарплатой. Я моргаю несколько раз, потому что кажется, что зрение подводит.

Смолин определил мне точно такую же сумму, как, полагаю, и остальным химикам, вот только без нуля на конце.

В десять раз меньше.

Работая над грантом, я даже кофе для команды не оправдаю, не то что свое питание. И дело не в деньгах (иногда ради цели можно затянуть пояс), а в унижении. Испепеляющем, надменно-демонстративном.

Оглядываю каморку и сжимаю губы – сильно, чтобы не дрожали.

«Ты здесь не нужна», – словно говорит мне команда во главе с боссом. Хором и значительно громче, чем неделю назад.

С каждой секундой становится все более душно. С жутким скрипом я толкаю стол к окну, забираюсь наверх и тянусь к форточке. Достаю с трудом, приподнимаюсь на цыпочки. Именно в этот момент дверь открывается.

Я замираю на миг и, лишь поднакопив врожденного достоинства, оглядываюсь.

Смолин. Стоит и смотрит на меня. А я – на него. Унижение невыносимое, оно жжет каждую клетку.

Платон зловеще хмурится, потом оборачивается и говорит Рыбакову:

– Павел Александрович, почему мой эколог в кладовке?