Kitabı oxu: «100 килограмм Любочки для Тракториста»

Глава 1

Симон, я окончательно сошла с ума.

Нет, серьезно. Нормальные женщины после расставания летят в Турцию, нанимают аниматора с именем Хасан и к утру уже забывают про бывшего.

Другие записываются на йогу. Третьи на дорогой детокс в горах, где пьют сок из сельдерея и делают вид, что им хорошо, дышат маткой, пытаются познать свой внутренний мир или пускаются во все тяжкие.

Я же еду в деревню к бабуле. Потому что мой психолог, кстати умная женщина с дипломом и очень дорогой арендой кабинета, произнесла золотые слова: «Любовь Матвеевна, вам нужно вернуться к корням. Там, где все началось, там и нужно закрыть гештальт».

Гештальт. Надо же. А то я слов таких и не знала.

Покосилась на пассажирское сиденье, где в специальном автокресле с достоинством восседал Симон, мой рыжий померанский шпиц весом четыре килограмма и с самооценкой льва.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто давно все знал и просто ждал, пока я сама до этого дойду. Так и есть, я дошла, но путь был длинным, тернистым и не без слез.

Пятнадцать лет не возвращалась в Сосновку, и вот пожалуйста, еду. Добровольно, с тремя чемоданами, любимой собакой и тяжелым предчувствием, что совершаю ошибку масштабов небольшого апокалипсиса.

Но когда женщину останавливал апокалипсис?

За окном красного автомобиля, кстати, не буду называть марку, но очень дорогого, мелькали березовые рощи, поля с желтой сурепкой и покосившиеся заборы, которые, кажется, не менялись с девяностых.

Дорога становилась все уже и все более похожей на направление, а не на дорогу, в конце которой есть моя цель. Но на некоторых участках даже был асфальт и даже свежий.

Если бы Саша мог меня видеть сейчас, он бы снова сказал что-нибудь про «лишний вес в принятии решений». Это была его коронная фраза. Он вообще любил увязывать мои килограммы с чем угодно: с настроением, с карьерой, с выбором ресторана с покупкой собаки.

Три года я улыбалась и делала вид, что не слышу, потом перестала делать вид. Хорошо, что он теперь не мой, это я про Сашу. Плохо, что я все еще думаю о нем на подъезде к деревне.

Симон тявкнул, вышло коротко и весомо, как профессор, ставящий точку в дискуссии.

– Ты права, мой мальчик,– согласилась я с Симоном.– Я не буду о нем думать. Я не буду ни о чем думать, только отдых, хорошая книга, бабаулины сплетни и свежие продукты.

Асфальт кончился примерно в том же месте, где кончилась мобильная связь. Я сбавила скорость, объезжая колдобины, и на секунду залюбовалась тем, как июньское солнце играет на березах.

В детстве я любила эту дорогу. Примерно до того, как научилась ее ненавидеть.

А ненавидела я ее с тех пор, как в седьмом классе Серега Латышев, проезжая мимо меня на велосипеде, крикнул на всю улицу: «Жирный Заяц скачет домой!» – и вся компания у магазина заржала.

Серега Латышев, это был капитан школьной футбольной команды, которая играла за район, главным красавчиком Сосновки и еще пяти прилегающих деревень. Человек, по которому я тайно сохла пять лет подряд и который знал об этом примерно столько же, сколько знает о квантовой физике средний трактор.

То есть ничего.

Зато он отлично знал, как сделать так, чтобы полная девочка с фамилией Зайцева чувствовала себя максимально неуютно в собственной коже. Выдохнула. Вот он, гештальт. Собственной персоной, размером со стог сена.

За поворотом показался просвет. Я чуть прибавила скорость, и в этот же момент из-за деревьев прямо на меня выехал старый синий трактор.

Все, что последовало дальше, уложилось в три секунды. Секунда первая: я увидела трактор. Секунда вторая: нажала на тормоз. Секунда третья: поняла, что поздно.

Удар был не страшный, скорее обидный. Мягкий металлический поцелуй, от которого у меня внутри что-то екнуло, а Симон возмущенно тявкнул. Мой красивый, отполированный, только вчера с мойки автомобиль уткнулся бампером в трактор.

– Да… еп… мать… чтоб тебя су….

Я сказала все, что думала. Вслух. Громко. Симон сделал вид, что не слышит.

Дверь тракторной кабины открылась, и из нее спрыгнул высокий мужчина. Плечи, которые видно сразу и даже издалека. Расстегнутая клетчатая рубашка, загорелая шея, грудь, руки в машинном масле, щетина, темные волосы, суровый взгляд.

Весь его вид говорил: «Я встаю в пять утра, работаю руками и вообще не в курсе, что бывает иначе. А все остальные нахлебники и дармоеды только прожигают жизнь».

Сердце у меня провалилось куда-то в район желудка.

Нет. Только не это. Только не он.

Но это был он.

Сергей Латышев. Постаревший на пятнадцать лет, возмужавший, еще более невыносимо красивый и совершенно не подозревающий, кто только что въехал в его трактор.

Он подошел к машине, вытирая руки о тряпку, которую вытащил из заднего кармана джинсов, глянул на помятое крыло и только потом на меня. Не узнал. Ни секунды сомнений – просто не узнал.

Ну конечно. Жирный Заяц вырос, сел за руль немецкого кроссовера и совершенно не вписывался в картину мира местного жителя.

– Девушка, вы в порядке? – спросил, голос низкий, немного хрипловатый. – Извините, не заметил вас за поворотом. Давайте разберемся.

Я вышла из машины, показывая ему все свои сто восемь килограммов прошлого, настоящего и хорошо упакованного самолюбия.

Сергей посмотрел на меня, потом на машину, потом снова на меня, в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на искреннее мужское внимание.

Это было неожиданно. Это было почти приятно. И именно поэтому разозлило.

– Латышев, – сказала совершенно спокойно. – Сейчас ты решил доконать меня трактором?

Он замер. Прищурился. Брови медленно поползли вверх.

– Зайцева? – неуверенно произнес он. – Любка?

– Любовь Матвеевна, – поправила с той же интонацией, какую использую на переговорах, когда хочу дать человеку понять, что он уже проиграл. – Хотя ты чаще называл меня иначе. Жирный Заяц, помнишь? Или за пятнадцать лет это выветрилось из памяти?

На его лице сменилось столько выражений подряд, что я почти засчитала это за аплодисменты. Удивление. Узнавание. Легкое смятение. И еще что-то, чего я предпочла не расшифровывать.

Он провел ладонью по лицу, размазывая масло по щеке, и усмехнулся, медленно, будто не был уверен, уместно ли это сейчас.

– Вот это да. Это правда ты?

– Живая и при машине. Точнее, при машине, в которую ты только что въехал.

Симон высунул голову в приоткрытое окно и тявкнул с видом независимого свидетеля. Сергей перевел взгляд на шпица, потом снова на меня.

– Слушай, давай посмотрим на бампер. Все решим.

– Непременно. У тебя страховка есть?

– Есть.

– Отлично. Значит, в этой истории хоть что-то предусмотрено заранее.

Он помолчал секунду. Потом сказал – негромко, почти себе:

– Ты совсем не изменилась.

Я посмотрела на него долго и очень внимательно.

– Ты имеешь в виду язык? Или снова про вес?

Сергей не отвел взгляда. И ответил без улыбки, неожиданно прямо:

– Я имею в виду глаза.

Вот этого я не ожидала. Поэтому отвернулась первой под предлогом осмотра помятого крыла. Потому что если смотреть в эти глаза еще десять секунд, можно случайно забыть, зачем сюда приехала.

А я помню. Я специально помню. Гештальт не закроется сам себя.

Глава 2

Дом бабушки я увидела еще издалека.

Беленые наличники, палисадник с мальвами в человеческий рост и старая яблоня, которая за пятнадцать лет, кажется, раздалась вширь примерно так же, как и я.

Привет, родная. Нашли друг друга.

Калитка открылась раньше, чем я успела припарковаться. Выбежала моя бабуля, маленькая, юркая, в цветастом фартуке, с полотенцем в руке. Восемьдесят один год, а двигалась так, будто участвовала в соревнованиях по скандинавской ходьбе и рассчитывала победить.

– Любочка-булочка! – закричала она на весь переулок.– Моя булочка ненаглядная приехала!

Я поморщилась, чисто рефлекс, выработанный за тридцать два года. От бабулиных комплиментов сводило желудок.

– Бабуля, просто Люба, – сказала, выходя из машины.– Вот не надо всех этих булочек и пышечек.

– Ну Люба, ну Любочка, ну булочка моя! – она уже висела у меня на шее, пахла пирогами и мятой. – Худая совсем! Господи, кожа да кости.

На минуточку, мой вес 108 килограмм и это то он был в том месяце, сколько сейчас страшно представить, но в прошлогоднее платье я влезла, а значит жить можно.

– Бабуль.

– Ну, не худая, ладно. Зато красивая! Господи, какое платье! Где взяла? В Москве небось? Покрутись! Покажи себя! Ой, красота, ой невеста!

Я покрутилась, платье действительно было хорошее, то самое в которое я влезла – краснее в мелки1й горошек,с глубоким вырезом, облегало все то, что я давно перестала стесняться и начала использовать по назначению. Москва научила меня как минимум этому.

Бабушка смотрела на меня с таким восторгом, будто я была экспонатом на выставке достижений народного хозяйства.

– И собачка! – она немедленно переключилась на Симона, которого я выпустила из машины и он вышел с видом иностранного дипломата, впервые ступившего на территорию развивающейся страны. – Ой, какой маленький, какой рыженький! Как зовут?

– Симон.

– Симочка! Пойдем, я тебе молочка налью! Или сливок?

Симон посмотрел на меня, я пожала плечами. Он потрусил за бабушкой с достоинством пса, которому молоко в общем-то ни к чему, но отказывать неловко.

Пока они налаживали дипломатические отношения, я начала таскать чемоданы. Три штуки. Тяжелых, потому что на долго. Потому что гештальт гештальтом, а без нормальной одежды я не поеду никуда, даже в деревню.

На самом деле, конечно, поехала бы. Но пусть это останется между мной и чемоданами.

Встреча с Латышевым все никак не укладывалась в голове. Я прокручивала ее снова и снова, как неудачный рабочий звонок, который хочется переиграть. Придумывала, что надо было сказать иначе. Как войти эффектнее. Как стоять. Как смотреть.

А потом напоминала себе, что это была не встреча. Это была авария. Разница существенная и предвидеть я ее не могла.

Утешало вот что: я была хороша. Честно. Платье, прическа, маникюр – неделю назад я сделала все это для себя, но получилось, что и для него, как бы случайно, но с четким намерением. У меня шикарная машина, модная собака и достаточно толстая броня выстроенная за пятнадцать лет, чтобы не разрыдаться прямо у бампера.

А он кто? Мужик на тракторе. На старом, синем, судя по запаху, давно не мытом тракторе. Весь в масле, в пыли. Без малейшего намека на то, что пятнадцать лет куда-то делись и оставили хоть какой-нибудь след цивилизации.

Король школы. Надо же. Корона, видимо, оказалась не водостойкой.

Это было правильное, здоровое, терапевтически одобренное умозаключение. Я даже немного им гордилась собой за это. Бабушка вернулась и немедленно ухватилась за самый тяжелый чемодан.

– Бабуль, не надо, я сама!

– Я сама, я сама, – передразнила она и поволокла чемодан по дорожке с такой скоростью, что я едва поспевала. – Ты смотри, как деревня-то наша поднялась! Дорогу заасфальтировали до самого леса, магазин новый открыли, у Петровых многодетных дом перестроили. Хорошо живем!

– Вижу, – сказала, отбирая у нее чемодан. – Откуда деньги? Что за щедрые инвесторы?

– Так фермерство пошло! Люди работают, зарабатывают. Да и Сереженька помог, куда без него.

Я споткнулась на ровном месте и вопросительно посмотрела на бабулю.

– Кто помог?

– Сереженька! Ну как кто. Такой молодец, такой молодец. Дорогу пробил через район, три года добивался. Технику новую привез, работой людей обеспечил. Ферма у него знаешь какая? Загляденье! Коровы, овцы, поля засеяны. Говорят, в область уже поставляет.

Я остановилась посреди двора с чемоданом в руке.

– Подожди. Это ты про какого Сереженьку?

– Как про какого? Одноклассник твой. Латышев. Сереженька.

– Бабуль, он же тракторист.

Она посмотрела на меня с легким недоумением человека, которому объясняют что-то очевидное.

– Какой тракторист? Он на тракторе тоже умеет, он на всем умеет. Он фермер, хозяйство свое, серьезное хозяйство. Не мальчик уже, мужик настоящий. Хозяин.

Вот это по-во-рот Любочка!

Медленно поставила чемодан на землю. В голове что-то тихо перестраивалось, как мебель в комнате, которую двигают ночью. Значит, не просто тракторист, значит, хозяйство. Значит, дорогу пробил. Значит, всю деревню на себе тащит.

Бла-го-де-тель! Значит, гештальт закрыть будет не так легко, как я рассчитывала.

Это меняло картину, не полностью, но ощутимо. Образ самодовольного красавчика, скатившийся до тракториста тихо рассыпался. На его месте появлялся другой, и этот другой был, пожалуй, интереснее. И это раздражало меня значительно сильнее.

– А он... – начала я как бы между прочим, поднимая чемодан. – Один живет? Семья есть?

Бабушка оживилась, этого вопроса она ждала, кажется, с той самой минуты, как увидела мою машину в конце улицы.

– В разводе, – сообщила она с интонацией человека, который только что выложил козырного туза. – Уже года три как.

– Правда? – постаралась сказать это максимально безразлично. Получилось примерно как «правда??».

– А ты разве не знала? Он же на Аленке Парамоновой женился. Прямо как с армии вернулся, она его дождалась, так и поженились.

Армия? Батюшки, да это святой человек!

Помнила ли я Аленку Парамонову? Как же! Еще как помнила. Аленка Парамонова первая красавица и выпендрежница в школе была, дочь депутата района. Тонкая, светловолосая, с ямочками на щеках.

Короче, полная противоположность меня. Та самая, ради которой Латышев однажды принес на уроке физики полведра черемухи и положил на парту. На ее парту, разумеется. Не на мою.

Я тогда написала в дневнике: «Ненавижу черемуху». До сих пор не люблю.

– Да, что-то припоминаю, – сказала нейтрально.

– Пожили лет семь, не сложилось. Она в город уехала, говорят, замуж там снова вышла. А Сереженька здесь остался. В хозяйство ушел с головой, оно и понятно.

Мне было ничего непонятно. Но жутко интересно, что там у них не срослось.

Мы зашли в дом, пахло пирогами, деревом и немного лавандой, точно так же, как пятнадцать лет назад. Некоторые вещи умеют стоять на месте вопреки всему. Я опустила чемодан у дивана и выпрямилась.

Итак. Сергей Латышев. Разведен. Фермер. Поднимает деревню. В масле и пыли, но, судя по всему, не без смысла. Интересно, а дети у него есть? Наверно есть, как без них жить фермеру.

А ведь я думала, что все будет просто. Приехать, увидеть, убедиться, что жизнь меня вознаградила, а его – нет. Развернуться и уехать с закрытым гештальтом под мышкой.

Но жизнь, как обычно, не читала мой план.

– Любочка-булочка, – позвала бабушка из кухни. – Иди чай пить! Я пирогов напекла!

– Иду, – сказала.

И добавила тихо, только для себя:

– С черемухой, небось.