Kitabı oxu: «Паутина забвения»

Глава 1. Деревня на краю света

Горная деревня Такири много веков назад родилась в тени и так и не научилась тянуться к солнцу.

Дома здесь жались друг к другу, словно боялись. Лес, обступивший их со всех сторон, грозился забрать каждого, кто осмелится отойти слишком далеко. Крыши покрывались мхом, тропы между рисовыми полями утопали в грязи, а воздух пах сыростью и прелыми листьями. Жители говорили шёпотом, смеялись редко, а если смеялись – тут же оглядывались, словно стыдились собственного голоса. В Такири не любили громких звуков. Здесь считали, что любое лишнее слово привлекает внимание тех, кто обитает в лесу.

Тем сложнее жилось Сенчи, которая никогда не умела молчать.

Её голос – звонкий, слишком живой для этой глухой деревни – разносился над полями, когда она работала, и над рекой, когда стирала бельё, и даже над кладбищем, куда иногда приносила цветы на могилу матери, хотя давно поняла, что там некому её слушать. Люди оборачивались, качали головами, и мальчишки бросали вслед камешки – не больно, скорее для порядка. «Тише, Сенчи, тише, – говорили они. – Накликаешь беду».

Она не кликала. Беда сама находила её.

В тот день, когда началась эта долгая история, Сенчи стояла на краю деревенского праздника Осеннего Равноденствия и чувствовала, как чужое внимание впивается в её спину тысячами иголок. Праздник справляли у главного храма, у подножия старой криптомерии, к стволу которой были привязаны бумажные ленты с молитвами. Женщины в выцветших кимоно расставляли на подносах рисовые лепёшки, мужчины пили сакэ из маленьких чашек, и даже воздух, казалось, сделался тише обычного – из уважения к богам или из страха перед ними.

Сенчи пришла с отцом, потому что он велел.

Отец пил уже второй день. Она видела это по его глазам – мутным, с красными прожилками, которые делали его лицо похожим на старую маску. Он держался за её плечо сильнее, чем нужно, и его дыхание отдавало перебродившим рисом. Сенчи шла рядом, чувствуя, как тяжесть его тела давит на неё, и думала о том, что когда-то этот человек носил её на руках и она смеялась, запрокидывая голову, чтобы видеть небо.

Теперь она смотрела только под ноги.

– Твоя мать… – начал он, когда они остановились у края площади. Его голос звучал как скрип несмазанной двери. – Твоя мать в этот день всегда пекла лепёшки с красной фасолью. Помнишь?

– Помню, – сказала Сенчи, хотя на самом деле не помнила вкуса. Она помнила только тепло – тепло рук матери, когда та обнимала её перед сном, жар очага, мелодию голоса, который шептал: «Спи, маленькая, спи». Воспоминания о матери были похожи на дым: чем сильнее ты тянешься к ним, тем быстрее они рассеиваются.

– Ты слишком на неё похожа, – отец посмотрел на дочь, и в его взгляде мелькнуло что-то, от чего Сенчи захотелось стать меньше, незаметнее. – Её улыбка, глаза…

Он не договорил. Отпустил её плечо, взял у проходящего торговца чашку сакэ и осушил одним глотком.

Сенчи замерла на месте.

Она натянула рукава своего старого кимоно – единственного, которое у неё было, – и попыталась слиться с толпой. Но деревенские расступались перед ней так же естественно, как вода расступается перед камнем. Кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что не замечает, и только дети, ещё не научившиеся притворству, таращились на неё во все глаза. Сенчи знала, что они видят. Дочь пьяницы. Девушка, которая слишком громко смеётся. Та, чья мать умерла от тоски – так говорили в деревне, потому что никто не мог объяснить, как можно умереть просто от того, что сердце перестало справляться.

«Она порченая», – прошептала когда-то соседка, та, что жила через два дома, и её слова, как масло по воде, растеклись по всей Такири. Сенчи тогда было пятнадцать, и она ещё пыталась защищаться, кричать, что это неправда. Но чем громче она кричала, тем плотнее смыкались вокруг неё тишина и чужие взгляды.

К семнадцати она научилась молчать. К девятнадцати – почти забыла, как звучит её собственный смех.

Праздник шёл своим чередом. Монах из храма прочитал молитву, женщины разложили угощения, и кто-то заиграл на флейте – долго, тоскливо, как ветер в ветвях. Сенчи стояла в стороне, прислонившись к стволу криптомерии, и следила за отцом. Он переходил от одной группы мужчин к другой, его движения становились всё более резкими, голос – всё более громким, и она знала, чем это закончится. Обычно он срывался на ней, когда возвращался домой. Но сегодня, на глазах у всей деревни, решил не ждать удобного момента.

– Сенчи! – Его голос перекрыл звуки флейты. – Иди сюда.

Она не двинулась с места.

Отец шагнул к ней, и несколько женщин поспешно отступили в стороны, увлекая за собой детей. Мужчины замерли с чашками в руках, и даже монах, закончивший молитву, поднял голову. В наступившей тишине каждый шаг отца звучал как удар.

– Я сказал, иди, – повторил он, остановившись в двух шагах от неё. Его лицо раскраснелось, глаза блестели, и Сенчи увидела в них то, что видела уже сотни раз: гнев, который искал выхода. – Ты что, оглохла? Или думаешь, раз мать умерла, можно не слушаться?

– Я здесь, – тихо сказала Сенчи. – Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – Он рассмеялся – сухо, жёстко, и смех этот рассыпался по площади, как гравий. – Я хочу, чтобы ты перестала позорить меня. Чтобы ты вела себя как полагается. Чтобы ты…

Он запнулся, и Сенчи увидела, как его взгляд меняется – от гнева к чему-то другому, более тёмному. Она знала этот переход. Он всегда предшествовал удару.

– Чтобы ты не смотрела на меня этими глазами, – выдохнул отец. – Её глазами.

Рука его поднялась.

Сенчи не зажмурилась. Она давно научилась не закрывать глаза, потому что удар, которого ждёшь, кажется менее страшным, чем тот, что приходит из темноты. Но удара не последовало. Старуха в тёмном кимоно взяла отца за запястье и отвела его руку в сторону. Она была маленькой, согнутой, похожей на сухой корень, но в её пальцах чувствовалась неожиданная сила.

– Не здесь, – сказала старуха. Голос у неё был хриплым, как шорох опавших листьев. – Не в день равноденствия. Боги смотрят.

Отец хотел что-то возразить, но старуха посмотрела на него – и он отступил. Все в деревне знали бабку Юки. Она жила на краю леса, лечила травами и, поговаривали, зналась с ёкаями. Никто не смел перечить ей, потому что никто не хотел навлечь на себя проклятие. Даже те, кто в проклятия не верил.

Отец развернулся и ушёл, не оглядываясь. Толпа снова зашевелилась, заговорила и праздник потекла дальше, как ни в чём не бывало.

Сенчи осталась стоять у дерева, чувствуя, как дрожат её пальцы, и не зная, благодарить старуху или бояться её.

– Ты слишком яркая для этого места, – сказала бабка Юки, когда они остались одни. Она смотрела на Сенчи не как на порченую или безумную, а как на странную вещь, которую нужно разглядеть. – Я давно за тобой наблюдаю. Ты горишь изнутри. Это видно даже сквозь кожу.

Сенчи ничего не ответила. Она не знала, что сказать. Никто никогда не говорил с ней так – не осуждая, не жалея, а просто констатируя факт.

– Если станет совсем невмоготу, – старуха кивнула в сторону леса, – иди за водопад. Там есть пещера. Тот, кто в ней живёт, забирает боль.

Она не стала объяснять, кто этот «тот». Развернулась и ушла, оставляя за собой шлейф запаха сухих трав и чего-то неуловимого, как сон на рассвете.

Сенчи смотрела ей вслед. Внутри неё шевельнулось что-то, похожее на надежду.

––

Она вернулась домой, когда солнце уже село и в деревне зажглись редкие огни.

Дом, который когда-то был крепким, теперь кренился на один бок, будто и он устал держаться. Сенчи вошла внутрь, не зажигая лампы. В темноте она слышала дыхание отца – тяжёлое, пьяное, с присвистом. Он спал, раскинувшись на циновке, и во сне его лицо выглядело почти безмятежным.

Она села у очага, в котором давно не горел огонь, и уставилась на свои руки. Руки в мозолях, с обломанными ногтями – руки крестьянки. Но ещё они умели рисовать. Она скрывала это ото всех, даже от отца. По ночам, когда он засыпал, она брала уголёк и водила им по обрывкам бумаги, по деревянным дощечкам, по внутренней стороне своих ладоней. Она рисовала не то, что видела, а то, что чувствовала. Тяжёлые ветви, которые гнутся, но не ломаются. Тонкие нити, которые тянутся от сердца к сердцу. Лица, которых она никогда не встречала, но которые казались ей знакомыми.

Сегодня она вспомнила лицо бабки Юки. И лес за её спиной. И водопад.

– Забирает боль, – прошептала Сенчи, пробуя эти слова на вкус.

Отец заворочался во сне, что-то пробормотал – может быть, имя матери, может быть, просто ругательство. Сенчи смотрела на него, и в груди у неё не было ни гнева, ни жалости. Только тяжёлая, выжженная усталость. Она носила её в себе так долго, что уже не помнила, какой она была без этого камня.

Она поднялась. На цыпочках прошла к двери, накинула на плечи старую накидку, сунула за пояс кривой нож, который когда-то подарил ей странствующий торговец. Остановилась на пороге, обернулась.

Отец не проснулся.

Ночь встретила её холодом и звёздами. Деревня спала – крепко, сном людей, которые не сомневаются, что утро наступит, а с ним наступит и привычная жизнь. Сенчи шла по главной улице, и её шаги казались ей оглушительно громкими, хотя на самом деле они тонули в шелесте листьев и далёком шуме реки.

У околицы она остановилась. Перед ней стоял лес – тёмный, древний, полный шорохов и теней. В детстве она боялась его, как боялись все дети в Такири. Но теперь страх казался ей чем-то далёким, почти неважным. Что может сделать с ней лес такого, чего не сделали люди?

Она сделала шаг. Второй. Третий.

Ветви сомкнулись за её спиной, и деревня исчезла – не сразу, а постепенно, словно её стирали с полотна. Сенчи шла вперёд, и лес принимал её в свою темноту без вопросов, осуждения и тихих шепотков за спиной.

Она шла туда, где, как говорили, жили ёкаи. К водопаду, который скрывает вход в пещеру. А там нужно найти того, кто забирает боль.

И в глубине леса, за водопадом, нити паутины дрогнули, почуяв её приближение.

Глава 2. Пещера за водопадом

Лес принял её беззвучно.

Сенчи шла, деревня отступала всё дальше, превращаясь сначала в воспоминание, потом в полузабытый сон. Тропа, по которой она ступала, была едва заметна – просто просвет между стволами, который мог оказаться случайностью, а мог – приглашением. Ветви старых криптомерий смыкались над головой, закрывая небо, и только изредка сквозь листву пробивался бледный свет луны, оставляя на земле пятна, похожие на разлитое молоко.

Сенчи не знала, куда идти. Бабка Юки сказала: «иди за водопад», но в этих лесах было три водопада, и ни один из них она не видела своими глазами. В детстве ей запрещали ходить дальше полей, а когда она подросла, страх перед лесом стал таким же привычным, как тишина в деревне. Теперь же, когда страх куда-то исчез, она чувствовала только странное спокойствие – такое, какое бывает перед рассветом, когда уже знаешь, что ночь закончится, но ещё не знаешь, каким будет новый день.

Лес жил своей жизнью. Где-то ухнула сова, захрустели ветки под лапой невидимого зверя, и воздух пах сырой землёй, гнилой древесиной и чем-то сладким, почти приторным – возможно, цветами, которые распускаются только в темноте. Сенчи вдыхала этот запах, и ей казалось, что она вдыхает саму древность, время, которое текло здесь задолго до того, как первый человек построил первый дом в Такири.

Она шла долго. Ноги устали, накидка промокла от росы, и пальцы, сжимавшие рукоять ножа, совсем онемели. Несколько раз ей казалось, что она слышит голоса – тихие, тягучие, похожие на шум реки, – но каждый раз, когда она останавливалась и замирала, вокруг было только молчание. Может быть, это ветер играл в ветвях. Может быть, кровь шумела в ушах от усталости.

А может быть, лес действительно говорил с ней.

Тропа начала спускаться вниз, и вскоре Сенчи услышала воду. Сначала далёкий шёпот, потом ровный гул, и наконец перед ней открылся водопад – не такой высокий, как она ожидала, но широкий, с мощным потоком, который падал в тёмное озеро, разбиваясь в миллионы брызг. В лунном свете вода казалась расплавленным серебром, и воздух вокруг дрожал от её силы.

Сенчи остановилась на берегу, глядя на водопад, и вдруг поняла, что не знает, что делать дальше. «Иди за водопад». За? Сквозь? Вода падала сплошной стеной, и за ней, если верить словам старухи, должна была скрываться пещера. Но как пройти сквозь эту стену, не разбившись о камни?

Она сделала шаг к воде, и в этот момент услышала звук.

Он не был похож на шум водопада. Не был похож на ветер, на крики птиц или на голос реки. Это был… зов. Сенчи не могла подобрать другого слова. Звук тянулся из-за водопада, такой тонкий, что его можно было принять за звон в ушах, такой настойчивый, что невозможно было его не заметить. Он не был громким, но заполнял всё пространство внутри неё, отзываясь где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев.

Она пошла на этот звук.

Вода обдала её холодом, когда она приблизилась к краю озера. Камни под ногами были скользкими, покрытыми мхом, и Сенчи двигалась медленно, нащупывая каждую опору. Брызги летели в лицо, волосы намокли и прилипли к щекам, но она не чувствовала холода. Только этот зов, который становился всё яснее, всё настойчивее.

У самой стены водопада она увидела просвет – узкую щель между камнем и водой, куда не долетали брызги. Она протиснулась туда, прижимаясь спиной к мокрой скале, и через мгновение оказалась по ту сторону.

Тишина.

Здесь, за водопадом, мир был совсем другим. Гул воды остался снаружи, превратившись в ровный фон, а внутри царила такая тишина, что Сенчи слышала биение собственного сердца. Воздух был влажным, но не холодным, и пах иначе – не лесом и не водой, а чем-то древним, глубоким, похожим на запах старой бумаги и сухих трав.

Перед ней был вход в пещеру.

Он не выглядел как обычная расселина в скале. Края отверстия были покрыты плющом, но не диким, а каким-то странным – его листья светились в темноте слабым серебристым светом, и когда Сенчи протянула руку, чтобы коснуться их, они отпрянули, как живые. Она отдёрнула пальцы и замерла.

Внутри пещеры было темно. Темнота здесь была необычной и девушке казалось, что она живёт и дышит. Сенчи чувствовала, что кто-то – или что-то – наблюдает за ней. Не враждебно, скорее с любопытством, с которым смотрят на редкую бабочку, залетевшую в дом.

– Ты пришла, – сказал голос.

Он был низким, тягучим, похожим на шёлк, который струится сквозь пальцы. В нём не было угрозы, но не было и тепла – только ровная, спокойная констатация факта. Сенчи не могла понять, откуда он исходит: из глубины пещеры, из стен или воздуха. Он был везде и нигде одновременно.

– Кто ты? – спросила она. Голос её прозвучал тонко и испуганно даже для неё самой.

– Ты уже знаешь ответ, – ответил голос. – Ты пришла сюда, потому что кто-то сказал тебе обо мне. Или ты сама знала? Такие, как ты, сами знают больше иных.

Сенчи хотела сказать, что ничего не знает, что она просто пошла по совету старухи, но слова застряли в горле. Потому что, если быть честной, она действительно знала. С того самого момента, как бабка Юки сказала «тот, кто забирает боль», внутри неё что-то щёлкнуло, как засов, который наконец открыли.

– Я хочу избавиться от боли, – сказала она. – Мне сказали, ты можешь это сделать.

– Могу, – голос стал ближе, и Сенчи почувствовала, как воздух вокруг неё изменился – стал плотнее, теплее. – Но ты должна понимать цену. Я забираю не боль. Я забираю память. То, что причиняет тебе страдание, исчезнет навсегда. Но вместе с ним исчезнет и всё, что с этим связано. Ты не сможешь вернуть свои воспоминания. Никогда.

Сенчи молчала. Она смотрела в темноту, пытаясь разглядеть того, кто говорит с ней, но видела только смутные очертания стен, покрытых чем-то блестящим.

– Я не боюсь, – сказала она наконец.

– Боишься, – поправил голос без осуждения. – Но это неважно. Страх не мешает выбору. Иногда он его и рождает.

Стены пещеры начали светиться. Сначала едва заметно, потом ярче, и Сенчи увидела, что этот свет исходит от тысяч тонких нитей, покрывающих каждый камень, каждый выступ. Нити тянулись отовсюду – от пола, от потолка, от стен – и сходились в одной точке, где-то в глубине, куда не доставал даже этот серебристый свет.

– Иди, – сказал голос. – Я жду тебя.

Сенчи сделала шаг. Ещё один. Нити тянулись к ней, касались её лица, рук, волос, но не больно – скорее щекотно, как паутина в летнем лесу. Они не липли, не путались, а просто… провожали. Сенчи чувствовала, как они вибрируют, и в этой вибрации угадывались отголоски чужих жизней: чей-то смех, слёзы, дыхание.

Она шла вглубь пещеры, и с каждым шагом свет становился ярче, нити – гуще, а воздух – тяжелее от всего, что было здесь было сплетено за долгие годы. Сотни, тысячи людей проходили через это место, и каждый оставил здесь часть себя.

В центре пещеры нити сходились в огромную паутину, похожую на гнездо, сплетённое из лунного света. В её центре, в самой гуще, Сенчи наконец увидела того, кто говорил с ней.

Он был огромным. Нечеловечески огромным – тело, покрытое серебристой шерстью, восемь длинных лап, которые уходили в темноту, и глаза, множество глаз, глядящих на неё со всех сторон. Но в центре этого паучьего тела Сенчи увидела лицо – почти человеческое, с бледной кожей и закрытыми глазами. Оно было прекрасным и страшным одновременно, как маска, которую надевают на великий праздник, чтобы задобрить богов.

– Не бойся, – сказал ёкай, и его голос теперь шёл не из темноты, а из этого лица. – Я не причиню тебе вреда, если ты сама этого не захочешь.

– Ты… – начала Сенчи и замолчала, не зная, как обращаться к существу, которое старше всей её деревни.

– Меня называют Ями-но-ито, – сказал он. – Нить Тьмы. Люди придумали это имя давно, и оно мне подходит. Я питаюсь тем, что люди отдают добровольно. Их памятью. Их болью.

Он протянул одну из передних лап, и Сенчи увидела, как из неё вытягиваются тончайшие нити, почти невидимые в полумраке. Они тянулись к ней, но не касались, замерли в волосе от её виска.

– Ты пришла, потому что внутри тебя слишком много огня, – продолжал ёкай. – Я чувствую его за много ли. Твоя боль ярче, чем у кого-либо за последние сто лет. Если ты позволишь, я заберу её. Но помни: ты не сможешь вернуть то, что отдашь.

Сенчи взглянула в его глаза – множество глаз, которые сейчас смотрели на неё с чем-то, похожим на голод.

– Забери, – сказала она.

Одна из нитей коснулась её виска.

Это было похоже на то, как если бы кто-то осторожно, но уверенно вошёл в её голову, в самое сердце памяти. Сенчи почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось, потянулось наружу, и перед глазами возникло первое воспоминание.

Мать.

Она сидит на веранде, в её волосах запутались лепестки сакуры, и она улыбается Сенчи, которая бежит к ней, раскинув руки. «Моя маленькая, моя хорошая», – говорит мать, и её голос звучит так близко, что Сенчи чувствует его кожей.

Но в следующее мгновение картина меняется. Та же веранда, но мать лежит на циновке, и её лицо – белое, как бумага, и она не двигается, и отец стоит в углу и смотрит на Сенчи, и в его глазах нет ничего, кроме пустоты.

Нить дрогнула. И воспоминание – тёплое, холодное, переплетённое в один узел – начало вытягиваться из неё, как шёлковая нить из кокона.

Сенчи чувствовала, как оно покидает её. Не больно, нет. Скорее стало легче дышать, как будто из груди вынули камень. Она носила его так долго, что уже забыла, как жить без него.

Серебристая нить, вытянутая ёкаем, впитывает в себя цвет, запах, звуки и становится золотистой, живой. И где-то на краю сознания она понимала, что только что отдала самое дорогое, что у неё было.

Но она не чувствовала сожаления.

– Ещё, – прошептала она. – Забери всё.

И нити потянулись к ней со всех сторон.

––

Сенчи потеряла счёт времени.

Воспоминания выходили из неё одно за другим, как бусины, нанизанные на одну нить. Она видела отца, который впервые ударил её – и чувствовала, как боль от этого удара исчезает, растворяется в серебристом свете. Она видела соседку, которая шепталась за её спиной, и слышала, как утихает обида.

Каждое воспоминание, уходя, оставляло после себя лёгкость. Такую лёгкость, что Сенчи начинало казаться, будто она вот-вот взлетит, оторвётся от земли, растворится в этом серебристом свете.

– Достаточно, – сказал ёкай, и нити остановились.

Сенчи покачнулась. Она не поняла, когда успела опуститься на колени, но теперь пол пещеры был под её ладонями – холодный, влажный, усеянный мелкими камнями.

– Ты взяла не всё, – прошептала она.

– Достаточно, – повторил он. – Твоя память – не бесконечна. Если я заберу слишком много, ты станешь пустой. Твоё тело будет жить, но душа рассеется.

Сенчи подняла голову. Ёкай изменился – она не сразу поняла, как именно, а потом увидела: его тело стало меньше, человеческое лицо проступило яснее, а из темноты, из самой глубины паутины, к ней спускалась фигура.

Человеческая фигура.

Молодой мужчина с длинными чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, ступил на пол пещеры. Его кожа была бледной, почти прозрачной, глаза – серебристыми, без зрачков, но когда он посмотрел на Сенчи, в них что-то дрогнуло. На нём было старинное кимоно, сотканное из паутины, и оно переливалось в полумраке глубоким синим цветом.

– Я насытился, – сказал он, и его голос теперь звучал иначе – тише, человечнее. – Впервые за долгое время.

Он опустился перед Сенчи на корточки и коснулся её лица. Его пальцы были холодными, но не пугающими. В них чувствовалась такая же лёгкость, какую она только что ощущала внутри себя.

– Ты отдала мне свою боль, – сказал он. – Теперь я отдам тебе ночь.

Сенчи хотела спросить, что это значит, но слова не успели сорваться с губ. Вокруг неё всё поплыло, закружилось, и последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в темноту, были серебристые нити, которые обвивали её, как шёлк, и лицо ёкая, склонившееся над ней.

В его глазах, в этом серебре без зрачков, ей почудился отблеск золота.