Kitabı oxu: «Книготорговец из Кабула»

© 2002, Åsne Seierstad All rights reserved

© Турунтаева А. С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», 2024

Migozarad.

(Это пройдет.)

Граффити на стене кабульской чайханы

Предисловие

Султан Хан был одним из первых, с кем я познакомилась в Кабуле, когда приехала туда в ноябре 2001 года. До этого я провела шесть недель со штабом Северного альянса, в пустыне на границе с Таджикистаном, в горах Гиндукуш, в долине Паншир, в степях к северу от Кабула. Северный альянс теснил Талибан, а я везде следовала за ними, спала на каменном полу, в землянках, жила на линии фронта. Путешествовала в кузове грузовиков, на военном транспорте, на лошади и пешком.

После падения режима талибов вместе с силами Северного альянса я вошла в Кабул. И там в одном книжном магазине увидела элегантного седовласого человека. После недель, проведенных в пыли и пороховом дыму, когда все разговоры вертелись исключительно вокруг вопросов военной тактики и наступления, было большим облегчением полистать книги и поболтать о литературе и истории. В магазине Султана Хана полки завалены книгами на разных языках, сборниками стихов, афганских легенд, книгами по истории, романами. Он оказался умелым продавцом: покидая его магазин, я унесла с собой семь книг. Я нередко заглядывала к нему, когда у меня выдавалась свободная минутка, – посмотреть на книги, пообщаться с интересным книготорговцем. Он был афганский патриот, с которым родина частенько обходилась несправедливо.

«Сначала мои книги сожгли коммунисты, потом магазин разграбили моджахеды, а после пришли талибы и опять всё пожгли».

Однажды он пригласил меня к себе домой на ужин. На полу вокруг роскошной скатерти сидела его семья: одна из жен, сыновья, сестры, брат, мать и парочка двоюродных братьев.

Султан рассказывал разные истории, сыновья шутили и смеялись. Царила непринужденная атмосфера, да и еда выгодно отличалась от спартанского рациона, который я делила в горах с командующими Северного альянса. Но я быстро заметила, что женщины почти ничего не говорят. Юная красавица жена Султана со своим младенцем тихонько сидела у дверей, не раскрывая рта. Другой его жены в тот вечер не было. Остальные женщины отвечали на вопросы, принимали похвалы своему кулинарному искусству, но сами никаких разговоров не заводили.

Уходя, я сказала себе: это ведь Афганистан. Интересно было бы написать книгу об этой семье.

На следующий день я пришла к Султану в магазин и поделилась своими мыслями.

– Большое спасибо, – только и сказал он.

– Но это значит, что мне придется жить у вас в доме.

– Добро пожаловать.

– Я буду везде ходить с вами, жить вашей жизнью. Рядом с тобой, твоими женами, сестрами, сыновьями.

– Добро пожаловать, – повторил он.

И вот туманным февральским утром я переехала к ним. Все, что у меня было с собой из вещей, – это мой компьютер, записные книжки, ручки, спутниковая рация и то, что было на мне. Остальное пропало по пути – где-то в Узбекистане. Меня встретили с распростертыми объятиями, а афганские платья оказались очень удобными. Мне постелили циновку на полу рядом с юной Лейлой, которой дали задание следить за тем, чтобы мне было хорошо.

«Ты будешь моим ребенком, – сказала мне эта девятнадцатилетняя девушка в первый вечер. – Я буду о тебе заботиться», – заверила она меня и вскакивала каждый раз, когда я просыпалась.

Султан приказал семье исполнять все мои желания. И добавил при этом, что нарушивший приказ будет наказан. Но об этом я узнала много позже.

Дни напролет мне подавали еду и чай. Постепенно меня стали посвящать в жизнь семьи. Самое интересное я узнавала из их рассказов, а не из ответов на свои вопросы. Они не всегда имели желание общаться, когда у меня был наготове блокнот, зато могли разговориться в автобусе, во время похода на базар или ночью, лежа на соседней циновке. Большинство ответов пришли сами собой, причем на такие вопросы, какие у меня не хватило бы фантазии придумать.

Эта книга написана в форме художественного произведения, но в ее основе лежат реальные истории, в которых я участвовала сама или которые узнала из первых рук. Когда я описываю мысли и чувства своих героев, то опираюсь на их же собственные рассказы или мои представления о том, что они могли чувствовать в тот момент.

По большей части описанное происходило на моих глазах – события в квартире, путешествие в Пешавар и Лахор, паломничество, походы на базар, свадьба и приготовления к ней, посещения хамама (бани), школы, министерства образования, охота за «Аль-Каидой», разговоры в полиции и тюрьме.

Кое о чем я узнала от других, например о судьбе Джамили, и эскападах Рахимуллы, и о Мансуре и его подружках из магазина. Эти истории были мне рассказаны задним числом.

Вся семья была осведомлена, что я живу в ней с целью написать книгу. Если что-то, по мнению хозяев, не подлежало публикации, мне об этом сразу сообщали. Тем не менее я изменила имена всех действующих лиц. Никто меня об этом не просил, просто мне показалось, что так будет лучше.

Мои будни протекали так же, как и у всех в семье. Просыпалась я на рассвете под вопли детей и приказы мужчин. Вставала в очередь в ванную или пробиралась туда после всех. Если везло, мылась теплой водой, но быстро привыкла обходиться чашкой холодной воды, выплеснутой в лицо. Днем я либо была дома с женщинами, ходила с ними в гости к родственникам и на базар, либо шла с Султаном и его сыновьями в магазин, гуляла с ними по городу или путешествовала. Вечером я ужинала с семьей, а перед сном пила зеленый чай.

Я была гостьей, но очень быстро привязалась к хозяевам. Они были щедрыми и открытыми, а то, как они обо мне заботились, словами не описать. Мы провели вместе немало хороших минут, но я еще в жизни ни на кого так не злилась, как на семью Хан, и редко с кем так ссорилась, как с ними. И никогда еще мне так сильно не хотелось ударить кого-то, как некоторых из них.

Причина моей злости всегда была одна и та же – обращение мужчин с женщинами. Превосходство мужчин считалось настолько естественным, что редко кто пытался его оспорить. Для большинства было совершенно очевидно, что женщины глупее мужчин, что мозгов у них меньше и мыслить логически они толком не умеют.

Меня воспринимали как своего рода двуполое существо. Будучи западной женщиной, я могла общаться как со слабым, так и с сильным полом. Будь я мужчиной, мне бы никто не позволил жить в семье, бок о бок с женщинами Султана, иначе пошли бы всякие слухи. И в то же время моя принадлежность к женщинам или, скорее, двуполым существам не мешала мне в общении с мужчинами. Во время праздников, отмечаемых раздельно, я была единственной, кто мог свободно ходить из мужских комнат в женские и обратно.

Мне не надо было соблюдать суровые требования, что предъявляются к одежде афганских женщин, и я могла ходить куда хочу. Все равно я частенько надевала паранджу, прежде всего, чтобы меня не трогали. Западная женщина на улицах Кабула привлекает к себе слишком много ненужного внимания. Под покровом паранджи я могла смотреть на кого угодно сколько захочу, не рискуя, что в ответ начнут пялиться на меня. Я могла украдкой наблюдать за членами семьи, не привлекая внимания. Приятно было ощущать себя невидимкой, потому что в Кабуле почти нет мест, где человек мог бы остаться в одиночестве.

Я носила паранджу еще и затем, чтобы на своей шкуре прочувствовать, каково это – быть афганской женщиной. Каково это, пробираться в конец автобуса к трем последним рядам, предназначенным для женщин, когда салон почти пуст. Каково это – забиваться в багажник такси, потому что на заднем сиденье устроился мужчина. Каково это – чувствовать на себе взгляды мужчин и получить от прохожего свой первый комплимент за то, что ты «высокая и привлекательная паранджа».

А как я со временем ее возненавидела! За то, что давит на голову, вызывая головную боль. За то, что сквозь сеточку из ниток плохо видно. За то, что в парандже ужасно душно, быстро начинаешь потеть, и все время надо смотреть под ноги, чтобы не наступить на подол. За то, что она собирает пыль, очень быстро пачкается и ужасно мешает. С каким облегчением я ее снимала, возвращаясь домой!

Я носила паранджу также из соображений личной безопасности. Когда ездила с Султаном по ненадежной дороге в Джалалабад. Когда надо было переночевать на грязном пограничном пункте. Когда мы выходили на улицу поздно вечером. Как правило, афганские женщины не носят с собой пачку долларов и ноутбук, так что грабители обычно не трогают одетых в паранджу.

Я бы хотела подчеркнуть, что это рассказ об одной-единственной афганской семье. Есть и много миллионов других. Семью Хан даже не назовешь типичной. Они в известном смысле представители среднего класса, если это выражение вообще применимо к Афганистану. Среди них есть образованные люди, многие умеют писать и читать. Денег им хватает, и голодать они не голодают.

Типичная афганская семья живет в деревне, это тьма людей, ни один из которых не умеет ни писать, ни читать, каждый их день посвящен борьбе за выживание. Я решила написать книгу именно о семье Хан не потому, что считала ее типичной, просто у меня возникло такое желание.

Я попала в Кабул в первую весну после свержения Талибана. Той весной начали пробиваться первые робкие ростки надежды. Люди радовались, что талибов больше нет и не надо бояться, что тебя остановит на улице религиозная полиция, женщины снова могли выходить в город без сопровождения мужчин, могли учиться, девочки получили возможность пойти в школу. Однако десятилетия разочарований не прошли бесследно. Кто поручился бы, что станет лучше?

К концу весны, по мере того как в стране стал потихоньку устанавливаться мир, рос и оптимизм. Люди строили планы на будущее, все больше женщин оставляли паранджу дома, кто-то устроился на работу, возвращались беженцы.

Режим лихорадило: как и раньше, за власть боролись старое и новое, полевые командиры и местные племенные вожди. Посреди всего этого хаоса балансировал президент Хамид Карзай, пытаясь выработать какой-нибудь политический курс. Он был популярен в народе, но за ним не стояло ни партии, ни войска – и это в стране, переполненной оружием и противоборствующими фракциями.

Обстановка в Кабуле была довольно мирной, хотя за это время и убили двух министров, а на одного было совершено покушение. Простые люди тоже пока не чувствовали себя в безопасности. Многие уповали на иностранных солдат, что патрулировали улицы. Без них опять начнется гражданская война, говорили люди.

Я записывала все, что видела и слышала. Получилась книга впечатлений о весне в Кабуле, о тех, кто пытается сбросить с себя оковы зимы и вдохнуть полной грудью, и о тех, кто по-прежнему обречен «глотать пыль», как выразилась бы Лейла.

Осне Сейерстад

Осло, 1 августа 2002 года

Сватовство

Когда Султан Хан решил, что пришло время подыскать себе новую жену, никто не хотел ему помочь. Сначала он обратился к матери.

«Хватит с тебя и одной жены», – сказала она.

Тогда он пошел к старшей сестре. «Но мне так нравится твоя жена», – проговорила та. Тот же самый ответ он получил и от остальных сестер.

«Это позор для Шарифы», – объявила ему тетя.

А Султан нуждался в помощи, потому что жених не имеет права просить руки девушки сам. Согласно афганским обычаям, сватовством занимается одна из родственниц, она должна приглядеться к девушке и убедиться, что та трудолюбива, хорошо воспитана и вообще подходящая пара для жениха. Но ни одна женщина из семьи Султана не хотела заняться сватовством.

Султан присмотрел трех девушек, что могли бы подойти на роль его жены. Все они были здоровые и красивые и принадлежали к его клану. В семье Султана не принято заключать браки с чужаками, считается, что разумнее и надежнее выбрать будущего супруга из числа родственников, чаще всего это бывают двоюродные братья и сестры.

Султан решил начать с шестнадцатилетней Сони. Эта черноволосая девушка с темными миндалевидными глазами и пышными, несмотря на юность, формами слыла работящей. Семья ее не могла похвастать богатством и состояла в достаточно близком родстве с семьей Султана. Сонина бабушка по матери приходилась сестрой бабушке Султана.

И пока Султан обдумывал, как бы посвататься к избраннице без помощи своих женщин, первая жена Султана оставалась в счастливом неведении, что все мысли ее мужа занимает девочка, родившаяся в год их свадьбы. Шарифа начала стареть: как и Султану, ей уже перевалило за пятьдесят. Человеку в положении Султана пора было подыскать себе новую жену.

«Иди сам», – посоветовал в конце концов его брат.

Обдумав все как следует, Султан понял, что ничего другого не остается, и отправился в гости к семье своей юной избранницы. Родители приняли его с распростертыми объятиями. Султана считали щедрым человеком, поэтому родственники всегда рады были видеть его у себя. Мать Сони вскипятила воды и приготовила чай. Они сидели в гостиной на плоских подушках, разложенных вдоль стены, обменивались вежливыми фразами и передавали приветы родственникам, пока Султан не решил, что пора приступить к делу.

– Один мой друг хочет жениться на вашей Соне, – сказал он родителям.

К ним уже не в первый раз приходили сваты. Их дочь славилась красотой и трудолюбием, но родители считали, что она еще слишком молода. Сонин отец не мог работать. У него отнялись ноги, после того как он получил удар ножом в спину в драке. За красавицу дочь можно было получить хороший выкуп, и родители ждали более выгодных предложений.

– Он богат, – продолжал Султан. – Он занимается тем же, что и я, – книготорговлей. Он образованный человек и имеет троих сыновей. Только его жена состарилась.

– В каком состоянии его зубы? – тут же спросили родители, желая узнать возраст жениха.

– Примерно в таком же, как у меня, – ответил Султан. – Судите сами.

Старый, решили родители. Но это не обязательно недостаток. Чем старше мужчина, тем б ольшую цену можно запросить за дочь. Выкуп за невесту зависит от возраста, красоты, рабочих навыков и статуса семьи.

Когда Султан Хан изложил свое предложение, родители, как и следовало ожидать, ответили:

– Она еще слишком молода.

Другой ответ означал бы, что они готовы задешево продать дочь неизвестному богачу, о котором Султан говорил с такой теплотой. Не следует показывать свою заинтересованность. Но они знали, что Султан придет еще, потому что Соня молода и красива.

На следующий день он пришел и посватался опять. Тот же самый разговор, тот же самый ответ. Но на этот раз ему позволили встретиться с Соней, которую он в последний раз видел девочкой.

В знак уважения к старшему родственнику она поцеловала ему руку, а он благословил ее поцелуем в голову. Соня почувствовала напряжение в воздухе и сжалась под оценивающим взглядом дяди Султана.

– Я нашел тебе богатого жениха. Что ты думаешь по этому поводу? – спросил он.

Соня опустила глаза. Ответить значило бы нарушить все приличия. Молодая девушка не должна думать о женихах.

На третий день Султан пришел снова и теперь изложил предложения жениха. А жених предлагал кольцо, колье, серьги и браслет – все из красного золота. Одежды – сколько невеста пожелает. Триста килограммов риса, сто пятьдесят килограммов пищевого жира, корову, пару овец и пятнадцать миллионов афгани (приблизительно три тысячи крон¹).

Отец Сони был более чем доволен ценой и захотел встретиться с таинственным человеком, предложившим такой богатый выкуп за дочь. Султан к тому же еще и уверил Сониных родителей, что жених принадлежит к их клану, хотя им так и не удалось выяснить, из какой он семьи или припомнить, что они где-либо его видели.

«Завтра, – сказал Султан, – вам передадут его фотографию».

На следующий день тетя Султана, за небольшую взятку, отправилась в дом невесты, чтобы рассказать, кто же все-таки сватается к Соне. Она передала родителям фотографию Султана Хана и строгое требование за час решить, отдают за него дочь или нет. Если согласятся, он будет очень благодарен, если нет, то это не омрачит отношений между семьями. Последнее, на что ему хочется тратить время, – это бесконечные переговоры и «может быть».

Родители согласились еще до того, как истек час. Им нравился Султан, нравились его деньги и положение. Соня сидела на чердаке и плакала. Когда тайна личности жениха была раскрыта и родители решили принять его предложение, к ней поднялся брат ее отца. «Твоей руки просит дядя Султан, – сказал он. – Ты согласна?»

Соня не проронила ни слова. Она сидела вся в слезах, закутавшись в шаль и низко опустив голову.

«Твои родители приняли сватовство, – сообщил дядя. – Для тебя это последняя возможность высказать свое мнение».

Девушка была напугана до смерти и как будто застыла, не в силах пошевелить языком. Она знала, что не хочет замуж за Султана, но знала также, что обязана повиноваться воле родителей. Став женой Султана, она поднимется на несколько ступенек вверх по общественной лестнице. Богатый выкуп поможет решить большинство семейных проблем. За эти деньги родители купят братьям хороших жен.

Соня молчала. Тем самым судьба ее была решена: молчание – это знак согласия. Был заключен договор и назначен день свадьбы.

Султан пошел домой рассказать семье великую новость. Его жена Шарифа, мать и сестры сидели на полу вокруг большого подноса с рисом и шпинатом. Шарифа решила, что он шутит, засмеялась и отпустила шутку в ответ. Мать тоже посмеялась над шуткой Султана. Она и представить себе не могла, что он посватается без ее согласия. Сестры сидели как громом пораженные.

Никто не хотел верить, пока Султан не показал фартук и сласти, что жених получает от родителей невесты в знак помолвки.

Шарифа плакала двадцать дней напролет. «Что я тебе сделала? Какой позор! Чем я тебе не угодила?»

Султан попросил ее взять себя в руки. Никто в семье не поддержал его, даже сыновья. Но никто не осмеливался возражать. Воля Султана превыше всего.

Шарифа была безутешна. Больнее всего ее задевало то, что избранница мужа неграмотна, даже одного класса школы не окончила. Сама Шарифа имела диплом учителя персидского. «Что есть у нее, чего нет у меня?» – всхлипывала она.

Султан не обращал внимания на слезы жены.

Никому не хотелось приходить на празднование помолвки. Но Шарифе пришлось мужественно проглотить стыд и нарядиться для вечеринки.

«Я хочу, чтобы все видели: ты согласна и поддерживаешь меня во всем. В будущем мы все будем жить под одной крышей, и я должен показать, что мы рады Соне», – объявил муж. Шарифа всегда подчинялась его воле, вот и теперь, когда дошло до самого страшного, что только могло случиться с верной женой, она отдала его другой. Он даже потребовал, чтобы именно она надела кольца им с Соней на пальцы.

Двадцать дней спустя помолвка была торжественно отпразднована. Шарифа изо всех сил старалась ничем не выдать своего горя. Ее родственницы со своей стороны делали все, чтобы ей это не удалось. «Какой кошмар! – говорили они. – Просто отвратительно с его стороны. Ты, наверное, ужасно себя чувствуешь».

Через два месяца после помолвки, накануне празднования мусульманского Нового года, сыграли свадьбу. Но на свадьбу Шарифа не пришла.

«Я не могу», – сказала она мужу.

Родственницы поддержали ее. Ни одна не купила себе к свадьбе нового платья, и ни одна не накрасилась так, как полагается на большой праздник. Прически у них были самые простые, а улыбки натянутые – в знак уважения к отвергнутой жене, что больше не будет делить постель с Султаном Ханом. Это станет уделом юной, перепуганной невесты. Но все они будут жить под одним кровом, пока смерть не разлучит их.

Костер из книг

Промозглым ноябрьским вечером 1999 года кольцевая развязка у Шархай-э-Садарат в Кабуле несколько часов была озарена веселым костром. Вокруг толпились дети, и красные отсветы пламени играли на их забавных чумазых мордашках. Уличные мальчишки спорили, кто осмелится подойти к огню ближе всех. Взрослые лишь украдкой поглядывали на пламя и спешили пройти мимо. Так было безопаснее. Потому что любому становилось ясно: огонь разожгли не уличные сторожа, чтобы погреться, это костер во славу Божию.

Вот съежилось в огне и превратилось в пепел платье без рукавов, принадлежавшее королеве Сорайе. Сгорели ее белые пышные руки и серьезное лицо. Вместе с ней сгорел ее муж, король Аманулла² со всеми своими орденами. Целая королевская династия трещала на костре, а также маленькие девочки в афганских народных костюмах, моджахеды на конях и крестьяне с кандагарского рынка.

Тем ноябрьским днем религиозная полиция на совесть поработала в книжном магазине Султана Хана. Все книги с изображением живых существ, будь то люди или животные, сбросили с полок и оттащили на костер. Пожелтевшие старинные тома, невинные открытки и толстые словари стали жертвой пламени.

Вместе с детьми у костра стояли пешие стражи из религиозной полиции, вооруженные розгами, длинными палками и автоматами Калашникова. Эти люди считали врагами народа всех, кто любил картины, книги, скульптуру, музыку, танец, кино и свободомыслие.

В тот день их интересовали только картины, а точнее, картинки. Они не обращали внимания на еретические тексты, даже если те находились прямо у них перед глазами. Полицейские не умели читать и не могли отличить правоверное учение Талибана от клеветнических писаний еретиков. Но зато они отличали картинки от букв, а живые существа – от вещей.

И вот от книг остался один пепел, а ветер разнес его по улице, и он смешался с грязью и нечистотами Кабула. Книготорговца, лишившегося нескольких любимых книг, два талиба вывели на улицу и загнали в машину. Полицейские закрыли и опечатали дверь магазина, а Султан оказался в тюрьме за антиисламскую деятельность.

К счастью, вооруженные тупицы не догадались заглянуть за полки, думал арестованный. Там находился хитроумно устроенный тайник, где хранились самые крамольные книги. Их он доставал, только когда о них спрашивали особо, да и то если спрашивающий вызывал доверие.

Султан давно ожидал ареста. Многие годы он торговал запрещенными книгами, картинами и рукописями. Часто к нему заглядывали стражи порядка, угрожали, брали несколько книг и уходили. Он получал угрозы и со стороны высших чинов Талибана, его даже вызывали к министру культуры – так новые власти пытались склонить предприимчивого книготорговца на свою сторону.

Султан Хан был готов продавать издания Талибана. Человек свободомыслящий, он полагал, что каждый голос имеет право быть услышанным. Но помимо мрачного учения талибов он хотел распространять и книги по истории, научные публикации, труды по исламу и, конечно же, романы и стихи. Для Талибана же всякая дискуссия была ересью, а сомнение – грехом. Все, что выходило за рамки вызубривания Корана, было лишним или даже опасным. Когда осенью 1996 года Талибан пришел к власти, места всех светских специалистов в министерствах заняли муллы. Они управляли всеми учреждениями, начиная с Центрального банка и закачивая университетами. Их целью было воссоздать общество, что существовало на Аравийском полуострове в седьмом веке, во времена пророка Мухаммеда. Даже когда Талибан вел переговоры с зарубежными нефтяными компаниями, за столом переговоров сидели муллы, не имеющие никаких технических знаний.

Султан чувствовал, что под властью Талибана страна становится все более мрачной, бедной и закрытой. Правительство препятствовало любой попытке модернизации, оно не имело ни малейшего желания ни понять, ни принять идеи наподобие прогресса или экономического развития. Талибы избегали научных дискуссий, где бы те ни велись – в исламском мире или на Западе. Их манифесты представляли собой в первую очередь убогий перечень требований, определяющих, как люди должны одеваться или прикрываться, как мужчинам следует почитать время молитвы, как женщины должны быть изолированы от общества. Они плохо ориентировались в истории ислама и афганской истории. Да им это было и не нужно.

Султан сидел в машине между невежественными талибами и проклинал про себя несчастную судьбу своей страны, которой управляют либо военные, либо муллы. Сам он был верующим мусульманином, но умеренного толка. Каждое утро он молился Аллаху, но остальные четыре призыва к молитве обычно пропускал мимо ушей, если только религиозная полиция не загоняла его и других в ближайшую мечеть, когда заставала на улице. Он без особой охоты, но все же соблюдал пост во время Рамадана и в этот месяц не ел ничего от восхода до заката, во всяком случае не на глазах у других. Он был верен двум своим женам, растил детей добрыми богобоязненными мусульманами и держал их в ежовых рукавицах. К талибам он испытывал одно лишь презрение, считая их невежественными священнослужителями из крестьян. Лидеры Талибана действительно происходили из беднейших районов страны с самым низким уровнем грамотности.

За арестом Султана стояло министерство по укреплению добродетели и борьбе с грехом, больше известное как министерство морали. Во время допроса Султан поглаживал себя по бороде – длиной с кулак, как и предписывалось Талибаном. Он поправил шальвар-камиз³, пошитые тоже в полном соответствии с указаниями талибов: рубаха закрывает колени, штаны закрывают лодыжки – и высокомерно ответил: «Вы можете сжечь мои книги, можете испортить мне жизнь и даже убить меня, но вам ни за что не удастся уничтожить историю Афганистана».

Книги для Султана были жизнью. История и книги – они захватили его с того самого дня, когда он впервые пошел в школу. Его детство пришлось на пятидесятые годы двадцатого века, он родился и вырос в бедной семье в деревне Дех-Худайдад на окраине Кабула. Отец и мать были неграмотными, но им удалось наскрести денег на образование сына. Султан был старшим сыном, естественно, что все сбережения пошли именно на него. Его старшая сестра ни разу не переступила порога школы и не научилась ни читать, ни писать, только кое-как определять время по часам. Но в любом случае дочь – отрезанный ломоть, ее судьба – выйти замуж.

А вот Султан должен был стать великим человеком. Но с самого начала возникли препятствия, например отсутствие обуви. Маленький Султан отказывался идти в школу босым. Мать просто выкидывала его за порог дома.

«Все ты можешь. Нечего глупости говорить!» – и с этими словами она давала ему подзатыльник.

Вскоре он сам заработал себе на ботинки; учась в школе, он работал полный день. Чтобы помочь семье, каждый день перед началом уроков и после их окончания до самых сумерек он занимался обжигом кирпичей. Потом стал подрабатывать в магазине. Родителям он говорил, что его зарплата в два раза меньше, чем была на самом деле. Сэкономленное тратил на книги.

Книготорговлей он занялся еще будучи подростком. В это время он начал учиться на инженера, но с учебниками было туго. Однажды он поехал с дядей в Тегеран и на одном из обширных городских книжных рынков случайно нашел все нужные книги. Он купил сразу несколько комплектов и по возвращении в Кабул продал их однокурсникам вдвое дороже. Так произошло боевое крещение книготорговца.

Инженер Султан участвовал в возведении двух зданий в Кабуле, но потом библиомания взяла свое. И снова в роли искусителя выступил Тегеран с его книжными развалами. Деревенский парень бродил между рядами книг, что были выставлены на продажу в персидской метрополии, смотрел на них – старые и новые, древние и современные, натыкаясь на труды, о существовании которых никогда не подозревал. Он ящиками закупал персидскую поэзию, книги по искусству, истории и то, что продавалось лучше всего, – учебники для инженеров.

Султан открыл маленький книжный магазинчик в центре Кабула, посреди кебабных и лавок пряностей. На дворе были семидесятые годы, время, когда страна колебалась между старым и новым. Во главе государства стоял либеральный, правда, несколько ленивый регент Захир Шах⁴, и его вялые попытки модернизации страны вызывали острую критику со стороны духовенства. Когда с десяток мулл выразили официальный протест против того, что женщины из королевской семьи появляются в обществе без паранджи, диссидентов посадили в тюрьму.

Количество университетов и прочих учебных заведений постоянно росло, чему сопутствовали студенческие демонстрации. Власти сурово расправлялись с демонстрантами, доходило и до кровопролития. Хотя до проведения общенародных выборов было еще далеко, именно в это время возникло невероятное множество партий и политических группировок самого широкого спектра, от ультралевых до религиозно-фундаменталистических. Эти группировки вступили в борьбу друг с другом, и положение в стране становилось все нестабильнее. После трех лет засухи наступил экономический спад, и в 1973 году, когда в стране разразился страшный голод, воспользовавшись отъездом Захир Шаха в Италию на медицинскую консультацию, двоюродный брат короля Дауд⁵ совершил государственный переворот и отменил монархию.

Режим президента Дауда был гораздо более суровым, чем предыдущий. Но книжный бизнес Султана процветал. Он торговал книгами и журналами, что выпускали различные политические группировки, начиная с марксистов и заканчивая фундаменталистами. Султан жил с родителями в деревне и каждое утро отправлялся на велосипеде в свою лавку в Кабуле, а вечером возвращался обратно. Единственное, что омрачало его жизнь, – разговоры о женитьбе, которые не уставала заводить мать. Она вечно надоедала ему, предлагая все новых невест – то какую-нибудь двоюродную сестру, то соседскую девушку. Султан же в то время крутил любовь с несколькими женщинами одновременно и не испытывал никакого желания остепениться. Он хотел быть свободным человеком, ездить по делам в Тегеран, Ташкент и Москву. В Москве у него жила русская подруга по имени Людмила.

Первую ошибку он совершил за несколько месяцев до вторжения Советского Союза, которое произошло в декабре 1979 года. В Кабуле тогда уже правил ярый коммунист Нур Мухаммед Тараки⁶. В ходе переворота президент Дауд и вся его семья до последнего младенца были убиты. Тюрьмы были переполнены, десятки тысяч политических оппонентов арестованы, подвергнуты пыткам и казнены.

Коммунисты хотели установить контроль над всей страной и нейтрализовать исламистские группировки. Тогда против режима поднялись моджахеды – святые воины – и начали вооруженную борьбу, что позднее превратилась в безжалостную партизанскую войну с Советским Союзом.

Моджахеды представляли широкий спектр идеологий и политических направлений. Каждая из их группировок издавала манифесты с призывами к джихаду – священной войне против правительства безбожников – и в поддержку исламизации страны. В ответ режим закрутил гайки, запретив публиковать и распространять материалы с изложением их идеологии и тем самым выступив против всех потенциальных сторонников моджахедов.

Султан же продавал как писания коммунистов, так и святых воинов. К тому же, как заядлый коллекционер, он покупал сразу несколько экземпляров каждой книги, что попадалась ему под руку, чтобы потом продать подороже. Султан видел свой долг в том, чтобы дать людям возможность приобрести все, что им хочется читать. Публикации из числа запрещенных хранились у него под прилавком.

Донос не заставил себя долго ждать. У одного из клиентов при аресте нашли запрещенные книги, приобретенные в лавке Султана. Во время обыска магазина полиция обнаружила и другую нелегальную литературу. Тогда-то и запылал первый книжный костер. Султана подвергли допросу с пристрастием, жестоко избили и на год отправили в тюрьму. Он сидел в отделении для политзаключенных, где действовал строгий запрет на книги, бумагу и письменные принадлежности. Долгие месяцы Султан был вынужден разглядывать голые стены. Потом ему удалось подкупить охранника, поделившись с ним едой, которую каждую неделю передавала мать, и теперь раз в неделю он тайком получал с воли книги. За высокими тюремными стенами интерес Султана к афганской культуре и истории вырос еще больше, он с увлечением погрузился в изучение персидской поэзии и трагической истории своей страны. К моменту выхода на свободу он совершенно уверился в своем призвании: его долг – распространять знания об афганской культуре и истории. Он продолжал торговать запрещенными книгами, кем бы те ни издавались – исламистским партизанским движением или маоистской коммунистической оппозицией, но теперь действовал с большей осторожностью.

Власти держали его под присмотром, и через пять лет последовал второй арест. Снова у Султана появилась возможность пофилософствовать за решеткой, окунувшись в персидскую поэзию. На сей раз к прежним обвинениям прибавилось новое – в мелкобуржуазности. Слово «мелкобуржуазный» было самым страшным ругательством в лексиконе коммунистов. Вина Султана заключалась в том, что он зарабатывал на жизнь как капиталист.

В то время, невзирая на трудности военного положения, просоветский режим пытался разрушить старую, племенную, структуру общества и направить страну к светлому коммунистическому будущему. Коллективизация на селе обернулась массовыми страданиями. Бедные крестьяне отказывались обрабатывать наделы, изъятые у богачей, потому что ислам запрещает засевать украденную землю. Деревня восстала, и коммунистические проекты переустройства общества провалились. Властям пришлось пойти на попятный, потому что все их силы стала забирать война, за десять лет унесшая жизни полутора миллионов афганцев.

Когда «мелкобуржуазный элемент» снова вышел на свободу, ему было уже тридцать пять лет. Война с Советским Союзом, бушевавшая в сельских районах, практически не затронула Кабул. Здесь жизнь с ее привычными заботами шла своим чередом. На этот раз матери удалось склонить сына к браку. Избранницу ее звали Шарифа, это была привлекательная и умная женщина и к тому же дочь генерала. Шарифа и Султан поженились, пошли дети – трое сыновей и дочь, все с разницей в два года.

В 1989 году Советский Союз вывел войска из Афганистана, и люди надеялись, что наконец-то наступит мир. Но моджахеды не собирались складывать оружие, пока в Кабуле сидит просоветское правительство. В 1992 году они взяли Кабул, и разразилась гражданская война. Квартира, которую семья Султана купила в «советском» жилом квартале Микрорайон, оказалась прямо на линии фронта, между двумя противоборствующими сторонами. Стены сотрясались от ударов ракет, в окна попадали пули, а по двору разъезжали танки. Пролежав ничком на полу целую неделю, Султан дождался, когда дождь из гранат утихнет на пару часов, и уехал с семьей в Пакистан.

Пока он был в Пакистане, его книжный магазин разграбили, как и общественную библиотеку. Ценные книги продавали коллекционерам за гроши или обменивали на танки, патроны и гранаты. Султану тоже удалось купить несколько книг, украденных из государственной библиотеки, когда он ненадолго приехал в Кабул посмотреть, что сталось с магазином. Это была самая выгодная сделка в его жизни: за пару десятков долларов он приобрел книги многовековой давности, в том числе и старинную узбекскую рукопись, за которую позже правительство Узбекистана предложило ему двадцать пять тысяч долларов. Ему в руки попал также экземпляр великой эпической поэмы его любимого поэта Фирдоуси «Шахнаме», принадлежавший лично Захир Шаху. Множество ценных сочинений купил Султан за смешные деньги у грабителей, которые не умели даже прочесть названия книг.

После четырех лет постоянных бомбардировок Кабул представлял собой груду руин. Свыше пятидесяти тысяч жителей погибли. Проснувшись утром 27 сентября 1996 года, кабульцы с удивлением поняли, что перестрелки прекратились. Накануне вечером Ахмад Шах Масуд⁷ со своими войсками ушел в долину Паншир. В дни гражданской войны на афганскую столицу ежедневно падало до тысячи ракет, теперь же стояла мертвая тишина.

На дорожном указателе рядом с президентским дворцом висело два трупа. Одно из тел, принадлежавшее крупному мужчине, с головы до пят было покрыто кровью. Его кастрировали, переломали пальцы, на лице и теле виднелись следы побоев, во лбу зияло пулевое отверстие. Второго всего-навсего застрелили и повесили и в знак презрения набили карманы афгани – местной валютой. Это были бывший президент Мухаммед Наджибулла и его брат. Наджибулла в Афганистане считался личностью одиозной. Во время советской оккупации он служил главой тайной полиции, по его приказам казнили восемьдесят тысяч врагов народа. С 1986 по 1992 год он, при поддержке русских, занимал пост президента. В 1992 году власть захватили моджахеды, президентом стал Бурхануддин Раббани, министром обороны – Масуд, а бывшего президента посадили под домашний арест и содержали в здании кабульского представительства ООН.

Когда войска Талибана заняли восточную часть Кабула, правительство моджахедов решило бежать из города, и Масуд предложил своему знаменитому пленнику бежать с ними. Наджибулла боялся выезжать за пределы столицы, опасаясь за свою жизнь, и решил остаться под охраной ООН. К тому же, будучи пуштуном, он надеялся, что сможет найти общий язык с талибами, большинство из которых тоже принадлежало к этому народу. На следующее утро все охранники исчезли. Над мечетями развевались флаги священного для талибов белого цвета.

Кабульцы толпились вокруг дорожного указателя на площади Ариана, не веря своим глазам. Взглянув на повешенных, они молча расходились по домам. Война закончилась. Началась другая война – против человеческих увлечений.

Талибы установили закон и порядок, но одновременно повели безжалостную борьбу против афганского искусства, против культуры. Они не только сожгли книги Султана, но и заявились с топорами в руках в Национальный музей под предводительством собственного министра культуры.

На тот момент в музее уже мало чего осталось. Все, что можно было унести, растащили за время гражданской войны: сосуды периода завоеваний Александра Македонского; мечи, которыми местные племена, должно быть, встречали монголов во главе с Чингисханом; персидские миниатюры и золотые монеты. Большинство этих сокровищ осело по коллекциям неведомых собирателей всего мира. Только небольшую их часть удалось спрятать, прежде чем началось массовое разграбление.

Сохранилось лишь несколько огромных изваяний афганских королей и принцев, а также статуи Будды тысячелетней давности и фрески. В музее бойцы Талибана взялись за дело с той же методичностью, что и в магазине Султана. Музейные работники в слезах смотрели на то, как талибы расправляются с чудом уцелевшими произведениями искусства. А талибы рубили налево и направо, пока не остались только голые пьедесталы в облаках мраморной пыли и груды черепков. На уничтожение свидетельств тысячелетней истории у талибов ушло всего полдня. После их вандальского нашествия в музее уцелела одна каменная доска с украшенной орнаментом цитатой из Корана. Ее министр культуры счел за благо не трогать.

Хранители стояли посреди обломков и смотрели вслед покидающим музей палачам искусства. Это было похуже, чем находиться на линии фронта во время гражданской войны. Потом осколки аккуратно собрали, подмели каменную пыль. Фрагменты разложили по ящикам и пометили. Ящики поставили в подвал, надеясь когда-нибудь заново склеить скульптуры.

За полгода до падения Талибана были взорваны и огромные статуи Будды на плато Бамиан. Этим колоссам, ценнейшим образцам культурного наследия Афганистана, было почти две тысячи лет. Взрывчатки заложили столько, что скульптуры буквально разлетелись в пыль – даже осколков не осталось.

Вот в какое время Султан Хан пытался сохранить для потомков остатки афганской культуры. После памятного аутодафе на автомобильной развязке ему удалось за взятки выбраться из тюрьмы, и в тот же день он взломал печати на дверях своего магазина. Он смотрел на остатки своих сокровищ и плакал. Закрашивал в книгах тушью все изображения живых существ, почему-то не замеченные стражами порядка. Всё лучше, чем если бы книги сожгли. Потом Султану пришла в голову более удачная идея: он стал заклеивать картинки своими визитными карточками. Тем самым он как бы ставил на книги свой экслибрис, сохраняя возможность когда-нибудь снова открыть изображения миру. Может быть, такие времена все же наступят.

Но режим не ослаблял давления. С годами пуританский курс правительства стал только строже, а стремление привести жизнь в стране в соответствие с правилами времен пророка Мухаммеда – упорнее. Султана опять вызвали к министру культуры. «Ты в опасности, – сказал тот. – И я не могу тебя защитить».

Тогда-то, летом 2001 года, Султан и решил покинуть страну. Он обратился в канадское посольство за визой для себя, двух своих жен, сыновей и дочери. В то время жены с детьми жили в Пакистане и уже успели испытать на себе все прелести беженского существования. Но Султан отлично осознавал, что бросить книги свыше его сил. В его собственности находилось уже три книжных магазина в Кабуле. Одним управлял его младший брат, другим – старший сын, шестнадцатилетний Мансур, третьим – он сам.

На полках была выставлена только незначительная доля имеющихся у него книг. Б ольшая же часть, почти десять тысяч томов, была спрятана по кабульским чердакам. Он не мог позволить себе потерять коллекцию, что собирал более тридцати лет. Он не мог позволить талибам или другим безумным воителям уничтожить душу Афганистана. К тому же в сердце своем книготорговец вынашивал один план, а вернее, мечту. Он поклялся себе, что когда Талибан падет и в Афганистане установится достойный доверия режим, отдаст всю свою коллекцию в дар разграбленной публичной библиотеке, что еще на его памяти насчитывала сотни тысяч книг. А можно основать собственную библиотеку и стать почетным хранителем фондов, думал он.

Поскольку его жизнь находилась под угрозой, Султан Хан с семьей получил канадскую визу. Но так и не уехал. Его жены паковали чемоданы и готовились к отъезду, а он выискивал всевозможные отговорки, чтобы отъезд отложить. То ему должны были прислать книги, то кто-то грозился напасть на магазин, а потом умер родственник. Все время что-то мешало.

И вот наступило 11 сентября. Когда с неба посыпались бомбы, Султан уехал к женам в Пакистан. Он наказал Юнусу, младшему, еще неженатому брату, остаться в Кабуле и присмотреть за книгами.

Талибан пал спустя всего два месяца после терактов в США, и Султан одним из первых вернулся в Кабул. Наконец-то он мог выставить все книги, какие ему хотелось. Он мог продавать труды по истории с закрашенными картинками иностранцам в качестве сувениров, мог отклеить визитные карточки с изображений живых существ. Мог снова показать миру белые руки королевы Сорайи и завешанную медалями грудь короля Амануллы.

Однажды утром он стоял в магазине с чашкой дымящегося чая в руках и смотрел на пробуждение Кабула. Пока он размышлял над тем, как бы получше осуществить свою мечту, на ум пришли строчки любимого поэта Фирдоуси: «Чтобы добиться успеха, иногда надо быть ягненком, а иногда – волком». «Настало время мне быть волком», – подумал Султан.

Преступление и наказание

Со всех сторон в столб летели камни, и большинство достигало своей цели. Женщина не издавала ни звука, но вскоре послышались крики в толпе. Один крепкий мужчина нашел особо пригодный для дела камень, большой и острый, и, тщательно прицелившись, метнул его женщине прямо в живот. Удар был столь силен, что сквозь паранджу показалась первая за все время кровь. Это-то и вызвало возгласы одобрения в толпе. Другой такой же камень попал женщине в плечо. Опять показалась кровь, и послышались рукоплескания.

Джеймс А. Мишенер. Караваны

Шарифа, покинутая жена, живет в Пешаваре, не ведая покоя. Она знает, что Султан может заявиться в любое время, но он никогда не берет на себя труда заранее сообщить о своем отъезде из Кабула, так что Шарифа ждет его днями напролет.

Каждый день она готовит обед в расчете на появление мужа. Жирный цыпленок, шпинат, который так любит муж, домашний зеленый соус чили. На кровати лежит чистая, свежевыглаженная одежда. Почта аккуратно разложена в коробке.

Время идет. Цыпленка убирают в холодильник, шпинат разогревают, чтобы доесть, баночку с чили ставят обратно в шкафчик. Шарифа подметает пол, стирает шторы, вытирает вечную пыль. Сев, вздыхает, немного всплакнет. Не то чтобы она скучала по мужу, но ей недостает прежней жизни – жизни жены преуспевающего книготорговца, уважаемой и почитаемой матери его сыновей и дочери. Избранной.

Временами она начинает его ненавидеть – за то, что испортил ей жизнь, отобрал детей и опозорил перед людьми.

Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Султан и Шарифа поженились, и два года – с тех пор, как он взял себе жену номер два. Шарифа живет как в разводе, только не имеет свободы разведенной женщины. Султан по-прежнему все решает за нее. Он велел ей жить в Пакистане и присматривать за домом, где хранятся самые ценные его книги. Здесь у него есть компьютер и телефон, отсюда он может отправлять клиентам посылки с книгами и получать заказы по электронной почте. В Кабуле, где не работают ни телефон, ни Интернет, ни почта, все это невозможно. Шарифа живет в Пешаваре, потому что так удобно Султану.

Шарифа никогда не задумывалась о разводе. Если развод происходит по инициативе женщины, та лишается всех прав. Дети остаются с отцом, он даже может запретить им встречаться с матерью. Она становится позором для семьи, нередко отверженной, вся ее собственность достается мужу. В случае развода Шарифе пришлось бы переехать к одному из братьев.

В начале девяностых, во время гражданской войны, и несколько лет правления Талибана вся семья Хан жила в Пешаваре, в районе Хайатабад, девять из десяти жителей которого – афганцы. Но потом один за другим члены семьи возвратились в Кабул – братья, сестры, Султан, Соня, сыновья. Сначала шестнадцатилетний Мансур, потом двенадцатилетний Аймал, наконец, четырнадцатилетний Экбал. Остались только Шарифа с младшей дочерью Шабнам. Они надеются, что Султан скоро заберет и их в Кабул, домой, к семье и друзьям. Султан постоянно обещает им это, но все время находится что-то, что ему мешает. Ветхий дом в Пешаваре, призванный служить временным убежищем от афганских бед, превратился для Шарифы в тюрьму. Она не может покинуть его без разрешения мужа.

Первый год после второй женитьбы мужа Шарифа жила вместе с ним и его новой женой. Соня казалась Шарифе глупой и ленивой. Возможно, ленивой она не была, но Султан не разрешал ей и пальцем пошевелить. Шарифа готовила, подавала еду, стирала, заправляла постели. Первое время Султан мог на целый день запереться с Соней, только изредка требуя чая или воды. Из комнаты доносились шепот и смех, а иногда звуки, которые были для Шарифы что нож острый.

Она проглотила ревность и превратилась в образцовую жену. Родственницы и подруги говорили ей, что она могла бы занять первое место на конкурсе первых жен. Никто ни разу не слышал, чтобы она пожаловалась на небрежение мужа, поссорилась с Соней или злословила о ней.

По окончании медового месяца Султан покинул спальню и занялся делами, а женщины остались мозолить друг другу глаза. Соня пудрила носик, переодевалась из одного нового платья в другое, а Шарифа изображала добрую курицу-наседку. Она брала на себя самую тяжелую работу и со временем научила Соню готовить любимые блюда Султана, ухаживать за его одеждой, правильно подогревать воду для его купания – в общем, всему, что должна уметь хорошая жена, чтобы угодить мужу.

Но какой позор, какой позор! Хотя вторая и даже третья жена не редкость в Афганистане, новая женитьба мужа все равно считается унижением. Новый брак вешает на покинутую жену ярлык неполноценной. Шарифа переживала это именно так, тем более что муж явно показывал, что предпочитает младшую.

Шарифе нужно было придумать объяснение тому, отчего муж решил взять вторую жену. Такое объяснение, по которому виновной выходила бы не она, а непреодолимые внешние обстоятельства.

И вот она принялась рассказывать налево и направо, что у нее в матке нашли полипы, которые пришлось удалить, и что врачи запретили ей интимные отношения с мужем – иначе ее жизнь может оказаться в опасности. Она убеждала, что сама же и посоветовала мужу взять вторую жену и Соню ему выбрала сама. Как-никак он мужчина, говорила она.

Шарифе было не так стыдно признаваться в этой выдуманной болезни, как в том, что она, мать детей Султана, вдруг стала для него нехороша. С ее слов выходило, что он женился чуть ли не по рекомендации врачей.

Когда Шарифа бывала в ударе, то с сияющими глазами рассказывала, что любит Соню как родную сестру, а Сонина дочь Латифа ей все равно что собственная.

В отличие от Султана, многие мужчины-многоженцы распределяют свое внимание строго поровну: одну ночь проводят с одной женой, следующую – с другой, и так десятки лет. В семье нередко подрастают дети-ровесники. Матери орлиным взором следят за тем, чтобы их детям доставалось столько же внимания, сколько и отпрыскам другой жены, а им самим покупали столько же нарядов и подарков, сколько и сопернице. Бывает, жены так сильно ненавидят друг друга, что вообще не разговаривают. Другие примиряются с тем, что иметь несколько жен – это право мужчины, и могут даже стать добрыми подругами. В конце концов, обычно соперница становится второй женой не по своей воле, а по велению родителей. Трудно найти девушку, мечтающую о доле младшей жены пожилого мужчины. Ей, в отличие от первой жены, получившей мужа молодым, достается его старость. Случается и так, что ни одна из жен не любит мужа и все они только рады, если не приходится терпеть его в своей постели каждую ночь.

Красивые карие глаза Шарифы – красивее их нет в Кабуле, говаривал когда-то Султан, – тупо смотрят в пространство. С годами они утратили свой блеск, их окружила сеть морщинок, веки отяжелели. На светлой коже стали выступать пигментные пятна, которые Шарифа скрывает под слоем косметики. Ноги у нее коротковаты, но зато она может гордиться светлой кожей. В афганском обществе важнейшими признаками высокого положения в обществе всегда были высокий рост и светлая кожа. Шарифа уже давно упорно борется со старостью, ведь на самом деле она на несколько лет старше мужа – чего никто не знает. Но если седину можно закрасить, то печальные складки на лице не спрячешь.

Шаркающей походкой она ходит по комнате. С тех пор как муж забрал сыновей, делать стало совсем нечего. Ковры уже подметены, еда готова. Шарифа включает телевизор – там идет американский фантастический боевик: красивые сильные герои борются с драконами, чудовищами и живыми скелетами, и в конце темные силы, конечно же, оказываются поверженными. Шарифа внимательно следит за действием, хотя не понимает ни слова – она не знает английского. Досмотрев фильм, она звонит родственнице. Потом поднимается и подходит к окну. Со второго этажа дома открывается прекрасный вид на все происходящее в окрестных дворах. Все дворы окружены каменными заборами высотой в человеческий рост. Везде, как и у Шарифы, натянуты веревки, увешанные сохнущим бельем.

Но в Хайатабаде не обязательно видеть, чтобы знать. Сидя в своей комнате, можно с закрытыми глазами определить, что у соседей гремит пронзительная пакистанская поп-музыка, что где-то играют, а где-то плачут дети, услышать, как бранит их мать, как женщина выбивает ковер, а кто-то моет посуду, почуять, что кто-то из соседей рубит чеснок, а у кого-то подгорела еда.

Запахи и звуки дополняются слухами. В этой части города, где все следят за поведением соседей, толки распространяются как лесной пожар.

Шарифа делит старую развалюху и малюсенький зацементированный дворик с еще тремя семьями. Когда становится окончательно ясно, что Султана сегодня не будет, она наведывается к соседкам. Внизу сидят все женщины дома и несколько избранных гостей из соседних дворов. Каждый четверг здесь происходит религиозное собрание под названием назар. Женщины собираются помолиться и посплетничать.

Они потуже завязывают платки, укладывают молитвенные коврики по направлению к Мекке, встают на колени, припадают к земле, касаясь ее лбом и опираясь на предплечья, молятся, разгибаются, молятся, снова склоняются, и так четыре раза. Бога призывают молча, едва шевеля губами. Закончив, освобождают молитвенные коврики для других.

 
Во имя Аллаха, Всемилостивого и Милосердного.
Да славится Аллах, Господин над всем миром,
Он, Всемилостивый и Милосердный,
Он, Господин Судного дня.
Помоги нам, Господь,
Укажи правый путь!
Путь избранных Тобой для радости,
а не тех, кто вызвал
Гнев Твой или выбрал неверный путь.
 

Едва смолкает произносимая шепотом молитва, как женщины во весь голос принимаются судачить, перебивая друг друга. Они усаживаются на подушки, разложенные вдоль стен. Накрытый клеенкой пол уставлен чашками и пиалами. Хозяйка ставит перед гостьями чайник свежезаваренного чая с корицей и сахарный пирог из крошек печенья. Все закрывают лицо руками и молятся в последний раз, над пирогом раздается хор из приглушенных женских голосов: «Ла Элаха Эллаллаху Мухаммад-у-Расуллуллах!» («Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его!»)

Закончив молитву, женщины проводят руками по лицу. Начиная от носа, по лбу, сверху вниз по щекам по направлению к подбородку, пока руки не останавливаются у губ, как будто женщины собираются съесть свою молитву. Согласно старому поверью, передающемуся от матери к дочери, то, о чем ты попросила у Аллаха в назар, обязательно сбудется, если ты это заслужила. Молитвы идут прямиком к Аллаху, который решает, даровать свою милость или нет.

Шарифа молит Господа, чтобы Султан забрал ее с Шабнам в Кабул и все дети были бы с ней рядом.

После того как все попросили Аллаха исполнить их мечты, четверговый ритуал начинается по-настоящему. Чай с корицей, пирог и обмен последними новостями. Шарифа заводит было речь о том, что ожидает Султана с часу на час, но никто не слушает. На Сто третьей улице в Хайатабаде ее любовный треугольник давно уже перестал быть горячей темой. Героиней сплетен стала шестнадцатилетняя Салика. Два дня назад она совершила ужасное преступление и была посажена под домашний арест. Теперь она лежит на коврике, избитая, с кровоподтеками на лице и вспухшими красными полосами на спине.

Те, кто еще не знает всех подробностей истории, слушают осведомленных открыв рот.

Впервые Салика оступилась еще полгода назад. Однажды вечером к ней подошла дочь Шарифы Шабнам и с таинственным видом вручила записку. «Я обещала не говорить, кто ее послал, но это мальчик, – сказала девочка, приплясывая от возбуждения и осознания важности своей миссии. – Он боится признаться. Но я знаю, кто это».

За первой запиской последовали другие, с изображениями сердец, пронзенных стрелой, с I love you, написанным угловатым мальчишеским почерком, с восхвалениями ее красоты. Теперь в каждом парне Салике виделся таинственный автор записок. Она тщательно наряжалась, следила за тем, чтобы волосы всегда были гладкими и блестящими, и проклинала дядю, который заставляет ее носить длинный платок.

Однажды она получила записку, в которой говорилось, что завтра в четыре часа поклонник будет стоять у столба рядом с ее домом, одетый в красный свитер. В тот день, возвращаясь домой, Салика дрожала от возбуждения. Она принарядилась – надела светло-голубое бархатное платье и любимые украшения, золотые браслеты и тяжелые цепочки. Она шла рядом с подругой и едва осмелилась пройти мимо высокого юноши в красном свитере. Он стоял отвернувшись и не посмотрел на них.

После этого она сама принялась писать ему записки. «Завтра ты должен обернуться», – торопливо нацарапала она и украдкой передала письмо Шабнам, надежному и быстрому посыльному. Но и теперь он не хотел обернуться. Наконец, на третий день он мельком посмотрел на нее. У Салики оборвалось сердце. Ничего не видя перед собой, автоматически она проследовала дальше. Напряженное ожидание превратилось во влюбленность. Не то чтобы он был так уж хорош собой, но это был он, автор записок. Долгие месяцы они обменивались письмами и украдкой поглядывали друг на друга.

Это и был ее первый проступок – то, что она получала записки от юноши и – о ужас! – отвечала на них. Но числились за ней и другие прегрешения. Например, она влюбилась не в того, кого выбрали ей родители. Она знала, что ее избранник им не понравится. Он был из плохой семьи, без денег и без образования. В Хайатабаде все решает воля родителей. Сестра Салики вышла замуж после долгой борьбы с отцом. Она влюбилась вопреки желанию родителей и не собиралась отказываться от возлюбленного. История закончилась тем, что влюбленные выпили снотворное и их на «скорой помощи» отвезли в больницу – промывать желудок. Только тогда родители сдались.

Однажды судьбе было угодно свести Салику и Надима. В тот день мать уехала к родственникам в Исламабад, а дядя был занят до вечера. Дома оставалась одна лишь тетя. Салика сказала ей, что договорилась встретиться с подругой.

– А тебе разрешили? – спросила тетя.

Отец Салики в это время находился в Бельгии, в приемнике для беженцев, и ожидал вида на жительство, чтобы начать работать и посылать деньги, а в идеале – забрать всю семью к себе. Главой же семьи в его отсутствие был дядя.

– Мама сказала, что я могу идти, как только закончу работу по дому, – солгала Салика.

Но она пошла не к подруге, а на свидание с Надимом.

– Мы не можем здесь разговаривать, – быстро пролепетала она, как будто случайно столкнувшись с ним на углу улицы.

Он тормознул такси и толкнул ее внутрь. Салика сглотнула. Она еще ни разу не сидела в машине с посторонним мужчиной. Такси остановилось у парка – одного из немногих в Пешаваре, где могут гулять и мужчины, и женщины.

Спустя всего полчаса они сидят рядышком на скамейке и болтают. Надим строит грандиозные планы на будущее: он собирается купить магазинчик или заняться торговлей коврами. Салика до смерти напугана и думает только о том, как бы их не заметил кто-нибудь из знакомых. Не проходит и часа, как она возвращается домой. Но там уже поднялся настоящий переполох. Оказывается, Шабнам видела, как Надим посадил Салику в такси, и обо всем донесла Шарифе, которая, в свою очередь, известила тетку.

Как только Салика вошла в дом, тетка закатила ей оплеуху, заперла ослушницу в комнате и позвонила ее матери в Исламабад. После возвращения домой дяди вся семья собралась в комнате и потребовала от Салики признаний. Дрожа от гнева, дядя слушал историю о такси, парке и беседе на скамейке. Он принялся бить девушку по лицу, пока у той не пошла кровь.

«Что вы делали? Что вы делали? Говори, шлюха! – кричал дядя. – Ты позор для всей семьи! Черное пятно на нашей репутации. Паршивая овца». Голос его эхом отдавался по всей квартире, проникая и в открытые окна соседей. Скоро о преступлении Салики было известно всему дому.

Теперь преступница лежит взаперти в своей комнате и молит Аллаха о том, чтобы Надим посватался к ней, а родители разрешили ей выйти за него замуж, чтобы он нашел работу в магазине, торгующем коврами, и чтобы молодые смогли жить отдельно.

– Если уж она смогла сесть в такси с посторонним, значит, способна и на что похуже, – говорит Насрин, подруга тетки, бросая высокомерный взгляд на мать Салики. Насрин уплетает пирог за обе щеки и ждет реакции на свои слова.

– Бедняжка всего-навсего пошла в парк погулять. Не стоило из-за этого избивать ее до полусмерти, – говорит Ширин, врач.

– Не останови мы его, пришлось бы вызывать «скорую», – замечает Шарифа. – Она всю ночь напролет стояла во дворе на коленях и молилась. – Шарифа, мучимая бессонницей, могла наблюдать за страданиями несчастной девушки. – Так там и стояла, пока муэдзин не начал созывать народ на утренний намаз.

Женщины вздыхают, одна бормочет про себя молитву. Все они соглашаются с тем, что со стороны Салики было большой ошибкой пойти с Надимом в парк, но вот считать это серьезным преступлением или всего лишь легким проступком – тут их мнения расходятся.

– Какой позор, какой позор! – сетует мать Салики. – Чем я заслужила такую дочь?

Женщины обсуждают, что можно сделать в этой ситуации. Если Надим посватается, прегрешение девушки со временем забудется. Но мать Салики такой зять не устраивает. Он из бедной семьи, никогда не учился и по большому счету только и делает, что слоняется по улицам. Один раз устроился на ковровую фабрику, да и там не удержался. Если Салика выйдет за непутевого замуж, ей придется переехать к его родителям. Снимать жилье самостоятельно у молодых денег не хватит.

– Его мать – плохая хозяйка, – заявляет одна из женщин. – В доме вечно грязь и беспорядок. Она ленива и ходит куда хочет.

Другая женщина, постарше, помнит и бабушку Надима.

– Когда они еще жили в Кабуле, к ним в гости ходил кто попало, – рассказывает она и многозначительно добавляет: – Она принимала мужчин, даже когда была дома одна. И не обязательно родственников.

– При всем моем уважении к тебе, – говорит одна из женщин, обращаясь к матери Салики, – твоя Салика всегда казалась мне кокеткой. Все время намазанная, расфуфыренная. Тебе давно пора было догадаться, что у нее дурное на уме.

Наступает молчание, как будто присутствующие согласны с приговором, но из сострадания к матери не хотят этого показывать. Одна из женщин вытирает губы – пора уже заняться приготовлением обеда. Потом, одна за другой, женщины поднимаются и идут домой. Шарифа уходит в свою трехкомнатную квартиру. Она минует дворик, где томится наказанная Салика. Девушка пробудет взаперти, пока семья не придумает для нее подходящего наказания.

Шарифа вздыхает. Ей на ум приходит история ее невестки Джамили и постигшее ту наказание.

Джамиля происходила из хорошей семьи и была чиста и прекрасна как цветок. Брат Шарифы жил в Канаде и скопил там много денег, поэтому мог позволить себе посвататься за восемнадцатилетнюю красавицу. Сыграли пышную свадьбу: пятьсот человек гостей, роскошное угощение, ослепительно прекрасная невеста. Жениха Джамиля увидела впервые в день свадьбы – все устроили родители. Брат Шарифы, высокий худой мужчина сорока с лишним лет, специально приехал из Канады, чтобы жениться по афганскому обычаю. Медовый месяц длился две недели, а потом новобрачный уехал обратно, чтобы оформить визу для жены. А пока Джамиля должна была жить вместе с семьями двоих братьев Шарифы. Однако оформление визы непредвиденно затянулось.

Через три месяца Джамиля попалась. Позвонили из полиции. Оказалось, что видели, как какой-то мужчина влезает в ее окно.

Мужчину поймать не удалось, но зато – как доказательство преступной связи – братья Шарифы нашли его телефон в записной книжке мобильного Джамили. Семья Шарифы тут же расторгла брак и отослала провинившуюся домой. Там ее заперли одну в комнате на те два дня, что продолжался семейный совет.

Через три дня брат Джамили пришел в дом Шарифы сообщить, что его сестра умерла от электрошока – короткое замыкание в вентиляторе.

На следующий день ее похоронили. Море цветов, море печальных лиц. Мать и сестры были безутешны. Все сожалели, что прекрасной Джамиле был сужден столь короткий век.

Великолепные похороны, говорили все. Прямо как свадьба.

Честь семьи была спасена.

У Шарифы хранилась видеокассета со свадьбы, но однажды брат Джамили одолжил ее, да так и не вернул. Не должно было остаться никаких напоминаний о том, что свадьба вообще имела место. Однако Шарифе удалось сберечь пару фотографий. На них молодожены, серьезные и неловкие, разрезают свадебный пирог. Черноволосая Джамиля ослепительно хороша в своем непорочно белом платье и белой фате. Ни по взгляду, ни по изгибу алых губ невозможно догадаться об истинных ее чувствах.

Шарифа вздыхает. Конечно, Джамиля совершила ужасное преступление, но скорее по глупости, чем по испорченности.

«Она не заслужила смерти. Но на все воля Аллаха», – бормочет Шарифа и шепчет молитву.

Одного она не может понять. Этого семейного совета, на котором мать Джамили, ее собственная мать, решила убить свою дочь. Именно она, мать, в конце концов приказала троим сыновьям убить провинившуюся. Братья вместе вошли в комнату сестры. Вместе положили ей на лицо подушку и вместе держали, крепко, еще крепче, пока тело не перестало дергаться.

А потом вернулись к матери.

Самоубийство и песня

Женская тоска по любви в Афганистане является табу. И по строгим клановым кодексам чести, и по учению мулл она стоит вне закона. Молодые люди не имеют права встречаться, влюбляться и выбирать. Любовь здесь не имеет никакого отношения к романтике, напротив, это серьезное преступление, караемое смертью. Нарушителей правил хладнокровно убивают. Если казнят только одного из влюбленных, то это обязательно будет женщина.

Молодая женщина прежде всего предмет торговли или обмена. Брак – это контракт, заключаемый между семьями или внутри одной семьи. Главное, чтобы брак был выгоден клану, – о чувствах думают меньше всего. Афганские женщины на протяжении многих веков терпят страшную несправедливость. Об этом свидетельствуют их стихи и песни. Песни, которые не предназначены для чужих ушей, песни, чье эхо должно умереть в горах или пустыне.

Протест заключался в «самоубийстве или песне», пишет афганский поэт Сайед Бахудин Мажрух в книге о пуштунской женской поэзии. Этот сборник ему удалось составить при помощи свояченицы. Сам Мажрух погиб от руки фундаменталиста в 1988 году в Пешаваре.

Стихи или отдельные строчки передаются женщинами из уст в уста – у колодца, в поле, у печи. В них говорится о запретной любви – всегда замужней женщины к чужому мужчине – или о ненависти к мужу, обычно старику. Но стихи выражают и гордость за свою женскую сущность, за смелость, необходимую, чтобы оставаться женщиной. Этот жанр называется ландай, что означает «короткие». Обычно это всего несколько строк, кратких и ритмических, «напоминающих крик или удар ножом», по выражению Мажруха.

 
О вы, жестокие, вы видите, что старик
ложится в мою постель,
И еще спрашиваете, почему я плачу и
рву на себе волосы.
 
 
Боже мой! Ты послал мне мрачную ночь,
И снова дрожу я с головы до пят,
Потому что ложусь в ненавистную мне постель.
 

Но в стихах есть место и бунту, женщина рискует жизнью ради любви в обществе, где страсть находится под запретом и провинившимся неоткуда ждать пощады.

 
Дай мне руку, любимый мой, давай спрячемся в поле,
Чтобы любить или пасть под ударом ножа!
 
 
Я бросаюсь в реку, но вода не принимает меня.
Везет же мужу: меня всегда выкидывает на берег.
 
 
Завтра утром меня убьют из-за тебя.
Не говори, что ты меня не любишь.
 

Большинство этих вскриков повествует о разочарованиях и тоске по непрожитой жизни. Одна несчастная молит Аллаха о том, чтобы в следующей жизни Он сделал ее кем угодно, хоть камнем, но только не женщиной. Нигде нет ни проблеска надежды, наоборот, сквозной темой этой поэзии является безнадежность и отчаяние. Отчаяние тех, кто не пожил настоящей жизнью, не смог насладиться своей красотой, молодостью, радостями любви.

 
Я была прекрасна как роза.
Под тобой я пожелтела, как апельсин.
 
 
Раньше я не знала страданий.
Потому-то и выросла стройной, как сосна.
 

А еще эти стихи исполнены сладострастия. С бесстыдной откровенностью женщины прославляют свое тело, плотскую любовь, запретный плод, как будто желая шокировать мужчин, бросить вызов их мужественности.

 
Прижмись своим ртом к моему,
Но отпусти мой язык на волю, и он расскажет тебе
о любви.
 
 
Сначала обними меня, крепко-крепко,
А потом уж прикуешь себя к моим бархатным бедрам.
 
 
Мой рот – твой, не бойся, съешь его!
Он не из сахара и не растает.
 
 
Хочешь рот мой – бери его,
А кувшин мне ни к чему – я и так вся мокрая.
 
 
Знай, что ты обратишься в пепел,
Если хотя бы на миг заглянешь мне в глаза⁸.
 

Деловая поездка

Еще холодно. Первые лучи солнца упали на обрывистые каменистые горные кручи. В окружающем пейзаже преобладает цвет пыли – коричнево-серые тона. Склоны сплошь покрыты камнями – от булыжников, что, срываясь, грозят вызвать обвал, до мелкого гравия, – похрустывающими под копытами лошадей. Крепкая трава, пробивающаяся между камней, до крови режет ноги путникам: контрабандистам, беженцам и скрывающимся боевикам. Впереди веером разбегаются тропинки, исчезающие за камнями и холмами.

Мы находимся на контрабандистском пути из Афганистана в Пакистан. По нему провозят все – от опиума до ящиков с кока-колой и сигаретами. Эти тропинки протаптывали на протяжении столетий. Именно по ним талибы и боевики арабской «Аль-Каиды» выскользнули из Афганистана, когда поняли, что дело плохо, и просочились в Пакистан на контролируемые племенными кланами территории. По этим тропинкам они возвращаются, чтобы напасть на американских солдат – неверных, вторгшихся на святую мусульманскую землю. Пограничные районы не подчиняются ни афганским, ни пакистанским властям. По обе стороны границы живут пуштунские кланы, которые и контролируют каждый свой участок земли. Может показаться абсурдным, но подобное состояние безвластия закреплено пакистанским законом. По свою сторону границы пакистанские власти проложили асфальтовые дороги, и их юрисдикция простирается исключительно на эти пути сообщения и прилежащую нейтральную полосу в двадцать метров шириной. На всей остальной территории действует племенной закон.

Этим утром книготорговец Султан Хан тоже пересекает границу в обход пакистанских пограничников. Стражи государственных рубежей находятся менее чем в ста метрах от тропы. Но им остается только смотреть на людей, лошадей и тяжело груженных осликов, пока те не приближаются к шоссе. Ничего поделать они не могут.

Когда власти умывают руки, находится немало охотников взыскать с въезжающих «пошлину». Путников нередко останавливают вооруженные мужчины, обычно жители близлежащих деревень. Султан принял меры предосторожности. Деньги Соня зашила ему в рукава рубахи, вещи упрятаны в грязный мешок из-под сахара. В дорогу он надел самые старые шальвар-камиз, какие только нашлись дома.

Как и для большинства афганцев, пакистанская граница для Султана закрыта. То, что у него в Пакистане есть дом и бизнес, что там живут его родственники и ходит в школу его дочь, не имеет значения. Въезд запрещен. Под давлением международного сообщества Пакистан закрыл границу, чтобы не допустить на свои земли террористов и приверженцев Талибана. Бессмысленная затея, если учесть, что талибы и террористы и так не стали бы пересекать границу через контрольно-пропускные пункты с паспортом в руках. Они пользуются теми же тропинками, что и Султан во время своих деловых поездок. Этим путем в Пакистан из Афганистана ежедневно въезжают тысячи людей.

Лошади с трудом одолевают подъем. Султан восседает на лошадиной спине, седла нет. Даже в самой старой своей одежде он выглядит элегантно, борода по обыкновению ухожена, маленькая феска сидит на голове как влитая. Даже когда он в страхе цепляется за поводья, то производит впечатление изысканного господина, отправившегося на прогулку в горы полюбоваться живописными видами. Но чувствует он себя неуверенно. Один неверный шаг – и можно свалиться в пропасть. Лошадь же спокойно взбирается по знакомой тропке, как будто и не чувствуя человека на спине. Конец драгоценного мешка из-под сахара Султан крепко-накрепко намотал на руку. В мешке лежат книги, что он собирается пиратским манером отпечатать в Пакистане, и черновик контракта, который, как он надеется, станет контрактом его жизни.

Вместе с Султаном едут другие афганцы, желающие попасть в закрытую страну. Женщины в парандже, боком сидящие на лошадиных спинах, решили навестить родственников. Рядом скачут студенты, праздновавшие с семьей религиозный праздник Эйд⁹, а теперь возвращающиеся в университет в Пешавар. Возможно, затесалась сюда и парочка-другая контрабандистов или бизнесменов. Султан не задает лишних вопросов. Он думает о своем контракте, пытается сосредоточиться на поводьях и проклинает про себя пакистанские власти. Сначала надо день ехать в машине от Кабула до границы, потом ночевать на заплеванном пограничном пункте, а потом еще целый день тащиться на лошади, пешком и в пикапе. По главной дороге путь от границы до Пешавара занимает всего час. Султану кажется унизительным, что с ним обращаются как с недочеловеком и вынуждают тайком перебираться через границу. По его мнению, после всего, что Пакистан сделал для талибов, после всей поддержки, оказанной бывшему режиму – денежной, военной, политической, – в одночасье превратиться в лакеев США и закрыть границы – чистое лицемерие.

За исключением Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов, Пакистан единственный официально признал правительство талибов. Правящей верхушке было выгодно, чтобы у власти в Афганистане оставались пуштуны, которые проживают и на территории Пакистана, а потому находятся в сфере его влияния. Талибан практически полностью состоял из пуштунов, самой многочисленной этнической группы в Афганистане: к ним принадлежит около сорока процентов населения. Вторая по величине народность, таджики, проживает на севере страны. Каждый четвертый афганец – таджик. Северный альянс, что так упорно сражался с талибами, а после 11 сентября получил значительную помощь американцев, в основном является таджикской группировкой. Пакистанцы относятся к таджикам с большим недоверием. Теперь, после падения Талибана и усиления влияния таджиков, пакистанцы убеждены, что их окружают одни враги: Индия на востоке, Афганистан на западе.

Но в самом Афганистане национальная нетерпимость не получила широкого распространения. Конфликты, как правило, провоцирует борьба за власть между разными полевыми командирами, которые натравливают племена друг на друга. Таджики боятся, что если пуштуны получат слишком много власти, то в следующий раз, когда вспыхнет война, они начнут резать таджиков. По той же причине пуштуны опасаются таджиков. То же самое можно сказать и о взаимоотношениях узбеков и хазара, живущих на северо-западе страны. Нередки и военные столкновения между полевыми командирами, принадлежащими к одной этнической группе.

Султана мало волнует, чья кровь течет в его и чужих жилах. Как и многие другие, он смешанного происхождения: отец был таджиком, мать – пуштункой. Первая жена – пуштунка, вторая – таджичка. Формально он считается таджиком, поскольку национальная принадлежность передается по отцовской линии. Он знает оба языка – пушту и дари, диалект персидского, на котором говорят таджики. Султан считает, что афганцам давно пора покончить с войнами и вместе поднимать страну. Когда-нибудь, мечтает он, Афганистану удастся догнать соседей. Но пока будущее выглядит не слишком радужно. Султан недоволен соотечественниками. В то время как он усердно трудится над расширением бизнеса, другие не могут придумать ничего лучше, как потратить накопленное на путешествие в Мекку. Перед отъездом в Пакистан у Султана состоялся разговор с двоюродным братом Вахидом, хозяином небольшого магазина автозапчастей. И вот этот Вахид, которому едва-едва удается окупить затраты на торговлю, несколько дней назад заявляется к Султану в магазин и сообщает, что наконец-то накопил денег на авиабилет в Мекку.

– Ты думаешь, молитвы тебе помогут? – насмешливо интересуется Султан. – В Коране написано, что мы должны трудиться и сами решать свои проблемы, добывать желаемое потом и кровью. Но мы, афганцы, слишком ленивы, нам нужно обязательно обратиться к кому-то за помощью – к Западу ли, к Аллаху.

– Но в Коране написано также, что мы должны славить Господа, – возразил Вахид.

– Если бы пророк Мухаммед слышал все эти призывы, вопли и молитвы, к нему обращенные, он бы плакал горькими слезами, – продолжал Султан. – Можно сколько угодно биться лбом о землю, но Афганистана этим не подымешь. Все, что мы умеем, – это кричать, молиться и воевать. Но если люди не работают, никакие молитвы им не помогут. Мы не имеем права ждать милости Всевышнего! – восклицал Султан, распаляясь от собственного красноречия. – Только и делаем, что бездумно бродим в поисках какого-нибудь святого, вместо того чтобы засучить рукава!

Он знал, что провоцирует двоюродного брата, но для Султана работа важнее всего в жизни. Этому он пытался научить сыновей и сам стремился жить в соответствии со своими словами. Поэтому он забрал сыновей из школы: пусть поработают в магазине, они должны помочь ему построить книжную империю.

– Паломничество в Мекку – это одно из пяти оснований ислама, – возражал брат. – Правоверный мусульманин должен признавать существование Аллаха, молиться, держать пост, раздавать милостыню и хотя бы раз в жизни побывать в Мекке.

– Возможно, мы все когда-нибудь сможем съездить в Мекку, – сказал под конец Султан. – Но прежде мы должны это заслужить, и ехать туда надо не с просьбами к Аллаху, а в знак благодарности.

Вахид, облаченный в белые одеяния пилигрима, сейчас, наверное, на пути в Мекку, думает Султан. Он усмехается и вытирает пот со лба. Солнце достигло зенита. Наконец-то тропа начинает спускаться под гору. Внизу виднеется маленькая долина, где на тележной дороге ждет несколько пикапов. Это машины для переправы через Хайберский проход, их хозяева неплохо зарабатывают на перевозке нежеланных гостей в страну. Когда-то здесь проходил Великий шелковый путь, соединявший две крупнейшие цивилизации прошлого, Китай и Рим. По нему на запад везли шелк, а обратно на восток – золото, серебро и шерсть.

Вот уже более двух тысяч лет, как всякого рода незваные гости пытаются овладеть Хайберским проходом. Через этот перевал завоеватели: персы, греки, моголы, монголы, афганцы и англичане – пытались проникнуть в Индию. В VI веке до нашей эры персидский царь Дарий I занял значительную часть Афганистана, а потом, перебравшись через Хайберский проход, дошел до реки Инд. Два века спустя пришел черед Александра Великого и его армии пробиваться через перевал, в самом узком месте которого может пройти только один верблюд с грузом или две лошади, прижавшиеся вплотную друг к другу. Чингисхан частично разрушил Великий шелковый путь, в то время как миролюбиво настроенные путешественники вроде Марко Поло просто шли по следам караванов на восток.

Со времен Дария I и вплоть до XIX века, когда Хайбер заняли англичане, местные горные племена пуштунов оказывали отчаянное сопротивление завоевателям. После 1947 года, когда англичане ушли, контроль над перевалом и всем горным районом до самого Пешавара вновь перешел к местным племенам. Самым могущественным из них считаются африди, прославленные воины.

Даже после пересечения пакистанской границы первое, что напоминает о себе, это оружие. Вдоль шоссе на пакистанской стороне через равные промежутки можно прочесть надпись: «Хайбер райфлз», высеченную на скале или намалеванную на грязных каменных плитах. «Хайбер райфлз» – это название фирмы по производству ружей, а также местного племенного ополчения, отвечающего за безопасность в регионе. Деревня рядом с границей известна своим «черным» рынком, где можно недорого купить оружие и гашиш. Здесь никто не интересуется, есть ли у покупателя лицензия, но тот, кто попадется с нелегально приобретенным оружием на территории Пакистана, рискует надолго угодить в тюрьму. Среди глинобитных домиков возвышаются огромные роскошные дворцы, построенные на грязные деньги. Небольшие каменные крепости и традиционные пуштунские дома, окруженные высокими глинобитными стенами, рассыпаны по горному склону. Кое-где пейзаж нарушают бетонные стены – это так называемые драконьи зубы, укрепления, возведенные во время Второй мировой англичанами, опасавшимися танкового наступления немецких войск на Индию. В этих диких местах, худо-бедно контролируемых местными кланами, нередки случаи похищения иностранцев, поэтому правительству пришлось пойти на ряд строгих мер. Даже по пешаварскому шоссе, которое патрулируется частями регулярной армии, иностранцам запрещено передвигаться без охраны. Всю дорогу до Пешавара охранники держат заряженное оружие на коленях. Без нужных бумаг и вооруженного охранника иностранцы также не могут выехать из Пешавара в сторону афганской границы.

* * *

После пары часов езды по узким дорогам между скалами и обрывами Султану опять приходится пересесть на лошадь, и только еще через несколько часов он наконец спускается в долину, где виднеется Пешавар. Он садится в такси и едет до Сто третьей улицы в пригороде Хайатобад.

На улице уже смеркается, когда Шарифа слышит стук в дверь. Значит, он все-таки приехал. Она сбегает по ступенькам вниз, открывает. Он стоит в дверях, грязный и усталый. Отдает мешок из-под сахара и заходит следом за ней в дом.

– Поездка прошла хорошо?

– Природа там просто потрясающая, – отвечает Султан. – И удивительно красивые закаты.

Пока он моется, жена готовит ужин и расстилает скатерть на полу между мягких подушек. Султан, чистый, в свежевыглаженной одежде, выходит из ванной. Он выражает недовольство стеклянными тарелками, которые поставила Шарифа.

– Я не люблю стеклянных тарелок. Они выглядят как дешевка, – говорит он. – Барахло, купленное на грязном базаре.

Шарифа заменяет стекло фарфором.

– Вот так-то лучше, на них и еда кажется вкуснее, – говорит Султан.

Он рассказывает последние новости из Кабула, она – из Хайатабада. Супруги не виделись несколько месяцев. Они разговаривают о детях, о родственниках, строят планы на предстоящие несколько дней. В каждый свой приезд в Пакистан Султан обязан нанести множество визитов вежливости тем из родственников, кто еще не вернулся в Афганистан. Сначала он должен посетить тех, у кого за время его отсутствия умер кто-то из семьи. Потом ближайшую родню и дальше по степени родства – скольких успеет за время своего пребывания в городе.

Султан вздыхает при мысли о всех родичах Шарифы – сестрах, братьях, зятьях, свекрах и свекровях сестер, двоюродных братьях и сестрах, – которых ему придется навестить. Невозможно держать в тайне его приезд, в этом городе все всегда знают всё. К тому же эти визиты вежливости – единственное, что еще осталось Шарифе от брака. Если она чего и вправе требовать, так только того, чтобы муж поддерживал хорошие отношения с ее родственниками и обращался с ней как с женой, пока они в гостях. Когда все визиты распланированы, Шарифа выкладывает последние новости о соседях снизу, то есть о злоключениях Салики.

– Знаешь, что такое шлюха? – говорит Султан, возлежа на подушках что твой римский император. – Вот она шлюха и есть.

Шарифа не соглашается, Салика ведь даже ни разу не была с юношей наедине.

– Но мысли-то у нее соответствующие, – настаивает Султан. – Если она пока еще и не потаскуха, то легко может стать ею. Выбрала себе никчемного парня, который никогда не сможет найти работу. И откуда тогда у нее возьмутся деньги на ее любимые украшения и красивую одежду? Если кастрюля не прикрыта крышкой, в нее может попасть все что угодно. Грязь, земля, пыль, насекомые, палые листья, – продолжает Султан. – Вот и семья Салики как эта кастрюля без крышки. И на них сыпалась всякая грязь. Отец далеко, и даже когда вроде бы жил с ними, дома почти не появлялся. Теперь он уже три года как беженец в Бельгии, а все еще не выправил нужные бумаги, чтобы взять к себе семью, – фыркает Султан. – Тоже никчемный человек. Не успела Салика научиться ходить, как начала искать себе жениха. И случайно ей подвернулся этот нищий ничтожный Надим. Но сначала-то она пыталась заарканить нашего Мансура, помнишь? – спрашивает он жену. Теперь и книготорговец поддался желанию посплетничать.

– Да, и ее мать тоже принимала в этом участие, – припоминает Шарифа. – Все время спрашивала, не пора ли нашему мальчику жениться. Я всегда отвечала, что еще рано, ему надо учиться. Меньше всего мне нужна была такая никчемная и самонадеянная невестка, как Салика. Когда приехал твой брат Юнус, они и его стали изводить этими вопросами, но и он ни за что не взял бы за себя дешевку вроде Салики.

Тема преступлений Салики наконец-то исчерпана. Однако у супругов хватает родственников, которым можно перемыть косточки.

– Как дела у твоей двоюродной сестры? – громко смеясь, интересуется Султан.

Одна из двоюродных сестер Шарифы провела всю жизнь, ухаживая за родителями. Когда те умерли, ей было сорок пять лет, и братья выдали ее замуж за вдовца, который искал мать своим детям. Султану никогда не надоедает вспоминать эту историю.

– После свадьбы она совершенно изменилась. Наконец-то стала женщиной, – насмехается он над кузиной. – Но детей так и не появилось, видимо, месячная болезнь у нее прекратилась еще до свадьбы. А это значит, что у нее не было ни ночи передышки!

– Должно быть, так, – вставляет слово Шарифа. – А помнишь, до свадьбы она выглядела такой тощей и высохшей. А теперь ее не узнать, небось вообще не просыхает, – хохочет она. Высказывая столь смелые заявления, Шарифа прикрывает рот ладонью и трясется от смеха.

Растянувшись на подушках перед тарелками с остатками еды, супруги как будто опять обрели былую близость.

– А помнишь, у тебя была тетка, за которой ты подсматривала в замочную скважину? В конце концов ее совсем согнуло, потому что муж любил делать это сзади, – смеется Султан.

За одной историей следует другая. Султан и Шарифа лежат на полу и по-детски смеются над бурной половой жизнью своих родственников.

На первый взгляд может показаться, что никто в Афганистане и не помышляет о сексе. Женщины прячутся под паранджой, да и под ней длинные свободные одежды. Длинные штаны, длинные рубахи; даже на тех, что носят дома, редко увидишь вырез. Женщины и мужчины, не являющиеся членами одной семьи, не имеют права находиться в одном помещении. Им нельзя есть вместе, нельзя разговаривать. В деревнях даже свадьбы мужчины и женщины празднуют раздельно, раздельно танцуют и веселятся. Но это только на поверхности. А в глубине кипят настоящие страсти. Под угрозой смертной казни люди в Афганистане все равно заводят любовников и любовниц, как и повсюду в мире. В городах есть проститутки, к которым ходят юноши и молодые мужчины, пока не дождутся своей невесты.

Сексуальность занимает важное место в афганских мифах и легендах. Султан особенно любит истории, рассказанные восемнадцать веков назад поэтом Руми в книге «Маснави». На примере секса Султан доказывает, что человек не должен бездумно повторять то, что делают другие. Он рассказывает Шарифе:

– У одной вдовы был осел, которого она очень любила. Осел всегда слушался приказов и отвозил ее, куда она пожелает. Она же кормила его отменной едой и бережно ухаживала за ним. Но вот животное начало хиреть и быстро уставать. Да и аппетит совсем потеряло. Вдова недоумевала, в чем дело, и как-то раз зашла ночью в хлев посмотреть, нормально ли осел спит. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что в хлеву на сене лежит служанка, а осел на ней. Так повторялось ночь за ночью, вдову стало разбирать любопытство, и она решила попробовать это дело сама. Она отослала служанку на пару дней домой и улеглась под осла на сено. Когда служанка вернулась, то нашла вдову мертвой. К своему ужасу, она увидела, что вдова, в отличие от нее, не надела на член осла кусочек тыквы, чтобы укоротить его, прежде чем предаться удовольствию. Кончика было более чем достаточно.

Отсмеявшись, Султан поднимается с подушек, поправляет камиз и отправляется просмотреть свою электронную почту. Американские университеты просят выслать номера журналов за семидесятые годы, ученые интересуются древними рукописями, а типография в Лахоре прислала новую калькуляцию стоимости печатания открыток с учетом недавнего повышения цен на бумагу. Открытки для Султана – главный источник дохода, за один доллар он получает шестьдесят готовых открыток, а продает их потом по три за доллар. Теперь, когда Талибана больше нет и он может торговать чем хочет, все идет как по маслу.

Следующий день уходит на изучение корреспонденции, посещение книжных магазинов, почтамта, отправление и получение посылок и на нескончаемые визиты вежливости. Сначала Султан навещает двоюродную сестру, чтобы принести свои соболезнования, – ее муж умер от рака, затем следует более приятный визит – к двоюродному брату, ненадолго приехавшему домой из Германии, где тот работает разносчиком пиццы. Саид, брат, раньше служил авиаинженером в «Ариана эйр», когда-то славной афганской авиакомпании. Теперь Саид подумывает вернуться с семьей домой, в Кабул, и попробовать вновь устроиться на старую работу в «Ариане». Но сначала он хочет накопить немного денег. Развозить пиццу в Германии – гораздо более прибыльное дело, чем работать авиаинженером в Афганистане. К тому же он еще не придумал, как решить семейную проблему, которая возникнет сразу по возвращении домой. В Пешаваре у него жена и дети, в Германии он живет с женой номер два. Если он вернется в Кабул, им придется жить всем вместе. Эта перспектива его угнетает. Пока первая жена закрывает глаза на существование второй. Она ее никогда не видела, муж аккуратно посылает деньги домой. Но что будет, когда они все съедутся?

У Султана в Пешаваре настали нелегкие деньки. Одного родственника выставили из дома, который он снимал; другому нужен капитал, чтобы начать новый бизнес; третий просит денег в долг. Султан редко одалживает родственникам деньги. А они часто у него просят, во время тех же визитов вежливости, зная, как хорошо у него идут дела. Но Султан обычно отвечает отказом, по его мнению, большинство просто лентяи и должны справляться самостоятельно. В любом случае они должны показать, на что годны, а мало кто способен удовлетворить строгим требованиям Султана.

Во время совместных визитов супругов обязанность поддерживать разговор берет на себя Шарифа. Она рассказывает разные истории, вызывая улыбки и смех. Султан обычно сидит и слушает. Время от времени он вставляет пару слов о рабочей морали или о своем бизнесе. Но когда Султан дает знак, что пора уходить, оба тут же встают и прощаются, ведя за собой Шабнам. Молча идут они в темноте угольно-черных от грязи улиц Хайатобада, переступая через мусор, вдыхая резкий запах, доносящийся из подворотен.

Однажды вечером Шарифа принарядилась особо, чтобы посетить неких дальних родственников. Настолько дальних, что в любом другом случае они бы не попали в список визитов, хотя и живут всего в двух кварталах. Шарифа выступает в лодочках на высоченном каблуке, Султан и Шабнам, держась за руки, не спеша бредут за ней.

Их ждет радушный прием. Хозяева выставляют на стол сушеные фрукты и орехи, карамель и чай. Сначала идет обмен любезностями и последними новостями. Дети слушают родителей. Шабнам щелкает фисташки и скучает.

Но одной из девочек, тринадцатилетней Белкизы, нет на месте. Она знает, что ей нельзя появляться на людях, потому что она и есть цель визита.

Шарифа уже приходила сюда по тому же делу, на сей раз Султан неохотно составил ей компанию, чтобы показать, насколько серьезно они относятся к сватовству. Они выступают от имени Юнуса, младшего брата Султана. Он обратил на Белкизу внимание еще несколько лет назад, когда жил беженцем в Пешаваре. Она тогда была еще совсем ребенком. Он попросил Шарифу посвататься от его имени. Сам он ни разу не говорил с девочкой.

Отвечали им всегда одно и то же: Белкиза слишком молода. Зато родители были готовы отдать за Юнуса свою старшую дочь, двадцатилетнюю Ширин. Но Юнуса это не устраивало: старшая сестра далеко не так красива, как Белкиза, да и слишком уж очевидно выказывала свое благоволение, как ему казалось. Все время вертелась вокруг, когда он приходил в гости. А однажды даже позволила ему подержать свою руку, когда никто не видел. Это, по мнению Юнуса, плохой знак: приличные девушки так не делают.

Все-таки родители долго надеялись пристроить за Юнуса старшую дочь – он хорошая партия. Когда у Ширин появились другие женихи, родители пошли к Султану и предложили девушку Юнусу в последний раз. Но Юнусу Ширин была не нужна, он положил глаз на Белкизу и не собирался менять свое мнение.

Несмотря на неизменный отказ, Шарифа возвращалась вновь и вновь, чтобы просить руки Белкизы. В этом не было ничего неприличного, напротив, так она показывала, насколько серьезно семья относится к сватовству. Старая пословица гласит, что мать жениха должна ходить в дом невесты, пока подошвы туфель не станут тоньше чесночной шелухи. Поскольку мать Юнуса, Бибигуль, находилась в Кабуле, эту задачу взяла на себя его невестка Шарифа. Она расхваливала достоинства Юнуса: он и свободно говорит по-английски, и занимается книготорговлей вместе с Султаном, так что Белкиза никогда ни в чем не будет нуждаться. Но Юнусу скоро должно было исполниться тридцать лет.

Слишком он стар для Белкизы, посчитали родители.

Мать Белкизы была заинтересована в другом молодом человеке из семейства Хан, шестнадцатилетнем сыне Султана Мансуре. «Если ты предложишь нам Мансура, мы согласимся не раздумывая», – сказала она.

Но это уже не входило в планы Шарифы. Мансур был всего на пару лет старше Белкизы и ни разу даже не посмотрел на нее. Шарифа считала, что сыну еще рано жениться. Ему надо учиться, посмотреть мир.

«К тому же я не верю, что ей тринадцать, – говорила она позже своим подругам. – Уверена, что ей как минимум пятнадцать».

Белкиза на минутку заходит в комнату, чтобы и Султан мог ее увидеть. Она высокая и стройная, на вид ей больше тринадцати лет, одета в темно-синий бархатный костюм. Девушка неловко и застенчиво садится возле матери. Белкиза отлично знает, зачем пожаловали гости, и чувствует себя явно не в своей тарелке.

«Она плакала, она не хочет», – говорят Султану с Шарифой старшие сестры. Белкиза сидит, опустив глаза.

Шарифа смеется. Если невеста не хочет замуж, это хороший знак. Значит, у нее чистое сердце.

Через несколько минут Белкиза поднимается и покидает комнату. Мать извиняется за нее, объясняя, что завтра у нее контрольная по математике. Но вообще-то невеста и не должна присутствовать во время торга. По обыкновению, стороны сначала прощупывают друг друга и потом только начинают разговор о деньгах. Сколько получат родители невесты, насколько дорогой должна быть свадьба, платье, цветы. Все расходы берет на себя семья жениха. Приход Султана придает словам вес, потому что именно он располагает деньгами.

Распрощавшись с родителями Белкизы и так ни о чем и не договорившись, Султан и Шарифа спокойно бредут домой, дыша свежестью мартовского вечера. На улице тихо.

«Мне эта семья не нравится, – говорит Султан. – Они жадные».

В особенности ему не нравится мать Белкизы. Она вторая жена главы семьи. Тот женился вторично, потому что у первой жены не было детей, и новая супруга начала так изводить старую, что та была вынуждена уйти жить к брату. О матери Белкизы ходят неприятные слухи. Она скупа, ревнива, мелочна. Ее старшая дочь вышла замуж за родственника Султана, который потом рассказывал, что свадьба оказалась настоящим кошмаром: невеста все время жаловалась, что и еды мало, и украшений недостаточно.

«Яблоко от яблони недалеко падает. Какова мать, такова и дочь», – заключил Султан.

Но все же неохотно добавил, что если уж девушка позарез нужна Юнусу, придется постараться.

«К сожалению, я уверен в том, что в конце концов они согласятся: слишком мы хороши для них, чтобы они захотели нас упустить».

Отдав должное семейным обязанностям, Султан наконец может заняться тем, ради чего, собственно, и приехал в Пакистан – печатать книги. Однажды ранним утром он приступает к следующему этапу поездки – отправляется в Лахор, город типографий, издательств и переплетных мастерских.

Он упаковывает в маленький чемоданчик самое необходимое: смену белья, шесть книг и календарь. Деньги, как и всегда во время путешествий, надежно зашиты в рукава. День обещает быть жарким. На автовокзале в Пешаваре шумит людское море, здесь и отъезжающие всех мастей, и автоперевозчики, стремящиеся перекричать друг друга: Исламабад, Карачи, Лахор! Рядом с каждым автобусом стоит человек и выкликает названия. Расписания не существует, автобусы уходят по мере наполнения. Перед отправлением внутрь заходят торговцы, предлагающие орехи, семечки подсолнуха в бумажных фунтиках, печенье и чипсы, газеты и журналы. Нищие довольствуются тем, что просовывают руки в открытые окна.

Султан не обращает на них внимания. Что касается милостыни, тут он следует совету пророка Мухаммеда, который толкует таким образом: сначала надо позаботиться о себе, потом о ближайших родственниках, затем о дальних, после о соседях и в последнюю очередь о незнакомых бедняках. Случается, он сует пару афгани нищему в Кабуле, чтобы не путался под ногами, но пакистанские нищие – последние, кому он стал бы помогать. Пусть пакистанцы сами разбираются со своими бедняками.

Он сидит на заднем сиденье автобуса, стиснутый со всех сторон, зажав чемодан между ног. В чемодане лежит листочек бумаги с проектом, который может стать начинанием всей его жизни. Он собирается печатать новые учебники для афганских детей. Когда этой весной открылись школы, оказалось, что в стране практически нет учебных материалов. Учебники, отпечатанные правительством моджахедов и талибами, никуда не годились. Скажем, вот как первоклашек учили алфавиту: «„Дж“ – джихад, наша цель; „И“ – Израиль, наш враг; „К“ – „калашников“, мы победим; „М“ – моджахеды, наши герои; „С“…»

Даже в учебниках по математике главное внимание уделялось войне. Мальчики – потому что Талибан печатал учебники только для мальчиков – учились счету не на яблоках и пирожках, а на пулях и автоматах Калашникова. Задача, например, могла выглядеть следующим образом: «У маленького Омара есть автомат и три магазина патронов. В каждом магазине по двадцать патронов. Он использует две трети своих патронов и убивает шестьдесят неверных. Сколько неверных убивает он одним патроном?»

Учебники коммунистических времен тоже не подходили. Там в задачках говорилось о равноправии и разделе земли. Счастливые колхозники под красными флагами вели детей прямо к коммунизму.

Султан хотел вернуть в обращение учебники времен Захир Шаха, короля, который стоял во главе Афганистана в течение сорока сравнительно мирных лет, пока его не свергли в 1973 году. Книготорговец нашел старые книги, которые мог бы заново отпечатать: сборники басен и рассказов для уроков персидского, учебники по математике, где один плюс один равняется два, и учебники истории, лишенные какой-либо идеологической направленности, кроме небольшой дозы невинного национализма.

Финансирование проекта взяла на себя ЮНЕСКО. Представители ее выразили желание встретиться с Султаном, как с одним из крупнейших книгоиздателей Кабула, и по возвращении из Лахора ондолжен был изложить им свои условия. На листочке, хранящемся в жилетном кармане, он набросалданные о ста тринадцати учебниках – формат и количество страниц. Выделяемый бюджет составлял два миллиона долларов. В Лахоре он собирался подыскать типографию, предоставляющую самые выгодные условия. Потом он возвращается в Кабул и начинает бороться за золотой контракт. Довольный, Султан размышляет, какие процентыс обещанных двух миллионов может запросить себе, и решает, что жадничать не стоит. Этот контракт, если он его заполучит, обеспечит его работой на много лет вперед. Надо ведь будет не только печатать новые книжки, но и переиздавать старые, думает Султан, пока мимо проносятся равнины и поля. Дорога, по которой он едет, спроектирована еще англичанами – важнейшая магистраль между Кабулом и Калькуттой. По мере приближения к Лахору жара усиливается. Султан начинает потеть в своем жилете из домотканого сукна, более пригодного для температур афганского плоскогорья. Он проводит рукой по практически лысому черепу и вытирает лицо платком.

Помимо ста тринадцати учебников Султан планирует напечатать и несколько книг за свой счет. После того как в Афганистан хлынули журналисты, сотрудники гуманитарных организаций и иностранные дипломаты, резко вырос спрос на английские книги о стране. Султан не импортирует книги из-за границы, он печатает их самостоятельно.

Пакистан – это настоящий рай для пиратских издательств. Здесь их никто не контролирует, авторские права и отчисления мало кого волнуют. За один доллар Султан может напечатать книгу, которую позже продаст за двадцать или тридцать. Бестселлер Ахмеда Рашида «Талибан» Султан переиздавал уже несколько раз. Среди иностранных солдат особой популярностью пользуется книга «Моя секретная война» – воспоминания русского солдата о катастрофической оккупации Афганистана в 1979–1989 годах. Эта история в корне отличается от военных будней солдат международных войск, патрулирующих улицы Кабула и иногда заглядывающих в магазин Султана купить открытку или книгу о старых афганских войнах.

Автобус въезжает на лахорский автовокзал. Жара пышет в лицо. Народу – не протолкнуться. Лахор – это оплот культуры в Пакистане, деятельный и грязный город, смахивающий на лабиринт. В силу расположения – посреди равнины, никаких естественных укреплений поблизости – Лахор неоднократно завоевывали, разрушали и отстраивали заново. Но в мирные промежутки правители приглашали в город ведущих поэтов и писателей эпохи, почему он и приобрел известность как город книг и искусства, несмотря на то что дворцы, куда звали поработать мастеров пера, регулярно сравнивали с землей.

Султан обожает книжные рынки Лахора, здесь ему удалось совершить немало удачных покупок. Мало что так способно порадовать его сердце, как обнаруженная среди пыльных развалов ценная книга, которую он приобретает за гроши. Султан божится, что обладает крупнейшей в мире коллекцией книг об Афганистане – библиотекой, состоящей из восьми-девяти тысяч заглавий. Его интересует буквально все – от древних мифов и легенд до старинной поэзии, от романов, биографий, современной политической литературы до словарей и энциклопедий. Он прямо-таки светится от радости, когда ему попадается книга, которой нет в его коллекции или о существовании которой он раньше не знал.

Но на этот раз ему некогда прочесывать книжные развалы. Он встает рано на рассвете, переодевается в чистое, приводит в порядок бороду и надевает на голову феску. Перед ним стоит святая задача – напечатать книги для афганских детей. Султан отправляется в типографию, услугами которой пользуется чаще всего. Там его встречает Талха. Этот молодой человек – печатник в третьем поколении. Проект Султана его не особенно заинтересовал: слишком уж масштабный.

Пока Султан пьет предложенный ему чай с молоком, Талха в задумчивости поглаживает бороду.

«Я бы охотно взял на себя часть заказа, но сто тринадцать заглавий! Да на это понадобится целый год».

Срок Султана – два месяца. Под шум станков, пробивающийся сквозь тонкие стены маленького кабинета, он пытается убедить Талху, чтобы тот отложил выполнение остальных заказов.

«Невозможно», – говорит Талха.

Хотя Султан и ценный клиент, да и печатание книг для афганских детей, безусловно, дело святое, подводить других заказчиков тоже нельзя. Он все же соглашается прикинуть, сколько это может стоить – где-то от тридцати эре¹⁰ и выше за один учебник, по его подсчетам. Стоимость зависит от качества бумаги, способа печати и переплета. Талха делает подсчеты для всех характеристик и форматов и составляет длинный список. Султан прищуривается. Он считает в уме дни и недели, доллары и рупии. Он немного приврал относительно сроков, чтобы Талха подсуетился и на время отложил другие книги.

«Помни, через два месяца все должно быть готово, – говорит он. – Если не уложишься в срок, сделка сорвется, ясно?»

Обсудив вопрос с учебниками, они договариваются относительно новых поступлений в книжные магазины Султана. Снова начинаются подсчеты стоимости, размера тиража и вычисление сроков. Книги, которые Султан привез с собой, печатаются непосредственно с оригинала. Переплет расшивают, разделяют страницы и копируют их. С копий делают печатные формы на больших металлических пластинах. Если печать многоцветная, требуется изготовить несколько печатных форм, для каждого цвета – свою. Оттиски с них делают поочередно, один поверх другого. Формы вставляют в станок и принимаются за печать. Здесь еще используют допотопные, так называемые полуавтоматические станки. Один работник закладывает в такой станок листы бумаги, другой сидит на корточках у другого конца, достает оттиски и сортирует их. В глубине комнаты мурлычет радио – передают репортаж с крикетного матча между командами Пакистана и Шри-Ланки. На стене висит непременное изображение Мекки, под потолком качается лампа, облепленная дохлыми мухами. Желтые струйки кислоты, используемой для протравливания форм, сбегают по полу в канализационное отверстие.

Осмотрев мастерскую, Талха и Султан усаживаются в кабинете на пол и начинают обсуждать оформление обложек. Султан выбрал сюжеты со своих открыток. Он привез с собой несколько образцов красивых, по его мнению, фигурных рамок и теперь показывает, как должны выглядеть «лицо» и «спинка». За пять минут им удалось скомпоновать шесть обложек.

В углу на ковре сидят несколько человек и пьют чай. Это пакистанские издатели и печатники, занятые в тех же теневых пиратских структурах, что и Султан. Султан здоровается с ними, и разговор переходит на последние события в Афганистане, где Хамид Карзай пытается балансировать между противоборствующими группировками различных полевых командиров, в то время как «Аль-Каида» начала наступление на востоке. На помощь афганцам пришли американские войска, руководящие подрывными работами в приграничных с Пакистаном пещерах. Один из сидящих на ковре выражает сожаление, что талибов выгнали из Афганистана.

– И нам бы не помешали талибы у власти, а то столько всякой грязи развелось, – добавляет он.

– Хорошо тебе говорить, у вас-то их не было. Пакистану пришел бы конец, дорвись они до власти, можешь даже не сомневаться, – ворчит Султан. – Только представь себе: убрали бы все рекламные плакаты, а ведь только на одной этой улице их больше тысячи. Сожгли бы все книги с картинками, и весь пакистанский киноархив, музыкальный архив, уничтожили бы все музыкальные инструменты. Ты бы никогда больше не услышал музыки, не смог пройтись в танце. Закрылись бы все Интернет-кафе, телевидение сделали бы черно-белым, а потом и вообще изъяли все телевизоры, по радио передавали бы одни лишь религиозные программы. Девочкам запретили бы учиться, а женщинам – работать. Что бы тогда случилось с Пакистаном? Потеря сотен тысяч рабочих мест и глубокая экономическая депрессия. И что бы делали люди, ставшие лишними, после того как Пакистан вернулся в далекое прошлое? Возможно, пошли бы воевать? – раздраженно вопрошает Султан.

Оппонент пожимает плечами:

– Ну ладно, ладно. Может, не весь Талибан, но парочка талибов явно не помешает.

Талха в свое время оказывал поддержку Талибану тем, что размножал его воззвания. На протяжении нескольких лет он также печатал учебники по исламу. Со временем он помог талибам организовать собственную типографию в Кабуле, по дешевке перепродав приобретенную им подержанную итальянскую печатную машину. К тому же он обеспечивал их бумагой и прочим. Подобно большинству пакистанцев, ему нравилось, что в соседней стране у власти стоят пуштуны.

– Совести у тебя нет. Ты бы согласился работать и на дьявола, – добродушно поддразнивает его Султан, уже выпустивший пар и заклеймивший преступления талибов.

Талха морщится, но продолжает стоять на своем:

– Установления Талибана не противоречат нашей культуре. Талибы уважают Коран, пророка и наши традиции. Я бы никогда не напечатал того, что противоречит исламу.

– Например? – смеется Султан.

Талха ненадолго задумывается.

– Например, «Сатанинские стихи» или еще какие-нибудь сочинения Салмана Рушди. Да укажет Аллах путь к его убежищу!

Мужчины на ковре оживляются и начинают ожесточенно поносить автора «Сатанинских стихов», которые никто из них не читал.

– Его давно пора убить. Но он каждый раз умудряется ускользнуть. Всех, кто ему помогает или печатает его книги, тоже надо убивать, – говорит Талха. – Ни за какие деньги я не стал бы его печатать. Он втоптал в грязь ислам.

– Он нанес нам глубокую рану, поразил нас ножом в самое сердце. Надеюсь, до него еще доберутся, – продолжает один из мужчин.

Султан полностью согласен.

– Он решил убить в нас душу и должен быть остановлен, прежде чем ему удастся увлечь за собой других. Даже коммунисты принесли нам меньше вреда, во всяком случае, они с уважением относились к нашим традициям и не пытались очернить религию. И вот человек, называющий себя мусульманином, извергает такие гадости!

Все какое-то время молчат, словно под влиянием проклятия, посланного на их головы предателем Рушди.

– Надеюсь, его еще поймают, иншалла (если на то будет воля Аллаха), – говорит Талха.

В последующие дни Султан обходит всевозможные типографии, прячущиеся во дворах, подвалах и проулках. Чтобы выполнить заказ, он должен распределить его на десятки мастерских. Он объясняет суть проекта, записывает условия и рассматривает их. От особо выгодных предложений в его глазах загорается огонек, а верхняя губа начинает подрагивать. Он облизывает губы и быстро подсчитывает прибыль в уме. Спустя две недели последний учебник пристроен. Султан обещает связаться с типографиями и сообщить, когда им приступать к делу.

Наконец-то можно вернуться домой, в Кабул. На этот раз ему не надо тащиться на лошади через границу. Афганцам запрещено въезжать в Пакистан, у выезжающих же никто не спрашивает документов, так что книготорговец может спокойно покинуть страну.

Султан трясется в старом автобусе маршрута Джалалабад – Кабул, с трудом одолевающем крутые повороты кабульской дороги. С одной стороны угрожающе нависают валуны, готовые скатиться на дорожное полотно. По пути попадаются два перевернутых автобуса, столкнувшиеся с трейлером, который вылетел за ограждение. Погибших уносят на носилках. Среди них два маленьких мальчика. Султан читает молитву за упокой их душ, потом молится за себя.

Эта дорога опасна не только из-за камнепадов и частых автокатастроф. Здесь орудует больше разбойников, чем на любой другой трассе Афганистана. Встреча с бандитами уже стоила жизни как иностранным журналистам и работникам гуманитарных организаций, так и местным жителям. Сразу после падения Талибана здесь были убиты четыре журналиста. Сначала их избили, потом пустили им пулю в затылок. Водитель выжил, потому что смог прочитать исламский символ веры. Вскоре после этого был остановлен автобус с афганцами. У всех, кто постриг бороду, отрезали уши и нос. Бандиты недвусмысленно продемонстрировали, кого они хотят видеть у власти.

Проезжая мимо места убийства журналистов, Султан читает молитву. Из предосторожности он носит бороду и традиционную одежду, только сменил тюрбан на маленькую круглую феску.

Кабул все ближе. Соня наверняка в ярости, думает Султан с улыбкой. Он обещал ей вернуться через неделю. Сколько ни объясняй, что за неделю не успеть переделать дела и в Пешаваре, и в Лахоре, она все равно не желает понять.

«Тогда я не буду пить молоко», – сказала она.

Султан тихонько посмеивается. Соня не любит молоко, но Султан заставляет ее выпивать по стакану каждое утро, потому что она все еще кормит грудью Латифу. Она же пользуется этим стаканом молока для шантажа.

Соня ужасно скучает, если Султана долго нет дома. В его отсутствие прочие члены семьи обращаются с ней не так уважительно. Из госпожи она превращается в девчонку, случайно очутившуюся у них в доме. Когда Султана нет, бразды правления вдруг переходят в руки других, и эти другие делают что хотят.

«Деревенщина, – обзываются они. – Тупая ослица!»

Но они не смеют уж слишком ее дразнить, опасаясь, что она пожалуется Султану, с ним никто не хочет ссориться.

Султан тоже скучает по Соне. По Шарифе он никогда так не скучал. Иногда ему кажется, что он слишком стар для Сони, она же почти ребенок. Он должен заботиться о ней, заставлять пить молоко, радовать маленькими подарками.

Он размышляет о том, как сильно его жены отличаются друг от друга. Когда он вместе с Шарифой, она следит за всем, напоминает о встречах, все организует, приводит в порядок. Шарифа всегда прежде всего думает о Султане, о том, что ему может потребоваться или пригодиться. Соня охотно выполняет его просьбы, но самой ей редко приходит в голову проявить инициативу.

С одним он никак не может смириться: слишком уж разный у них суточный ритм. Султан каждое утро встает в пять часов к молитве файр – единственной из предписываемых пяти, которую он соблюдает. И если Шарифа всегда вставала вместе с ним, кипятила воду, заваривала чай, готовила чистую одежду, то Соня спит как ребенок и ее не добудиться.

Временами Султану приходит на ум, что он слишком стар для нее, что ей нужен другой муж. Но каждый раз он говорит себе, что никого лучше она не смогла бы найти. Ни один ровесник не обеспечил бы ей такого материального благосостояния. Она была бы замужем за бедняком, потому что все молодые парни в ее деревне бедны. У нас еще десять – двадцать хороших лет впереди, думает довольный Султан. Его охватывает счастье.

Султан тихонько смеется. По телу пробегает приятная дрожь. Он приближается к Микрорайону и сладкой девушке-ребенку.