Kitabı oxu: «Путь на север в рай. История африканского мальчика, выжившего на самом опасном маршруте в мире»

Viaje al país de los blancos de Ousman Umar.

Печатается с разрешения издательства Penguin Random House Grupo Editorial, S.A.U. и литературного агентства Nova Littera.

© 2019, Ousman Umar

© 2019, Penguin Random House Grupo Editorial, S. A. U. Travessera de Gràcia, 47–49. 08021 Barcelona

© Иванова Ю.А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Мусе и всем тем,

кто погиб на пути к Земле Белых.

А также моей матери,

которая дала мне шанс родиться заново,

и моему отцу,

защищавшему меня на каждом этапе

моего жизненного пути.

Пролог

В пустыне куча трупов, разбросанных среди дюн.

Человек присел. Только он один. Прямо посреди пустыни. Мы шли по ней много дней, доверившись незнакомцу, который убедил нас, что сможет вывести из бесконечных песков. У нас не было ни еды, ни воды. Надежда таяла с каждым уходящим днем. И как бы мы ни вглядывались в горизонт, впереди по-прежнему ничего не виднелось. Ветер завывал, воздух обжигал легкие.

Тот самый мужчина, решивший присесть, на самом деле больше не мог двигаться дальше. Силы окончательно его покинули.

– Оставьте меня, – сказал он.

Он уже не переживал о том, что умрет.

– Давай же, ты сможешь, – взывали мы к нему. – Продержись еще немного. Мы скоро доберемся до места.

– Оставьте меня, – лишь повторял он.

– Не может такого быть, что идти еще долго.

– Оставьте меня.

– С нами все будет в порядке, мы же избранные.

– Оставьте меня…

Он так и остался там, один, посреди пустыни. Мы же медленно начали продвигаться дальше. Его фигура становилась все меньше и меньше, а потом вовсе пропала из виду. Я представил, как в течение нескольких дней он безропотно мучается и в конце концов испускает последний еле слышимый вздох. А потом остается лежать, такой же высохший и окоченевший, как те другие тела, что мы видели на своем пути.

Контрабандисты нас просто предали, бросили у черта на куличках, без всяких объяснений. Мы все хотели попасть в Рай, на Землю Обетованную. Вначале нас было 46, выжило – всего шестеро.

Дома (Гана)

Я родился во вторник. Не знаю, какого года и месяца, ведь для моего племени эти факты не имеют никакого значения. Но я знаю, что родился в тропической африканской стране под названием Гана¹. Моя деревня, что в регионе Бронг-Ахафо, муниципальном районе Техиман, находится в гуще джунглей, окруженная бурной растительностью. Это невероятно плодородный регион: стоит только уронить зернышко, и оно тут же прорастет. Моя мать умерла во время родов. По традиции племени вала, когда такое происходит, от новорожденного следует отказаться, ведь считается, что он рожден проклятым. Таких детей оставляют умирать в одиночестве. К счастью, мой отец, Сейду, был шаманом из семьи вождя племени, и ему удалось меня спасти. Наш дальний предок основал Королевство Ва, а его потомки разделились на четыре семейные ветви, также известные как гнезда, и правили им по очереди. Мы принадлежали к одному из таких гнезд.

У народа вала есть одна особенная деталь: маленький шрам на правой щеке, небольшой надрез на коже, который нам делают после рождения, чтобы узнавать себе подобных. Это крайне важно: во время боя шрам помогает распознать, кто перед тобой: соплеменник, которому нужна помощь, или чужак, с которым предстоит вступить в бой.

Будучи шаманом, мой отец не исповедовал ислам. Несмотря на то что его жена и дети были мусульманами, он оставался верным религии своих предков. Когда умер наш дед, семья провела ритуал, и духи выбрали моего отца продолжателем шаманской практики. Эта традиция передавалась из поколения в поколение. Мой отец верил: боги вокруг нас – в природе, в реках и горах, – и у всего этого есть душа. Пока я рос, меня приводил в замешательство тот факт, что дома я был последователем отцовской религии, а в обществе становился мусульманином. Еще ребенком я стал понимать, что люди считали ислам и христианство религиями более высокого уровня, чем то, что исповедовали мои предки. Моего отца даже не пускали в мечеть.

Я избежал смерти в младенчестве, и это стало первым чудом в моей жизни и одним из многих раз, когда я был на волосок от гибели. Чтобы меня спасти, отец перебрался в другую деревню, Фиасо, к моей тете, женщине, которая меня воспитала. Я рос, считая ее своей матерью, но на самом деле она была ее сестрой.

Дни в Фиасо проходили за работой в полях. Если хотели поесть курятины – хватали одну из куриц в птичнике. Если появлялось желание поесть другого мяса – охотились в джунглях. По ночам расставляли ловушки, а едва наступал рассвет – бежали смотреть, кого удалось поймать. Иногда собирали манго, апельсины и все остальное, чем щедро одаряла нас природа. В деревне сложно остаться голодным. Сложностей я и не знал – был сыном шамана, жил в большом доме. О будущем не задумывался. Представлял, что проживу самую обыкновенную жизнь – буду питаться дарами земли, пасти скот, женюсь и заведу детей.

Дома в моей деревне были глиняными, крыши делались из бамбука, веток и других растений. Воду мы набирали в реке. Вообще рек было две: река-женщина и река-мужчина. Одну использовали для получения питьевой воды, вторую для мытья. Нигде больше я не пробовал столь свежей, кристально чистой воды, как из той речки. Электричества у нас не было, вместо него использовали керосин. По ночам, в темноте, виднелись миллионы звезд, словно тлеющие угольки, раскиданные по просторам небосвода. Когда я был совсем ребенком, в полнолуние было настолько светло, что мы могли играть на улице ночью.

«Если смотришь на луну слишком пристально, – говорила одна старая женщина, – ведьма придет и убьет тебя». Также нас предупреждали, что нельзя показывать пальцем на могилы, если только предварительно не проглотил камешек.

В моей деревне часто шел дождь, а так как дома делали из природных материалов, ремонтировать их приходилось довольно часто. Мой отец был мастером по этой части, и другие люди постоянно просили его о помощи в ремонте и строительстве. Иногда ему требовалось просто проконтролировать чью-то работу. Это еще одна причина, по которой его все уважали.

Мой отец был серьезным человеком, худощавый, очень подвижный. С нами, своими детьми, он вел себя отстраненно, был строг и необщителен. Впрочем, это не влияло на раздачу приказов: «А ну сделай то, сделай это». Он обучал нас не словом, а делом, и мы брали с него пример. Я испытывал к нему безмерное уважение. Моя приемная мать, Амина, была веселой и разговорчивой. Кроме выполнения дел по дому, она еще успевала торговать всякими нужными вещами, такими как соль и арахис, которые закупала в городе Техиман. Моя мать была добра, а отец довольно жёсток. Она всегда старалась оградить нас от его физических наказаний. Как-то раз, по пути с реки, я уронил кувшин для воды, сделанный из тыквы, и тот разбился. Отец очень разозлился и сильно меня избил. Я помню, как думал: «Даже если он меня убьет, этим разбитый кувшин не склеить. Какой смысл так из-за него расстраиваться?» Но в тех местах, где я рос, бить детей в качестве наказания было абсолютно нормальным.

Я был большим фанатом футбола, хотя мой отец этого и не одобрял. Со своими друзьями Фрэнсисом, Джафаром и Салу мы готовили место для проведения матчей на подходящих для этого плоских участках за пределами деревни. Я играл за нападающего и был очень хорош в этом деле. Моя команда всегда побеждала. Фрэнсис мог себе позволить покупать футбольные мячи в Техимане, потому что родители выдавали ему карманные деньги, так что мяч всегда приносил он. Всякий раз, когда Фрэнсис на что-то злился, он хватал мяч и заявлял, что это его собственность, и играть нам больше было нечем. Иногда я так увлекался футболом, что не успевал выпасать коз, и тогда отец впадал в ярость. Поэтому для меня было особенно ценно, когда он пришел смотреть на мою игру. Именно в тот день у нас был настоящий матч по всем правилам, а не просто тренировка. Я помню, что играл настолько хорошо, насколько это было вообще возможно, зная, что он наблюдает за мной и гордится. На нем были шорты и красивая зелено-желтая тога из ткани кенте, которую он берег исключительно для особых событий.

Я жил в большой семье – всего нас было двадцать человек – в большом доме с внутренним двором, где мы обычно собирались или занимались домашними делами, например приготовлением пищи или развешиванием белья на просушку. Родители, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сестры, тети и дяди – всех нас связывали тесные семейные узы. На моей родине семья сокровенна и нерушима, а к старшим ее членам относятся с наибольшим почтением. Дети – это рабочие лошадки; им внимания почти не достается. Старшие – самые мудрые среди всех, потому что они прожили долгую жизнь. Самостоятельно раздобыть знания довольно сложно, поэтому, чтобы что-то узнать, лучше всего спросить об этом старшего.

По вечерам, у костра, старшие делились своим опытом и рассказывали предания, в которых главными героями выступали звери. Так мы узнавали больше об окружающем мире и выживании в нем. Я помню историю о человеке-пауке, слывшем самым мудрым в своей деревне. Он хотел удостовериться, что никто не превзойдет его в мудрости, поэтому решил собрать знания со всего мира в кувшин и повесить его на дереве, чтобы никто не смог его достать. Он попытался залезть на это дерево, привязав кувшин к поясу, но тот оказался слишком тяжелым, тогда его сын, Куакуата, предложил донести кувшин на своей спине. Это разозлило отца, ведь тогда он понял, что в кувшине собраны не все знания – сын предложил что-то, о чем не догадался он сам! Так старшие учили нас, что невозможно узнать абсолютно все.

В доме была выделена специальная комната для осуществления шаманских ритуалов моего отца. Это было священное место: туда разрешалось входить только босиком, словно это был храм. Люди обращались к отцу за предсказаниями будущего или излечения от болезни, также просили о дожде и увеличении плодородности земли. Когда кто-то обращался за предсказанием, отец выпивал сильнодействующий отвар, рисовал пеплом круг на полу, брал петуха из моих рук и перерезал ему горло. Потом громко взывал перед присутствующими:

– Отец, Праотцы и другие наши предки, сегодня мы обращаемся к вам за помощью.

Он орошал алтарь, покрытый засохшей кровью, перьями и требухой, оставшимися с предыдущих ритуалов, свежей порцией. Затем отпускал петуха на пол, и тот исступленно носился кругами по комнате, пока не умирал. Если он падал «лицом вниз» – то ответом на заданный вопрос было «да». В противном случае вопрос требовал дальнейшего изучения, и отец обращался к своей шкатулке с драгоценными камнями для гадания по ним. Люди всегда оставались ему крайне благодарны, когда покидали наш дом.

Также отец умел лечить укусы змей своими травяными снадобьями и с помощью предков. Это умение пригождалось часто, ведь змей в округе было полно. В какой-то момент он настолько прославился, что его пытались нанять на работу в больницу, но он предпочел остаться в деревне.

Отец никогда не брал денег за свои услуги.

– У богов нет цены, – обычно говорил он.

* * *

Фрэнсис, Салу, Джафар и я часто играли все вместе в джунглях. Это было замечательно: мы бегали, лазали по деревьям, ели фрукты и охотились с рогатками на маленьких зверей. Одним из любимых наших развлечений была ловля птиц. Всего их встречалось три вида – красные, коричневые и дрозды, – и если одну удавалось поймать и засунуть в клетку, она привлекала внимание других птиц, которых тоже частенько получалось поймать. Тот, кому удавалось заполучить больше всего птиц, считался королем среди деревенских детей, он становился знаменитым. Еще нам доставляло массу удовольствия создавать игрушки, например маленькие машинки и грузовики. В этом деле я тоже был очень хорош. Как-то раз я отправился ставить ловушки для птиц в одиночку. Я сделал клетку с захлопывающейся дверцей и положил в нее немного еды в качестве приманки. А еще я засунул в клетку птичку, которую поймал чуть раньше, и добавил в воду перца, чтобы та больше пела, привлекая своих собратьев. Потом я спрятался в кустах, чтобы птички не боялись подлетать ближе. Спустя какое-то время я обратил внимание, что птичка в клетке не замолкает. Я выбрался из своего укрытия, чтобы посмотреть, в чем причина, и увидел змею, кружившую вокруг клетки, чтобы добраться до птицы. Я так испугался, что сбежал, а когда обернулся, увидел, что змея тоже спешит уползти в противоположном направлении. В тот день я понял, что все мы боимся неизвестного.

* * *

Помню я и день, когда странная машина впервые пересекла небо. Я пристально вглядывался в нее в полном удивлении; никогда еще не видел ничего подобного. Выглядела эта машина как птица, но летела она очень-очень высоко, по прямой, оставляя за собой два параллельных друг другу следа из белого дыма.

– Что это? – спрашивал я старших. – Это что, какая-то магия?

– Это самолет, – ответили мне. – Белые люди их строят, белые люди на них летают.

Более подробного объяснения получить не вышло, ведь у старших было чем заняться, вместо того чтобы целыми днями отвечать на вопросы детей.

Деревня моя находится в отдаленном регионе Ганы, а сама Гана – дальний родственник Земли Белых. Старшие говорили, что белые живут очень далеко, и живут они как боги, и все они пилоты, инженеры, врачи… Я бы хотел быть одним из них, я хотел быть белым. Я смотрел на самолеты, пролетавшие по африканскому небу, и слушал истории о белых людях: странные, пугающие и одновременно чудесные.

Раз в месяц одним глазком мы могли взглянуть на их мир, когда почти каждый житель Фиасо собирался на главной деревенской площади, чтобы посмотреть кино. Мы, дети, думали, что фильмы – это магия белых людей, и даже пытались попасть в эти фильмы – прыгая прямо в экран. Однако из этого ничего не выходило. Показывали в основном боевики, чаще всего одни и те же фильмы с участием Арнольда Шварцнеггера. Он был очень сильный и убивал всех вокруг, что приводило нас к мысли, что белый человек – это такое существо, полное жестокости и со сверхчеловеческими силами. Плохие парни в фильмах были японцами, они чаще всего оказывались довольно глупыми и стояли, выстроившись в одну линию, когда Шварцнеггер выпрыгивал из кустов, поэтому ему не составляло труда расстрелять их из пулемета одним махом. А он долго над этим и не раздумывал.

Как-то раз к нам приехали католические священники и показали фильм об Иисусе Христе. В этот день произошла трагедия: пьяный житель деревни припарковал трактор и не поставил его на ручник, тот скатился по набережной и выехал на главную площадь, где мы все собрались для просмотра кино. Три человека погибли.

В детстве я думал, что все происходящее в фильмах было реальным, что все это правда. Когда я узнал, что все герои на экране всего лишь актеры, то ужасно расстроился. Как они могли так притворяться? Они же просто самозванцы! Как можно было доверять людям, которые притворялись плачущими или изображали, что счастливы?

Материальными благами мы не могли похвастаться – приходилось носить по несколько пар штанов одновременно – каждая следующая пара прикрывала дыры в предыдущей, – и наблюдение за жизнью белых людей в фильмах заставляло нас желать вещи, которые мы не могли себе позволить, хотя и не особо-то в них нуждались. Если не знаешь о существовании чего-то, то и не будешь хотеть это заполучить. С другой стороны, ограждать африканцев, проживающих в сельской местности, от всех материальных благ этого мира неправильно, да и не получится.

Вспоминая свое детство и то, какого высокого мнения я был о всех белых людях и Европе, я понимаю всю абсурдность своих мыслей, ведь ум, сила и талант не зависят от цвета кожи. Но и мнение мое сложилось не сиюминутно: это результат многих веков рабства, эксплуатации, колониализма. Все вместе это стало длительной маркетинговой кампанией превосходства белой расы, убеждающей людей с темным цветом кожи недооценивать самих себя.

Но ничего из этого я тогда не знал, и, повторюсь, у меня не было причин ожидать, что моя жизнь будет отличаться от чьей-то еще в нашей деревне: изнуряющий труд под палящим солнцем и жизнь в глиняном доме. Однако почему-то у меня было предчувствие, которое обрело смысл только годы спустя. Для нашего народа сны имеют большое значение. Так вот, мне снилось, что я иду вдоль дороги, пересекающей глубокие джунгли. Ближе к концу сна дорога стала подниматься на высокую гору, к самому горизонту, хотя в моем регионе вообще нет гор. Сон был печальный: в нем умер мой отец. Но за этой загадочной горой забрезжил солнечный свет. Мощные красные лучи солнца осветили мое лицо. Было такое чувство, как будто что-то зовет меня к себе.

* * *

Из-за моего умения делать игрушечные машинки люди постоянно говорили моему отцу:

– Твой сын Усман – мастер на все руки. Тебе следует отправить его в город, учиться торговле.

– Он поедет, настанет день, когда я его туда отправлю, – обычно отвечал он.

Мой отец был человеком строгим. Как я упоминал, он никогда не просил, а только раздавал приказы. Вот и когда он объявил мне, что я отправляюсь в ближайший к нам город, Техиман, чтобы стать подмастерьем, это не было просто пожеланием. Предполагалось, что работать я буду в автомастерской, которая принадлежала моему дяде с маминой стороны (в Гане под этим подразумевается работа слесарем-жестянщиком). Мне идея очень понравилась – жажды познавания мира у меня было хоть отбавляй. Вскоре я покинул свой дом вместе с черным пластиковым пакетом, в который поместились все мои пожитки: четыре футболки и кое-что по мелочи. Тогда мне было около девяти лет. Поехал я к дядиной мастерской за восемнадцать километров от нас на тротро (мини-автобус, который отправляется, только когда заполнен людьми). Я не скучал по своей семье, да и не особо о них думал, но самостоятельная жизнь сначала казалась непривычной: я привык проводить время с братьями и сестрами и заботиться о них, пока мать работала в полях.

Когда я добрался до двери нужного дома, то сначала никак не решался зайти. Я так сильно нервничал, что нарезал круги вокруг мастерской, боясь даже постучать в эту дверь. Все это время моя тетя (которую я до этого ни разу не видел) наблюдала за мной из окна, а я и не замечал. Спустя какое-то время она открыла дверь и крикнула: «Ты что там делаешь? Внутрь собираешься?» Я был совсем ребенком и крайне смутился.

Техиман показался мне самым красивым городом в мире, настолько же невероятным, как я представлял себе Нью-Йорк. В нем я чувствовал себя крошечным. Там было все: дома, магазины, рынки. Люди всегда были хорошо одетые, а дороги асфальтированные! По ним можно было ходить даже в дождь, не то что в моей деревне, где ливни превращали все вокруг в грязевые потоки. Запах дорог Техимана во время дождя остается в моей памяти до сих пор. Причем нельзя назвать его особенно приятным, запах был очень своеобразный, как раскаленный металл, но он по-прежнему кажется мне особенным. По выходным, когда мне разрешалось навещать свою деревню, я начинал вести себя заносчиво, так, будто повидал все на свете, – маленький мальчик, вернувшийся из большого города.

– Можно ли на самолетах «выкинуть семерку»? – спросил меня друг во время одного из таких визитов домой.

В Гане «выкинуть семерку» означает высунутую из окна руку во время поездки на автомобиле. Это несет символический смысл, что дела у тебя идут очень хорошо: ведь наличие автомобиля само по себе означало реализацию американской мечты. Роскошь. Каждый раз, когда я возвращался в свою деревню, мне задавали подобные вопросы, ведь я уже «попутешествовал» по миру. А еще мне напоминали наши деревенские поверья: «Белые люди такие суровые, что если женишься на белой женщине и изменишь ей – она тебя убьет, ведь у всех белых есть оружие».

* * *

Работа в автомастерских в Гане выстроена специфически: самый первый мальчик, который стал подмастерьем, считается самым главным среди них, а каждый последующий все менее и менее значимым. Если ты самый новый, вернее, «самый последний», тебе приходится хуже всех. На работу следует являться самым первым, чтобы все подмести и прибрать, подготовить инструменты, тебя же отправляют по разным делам в любое время дня, и ты же самым последним моешься и покидаешь автомастерскую. Из еды тебе достается только то, что не доел твой начальник, поэтому большую часть времени ходишь голодным. И так все происходит, пока не приходит следующий новенький, а ты продвигаешься по карьерной лестнице вверх на одну ступень. Но мне продвинуться по ней не удалось, так как покинул я эту работу раньше, чем на нее поступили другие мальчики.

Мой дядя занимался продажей ветровых стекол и отправлял меня впаривать их всем подряд на улице. Но я-то хотел больше узнать о ремонте автомобилей и оттачивать свои навыки. Ради этого я и покинул свою деревню. Я был талантлив и быстро учился, но то, что мне приходилось ошиваться на обочинах дорог, никак моему обучению не способствовало. Я покинул автомастерскую спустя девять месяцев после прибытия. Один мальчик в деревне рассказал о своей работе в Кумаси, втором по величине городе Ганы, упомянув, что получает неплохие чаевые. И вот, когда в деревню приехал грузовик за тапиокой и ямсом, я попросил подвезти меня. Мой друг обучался работе механика, он помог мне устроиться на работу в автомастерскую в Кумаси.

В Кумаси люди в основном спали там, где работали: в автомастерских и на уличных рынках – в общем, где только могли. Позволить себе снять комнату было признаком того, что ты в некотором роде финансово преуспел. Я спал в автомастерской, где работал, а еще подружился с мальчиком, чья мать занималась торговлей. Это означало, что она проводила много времени в разъездах, в других странах, поэтому иногда я мог оставаться в комнате в районе Тафо, где было множество тротро.

Самые бедные мальчишки, живущие на улице, которым нечем себя занять, ездят с водителями тротро. Они выкрикивают название пункта назначения мини-автобуса, когда проезжают мимо потенциальных пассажиров на улице. А со временем они обучаются и мастерству водителя, чтобы в один прекрасный день стать обладателем своего тротро. Таким образом, большинство водителей тротро происходят из самых бедных семей, которые вынуждены спать прямо на улице. Они крутятся как могут. Баба, родом из моей деревни, был одним из таких мальчиков. Я познакомился с ним уже в районе Тафо. Мне было интересно обучиться его работе, ведь с ней ты, по крайней мере, не будешь голодать. Тебе удастся поесть хотя бы раз в день.

– Ты только погляди, Баба, – сказал я, – у тебя уже есть какая-то стабильность и определенность в жизни.

– Ты можешь приходить и помогать в дневное время, – ответил он.

С тех пор, иногда после работы (и всегда в позднее время, потому что фиксированного расписания у нас не было и работа длилась до завершения заданий), я поджидал Бабу на обочине дороги, чтобы проехать с ним два-три последних маршрута за день. Около полуночи, когда поездки заканчивались, мы убирались в мини-автобусе, и он приглашал меня поужинать с ним. Я всегда старался съесть как можно больше, потому что знал: следующий прием пищи может случиться только через несколько дней.

Баба познакомил меня с Мусой, мальчиком из Кумаси. Мы все вместе чистили тротро и потом вместе ели. По выходным мы вместе отправлялись гулять, ребята хорошо знали район и порядки в нем. Муса был чуть старше меня и более коренастый. Он был интересной личностью. Сначала Муса показался мне очень серьезным и закрытым. Со временем же я понял, какой это добрый, милый и спокойный человек. В нем не было ни тени злого умысла: он был миролюбив и не любил конфликты. Мы с ним никогда не ругались – сомневаюсь, что такое вообще могло бы случиться. Его бедная семья ютилась в съемной комнате. Муса и я вместе стали мечтать о переезде в Ливию, чтобы заработать денег.

Он много говорил о девочке, в которую был влюблен. У ее отца был свой колодец, поэтому мы часто притворялись, что умираем от жажды, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на нее. Если тебе нравилась девочка, то приходилось слоняться вокруг ее дома, как будто просто проходил мимо, и искать хоть какой-то повод заговорить. Или тебе нужно было попросить своего друга сообщить девочке, что ты хочешь с ней пообщаться, – это был продуманный и хитрый маневр. Стать бойфрендом девочки означало, что вы вышли на новый уровень дружбы и можете чаще проводить время вместе. Но ничего больше. Хотя часто этот новый уровень дружбы в итоге приводил к свадьбе.

– Когда мое путешествие закончится, я вернусь в Гану за ней, – говорил Муса, хотя путешествие его еще и не начиналось.

* * *

Впервые отец заговорил со мной по-взрослому как раз в тот период, в один из приездов в деревню из Кумаси. Во время работы в поле он спросил, как мне живется в городе. Он рассказал о личном: как они расстались с моей матерью и она с двумя их детьми отправилась на север в свою деревню. Это было нетипично: в Гане, когда родители расстаются, дети обычно остаются с отцом, будто считаются исключительно его собственностью. Я был удивлен, что отец заговорил со мной об этом: значит, он уже считал меня взрослым, ровней себе.

Земля засыхала в зимнее время, а вместе с ней заканчивалась и работа в Кумаси: спрос на рабочие руки всегда разительно снижался в сезон засухи. Когда нет работы, нет и чаевых, нет чаевых, а значит, и нет еды, поэтому времена для меня настали тяжелые. Я подружился со своим боссом, и он хорошо мне платил, потому что видел, как я вкладываюсь в свою работу. Но когда работы не было как таковой, его щедрость нечем было подкрепить. Друг сообщил мне, что в Аккре много возможностей для заработка, особенно в Тема Харбор, главном порту страны. И это было правдой; это было хорошее место, туда всегда приезжало много грузовиков за товаром. Когда они ломались – за ремонт готовы были заплатить втридорога. Этот друг предложил взять меня с собой, он собирался открыть свою автомастерскую. Но я испытывал чувство вины за то, что покину своего босса, который столь хорошо ко мне относился и иногда даже прощал мне долги, поэтому я не уехал.

Мой друг вернулся на следующей неделе, полный оптимизма относительно Аккры, обещал, что мои дела в порту пойдут очень хорошо, что работы там больше, чем я могу себе представить. Он обрисовал все в розовом цвете и в итоге уговорил меня. Я поехал с ним, всего на неделю, чтобы немного подзаработать. Я чувствовал себя виноватым, поэтому соврал боссу, что еду в свою деревню, чтобы попросить у отца денег и еды. Я совсем не рассчитывал на то, что многие водители грузовиков, которые ездят через Тема, также проезжают и через Кумаси. Они забирают грузы в порту (цемент, соль и т. п.) и отвозят вглубь страны. Пробыв там всего несколько дней, я получил сообщение от своего босса. Кто-то из водителей обратил на меня внимание и сообщил боссу: «Эй, я тут видел твоего пацана, как там его зовут, Усман? Он работает в Тема».

Мой босс отправил ко мне посыльного с просьбой вернуться назад, упомянул, что не обижен и я могу вернуться, ничего страшного не произошло. Но мне было настолько стыдно, что я больше никогда не вернулся в ту автомастерскую в Кумаси.

* * *

Я рос, и мир вокруг расширялся вместе со мной. Когда я жил в своей деревне, она была моим миром. Когда я отправился в Техиман, то осознал, что мир чуть больше. В Кумаси он увеличился еще. А уже в Аккре, в порту, я впервые увидел море. Оно было такое синее, такое бескрайнее, что я понятия не имел, где оно заканчивается. Оно пугало меня, и я представлял, что где-то далеко, на другом конце волн, находится Рай. Но по-настоящему я не знал, что такое мир. Я не знал, что это было за море. Я не знал, как пользоваться картами и уж тем более как в них разобраться. Именно в тот момент стала зарождаться идея покинуть Африку и отправиться на Землю Белых.

Аккра мне не очень-то нравилась. Много машин, вечная толкотня и шум. И тем не менее она производила впечатление. В Тема Харбор набирали обороты мои мечты о Земле Белых: корабли прибывали из этой загадочной страны, полные невиданных товаров. Фантастические автомобили (которые были б/у, но для нас как новые), телевизоры, компьютеры (тоже б/у)… Изобилие товаров, произведенных и уже бывших в употреблении за пределами Ганы, ставших никому не нужными и привезенных в Гану на продажу.

– Каждый год белые люди выкидывают все свои вещи и покупают новые, – рассказал мне друг. – Вот такие они богачи. Живут в роскоши. Все, что прибывает в порт, – это не нужные им больше вещи.

– Но как они могут не хотеть больше обладать такими сокровищами? – ответил я, наблюдая за разгрузкой кораблей.

Баржи, которые прибывали в порт, ломились от дорогих товаров. В порту ошивались воришки; улучив момент, они пробирались в контейнеры, чтобы набрать все, что попадется под руку, и потом продать по дешевке: на улице всегда можно было встретить людей, впаривающих CD- и DVD-плееры, велосипеды и всякое разное. Как только с корабля сгружали очередной автомобиль, мы пробивались к нему, расталкивая окружающих, чтобы просто прикоснуться: так хотелось узнать, какой он на ощупь, и ощутить аромат белой пыли из Рая – нам нравился аромат Рая. Именно здесь, в Аккре, я впервые смотрел телевизор; до этого я видел только фильмы с проектора. Вообще, телевизоры должны были перегружаться в огромные грузовые автомобили для дальнейшего распространения по стране, но в одну ночь у кого-то получилось подключить один из них. Мы столпились вокруг, чтобы поглазеть. Это был первый раз, когда я смотрел не на сам телевизор, а на происходящее в нем: показывали футбольный матч. Играла футбольная команда «Барса». Я никогда не слышал о Барселоне – на самом деле я и об Испании узнал впервые. Я вглядывался в телевизор, и до меня наконец дошло, что это всего лишь аппарат, а не магический объект. Это было настолько шокирующее открытие, что по сей день я не могу смотреть матчи «Барсы», не вспоминая о том ощущении.

Я ремонтировал грузовики и вел спартанский образ жизни. Мне и другим мальчикам негде было жить, поэтому спали мы прямо в грузовиках: сегодня в одном, завтра в другом. Я был двенадцатилетним ребенком, жившим на пустыре между портом, цементным заводом и рыболовной бухтой. На нем было полно металлолома и мусора, по сути, это была свалка, еще и с кучей комаров в придачу. Каким-то образом мне удалось не заболеть малярией, я даже и не знал, что это такое, чтобы ее опасаться. В моей деревне люди чаще обращались к хилеру, чем к врачу. К примеру, моя приемная мать скончалась от рака, но она думала, что это порча. Она провела два месяца в госпитале, но в итоге ушла оттуда, потому что считала, что это сглаз, а не болезнь. Корни этой веры уходят очень глубоко.

Как-то раз в Тема, когда я занимался сварочными работами, произошел ужасный инцидент. Клапан, соединявший сварочную головку и ацетиленовый бачок, был неплотно закрыт, и газ начал просачиваться наружу. Стоило мне его тронуть, как газ вспыхнул, произошел небольшой взрыв, который обжег половину моего лица. Я почти ничего не видел левым глазом, все расплывалось. С тех пор у меня остался шрам над левой бровью – напоминание об «экзамене по сварочным работам».

Это тоже был один из многих случаев, когда мне едва удалось избежать смерти. Условия работы в Гане плачевные. Никто не заботится о безопасности работников, нет никаких защищающих их законов. Все настолько неприглядно, насколько вообще можно представить. Мы проводили день за днем, разрезая огромные листы металла, без какой-либо защитной одежды и даже без обуви, находясь лицом к лицу с опасностью. Порогового возраста для работ не было – поэтому здесь были и стар и млад. Во многих областях промышленности часто используют детский труд в ужасных условиях, но масштабы использования на самом деле значительно больше, ведь многие семьи также привлекают детей к работе в полях, так же как меня когда-то в Фиасо. Такая работа считается неотъемлемой частью культуры и не считается негуманной.

Я мечтал пересечь море и найти Рай, где мне не придется больше работать на открытом воздухе. Но мои друзья убедили меня в том, что надо ехать в Ливию, где я смогу найти работу с ежемесячной оплатой.

Через Тема проезжали одни и те же водители, и мы всегда с ними болтали. Как-то раз, когда я убирался после ремонта, водитель, которого я уже хорошо знал и который бывал в Ливии, сказал мне, что там я заживу лучшей жизнью:

– С таким опытом и навыками, как у тебя, не проблема найти работу, – уверял он меня. – Они еще и платить будут очень неплохо.

Так циркулировала информация в порту: люди обменивались историями, и она переходила из уст в уста. Я обрадовался. Никогда еще мне не платили фиксированный оклад, только чаевые и еда, которыми делились со мной боссы. Этот водитель возил соль в Нигер; впервые я встретился с ним, когда чинил его грузовик в порту. Мы подружились, а в Африке, когда становишься другом человека, который тебя старше, он начинает о тебе заботиться. Например, он всегда платил за мою еду, когда мы ели вместе. Он мог отвезти меня в Ниамей, столицу Нигера, а оттуда я смог бы на автобусе добраться до Ливии. Но сначала мне нужно было обсудить это с отцом.

Поездки в свою деревню неизменно делали меня счастливым – помню, в какое радостное возбуждение приводили меня поездки на тротро из Аккры. Приезд в Фиасо означал, что я снова встречусь с семьей и друзьями, которые всегда с нетерпением ждали рассказов о моих приключениях в столице. Но в этот раз все произошло по-другому.

Вскоре после прибытия отец позвал меня в свою комнату и объявил:

– Я нашел для тебя прекрасную девушку, из хорошей семьи. Ты на ней женишься. В ближайшее время тебе придется попросить ее руки. Это твое будущее. Ты построишь семью.

Его слова не оставляли возможности для выбора, но я уже получил свою «желтую карту» – сертификат, подтверждающий отсутствие желтой лихорадки, необходимый для поездок.

– Еще слишком рано, – сказал я отцу. – Время покажет. Возможно, я уеду из страны. Но пока не знаю, когда именно.

Он угрюмо кивнул. Потом долго молчал.

– Сын, если ты думаешь об этом, тебе нужно знать кое-что важное.

Ему явно было некомфортно, он не хотел обсуждать эту тему. В конце концов он объяснил мне, что женщина, которая меня воспитала и которую я называл матерью, на самом деле была моей тетей. До этого разговора я не знал об этом. В тех местах, откуда я родом, подобные вещи – табу, о них просто не принято говорить. Я был потрясен до глубины души: в тот последний раз, когда я покидал свой дом, я плакал так горько, что моим братьям и сестрам пришлось довести меня до остановки тротро, они все пытались меня утешить. Мне казалось, что вся моя жизнь была ложью. И хотя я уже размышлял об этом, в каком-то смысле именно это событие подтолкнуло меня к отъезду в Ливию. Отца я с тех пор больше не видел.

Того, Буркина-Фасо, Нигер

Я наблюдал за пролетающими мимо деревьями. Пытался сфокусироваться то на одном, то на другом, пока мы быстро проезжали мимо. Удержать их в поле зрения было сложно, они моментально исчезали, оставаясь позади. Мне нравилось представлять, что грузовик стоит на месте, а мир вокруг и деревья в нем проносятся мимо нас. Сначала я смотрел на самые ближние к нам деревья, но они пропадали из виду за долю секунды, потом стал проделывать то же самое с деревьями вдали, они медленно двигались по линии горизонта, а затем исчезали. Предотвращая приступ скуки, я концентрировался на деревьях и своей главной цели: прибыть в Ливию, найти хорошую работу, а потом отправиться на Землю Белых.

Мы только что выехали из Кумаси, где я встретился со своим другом-водителем. Грузовой автомобиль, перевозящий соль, оказался гигантским, водитель отправлялся в дорогу с двумя помощниками, которые занимались обслуживанием, меняли шины и чинили двигатели при необходимости. В Гане, если случается проблема с автомобилем, чинить его надо на скорую руку, так хорошо, как только умеешь, где бы ни оказался. Помощники платят водителю за свою стажировку в надежде, что, овладев этим ремеслом, спустя время также станут водить свой собственный грузовик.

Наш груз был настолько тяжелым, что автомобиль не мог двигаться быстро, поэтому поездка заняла несколько недель. Во время перевозок грузов на такие дальние расстояния водитель спит в своем автомобиле, в кабине есть местечко для матраса за сиденьями. Все остальные участники поездки стелят коврики под грузовиком и спят там. Иногда мне приходилось прятаться в кузове за тоннами соли, чтобы меня не приметили, ведь у меня не было нужных документов; а иногда приходилось выходить из машины и идти пешком всю ночь, а водитель меня подбирал уже на другой стороне границы.

В пути случилось несколько задержек, одна из них в Болгатанга, столице Верхневосточного региона Ганы, на родине народа фрафра, представители которого готовы работать за самую низкую зарплату в стране. Там произошла серьезная поломка автомобиля, нам пришлось два дня дожидаться автомехаников из Кумаси. Я не знал, сколько мы будем его чинить, сколько ждать механиков, и опасался, что дела наши значительно ухудшатся. Что, если нам вообще не удастся его починить? Мое путешествие может так скоро закончиться? Я был на грани из-за этой неопределенности, но в конце концов все разрешилось благополучно. Мы продолжили свой путь из джунглей Ганы к пустыням Нигера, проезжая через Буркина-Фасо. Там я увидел бедность как она есть, когда мы останавливались, чтобы купить риса. Целые группы оголодавших детей вдруг появлялись из ниоткуда и пытались его украсть.

Самый большой вызов мне бросил мой собственный разум: занимать его во время такой долгой и монотонной дороги не так-то просто. Я проводил бесконечные часы за полусонным наблюдением за пейзажем и мысленными играми с деревьями. Других развлечений у меня не было. Но по мере изменения климатических зон размеры и количество деревьев все уменьшались и уменьшались: мы постепенно оказались в настоящей пустыне. Песок, песок, повсюду песок. Я и понятия не имел, что въезд в пустыню кажется физическим переходом от жизни к смерти.

Несмотря ни на что, первая часть пути оказалась не такой уж сложной. Мое восприятие времени тогда было совсем другим: если бы меня спросили, что я собираюсь делать через пять лет, ответа бы у меня не было. Долгосрочное планирование не входило в мои приоритеты, я больше переживал, что я буду есть в тот день и найдется ли что-то поесть в следующий. В Гане автобусы отбывают, только когда они заполнены пассажирами; никто не торопится, люди терпеливо ждут, пока все места не заполнятся. Планы при таком раскладе строить сложно. В итоге, после того как прошел не поддающийся моему мысленному измерению промежуток времени, мы наконец прибыли в Ниамей.

* * *

Наше путешествие закончилось на стоянке для грузовых автомобилей. На ней было полно людей, остановившихся передохнуть, они болтали друг с другом, прислонившись к своим автомобилям, и дышали свежим воздухом. Прибыли они из самых разных мест. После приезда туда я завел разговор с другими помощниками водителей и путешественниками на языке ха́уса, который напоминает арабский, – это своего рода общепринятый язык на территории большей части Западной Африки.

– Тебе надо в Агадез, – объяснили мне они.

Но как у меня получится туда добраться? Все предлагали свои варианты решения, и из кусочков пазла мне удалось собрать общую картину, что мне следует найти остановку мини-автобуса и отправиться в Агадез оттуда. Я присоединился к группе шестерых других путешественников в Ливию, и все вместе мы провели на остановке почти целый день, обмениваясь историями и своими мыслями. С незнакомцами стоит вести себя очень осторожно, если ты слишком доверчив – у тебя могут украсть деньги. Поэтому крайне важно тщательно их прятать, особенно когда собираешься спать.

Наконец мы погрузились в мини-автобус до Агадеза, и наше путешествие продолжилось. Когда автобус приближался к городу, нас остановили на военном КПП. Всех нас заставили покинуть автобус и выстроиться в линию. Один из военных набрал в кулак песка и наблюдал, как он просачивается сквозь пальцы.

– Это песок вашей страны? – спросил он.

– Нет.

– Тогда, чтобы ступать по нему, вам следует заплатить.

Не дожидаясь ответа, военные стали избивать самого сильного представителя нашей группы, чтобы преподать остальным урок. Это сработало, мы все заплатили, сколько потребовалось. В это время наш водитель, привыкший к подобному вымогательству, решил бросить нас, чтобы не отставать от своего расписания. Последние два часа дороги до города мы прошли пешком.

* * *

Агадез – место не самое дружелюбное и ничем не примечательное. Невысокие коричневые здания стоят вдоль удушливо-узких, лабиринтоподобных улиц, где местные часто располагают свои базары. Он находится посреди пустыни, это начало того, что мигранты зовут «дорогой через ад». Туда я и направлялся. Первое препятствие на пути к Европе, через пустыню под управлением контрабандистов, путь, который часто заканчивался смертью без лиц и имен. Граница между Нигером и Ливией известна под названием «змеиный укус», потому что, если с тобой что-то случается, тебе конец. Пожалуй, это самая безлюдная граница в мире, где царит полная тишина, здесь нет ни людей, ни нормальных дорог. Это место разительно отличалось от моего дома в зеленых ганских джунглях, полных жизни: Агадез был мертвым. Но человеческие существа находят способы выживать и в менее подходящих для этого местах, в гораздо более враждебных условиях.

Агадез – пункт схождения в одной точке мигрантов из разных стран, двигающихся на юг, типа бутылочного горлышка. В городе кипит жизнь, люди приезжают и уезжают, поднимая за собой клубы пыли на улицах. На протяжении многих веков этот город был важен для народа туарегов, так как является крупнейшим узлом для караванов, пересекающих Сахару. Другие путешественники велели мне сразу идти на главную площадь по прибытии в город. Там я увидел людей, погружающихся в большие грузовики семидесятых годов выпуска, пока те не забивались настолько, что, казалось, развалятся на ходу в любой момент. Пассажиры, их сумки и канистры с водой и бензином свисали по бокам, выглядело это настолько неудобно и непрочно, насколько можно себе представить. Дорога в таких нечеловеческих условиях могла занимать до двух недель. Суть в том, что, если один из этих грузовиков сломается посреди пустыни, починить его будет нереально, и на этом все – конец истории. Спасение не придет.

«В пустыне нашли грузовики, рядом с которым было восемь десятков тел», – услышал я чей-то голос в толпе, пока люди загружались в автоколонну.

Агадез невольно становится домом для многих «якорей», мигрантов, у которых закончились деньги. Им не на что продолжать свой путь, но и домой поехать они позволить себе не могут: застревают здесь навсегда, как призраки. Я встречал их тут повсюду. Они живут в крайней нищете и выживают благодаря поиску клиентуры для контрабандистов: уговаривают пересечь пустыню вместе с ними. Меня предупредили, что перед принятием решения сначала следует походить по городу, обдумать все хорошенько. Найти наилучший вариант. Не всем людям стоит доверять. Пока я ходил, ко мне подошел высокий араб с бородой, одетый в балахон. Он был мусульманином и стал говорить со мной о Боге. Спустя какое-то время он предложил мне альтернативный способ добраться в Ливию:

– Если поедешь с нами на лендровере, тебе будет значительно удобнее. И по времени это всего три дня.

Он просил вдвое больше, чем контрабандисты просили за посадку в свой грузовик, но у меня еще оставались какие-то деньги. Стоит ли упоминать, что я не умел читать карты и не мог оценить дистанцию. Поэтому после целого дня нарезания кругов по городу я решил принять это предложение. Это был верующий человек, он не мог меня обмануть. Я думал, что поездка с ним пройдет проще, как будто на такси.

– Хорошо, – согласился я. – Я пересеку пустыню с вами.

Другие мужчины, одетые так же, как тот араб, взяли у меня деньги и отвели в дом на краю города, где заперли с несколькими путешественниками. Внезапно мы стали пленниками, нам не разрешалось уйти. В воздухе роились мухи. Сначала я пытался отмахиваться, но потом смирился, и они ползали по моему лицу и рукам. Это не имело значения. Те мужчины давали нам хлеб и воду. Мы пробыли там неделю. С течением времени в доме набралось сорок человек. «Как же они поместят нас всех в лендроверы?» – гадал я.

В один прекрасный день, когда дверь в очередной раз открылась – это происходило каждые несколько часов, – вошло еще несколько странников, и мне показалось, что я узнал лицо одного из них. Солнце светило за их спинами, и сказать с уверенностью было сложно, но тут я подскочил: это был Муса, мой старый добрый друг Муса.

– Муса? Что ты тут делаешь?

– Усман! Это ты! Я тоже держу путь в Европу. Теперь мы сможем поехать вместе.

Мы стукнулись кулаками и обнялись – наше стандартное приветствие, – и стали обсуждать, как оказались в Агадезе. Я был рад появлению друга, чувство тотального одиночества могло оказаться нестерпимым в пути на север. Ты сам по себе, один на всем белом свете, далеко от семьи и друзей и не можешь с ними связаться. Наличие доверенного лица в дороге очень важно. Кого-то, кто испытывает к тебе чувство сострадания. Кого-то, кто сможет спасти тебе жизнь.

В полдень пятницы, после начала намаза, нам сообщили, что пришло время уезжать. Они набили три машины сорока шестью мужчинами и мальчиками, словно банки сардинами. У каждого из нас с собой было по пятилитровой канистре воды, плотно обмотанной, чтобы не нагревалась, а еще немного хлеба и печенья. Без каких-либо существенных припасов мы отправлялись в пустынные земли.

* * *

Контрабандисты на высокой скорости пролетали мимо КПП, чтобы их не остановили, потому что экспедиция наша была незаконной. У нас не было документов; даже находясь в пределах Африки, мы уже считались нелегальными иммигрантами. В путь мы отправились в середине дня в пятницу, посреди намаза, что позволяло проехать КПП, пока те пустовали. Спустя пять или шесть часов мы остановились посреди пустыни. Контрабандисты велели нам их ждать, пока они отправятся раздобыть воды и бензина. Это показалось немного странным, но мы стояли и ждали, ждали, ждали… пока не прошел целый день. Никто за нами так и не вернулся.

Когда на следующий день забрезжил рассвет, один мужчина из нашей группы поднялся и произнес:

– Я знаю путь в Ливию, – сказал он. – Она в том направлении. Я собираюсь идти пешком. Если кто-то еще желает пойти со мной, то пошли.

Но откуда он знал дорогу? У него единственного из всей группы были черты североафриканца, остальные были из тропической части Африки. Он тоже был темнокожий, как остальные, но кожа была светлее, сам он был выше и стройнее. Участники группы переглянулись, все мы заметили его отличие от нас впервые. Казалось, что ему можно доверять. Один за другим все поднимались, чтобы присоединиться к нему, в том числе Муса и я. Мы превратились в процессию крошечных муравьев, пересекающих огромный пустынный регион. Бизнес контрабандистов заключался в том, чтобы наобещать людям перевезти их через Сахару, собрать деньги и затем бросить у черта на куличках. По сути – массовое хладнокровное убийство.

Брошенный в пустыне, не имеющий понятия, где я, и с одной только канистрой воды, я сосредоточился на конечной цели своей дороги. Я старался не терять надежды и вспомнил известную в моей стране мантру: «Всегда вперед, никогда назад».

Когда тот мужчина понял, что мы все последовали за ним, он обернулся:

– Постойте-ка, – произнес он. – Бесплатно я вам дорогу в Ливию не покажу.

Все зиждется на деньгах – даже в этих ужасных условиях они берут верх над человеческой добротой. Этот человек использовал свое знание пустыни как инструмент для опустошения наших карманов, лишения последних средств к существованию.