Kitabı oxu: «Реформация. Противостояние католиков и протестантов в Западной Европе XVI-XVII вв.»

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Оформление художника И. А. Озерова

Научный консультант Андрей Зимин, капитан сборной России по историческому фехтованию

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

* * *

Часть первая
Протест

Глава 1
Призыв к Реформации

ИДЕЯ РЕФОРМАЦИИ

В начале XVI века все просвещенные люди в церкви на Западе призывали к Реформации. Более столетия образованные люди разных стран Европы были заняты поиском путей преобразования католической церкви. Однако, несмотря на то что все понимали необходимость реформ, никакого решения данной проблемы не смогли предложить, поскольку так и не сложилось единого мнения о путях таких реформ.

Тем не менее предпосылки реформ определились достаточно четко. Своими указами папа вторгался в деятельность различных государств и местных церквей, так что многие правители заговорили о необходимости ограничить его власть. Нуждаясь в помощи и авторитете церкви для упрочения своей власти, они стремились сосредоточить всю власть в своих руках. Считая папу верховным авторитетом, правители стремились уйти от неукоснительного соблюдения его жестких финансовых требований.

Все – от приходских священников до епископов – осуждали практику купли-продажи церковных должностей, считая симонию¹ грехом. Однако они же настаивали на уплате взноса при поступлении на службу, воспринимая его как разновидность налога или плату за услуги адвокатов. Многие священники не жили и не работали в своих приходах, хотя, возможно, и были понятные причины, позволявшие им работать в разных местах, получая жалованье от прихода.

На первый взгляд постоянное пребывание епископа Вустера в Италии при папском дворе казалось вызывающим. Однако король Англии нуждался в постоянном представителе при Ватикане и считал разумным, чтобы английское епископское ведомство выплачивало ему жалованье. Следовательно, то, что один честный человек считал злоупотреблением, другой честный человек признавал правильным.

Итак, все хотели реформ или открыто заявляли об этом. Однако как реформировать и что изменять, не было ясно. Усилия некоторых реформаторов ушли на создание новых религиозных уставов для небольших групп своих сторонников. Епископы пытались строже относиться к посвящению в духовный сан, не допуская невежественных людей. Они также пытались вынудить монахов и каноников жить в соответствии с предписаниями. Однако на административном уровне реформа хромала. Происходило как в случае с хромым человеком, не знающим, как поставить ногу и начать двигаться.

С 1512 по 1517 год в Латеранском соборе Рима собирался 5-й Вселенский (всемирный) собор церкви (хотя всемирный его характер был относительным, ибо кроме итальянцев присутствовало только несколько человек из других стран). На многочасовых заседаниях его члены слушали длинные и пышные речи, принимали разнообразные решения.

Среди прочего, они согласились, что любые ереси и попытки раскола следует решительно пресекать, что епископы должны обладать большей властью над монахами, а с проповедями может выступать только тот, кому предоставлено такое право. Было признано, что главным врагом веры и всего христианского мира являются турки. Постановили, что после смерти кардиналов их дома должны оставаться у церкви, а профессорам в своих лекциях надлежит доказывать истинность бессмертия души. Особое решение касалось недопущения печатания запрещенных книг.

Большинство даже склонных к реформам увидело в постановлениях собора очередное нравоучение. Лишь немногие увидели в постановлениях собора отголоски туманной и смутной фразы «реформа в головах и в мыслях».

Действительно, будоражащая Европу мысль о необходимости реформирования католической церкви воспринималась совершенно по-разному. Итальянским епископам казалось, что громоздкая бюрократическая машина Ватикана стала неустойчивой, власть кардиналов слишком возросла, и ее следовало ограничить. Для проповедующих монахов приближающаяся Реформация означала, что деятельность их религиозных братств перестала соответствовать идеалам христианской безгрешности.

Светские адвокаты, вероятно, полагали, что церковные суды становились непреодолимым препятствием для эффективного правосудия. Церковникам казалось, что громоздкий и неповоротливый механизм церковной бюрократии мешает эффективному собиранию церковных налогов. Длительное противостояние между папством и политической властью, а также явные ошибки отнюдь не способствовали вере в грядущее Царство Божие и какую-либо выгоду от уплачиваемых церкви налогов.

Спорили и о том, что если верна заповедь из Священного Писания по поводу брака, то почему. Если считалось, что Священное Писание допускает расторжение брака, то почему же за это надо было платить? Почему для богатых и бедных действуют разные законы? Разве справедливо, что человек с деньгами получал разрешение жениться в последний месяц перед Великим постом, а неимущий человек не мог себе этого позволить?

Почему местные представители церкви, ведавшие сбором и распределением пожертвований, назначались только римской администрацией и смещались при первой же попытке использовать свою власть в интересах материально зависимых? Разве было справедливо, чтобы священнослужитель, совершивший уголовное преступление, уходил от ответственности и не представал перед судом светских магистратов?

Почему духовенство не вносило свою часть, когда правительство настоятельно требовало денег для защиты от вторжения турок? Следует ли порицать церковь за то, что налоги собирались под угрозой отлучения и заблудшие души впадали в отчаяние по банальным поводам?

Почему викарий прихода голодал, в то время как не проживающий в нем епископ комфортно существовал за счет пожертвований? Разве не слишком много принявших обет слывут скандалистами, пьяницами, развратниками, недостойными своих священных должностей? Разве не подобна (допустим и такую резкую критику) современная церковь вавилонской блуднице, продающей свою красоту любому, кто заплатит?

Когда священнослужители говорили о Реформации, то почти всегда имели в виду административные, законодательные или моральные перемены, вряд ли задумываясь об изменениях вероучения. Считая римского папу непогрешимым, они соглашались, что законодательная и бюрократическая системы неэффективны и погрязли в подкупе и безнравственности.

Если они были образованными людьми, гуманистами эпохи Ренессанса, их желания иногда сливались с призывом к интеллектуальному улучшению. Они не только хотели, чтобы папы и епископы были менее светскими, монахи следовали библейским предписаниям, но и приходское духовенство становилось более просвещенным.

Иногда они говорили о том, что вероучение должно соответствовать Евангелию и словам Господа и быть понятным и близким простым людям. Однако они так и не решились ни заговорить, ни тем более предпринять каких-либо перемен в вероучении.

Ощущение, что Реформация необходима, хотя и смутное и часто неопределенное, усиливалось и повседневной жизнью. Напивавшемуся в таверне священнику разрешали продолжать его служение, и лишь в немногих случаях беспробудное пьянство наказывалось вышестоящими властями. Разрешение имущественных споров с монастырями было невозможно без солидной взятки.

Священник, уличенный в убийстве, отделывался легким наказанием – заключением на хлебе и воде. Приходский священник открыто содержал любовницу, не боясь наказания и даже осуждения. Бывало, что неграмотный, не знающий латыни человек посвящался в священники, хотя все слышали, как он бессмысленно бормочет свои молитвы перед алтарем. Прихожане ничего не знали об образованных и преданных людях, которых могли бы привлечь епископы.

Обилие скандалов, несправедливостей и развращенности усиливало призывы к реформам как со стороны духовенства, так и со стороны политиков.

Постепенно многие начали задаваться вопросом: истинно ли учение католической церкви? Ведь оно, это учение, оставалось неизменным на протяжении многих веков и теперь таким же нетронутым предназначалось для будущего.

В Чехии это были последователи Яна Гуса, гуситы, чье восстание было подавлено властью. В английской глубинке и далеких альпийских долинах существовало несколько групп лоллардов и вальденсов. Странствующих по Германии проповедников, призывавших изучать и обсуждать Библию, обвинили в призыве к мятежу и богохульстве. Любые призывы к реформам вызывали жесткое подавление, а вовсе не поиск компромисса с недовольными.

Во многом пропасть усугубляли необычайно высокие выплаты священнослужителям, которые были полезны сюзерену своего государства или его слугам. Линакр, лекарь английского короля Генриха VIII, еще до принятия сана являлся ректором четырех приходов, каноником трех соборов и регентом хора в Йорке. Он получал плату за свои медицинские услуги из всех этих разнообразных приходов и земель.

Скорее следовало говорить о коррупции со стороны государства, чем церкви. Король часто был намного богаче папы римского и мог щедро наградить своих слуг, если ему хорошо служили. Поскольку церковь обладала огромными богатствами в каждой стране, он мог наградить большое количество людей, только если они возводились в духовный сан. Великий французский дипломат Антуан дю Прат, возведенный в сан архиепископа Санса, впервые оказался в своем соборе во время собственной погребальной процессии.

Епископы становились более известными как придворные, чем как пастыри. Когда король Франции Людовик XII прибыл в 1509 году в Италию, его сопровождали три французских кардинала, два архиепископа, пять епископов и аббат Фекамп. Присутствие подобной плеяды объяснялось не чем иным, как необычным беспокойством о духовном состоянии короля.

В первое двадцатипятилетие XVI века в провинции Лангедок на юге Франции имелось двадцать два епископа, но только пять или шесть из них постоянно проживали в своих приходах. Взятка церкви не считалась таковой, если ее давал король, однако ошибки усугублялись, если один священник совершал их ради другого.

Духовенство считалось хранителем общественного спокойствия, ибо было обязано порицать алчность и поощрять бедность, не заниматься ростовщичеством и симонией, не прелюбодействовать, всегда быть образцами справедливости и милосердия, чтобы смиренно ходатайствовать перед Господом. Именно для этого и освящались их алтари.

Если все были едины в стремлении к реформе, то духовенство было обязано не только заявлять о ее необходимости, но и демонстрировать ее своим примером, упрочивая тем самым власть церкви. Они обращали свои взоры к папе римскому, волею Господа поставленному над царями и князьями, ожидая, что своим словом он по-прежнему способен принести мир, справедливость и единство мятущимся людям.

Но ни один папа, даже Гильдебранд (Григорий VII, р. между 1015 и 1020, папа римский с 1073, ум. 1085. Фактически правил при папе Николае II в 1059–1061. Деятель Клюнийской реформы. Запретил симонию, ввел целибат. Добивался верховенства пап над светскими государями. – Ред.) или Иннокентий III (р. 1160 или 1161, ум. 1216, папа римский с 1198. – Ред.) не смогли удовлетворить их стихийному ожиданию. В течение двух столетий власть папы отступала перед властью королей. Хотя христианские идеи по-прежнему вдохновляли верующих, на деле от этой армии остались лишь мелкие отряды, сравнимые с небольшими формированиями крестоносцев, некогда собравшихся, чтобы отвоевать Палестину у неверных.

Сознание христианского мира было потрясено, когда после 1525 года французский король, считавшийся самым ревностным христианином, был замечен в союзнических отношениях с турками, а папа Александр VI едва ли не первым среди христианских правителей возглавил подобные переговоры. Но это было еще не все.

Ведь власть папы простиралась повсеместно. Каждый правитель Западной Европы был обязан считаться с ней. Законность власти в католическом мире также зависела от папского двора. Авторитет папы как наместника Христа и главы христианского сообщества гарантировал уважение людей.

Продолжая верить в незыблемость христианского мира и папы как его главы, люди тем не менее связывали надежду на стабильность и безопасность с правителем своего государства. В течение двухсот лет короли и правители продолжали ограничивать власть папы на своих территориях, признавая ее лишь в той степени, в какой это отвечало их интересам, добиваясь права назначать епископов. Тем самым они невольно подрывали авторитет папы римского.

Ожидать, что папа преобразует церковь, означало то же самое, что ждать чуда, когда практически никаких предпосылок к тому не было. Конечно, своим примером или наставлением папа римский мог бы дать толчок реформам. Однако время, когда он мог отдать распоряжение, если действительно того хотел, прошло.

В результате с 1500 по 1517 год авторитет папы стал ограничиваться лишь рамками вероучения. Во времена Александра VI Борджа (папа в 1492–1503), Юлия II (папа в 1503–1513) и Льва X (папа в 1513–1521) оказалось, что трон святого Петра, как и другие епископства, стал хорошо оплачиваемым, но неудобным местом для управления мирскими делами. Только слепой не видел противоречия между обязанностями и их практическим осуществлением. Язвительный памфлетист (возможно, Эразм Роттердамский) приводит диалог папы Юлия со стражем небесных врат:

«Юлий. Быстрее открывай врата. Если бы ты аккуратно выполнял свои обязанности, то встретил бы меня со всеми подобающими этому месту почестями.

Святой Петр. Похоже, что тебе нравится отдавать приказы. Скажи мне, кто ты.

Юлий. Ты меня, конечно, узнаешь.

Святой Петр. Разве я должен? Мне никогда раньше не доводилось тебя видеть, и сейчас я нахожу зрелище совершенно необычайным.

Юлий. Ты, должно быть, слепой. Очевидно, ты не узнаешь этот серебряный ключ. <…> Посмотри на мою тиару и драгоценное одеяние.

Святой Петр. Я вижу серебряный ключ. Но он вовсе не похож на те ключи, что Христос, истинный пастырь церкви, дал мне».

Европа изумилась, увидев папу Юлия II во главе папской армии в Северной Италии, когда наместник Господа с саблей на боку и шлемом на голове взобрался в пролом в стене крепости города Мирандола, захваченной его военачальником². Чтобы спасти папское государство от анархии, он заложил собор Святого Петра (18 апреля 1506 года), привлек Рафаэля для росписи лоджий, а Микеланджело – выполнить потолок Сикстинской капеллы, хотя это никак не прибавило этому папе морального авторитета.

Авторитет Юлия II как великого деятеля эпохи Возрождения ограничивался Италией, но не имел международного и нравственного значения. Заседавшая в 1510 году в Туре комиссия французских богословов озабоченно обсуждала вопрос: «Насколько значимо отлучение папой королей, сопротивлявшихся вторжениям папской армии?»

В течение столетий в застольных и непристойных песнях, а также анекдотах, имевших явную антиклерикальную направленность, люди богохульствовали в узком кругу друзей. Теперь подобные разговоры все чаще велись в тавернах, став общественным достоянием. Здесь выступали и обсуждали свои проблемы уважаемые и образованные люди.

Пуритане Средних веков видели корень всех зол в деньгах. Возможно, именно в данной области сложилось самое болезненное противоречие между религиозным идеалом и церковной обрядностью. Следуя за Франциском Ассизским, Фомой Кемпийским или бесчисленными подвижниками средневековой церкви, миллионы людей продолжали верить, что бедность является высшим проявлением христианской добродетели. Но и они больше не благоговели перед бедняками.

Святой нищий уже не являлся объектом всеобщего восхищения, отчасти потому, что на практике выявлялось слишком много подлогов, а отчасти и оттого, что моральный идеал теперь начал меняться в связи с социальными и экономическими переменами. И все же набожные люди сохраняли веру в античный идеал бедности и отчужденности.

«Суета – искать богатства гибнущего и на него возлагать упование. И суета также гоняться за почестями, горделиво надуваясь. Суета прилепляться к желаниям плоти и того желать, от чего после придется понести тяжкое наказание. Суета желать долгой жизни, а о доброй жизни мало иметь попечения. Суета заботиться о настоящем, не думая о грядущем. Суета любить преходящее, не стремясь к вечной радости», – поучал Фома Кемпийский («О подражании Христу»).

Моральный идеал связывался с загробным миром, оставаясь монашеским или полумонашеским. Однако образованные люди, средний класс, гуманисты, щедро черпавшие знания из источников новооткрытой литературы Греции и Рима, наполнялись восхищением перед этим миром. Пребывая в окружении растущего богатства, они ощущали несовместимость и расхождение между идеалом и повседневной жизнью. Старые ценности, унаследованные из прошлого, вступали в противоречие с материальными и интеллектуальными стремлениями настоящего.

Деньги оставались причиной зла, и все же мирянам казалось, что церковные приходы и прежде всего сам Рим чаще стремились к накоплению золота, чем к христианской добродетели.

Все в церкви, говорили неутомимые хулители, продается за деньги – прощения, мессы, свечки, обряды, чудеса, приходы и само папство. «Если бы верховные первосвященники, наместники Христа, попробовали подражать ему в своей жизни, – жили бы в бедности, в трудах, несли людям его учение, готовы были принять смерть на кресте, презирали бы все мирское… разве они походили бы на тех пап, кто сегодня покупает свой престол за деньги и защищает его мечом и ядом?» – восклицал Эразм Роттердамский («Похвала глупости»).

Эразм побывал в Риме в 1509 году, Лютер в 1511-м, и никому из них он не понравился. Гораздо позже Лютер скажет: «Я бы не отказался увидеть Рим даже за сотни тысяч флоринов, иначе, боюсь, буду несправедлив по отношению к папе».

Слово «Реформация» (которое, в отличие от слова «Ренессанс», широко использовалось современниками и продолжало употребляться в течение более двух веков) показывает, что жажда перемен по образу и стандарту прошлого была типично средневековой. Все авторы позднего Средневековья смотрели на древнюю церковь сквозь розовые очки.

В жизнеописаниях святых они видели героизм и апостольское рвение. Видя обыкновенность или дурные качества окружавших их людей, они испытывали тоску и обращались к прошлому, где, как им казалось, когда-то был золотой век, несущий преданность, рвение, религиозность, чистоту сердец. Теперь же этот древний золотой мир явно стал серебряным, золото уступило место дереву, на смену дереву пришло железо. «Есть множество различий между нами и первыми христианами, и они такие же, как между навозом и золотом», – писал Мартин Лютер.

Интересно, что это был не первый призыв к Реформации. За три века до этого святой Бернард (Бернар) из Клерво (1090–1153) писал, что хотел бы видеть церковь такой, какая она была в древние времена, когда апостолы расставляли свои сети в поисках душ, а не золота и серебра. Это был один из типичных призывов средневекового проповедника.

Многие реформаторы думали, что император Константин навлек все беды на церковь, передав церковную и светскую власть папе Сильвестру. Как только папа начал богатеть, золотой век христианского мира закончился.

Новые гуманисты XV века уже не так безоговорочно верили Константину. Один из них, папский секретарь Вала, доказал, что история о даре императора была поздней выдумкой. Хотя слабые ростки критической истории легко позволяли воспринимать настоящее в черном свете и обелять прошлое, такие образованные гуманисты, как Эразм, продолжали верить, хотя и не так рьяно, в утраченный век святости и чистоты. Реформация всегда смотрела назад.

За сотни веков перед этим попытки соперничества и конкуренции пап вынуждали церковников говорить о реформе церкви в умах и среди ее членов. Соборы в Констанце (1414–1418) и Базеле (1431–1439) приняли множество резолюций и успешно разрешили конфликт в папстве. Однако национальные и материальные интересы разрушили надежды на изменение церковного управления. Так и не осуществив задуманного, соборы посеяли семена дракона, которые к 1500 году проросли в вооруженных воинов³.

Соборы легитимизировали идею Реформации, ибо на них ее свободно обсуждали, признавая необходимость перемен, отмечали ошибки, предлагали средства их достижения, нередко далекие от реального воплощения, чем только усиливали недовольство. Ведь они далеко не всегда оценивали практические последствия от реализации своих предложений. Не достигнув никаких практических результатов, они оставили общественное мнение в состоянии нестабильности, критиканства, беспокойства, смятения. В 1496 году некий француз писал, что в беседах людей ни она другая тема не обсуждалась так часто, как реформирование церкви. Известно, что широкое распространение реформистских идей без их реализации приводит к революции.

Многие епископы, пытавшиеся ввести перемены в своих епархиях, не только сталкивались с жестким сопротивлением у себя, но и вызывали крайнее неприятие своих действий в ближайших безнадзорных епархиях. Каждый настоятель, который пытался привести свой монастырь к более строгой и упорядоченной жизни, невольно оскорблял других. Ведь требование реформы означало признание имеющихся нарушений и злоупотреблений. Обнародование злоупотреблений, выраженное в критике церковных властей, подвергая их тем самым общественному порицанию, означало удар по авторитету монахов, членов нищенствующих орденов, приходских священников, епископов и, наконец, самого папы римского. А католическая иерархия и так страдала от нападок с разных сторон.

И все же это был мнимый антиклерикализм, ибо только в XIX веке это слово приобрело заметную степень язвительности. Однако еще в 1502 году Эразм заметил, что наименование церковником, священником или монахом в устах мирянина звучало как оскорбление. В 1515 году епископ Лондона, канцлер которого обвинялся в убийстве портного, писал кардиналу Вулси, что любой суд из 12 присяжных осудил бы любого священника, даже если бы он был невинен, как Авель. Несколько лет спустя некий Скидмор из Айсворта записал в своем дневнике, что «сегодня самыми презренными являются валлийцы и священники».

Однако раздуваемый повсюду призыв к Реформации, не предполагавший критику основ или новый судебный порядок, породил волну ученых споров, переросшую внутри университетов во всеобщее возмущение. Но почему же старый призыв к реформам за сто лет не угас, а с такой силой проявился именно в конце XV века? Последним толчком в длинной череде событий стали действия папы Александра VI Борджа. Именно при нем любые попытки реформ были жестко подавлены.

Одним из проявлений этого процесса стала трагедия доминиканского монаха Джироламо Савонаролы. Когда французский король Карл VIII с войском проходил через Флоренцию в 1494 году, Савонарола страстно умолял его созвать экуменический собор в Риме и сместить папу Александра VI. Однако для завоевания Франции было более полезно, чтобы папа римский оставался на троне.

Как страстный и яростный пророк, Савонарола убедил Флоренцию признать главенство Христа, клеймил роскошь и симонию, призывал к отстранению, а затем и к отлучению папы римского. Рассылал страстные призывы к европейским правителям о созыве собора для реформирования церкви. Однако его типично средневековые призывы к реформе могли дать лишь мгновенный триумф над толпой. Когда флорентийская чернь не вняла призывам Савонаролы, он был арестован, подвергнут пыткам и затем сожжен на площади Синьории 23 мая 1498 года.

Большинство современников не придали никакого значения трагедии Савонаролы. Его поражение расценивалось как печальный пример того зла, какое встречалось среди монахов. Менее чем через двадцать лет выступил Эразм, чей призыв к реформе прозвучал вдвое менее страстно, но оказался намного более эффективным.

Что же сделало призыв к Реформации в начале XVI века более действенным и революционным, чем за сто лет до этого? Может быть, то, что разгул злоупотреблений и коррупции настолько разрушил церковный организм, что он начал разваливаться от первого же сильного толчка?

Хотя показания трудно оценить, все же их можно увидеть. Реформация наступила не потому, что Европа оказалась нерелигиозной, а именно потому, что, в отличие от прежних времен, стала излишне религиозной. Средневековая церковь породила неистовый идеализм и собиралась продолжать это делать. Осуждаемые заблуждения признавались таковыми и всегда осуждались общественностью.

Как и раньше, множество приходских священников в 1500 году оставались невежественными. Реформаторы заблуждались, видя в прошлом золотой век. Церковь начала господствовать в Западной Европе в варварские времена, и шрамы подобной грубости все еще были видны. Большинство заблуждений вовсе не были так плохи. Новым оказалось представление о недостатках в церковной обрядности и предложения по их исправлению.

Действительно, в XV веке имелись отклонения как в обрядовой практике, так и в некоторых областях церковной жизни. Новый мир, построенный на доверии, представлял карьеристам гораздо более широкие возможности, нежели их предшественникам. Появились новые вопиющие случаи непроживания в местах служения, заполнения церковных должностей, содержания наложниц, получения должности священников за деньги, а не путем посвящения.

«Мы, итальянцы, – писал Макиавелли, – не столь религиозны и более коррумпированы, чем остальные… потому что церковь и ее представители подают нам худшие примеры». Возможно, в этом самообвинении и есть доля истины. Даже в Италии Позднего Возрождения мы встречаемся с достаточным количеством случаев реформаторского идеализма.

Несомненно, сыграл роль и размах совершения обрядов. Как рассказывают, король Генрих VIII посещал мессы трижды в день, когда охотился, и пять раз в другие дни. Благочестивая Маргарита Бофор ежедневно слушала шесть месс. Средневековое благочестие породило новые формы религиозного рвения, а более поздний XV век узнал о нескольких новых формах набожности.

Савонарола убеждал флорентийцев принести свои сокровища и сжечь их. В 1507 году папа Юлий II санкционировал культ Святого дома в Лорето (к юго-востоку от Анконы), который, как верили, был яслями Господа, чудесным образом перенесенными ангелами из Назарета. Доминиканец Ален де ла Роше (ум. 1475) популяризировал использование старинного розария⁴.

Самым распространенным памятником в храмах стала Пьета – скульптурное изображение Оплакивания Иисуса Христа, где скорбящая Богородица изображена вместе со своим умершим сыном. На внутренних стенах храмов и около них появляются кальварии⁵. В конце XIV века вводится «Ангелус» – молитва Пресвятой Богородице, читаемая в сопровождении ударов колокола. Перед Реформацией начало зарождаться и то явление, которое позже получило наименование Контрреформация.

Усиление культа Пресвятой Богородицы, естественно, привело к росту культа святых и их реликвий, а также паломничества к их могилам. Плохо регулируемое рвение могло приобретать характер суеверия и даже одержимости. В 1500 году подвергли пыткам и сожгли много ведьм, не говоря уже о евреях.

Однако суеверие вовсе не было чем-то новым. Начиная со Средних веков крестьяне покупали и хранили прах со святых гробниц или использовали в качестве оберега амулеты с мощами святых, собирали поддельные реликвии, верили в неправдоподобные и непризнанные чудеса или заменяли Спасителя Девой Марией или соименным святым-покровителем. Известно, что и в 1500 году это было обычным явлением. Новинкой стало использование всех этих суеверий властями.

Короче говоря, вечный разрыв между религией грамотных и неграмотных продолжал расширяться, и длилось это до тех пор, пока уже между ними нельзя было навести мосты. Пока народные молитвы подкреплялись распространенными суевериями, выйдя из-под контроля епископов и богословов, в то время как рвение людей искало эмоциональный культ, работал печатный станок, с 1457 по 1500 год было выпущено более ста изданий Библии⁶.

Таким образом, нам приходится искать другие объяснения, нежели руководствоваться простой теорией, что церковь оказалась слишком неэффективным институтом, чтобы продолжать свою деятельность. Необходимо сказать о двух важнейших обстоятельствах: усиливавшейся власти местных правителей над своими царствами и улучшении образованности интеллектуальных умов западного мира⁷.

УСИЛЕНИЕ ВЛАСТИ МЕСТНЫХ ПРАВИТЕЛЕЙ

Английские короли Генрих VII и Генрих VIII оказались более влиятельными правителями, чем любой из их предшественников. Подобным же влиянием пользовались король Фердинанд и королева Изабелла в Испании, короли Португалии и Дании; некоторые немецкие правители и даже германский император также оказались не такими слабыми, как их преемники.

Система управления в разных странах постепенно изменилась, хотя и не так сильно, как в наши дни. Правда, в каждой стране этот процесс происходил по-своему. В Англии феодалы, личные армии которых были ослаблены Войной Алой и Белой розы, подчинились власти Тюдоров. Во Франции феодальная аристократия обладала достаточной силой, чтобы отчасти разделять власть с монархом, а в Польше знать доминировала над королем.

Однако основание гражданской службы, централизация управления и судопроизводства, использование образованных юристов, – все эти составляющие современного государства уже в XV веке обозначили конституционное развитие нескольких государств. И вокруг этих более действенных правительств складывалась идея нации, самосознания и патриотической верности этих народов.

Связь между этими процессами и успехом протестантизма несомненна, но выявляется не так легко, хотя очевидно, что успех Реформации в Англии и Голландии определялся тем, что ограничение власти церкви оказалось необходимым условием дальнейшего развития действенного правительства.

Эффективное управление требовало ограничений вмешательства папы, отстаивая законодательное право власти внутри страны взимать налоги, выступало против церковных привилегий и освобождения церкви от налогов. Все эти процессы в той или иной степени еще до 1500 года начались во всех государствах Западной Европы, а не только в тех, которые позже стали протестантскими.

Однако связь между становлением конституционности и протестантским движением, столь сильно проявившим себя в английской истории, была характерна далеко не для всей Европы. Еще до начала Реформации короли Испании и Франции частично достигли желаемых целей и начали контролировать церковь.

В 1478 году папа предоставил правителям Испании учреждать инквизицию и управлять ее работой – в частности, посредством системы судов, эффективно контролировавших священнослужителей страны и находившихся под постоянным надзором со стороны королевской власти, а не папы или епископов. Инквизиторы обладали властью над всеми религиозными орденами, а с 1531 года и над епископами, причем никакие апелляции из Рима не могли отменить их вердикт.

В течение XV столетия короли Франции, хотя и менее успешно, чем короли Англии, ограничили власть папы. В 1516 году, после длительных переговоров между папой и королем Франциском I был подписан Болонский конкордат, соглашение, определявшее законодательные отношения между папой и французской короной вплоть до Французской революции 1789 года.

Король получил право назначения на все высшие посты во французской церкви и ограничил право апелляции духовенства перед римским престолом. Теперь он смог назначать 10 архиепископов, 82 епископа, настоятелей 527 аббатств, а также бесчисленное количество приходских священников и каноников. Распределяя милости и пожертвования, король косвенно контролировал собственность церкви. Он не церемонился, если ему требовалось получить церковные деньги.

В XV веке английские короли также контролировали назначения в епископства. Даже такие слабые правители, как германский император Фридрих III Габсбург и короли Шотландии, получили право назначать своих епископов. Венецианской республике пришлось выдержать несколько войн с Римом, чтобы прийти к тому же самому результату.

Папы медленно, но неуклонно теряли реальную (не формальную) власть над церковью в различных государствах: право назначения на высшие посты, взимать контрибуции и устанавливать освобождение церковных учреждений от налогов, вмешиваться в постановления местных властей.

Очевидно, что самыми большими потерями для папского авторитета стало разрешение испанской инквизиции и подписание Болонского конкордата с французским королем. Власть папы уменьшалась, государства становились сильнее. Чем более сильным становилось правительство, тем более беззащитными оказывались обширные богатства и владения коррумпированной церкви перед лицом закона, усиливая тем самым призывы к Реформации.

Реформация не всегда становилась средством укрепления власти законных правителей страны. Напротив, во многих случаях протестантское движение было связано с политическим протестом против внешней экспансии или иностранного сюзерена, как, например, в Шотландии, Нидерландах, Швеции, некоторых швейцарских городах, в отдельных немецких княжествах, искавших независимости от императорского надзора. Даже английская политическая революция против папы оказалась слабой рефлексией на попытку избавления от иностранного господства.

По мере того как при усилении местной власти авторитет папы ослабевал, церковные реформаторы воспринимали государство как средство, несущее перемены. Реформа нуждалась в ноже, чтобы разрубить законодательные узлы, защищавшие установившиеся злоупотребления.

Противоречивые правила и предписания, конфликты светских и церковных законов, двойственная юрисдикция судов открывали возможности для выжидательной тактики, при которой процветали беспомощность епархиальной системы, анархия в работе церковной администрации, праздность и порочность.

Вы хотели реформировать монастырь? Если вы отправитесь в провинциальный орден, в епископство или к папе, возможно, вы закончите свои дни в утомительной литургии, в конце которой совершите лишь малую толику добра. Но если вы отправитесь к королю, то он может грубо разрушить тенеты и велеть монахам вести себя подобающим образом или убраться восвояси. Лучшие из реформаторов, по крайней мере те, что находились в Испании, Англии, Франции, Германии, хотели, чтобы их сюзерен функционировал. Только он обладал властью и мог действовать результативно.

Кардинал д’Амбуаз, которому король поручил возглавить Реформацию во Франции, нуждался в подкреплении реформы буллой (от папы Александра VI), предоставляющей ему полную власть как папскому легату. Обладая полномочиями, полученными от глав церкви и государства, он возглавил удивительную Реформацию нескольких монастырей и конгрегаций.

В 1501 году он направил двух епископов для реформирования монастыря Сердца Господня (кордельеров) в Париже. Когда комиссия прибыла, монахи поспешно направились в собор, начали священное таинство и стали петь псалмы. Два епископа подождали в течение четырех часов, устали и ушли.

На следующий день они вернулись вместе с парижским провостом, сотней лучников и группой констеблей. И снова монахи начали петь свои псалмы. Однако теперь их остановили, зачитали папские буллы и королевский декрет. Они ответили чтением отрывков из своих хартий и Кодекса канонического права, совершенно противоположных по смыслу. Дело надолго зашло в тупик, пока, наконец, не образовали другую комиссию, уже из кордельеров, и кардинал смог реформировать монастырь.

Чтобы благополучно преодолевать хитросплетения законов, реформатор более нуждался в полномочиях от короля, нежели от папы, ведь даже для точного выполнения папских булл ему требовалась королевская охрана. Заинтересованность была взаимной. Реформируя церковь, государство приобретало силу, становясь более эффективным и самостоятельным, а церковь, в свою очередь, повышала авторитет, прислушиваясь к насущным требованиям времени.

Становление национальных государств привело к краху древнего представления о единстве христианского мира. Однако устами Иннокентия III или Бонифация VIII Ватикан по-прежнему возвещал о притязаниях на мировое господство. В 1493 году папа Александр VI, как «господин над всеми континентами», разделил недавно открытые земли Америки и Индии между Испанией и Португалией соответственно.

В европейских конфликтах папы стремились сместить неугодных им королей в их царствах. Во время торжественной аудиенции Александра VI в соборе Святого Петра Чьерегато повторил давнюю теорию двух мечей власти, согласно которой для защиты христианства Богом были даны два меча – церковный и светский. Оба они переданы церкви, которая, сохранив для себя духовный меч, светский передала монарху. Поэтому он должен подчиняться церкви. Однако сторонники независимой светской власти, напротив, утверждали, что императоры получили свой меч непосредственно от Бога.

Понятно, что подобные притязания совершенно не отвечали суровой реальности европейской политики. Иногда папа достигал желаемого, но лишь дипломатическим путем, а не декретами. Буллы по-прежнему продолжали выкрикивать в храмах, но в тех случаях, когда шел торг, они были малоэффективны.

Чтобы достичь чего-нибудь значительного во Франции, Испании, Португалии, Англии, частях Италии или немецких княжествах, папа должен был достичь расположения или заключить договор с действенным правителем. Именно в это время во всех европейских столицах появились папские послы – нунции. Первых нунциев отправили в 1500 году в Венецию и в 1513-м в Париж.

Распоряжения церкви больше не выполнялись бездумно. Выслушав их, правители шли на компромисс, оспаривали их, даже покупали, чтобы защититься от своих врагов. Однако в 1500 году явно предпочитали откупаться.

По мере того как система европейских государств врастала в общество, итальянские нужды и внутренняя политика папства все сильнее соотносились с международной обстановкой. Как и другие европейские правители, глава папского государства должен был установить результативный контроль над своей территорией.

Чиновниками курии могли быть только итальянцы, пап перед избранием заставляли подписать обещание, что все римские чиновники могут быть только римлянами, количество итальянских кардиналов постоянно увеличивалось. Сохранение пропорции, при которой большинство составляли итальянские кардиналы, означало ограничение влияния, которого короли хотели добиться через своих национальных кардиналов.

В течение XV века только двое из пап были неитальянцами, один из них испанец Александр VI Борджа. Другой неитальянец, англичанин Адриан VI, правил недолго, в 1522–1533 годах. Следующий подобный папа, поляк Кароль Войтыла (Иоанн Павел II), появился только в 1978 году. Причина проста – все считали, что только итальянец сможет эффективно осуществлять итальянские обязанности папы.

НОВОЕ УЧЕНИЕ

Знать, правители, купцы становились все более образованными. Больше людей читали книги, и знания становились доступными более широкому кругу людей. Печатные станки работали, количество печатников умножалось, библиотеки, хотя и крошечные по сравнению с поздними стандартами, расширяли количество и состав своих книг.

Печатные станки делали возможными методики изучения, находившиеся в зачаточном состоянии во времена рукописей. Теперь тексты можно было сравнивать, объекты изучения требовали меньше денег, выходили критические издания, хотя слово «критическое» не использовалось в том же значении, что в XVII веке. Ведь рукописи продолжали лежать сокрытыми в библиотечных сундуках, да и методика обучения еще была в начальной стадии. Однако знания распространялись, потому что все больше людей читали книги.

Ренессанс не только принес знания, это было духовное и умственное движение, сформировавшее иное мышление. Идею Ренессанса трудно определить однозначно. Иногда ее связывают с новой атмосферой индивидуализма, восхищения человеком, природой и искусством и всеми достижениями человечества, которая и стала важнейшей предпосылкой для религиозной революции.

Поднявшись подобно Самсону, человек стремился сбросить путы, которые связывали его с ортодоксальным и аскетическим идеалами. Однако было бы неправильно видеть прямую связь между Ренессансом и Реформацией, ибо даже поверхностное знакомство с историей ее опровергает. Однако не менее ошибочно и противоположное мнение, что между Возрождением и Реформацией нет никакой связи.

Здравомыслящие историки не оспаривают эту связь, хотя и не могут точно установить причинно-следственные связи, говоря о необходимости более глубоких изысканий. Ведь гораздо легче поверить в то, что связь существует, чем категорически ее отрицать. Моральное рвение, подобное тому, какое владело святым Бернаром, более ответственно за Реформацию, чем свободная критика Петра Абеляра. Реформация в большей степени оказалась движением веры, чем разума.

Гуманисты были разнообразны, насколько это было возможно. Их объединяла только любовь к классической Античности. В Италии, где возрождение классики связывалось с возраставшим чувством национализма и прославлением итальянского прошлого, они жили в атмосфере, явно отличной от той, какая питала гуманистов севера – Германии, Франции и Англии. Гуманизм в Италии проявлялся в литературе, искусстве, философии, тогда как в Северной Европе он проявлялся в религии и богословии.

Однако при подобном рассмотрении данное различие оказывается малозначимым. Нельзя серьезно принимать демонстративное язычество эксцентриков типа Помпонио Лео, называвшего себя «Высшим жрецом», падавшим ниц каждый день перед алтарем, посвященным царю Ромулу, и каждый год праздновавшим основание города Рима.

За немногими исключениями итальянский гуманизм проникся религиозным духом, а на севере существовала гуманистическая философия и литература. Однако все же различия оставались. Восприняв итальянское стремление возрождения античных традиций, гуманисты Франции, Германии и Англии преобразовали его на религиозной основе. Это был так называемый «христианский гуманизм», который представляли Джон Колет и Томас Мор в Англии, Лефевр из Этапля во Франции. Дальше всех пошел Эразм Роттердамский.

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ

(ОК. 1466–1536)

Эразм полагал, что в своем отрочестве Северная Европа ничего не знала о новом классическом учении, уже расцветшем в Италии. Как рассказывают, он не мог посвятить свою жизнь конкретному делу, иначе как устроившись с комфортом. Однако, как только Эразм приступал к изучению дисциплины, так тотчас намеревался вдохнуть новые штудии в примеры и принципы, дабы излечить государство от северного «варварства».

Между 1498 и 1514 годами Эразм жил в Париже, Оксфорде и Италии, два года преподавал в Кембридже и, наконец, осел в Базеле, где и прожил с перерывами вплоть до своей смерти в 1536 году. Хотя Эразм по безобидному тщеславию и тешил себя мыслью о том, что только ему удалось привнести образование в северные университеты, поток знания разливался гораздо шире, чем он предполагал.

В отличие от других гуманистов Эразм писал книги, которые проникали в дома и становились достоянием широкого читателя Северной Европы. Книжные магазины продавали их в удивительных для тех дней объемах. Один парижский печатник, услышав о том, что, возможно, вскоре Сорбонна осудит «Диалоги» как еретические, поспешил напечатать их 24 000 экземпляров.

Эразм считался не только виртуозом стиля и образованным человеком. Его природный ум направлялся деликатными, юмористическими и иногда циничными наблюдениями за состоянием дел людских. Он мог писать и обучать и в то же время воздействовать на чувства, не говоря об умении веселить. Однако он никогда не становился скучным, редко делался суеверным, его мощный и столь же изощренный интеллект проникал в самую суть предмета.

Как сатирик, Эразм излучал смех, часто мягкий и иногда горький, охватывая практически все различные профессии и классы общества. Объектом его осмеяния становились короли, купцы, солдаты, торговцы, ученые. Но более и язвительнее всего Эразм высмеивал заблуждения церкви.

Он высмеивал церковь не только потому, что считал себя морально оскорбленным или из-за того, что сами священнослужители оказывались легкой добычей для сатирика. Эразм верил, что насмешка станет поворотным моментом, дав толчок ожидаемым реформам.

Именно в Нидерландах на стыке немецкой мистики и реформаторских настроений возникло «Братство общей жизни», в котором появилась знаменитая книга Фомы Кемпийского «О подражании Христу». Эразм одно время обучался под их опекой. По крайней мере, ясно, что он писал не потому, что знал, что критика духовных лиц увеличит продажи его книг, и не из простого стремления к удовольствию. Эразм не разделял накала реформаторских страстей, хотя коррупция церковников и оскорбляла его чувства ученого.

Презирая невежество, суеверие и мракобесие, Эразм пытался излечить от них своих современников. Благодаря своему перу он смог изобразить эти пороки в самом неприглядном виде и донести свое презрение до множества других умов. Такие его книги, как «Похвала глупости» (1511) или «Диалоги» (1518), вдохновили несметное множество читателей.

Образованные люди давно уже говорили о безнравственности духовенства, монахов и папы, коррупции и незаконных доходов церкви, общественных предрассудках и идолопоклонстве. Эразм облек все эти мысли в блестящую форму, превратив в притчу во языцех и заставив смеяться всю образованную Европу. Короли и епископы, ученые и купцы, все, кто претендовал на то, чтобы называться образованными людьми, сначала восхищенно приветствовали его, а затем даже одобряли.

К 1517 году Эразм стал частью установленного порядка вещей. Во Франции и Англии, Испании и Германии и даже в Италии новая Эразмова критика церкви шла рука об руку с новым знанием, особенно среди духовенства. Никто не принижал европейскую репутацию пап и духовенства, монахов и монашествующих братьев более Эразма.

Более всего он ненавидел богословов, считая их «струпом на теле человечества». Эразм осуждал их как педантов, оперирующих логикой, манипуляторов бессмысленными идеями, создателями силлогизмов, борцами за термины. «Человек найдет выход из лабиринта быстрее, чем все эти реалисты, номиналисты, томисты, альбертисты, оккамисты и скоттисты», – писал он.

Понятно, что публичное осмеяние богословов ослабляло бастионы традиционной доктрины, нуждавшейся в объяснении. Хорошо известно, что проблемы логики, этики и метафизики могут смутить умы, но презирать их вовсе не было обязательным.

Неуважение ученых диктовалось и презрением к их «трудно понимаемому» (то есть не отличавшемуся цицероновской ясностью») стилю или грамматическим ошибкам. Оно оказалось более глубоким, сильным, страстным, чем неуважение романтического поэта или неоготического архитектора его классическими предшественниками.

Скорее всего, его можно сопоставить со «сражением между древними и современными» в конце XVII века, где литературные разногласия основывались на глубоких расхождениях в философии. Древние считали современных безрассудными и, возможно, еретическими, современные находили древних недалекими и фанатичными. «Я слышал, как верблюд молился в Лувене, – говорит один из персонажей Эразма, – так что в этом нет ничего нового».

Во-первых, теологи защищали убеждения методами, которые казались устарелыми. Их теология переплеталась с философскими принципами, которым многие философы отказывались верить.

В течение двух столетий школа номиналистской философии⁸ завоевывала университеты Северной Европы. Номиналисты скептически относились к возможностям человеческого разума достичь истинных заключений в метафизической области. Они стали известны как «современная школа» и к 1500 году стали доминировать в ведущих университетах Германии и Франции.

Фактически номиналисты были ортодоксами, ибо не отвергали учения церкви, но лишь показывали ее неспособность доказать ведущие положения христианства. Поэтому они проявляли скептицизм и в отношении «Сумм» великого Фомы Аквинского⁹, пытавшегося согласовать христианское учение и естественную философию Аристотеля. Отразив в этих «Суммах» различные точки зрения многих авторов, он стремился подтвердить их неверие в силу разума.

По мнению номиналистов, все эти тщательно подобранные доказательства на самом деле подрывали основы теологии, превращая ее в груду мусора. Номиналисты вовсе не считали, что доктрины церкви неверны, ибо полагали, что познаются не разумом, а откровением, а также авторитетом Библии или церкви (на самом же деле благодаря авторитету как Библии, так и церкви).

Отношение номиналистов к богословам видно на примере трактовки догмата о пресуществлении. Следуя своему философскому учению, святой Фома Аквинский проводил различие между «сущностью» (или универсальным концептом хлеба) и «проявлением» (или свойствами конкретного куска хлеба).

Толкуя таинство евхаристии, Аквинский предполагал, что сущность хлеба меняется в сущность тела Христа, в то время как ее проявление сохраняется, равно как и цвет, вкус и форма хлеба. Номиналисты не могли поверить и привести реальные доказательства существования универсалии или «сущности» хлеба.

Поскольку только личность «реальна», номиналисты не признавали изменение субстанции при сохранении сущности. Они верили в то, что учение о пресуществлении верно, ибо так считает церковь. Если же мы бы руководствовались только разумом, то решили бы, что оно неверно. Но доводы разума неприменимы к таинству.

Так номиналистские теологи вбили первый кол между истиной, как откровением, и сомнениями в возможности разума. Номиналисты более не искали согласия между верой и разумом, поскольку они представляют собой два разных способа познания мира, и пытаться привести их к соглашению все равно что смешивать масло и воду.

Религиозная философия стала пользоваться дурной славой. Веревка номинализма давила дыхательное горло, через которое дышали философы. Вскоре после начала английской Реформации оксфордцы начали рвать тяжелые тома Дунса Скота и выбрасывать их в корзину. Его величественные построения оказались никому не нужными. Данное отношение к Дунсу Скотту было не следствием, а сущностью Реформации.

Критики XV и XVI веков погрязли в мелочах, которые пытались разрешить схоласты. Их представление о рациональности теологии закончилось вместе с верой в возможности логических умозаключений. Оно связано со скандалом, последовавшим после того, как схоласты пытались выяснить, какое количество ангелов сможет находиться на острие булавки.

В частности, Фома Аквинский считал, что если ангелы обладают Божественной сущностью, то они могут быть одновременно во многих местах. С точки зрения аксиомы, выдвинутой Аквинским, на эти вопросы казалось возможным найти ответы.

Номиналисты считали подобные построения надуманными, поскольку на них нет ответов в Священном Писании или в определениях церкви и их нельзя объяснить разумно. С точки зрения номиналистов, Фома Аквинский оказался слишком самонадеянным вместо того, чтобы искать настоящее решение реальных проблем.

Для Эразма и для первых реформаторов, воспитанных в обществе, скептически относящемся к метафорической причине, понятие «силлогизм» пахло абсурдностью и самодовольством. Эти предсказатели, презрительно замечал Эразм, думают, что, как атланты, держащие на своих плечах небо, они смогут подпирать католическую церковь своими силлогическими подпорками.

Философия не являлась мертвой дисциплиной. Францисканцы оставались скотистами, доминиканцы все еще были томистами, в университетах продолжалось изучение старых способов мышления. Но это уже не было магистральным направлением философии. Избегая неразрешаемых проблем, номиналисты сделали предметом своих изучений логику и проблемы смысла, выведя таким образом философию из области теологии.

Изучение логики оздоровляет разум, но дает мало пищи для души. Томас Мор однажды заметил, что «чтение трудов схоластов столь же полезно, как доение козла в решето».

На смену разлагавшимся изнутри богословским школам пришел гуманистический критицизм с его незаинтересованностью философскими построениями, расширением существующих форм образования и интересом к критическим и историческим исследованиям.

Разрыв между схоластами и гуманистами вовсе не был неизбежным, ибо несогласие между старым и новым образованием часто преувеличивают. Определенное противоречие между ними возникло не потому, что схоласты закрывали глаза на новое знание, но потому, что новые схоласты оставались заносчивыми, высокомерными и агрессивными.

Тем не менее традиция школ часто страдала от безапелляционных недостатков традиционализма. Говорят, что в 1505 году Вимпфелинг поставил Университет Фрайбурга в затруднительное положение, пытаясь доказать, что Христос, святой Павел и святой Августин не являлись монахами.

Лефевр из Этапля вступил в длительную схватку, когда предположил, что Мария Магдалина и Мария, сестра Марты, не являлись одним и тем же человеком. Эразм верил, что Послание к евреям не было написано святым Павлом. Он также сомневался в том, что Книга Откровения вышла из-под пера святого Иоанна. Он знал, что тринитаристская версия Первого послания Иоанна не встречается ни в одной греческой рукописи, а также выяснил, что труды Дионисия Ареопагита являются подделкой.

Неразработанность методологии критики нередко приводила к конфликтам между новыми исследованиями и ортодоксальными трудами схоластов, традиции которых блюли теологи.

Начавшийся в 1514–1516 годах спор о еврейских книгах расколол схоластов на два лагеря, став прологом к Реформации. Крещеный еврей по имени Пфефферкорн начал кампанию с целью конфискации еврейских книг, не являвшихся христианскими. Против него выступил Иоганн Ройхлин – известный правовед и выдающийся филолог-гебраист, которого считают создателем науки о еврейском языке. Консерваторы обвиняли Ройхлина в увлечении каббализмом, а Эразм сравнивал его со святым Иеронимом. Ройхлин категорически восстал против сожжения еврейских книг. Автор грамматики и словаря древнееврейского языка, он указывал на значение еврейских книг для развития человеческой мысли и самого христианства. Его книга Rudimenta Hebraica (1506) прояснила многие неясные места в тексте латинского перевода Библии IV века (вульгате).

В 1511 году Ройхлин написал книгу Augenspiegel («Ручное зеркало»), в которой перечислил 34 ошибочных или заведомо ложных суждения, а то и просто подтасовки своих оппонентов. Кельнские церковники приговорили ее к сожжению. Ройхлин ответил обскурантам новой брошюрой «Защита против кельнских клеветников» (1513), где называет их не только архиклеветниками, но и фальсификаторами. Ройхлина потребовали привлечь к суду как еретика, а книгу осудили инквизиторы в Майнце и торжественно сожгли в Кельне. Обе стороны обратились к папе, который, наконец, поддержал осуждение.

Известие о предстоящем суде над Ройхлином взволновало гуманистов Европы. Многочисленные сочувственные письма, полученные от культурных и государственных деятелей, мыслящих по-новому, Ройхлин напечатал в виде сборника «Письма знаменитых людей» (1514). А следом появилась настоящая боевая сатира против кельнских схоластов и обскурантов – «Письма темных людей» (1515). Главным предметом критики стала алчность и продажность католического духовенства, его бытовое разложение. Считается, что первая книга была написана Кротом Рубеаном, магистром из Эрфурта, а вторая (1517) – его учеником, молодым гуманистом, известным поэтом-рыцарем Ульрихом фон Гуттеном.

Всеобщая дискуссия, начавшаяся в Кельне в 1507 году, продолжалась десять лет. В конце концов дело разбиралось Латеранским собором в 1516 году и решено было в пользу Ройхлина. Спор вокруг древнееврейских книг закончился расколом, отпадением протестантизма.

Не так легко провести грань, отделяющую догмат от теологического мнения. Намереваясь критиковать догму, гуманисты не могли просто отвергнуть традиционных теологов, не затрагивая основ католического вероучения. Чтобы выполнить столь грандиозный замысел и восстановить истинную теологию, Эразм подготовил ряд трудов. В 1503 году он опубликовал Enchiridion militis Christiani («Настольную книгу христианского воина»), где попытался очертить эту истинную теологию. Она представляла собой более простую теологию, более примитивную, более библейскую, менее запутанную логическими тонкостями и более обращенную к душе человека. Свободную от домыслов и комментариев.

В 1516 году Эразм опубликовал издание греческого Нового Завета, приложив к нему обновленный латинский перевод. Для Евангелия он использовал греческую рукопись XIV века, для Деяний и Посланий две греческие рукописи того же времени, для Апокалипсиса рукопись VIII века, ошибочно считавшуюся им апостольской.

Однако его версия оказалась ничем не лучше вульгаты, которую он иногда изменяет без достаточных оснований; было бы гораздо лучше, если он продолжал использовать греческие рукописи. Порыв Эразма был ясен, он хотел, чтобы все могли читать Библию на народной латыни, он хотел, чтобы она дошла до самых убогих.

Эразм отбросил комментарии схоластов и осторожно отсылал ученых к Отцам Церкви. Он опубликовал труды Иеронима и других латинских Отцов Церкви, сделал переводы Афанасия и Иоанна Златоуста и других греков. Эразм хотел, чтобы Библия пришла к человечеству обновленной, и написал латинский пересказ всех книг Нового Завета, кроме Апокалипсиса.

Это новое изучение Библии при всей своей простоте не соответствовало путаной и иногда абсурдной народной вере. Эразм и его сподвижники проявили излишнюю нетерпимость к ее внешним проявлениям. Поклонение статуям, паломничество к Мадоннам, вращающим глазами, или кровоточащие гостии (евхаристический хлеб из пресного теста у католиков, в англиканской и некоторых других протестантских церквах. – Ред.) казались им вовсе не безобидными проявлениями наивной веры, а знаменем истинной религии.

Население склонялось к религии, которой были свойственны внешние проявления, и заменяло паломничество, индульгенции, реликвии внутренним преображением и очищением. Лучшей стороной Эразма было тяготение к истинной религии, обратившей его сатиру в жестокое осуждение.

«Как ты можешь поверить, что все твои грехи отпускаются небольшим кусочком бумаги или пергамента с печатью, мелкой монеткой, восковым образком или совершением недалекого паломничества. Тебя нагло обманывают». «Возможно, без обрядов ты не станешь христианином, потому что не они делают тебя христианином». Исконная средневековая оппозиция между идеалом и реальностью начала превращаться в противостояние Библии и религиозной практикой католической церкви.

Европа хотела реформ, но не ожидала революции. Многие образованные люди подобно Эразму хотели, чтобы осмеяние недостатков церкви способствовало ее очищению. Однако собственник вряд ли стерпел бы насмешку над тем, что ему принадлежит. Поэтому в противостояние включились весьма влиятельные силы, считавшие, что существующее состояние церкви вовсе не свидетельствует о ее глубоком моральном кризисе и что его нельзя улучшить через насилие и нарушение закона.

Известно высказывание XVI века: «Эразм снес яйцо, а Лютер его высидел». Конечно, очевидно, что в одиночку Эразм не смог бы довести задуманное до конца. Сам же он впоследствии говорил, что написал бы свои книги, даже если бы предвидел, что из этого выйдет.

Глава 2
Лютер

В дорогостоящем мире Ренессанса над папством постоянно нависала угроза банкротства.

Годами римская администрация жила не по средствам, чтобы противостоять растущим тратам, постоянно поднималась плата за разрешение брака между родственниками, освобождение от налогов, продажу индульгенций и подобное. Высокопоставленные священнослужители расплачивались огромными суммами. Например, епископ Шартра ежегодно выплачивал 30 000 ливров налогами, законным жалованьем и взятками. Но из этих денег далеко не все доходило до Рима.

Неповоротливая бюрократическая машина кормила множество посредников от чиновников до короля. Папа постоянно упрекал их за алчность, хотя и ему также кое-что перепадало. Чтобы преодолеть возникающий дефицит средств, он создавал новые должности и продавал их.

Поскольку каждая новая контора нуждалась в доходах, подобное незатейливое решение сравнивалось с проживанием капитала, который просто тратили, не думая о последствиях. При Иннокентии VIII группа мошенников заработала кучу денег, выставив на продажу поддельные буллы. Данный случай ярко характеризует финансовую атмосферу того времени.

Доход Венецианской республики составлял примерно миллион дукатов. Даже в лучшем случае доход папы составлял не более половины этой суммы, хотя он нес значительно большую политическую, духовную и иногда военную ответственность, чем Венеция.

В 1484 году папа Иннокентий VIII был вынужден заложить свою тиару за 100 000 дукатов. Папа Александр VI, чья финансовая проницательность относилась к одному из главных его достоинств, сбалансировал бюджет Ватикана. Стремясь возвысить влияние папства в европейской политике, оказывая щедрое покровительство великим художникам и архитекторам, его преемник Юлий II свободно тратил во всех направлениях. Лев X также продолжал сорить деньгами. В 1513 году он задолжал по крайней мере 125 000 дукатов.

Постоянные траты вынуждали его обращаться за займами к банкирам. Финансовые дома Европы, такие как Медичи во Флоренции, Джустиниани в Генуе или Фуггеры в Аугсбурге, обеспечивали папу необходимыми кредитами. Эффективно ведя дела, они укрепляли и свою собственную безопасность, заботясь о полном взыскании всех церковных сборов.

Банкиры были тесно связаны с источниками папских доходов, ассигнованиями, освобождением от налогов, обетов и продажи индульгенций, стремясь получить не только возмещение своих займов, но и долю от прибыли. Понятно, что в стремительно развивающемся мире в займах нуждались не только папы.

Королям неоднократно приходилось отправлять в банки посланцев с протянутой рукой. Известно, что однажды Фуггеры спасли Карла V от угрозы возникновения волнений. Нуждались в кредитах и архиепископы, и именно архиепископ, отчаянно нуждавшийся в кредите, связал потребность в административной реформе с учением.

ИНДУЛЬГЕНЦИЯ

Архиепископ Альберт Майнцский был принцем двадцати семи лет, отцом эрцгерцога Бранденбургского. Он также являлся архиепископом Магдебурга (в этой епархии находился Виттенберг) и администратором прихода Хальберштадта. Чтобы соединить все три высокие должности, ему требовалось получить разрешение из Рима.

Плата за разрешение оказалась настолько огромной, что Альберту пришлось взять заем у Фуггеров, крупнейшего в Германии банкирского дома. Для погашения долга он организовал по всей Германии продажу индульгенции с целью построения собора Святого Петра в Риме, о которой недавно объявил папа. Верующие, опасавшиеся, что их умершие родственники страдают в чистилище, где их души, согласно католическому догмату, очищаются от грехов, покупали индульгенции не только для себя, своих родственников, но и для умерших. Папа богател, не предполагая, что массовая продажа индульгенций в конечном счете приведет к Реформации.

Одним из наиболее удачливых продавцов был монах-доминиканец Иоганн Тецель. Призывая братьев и сестер в вере каяться, не жалеть жертвовать Богу самое дорогое, что есть у каждого, он показывал устрашающую картину, на которой был изображен дьявол, мучающий души грешников. Это действовало безотказно. Кружки для сбора денег не хватало. Поэтому Тецель возил с собой огромный железный ларь, на котором была стихотворная надпись: «Как только на дне монетка зазвенит, так сразу измученная душа из чистилища улетит».

Однако во владениях немецких курфюрстов и феодалов его активная деятельность нравилась далеко не всем. Здравомыслящие и особенно образованные люди прекрасно понимали, что собираемые в огромном количестве деньги настоятель мог использовать так, как ему вздумается. А это уже не богоугодное дело. Пользоваться чужими деньгами себе во благо – большой грех. Об этом написано в Библии.

Эрцгерцог Фредерик Мудрый, правитель Саксонии, запретил Тецелю продавать индульгенции на своей территории. В отличие от других князей он возмущался по поводу утечки денег со своей территории и не хотел поддерживать дом Бранденбурга, представленный архиепископом Альбертом, который гордился своим собранием реликвий и индульгенциями с даваемыми ими преимущественными доходами.

В его замковой церкви в Виттенберге хранились шкатулки с 17 443 фрагментами священных костей и другими предметами, включая и мощи одного из святых мучеников.

Тем не менее люди эрцгерцога пересекали границу, находившуюся в нескольких милях, чтобы услышать Тецеля, проповедовавшего в соседних городах. Мартин Лютер, преподававший богословие в Виттенбергском университете, уже несколько лет выступал против системы индульгенций. Больше всего его беспокоило, что невежественные люди предполагали, что нет нужды в покаянии, потому что они купили отпущение грехов.

Лютеру показали копию инструкций архиепископа, данных Тецелю, и он испытал потрясение. В канун Дня Всех Святых, 31 октября 1517 года, он прикрепил к двери Замковой церкви в Виттенберге плакат с написанными на нем 95 тезисами об индульгенции¹⁰. Лютер заявил, что готов защищать эти тезисы на общественном диспуте, и утверждал, что духовенство и церковь не могут быть посредниками между верующим и Богом. Душа человека и Бог должны быть связаны напрямую. Лютер указывал на ошибочность веры в очищение от грехов путем покупки индульгенций. Очевидно, что тезисы написаны как сердцем, так и разумом. Хотя тезисы носят в основном консервативный характер и содержат основные доктрины лютеранской Реформации, дух академического диспута в ряде случаев переходит в болезненный стон.

«Папа обладает богатством, во многом превышающим то, чем владеют другие люди, – почему же он не строит собор Святого Петра на собственные деньги, вместо того чтобы получать их от бедных христиан?» Перед нами явно тезисы, направленные на теологию индульгенции. Однако хотя они отражали стон немецкого народа в связи с итальянскими поборами, все же тезисы, по сути, не оказались антипапскими.

Лютер осмелился предположить, что папа не одобряет несправедливую продажу индульгенций, если знает об этом. Он также писал о том, что христианам следует сказать, что, если папа знает о том, что происходит, он скорее увидит церковь Святого Петра в руинах, чем построит ее на костях и плоти своей паствы.

МОЛОДОСТЬ ЛЮТЕРА

Во время написания 95 тезисов Лютеру было почти тридцать четыре года. Он происходил из крестьян, был плотно сложенным коренастым мужчиной с глубоко посаженными беспокойными глазами, отличался открытым и общительным характером. Его ум был активным и живым, однако вовсе не отличался гибкостью. Лютер считался человеком скорее горячим и настойчивым, чем мягким и деликатным. Друзья уважали его за упорство и открытый характер, зная, что он ничего не утаивает от них, не отгораживается, позволяет проникать в его истинную суть. Он не переставал быть крестьянином и гордился своим происхождением. Его речь пестрела разговорными оборотами, могла быть даже грубой, резкой и с простецкими шутками.

Мартин Лютер родился в 1483 году в семье Ганса Лютера (1459–1530) – бывшего крестьянина, перебравшегося в Эйслебен (Саксония) в надежде на лучшую жизнь. Там он поменял профессию, занявшись горным делом на медных рудниках. После рождения Мартина семья переехала в горный городок Мансфельд, где отец стал зажиточным бюргером.

В 1501 году после окончания начальной школы Лютер поступил в Эрфуртский университет, поскольку в те времена все бюргеры стремились дать своим сыновьям юридическое образование. Но ему предшествовало прохождение так называемого курса «свободных искусств». В 1505 году Лютер получил степень магистра свободных искусств и приступил к изучению юриспруденции. Именно в это время против воли отца он поступил в августинский монастырь в Эрфурте. Возможно, причиной стало сильное потрясение во время грозы, но скорее всего им двигало желание освободиться от родительского гнета. Лютер был примерным монахом и в 1507 году был посвящен в священники.

В монастыре Лютер изучал святого Августина и полюбил его сочинения. Как последователь учения Августина и Святых Отцов, он разделял, как было типично для его времени, пренебрежительное отношение к ученым аристотелевской школы. Он не был гуманистом. В начале же реформ гуманисту полагалось быть гуманистом. Подобно Эразму и Меланхтону, Лютер принял греческое имя и стал называться Элевтерием. Однако оно оказалось весьма неподходящим и впоследствии редко использовалось.

Позже некоторые из его друзей жаловались, что Лютер мало интересуется литературой Древнего мира, считая, что она может помочь ему смягчить грубость речи. Гуманизм оставался европейским явлением и в то же время интернациональным, предполагая существование интеллектуальной аристократии. Лютер же был немцем, националистом, человеком из народа. Удивительно, что при этом он оказался не чуждым прекрасному, умел играть на лютне и обладал приятным тенором.

Действительно, Лютер не следовал древним авторам и не заботился ни о стиле, ни об изяществе своих речей, на протяжении всей жизни оставаясь чем-то вроде школьного учителя по своим методам и отношениям.

В 1508 году Лютера отправили преподавать в новый университет в Виттенберге. Там Лютер одновременно преподавал и учился, чтобы получить степень доктора теологии. В 1511 году Лютера отправили в Рим по делам ордена. Поездка произвела на молодого богослова неизгладимое впечатление. Именно там он впервые столкнулся и увидел воочию развращенность римско-католического клира. В 1512 году он получил степень доктора богословия и занял должность профессора теологии. Помимо своих обязанностей преподавателя он являлся смотрителем 11 монастырей и проповедовал в церкви.

Однако еще до 1516 года он принял идеал простой теологии, возвращения к истокам христианской веры, изложенной в Священном Писании и трудах Отцов Церкви. Вначале Лютер был ревностным монахом, прилежно читающим молитвы и рьяно соблюдавшим посты. Однако спустя несколько лет он начал сомневаться. «Я пытался, как только мог, придерживаться Устава. Я привык каяться и составлять список своих грехов. Я снова и снова каялся. Я добросовестно выполнял наложенное на меня покаяние. И все же продолжал беспокоиться. Что-то внутри меня говорило: «Тебе здесь тесно». «Ты недостаточно раскаиваешься». «Вынь этот грех из своего списка». Я пытался извлечь сомнения и угрызения из своего сознания, объясняя их человеческими немощами и традициями. Чем больше я пытался излечиться, тем сильнее смятение и беспокойство овладевали мной».

Он преисполнился доминировавшим в нем чувством величия и возмущения Господа. Лютер чувствовал, что его искушают, чтобы он поверил, что является отверженным и греховным, что он никогда не искупит свою вину, и Господь полюбит любого, но только не его. И он заболевал от мысли, что Господь прав.

Направляемый Штаупицем, генеральным викарием своего ордена, к изучению Библии и святого Августина, Лютер обнаруживает в Послании к римлянам новый смысл, помогающий ему обрести успокоение, к которому так стремится его душа. Важно, что он не достигает подобного постижения ни в неожиданном просветлении, ни в ослепляющем откровении.

В XX веке современные ученые обнаружили и изучили курс лекций о Библии, которые Лютер читал между 1513 и 1518 годами. На протяжении этих лет его понимание святого Павла росло, оттачиваясь в своей точности, чистоте и зрелости. Хотя начало этого процесса видно уже в прочитанных в 1513–1515 годах лекциях о Псалтири – они отличаются более схоластичным и традиционным языком, нежели его произведения написанные в последующие годы.

Позже, оглядываясь на свое прошлое, Лютер писал, что, читая в башне Послание к римлянам, он неожиданно почувствовал смысл выражения «ты станешь жить верой»¹¹. Его сочинения показывают, что осмысление происходило постепенно.

Лютеру показалось, что обещание соотнеслось с самым глубоким опытом его морального существования. Стойкий монах не должен верить в свою непоколебимость и тщательно каяться. Прощение Господа обещано всем, кто верит в Него. Только через веру милость Господня может снизойти на заблудшие души и принести им упокоение в вечном мире, лежащем за пределами его сознания. Сердце человека слишком порочно, чтобы спасти себя, прощение – дар, его нельзя выиграть.

Еще не зная о Тецеле и индульгенции, Лютер писал, «что божественную праведность мы получаем последствием самой веры в Бога и благодаря ей, тем самым милостивый Господь оправдывает нас последствием самой веры». Этот тезис нашел понимание и поддержку в Виттенберге. В мае 1517 года Лютер писал другу: «Моя теология, то есть теология святого Августина, продвигается и начинает преобладать в университете. Это сделал Господь. Аристотель повержен и, возможно, совершает свой путь вниз, в ад. Меня забавляет, что немногие хотят слушать лекции по Петру Ломбардскому. Никто не идет на лекции, если лектор не станет учить моей теологии, то есть теологии Библии, святого Августина и всех истинных теологов церкви».

«Я совершенно уверен в том, что церковь не реформируется до тех пор, пока мы не избавимся от канонического закона, схоластической теологии, философии и логики в том виде, как они преподаются сегодня, и заменим их чем-то иным».

Учение об оправдании верой не упоминалось и в 95 тезисах. Однако, несмотря на замалчивание тезисов, нападки Лютера на индульгенцию выплеснулись из «моей теологии», из Павловского осуждения милости Господа. Лютер считал, что индульгенция оказывает пагубное влияние, потому что вводит в заблуждение простые души. Он видел в ней внешнее проявление ошибочного и пагубного для христианства представления, что веру в Господа можно заменить внешними действиями, формами, выплатами, «благочестивой деятельностью».

Лютер не нападал на индульгенцию и тем самым познал доктрину оправдания только через веру. Он лишь применил уже поддержанную слушателями доктрину оправдания, чтобы осудить частичную индульгенцию.

НАПАДКИ НА ПАПУ РИМСКОГО

Архиепископа Альберта Майнцского интересовали не богословские тонкости, связанные с продажей индульгенций, а доходы от нее. Обнаружив, что протест никому до сих пор не известного священника в Виттенберге уменьшает продажи, он сообщил о Виттенбергских тезисах папе, который счел разногласия тривиальными и велел главе августинского монастыря заставить замолчать своего монаха.

Являлись ли нападки на индульгенцию еретическими? Доминиканские богословы, выступавшие хранителями веры и являвшиеся естественными соперниками монахов-августинцев, объявили, что, сомневаясь в индульгенции, Лютер является еретиком, и попытались это доказать. Он пытался оспорить непогрешимость папы римского, а это уже ересь. Однако полемика быстро переросла в дискуссию о власти папы и ее границах, так что споры по поводу индульгенции остались позади, войдя в более широкий круг обсуждаемых проблем.

Сначала Лютеру вовсе не нравилось, что к нему относятся как к лидеру движения, направленному против папы. Люди верили, что он собирается сделать то, чего он делать вовсе не собирался. «Нота, – заявлял он, – взята выше, чем может взять мой голос».

Возможно, Лютер успокоился бы, однако число его сторонников начало быстро увеличиваться. Его мирской сюзерен, курфюрст Фридрих Саксонский, встал на его защиту. Бесспорно, курфюрст не разбирался в теологических аргументах. Однако, как саксонец, он гордился своим университетом в Виттенберге, видя в нем защиту от просачивания итальянцев в Германию. Кроме того, он вовсе не хотел, чтобы епископ Бранденбургский обогащался за счет его земель, и, наконец, доверял своему священнику Спалатину, являвшемуся другом и опорой Лютера. В свою очередь, папа вовсе не хотел из-за соперничества между двумя орденами обидеть могущественного германского князя, который мог оказаться ему полезным в предстоящей борьбе за императорскую корону.

Тем временем по всей Германии распространялись не только тезисы, но и соответствующие памфлеты, волновавшие общественность и повышавшие число сторонников Лютера. В Германии неожиданно стала подниматься волна недовольства, направленная против отдаленного и раздражающего контроля Рима. Тецель, которого в Риме сделали доктором богословия, боялся выйти из дома, опасаясь насилия со стороны населения.

На рейхстаг 1518 года в Аугсбурге вынесли ряд требований, направленных против освобождения церкви от уплаты налогов и вмешательства Рима в дела Германии. На стороне папы выступил известный доминиканский богослов и сторонник схоластики, а также папский легат кардинал Каэтан. Лютер предстал перед Каэтаном 12–14 октября, и, несмотря на гарантии, обещанные ему курфюрстом, ему угрожала большая опасность, чем когда-либо.

Каэтан вовсе не хотел вступать в спор по поводу индульгенции, считая вопрос, попросту говоря, находящимся вне юрисдикции папы или вызывающим возмущение. Он велел Лютеру отречься от своих слов, пригрозив суровым наказанием. Лютер проявлял уважение, умеренность, смирение, однако не отступил ни от одного пункта. Он предпочитал скорее умереть.

Друзья Лютера заставили его той же ночью поспешно уехать из Аугсбурга. Если стремление к истине означало выпад против папы, то это следовало прояснить. И Лютер напечатал отчет о беседах с Каэтаном, приложив к нему комментарий, где в оскорбительной форме отозвался о притязаниях римского престола на верховенство и непогрешимость в вопросах вероучения. 18 ноября 1518 года он торжественно подал в Высший совет христианской церкви апелляцию на папу.

Советники папы Льва X оказались не готовы к решительным действиям. Они отправили немецкого дворянина Карла фон Мильтица, чтобы тот вручил курфюрсту Фридриху Золотую розу и заручился его поддержкой против турок и Лютера. Мильтиц поместил Золотую розу на хранение в банк Фуггера в Аугсбурге и допросил Лютера в январе 1519 года в Альтенбурге.

Искусный дипломат увидел состояние немецкой мысли и понял, что, даже обладая армией в 25 000 человек, он не смог бы силой заставить Лютера подчиниться Риму. «Мартин, – заявил он ему, – я представляю тебя через несколько лет пожилым теологом, бормочущим доводы самому себе в уютном уголке за очагом. Сейчас же нахожу, что ты молод, силен и отличаешься оригинальным умом». Он вынудил Лютера написать смиренное письмо папе Льву (оно датируется 3 марта 1519 года). В нем Лютер выражает почтение католическому престолу, но ни от чего не отрекается.

Спустя шестнадцать месяцев после «Тезисов» несломленный Лютер продолжал оставаться преданным своим августинцам и в некотором смысле признавал папу главой церкви. Что бы ни писали современные цензоры, некоторые средневековые богословы даже в марте 1519 года не считали Лютера еретиком.

Все начало 1519 года Лютер изучал историю папства. Он нашел то, что искал, – основания, чтобы подтвердить сомнения по поводу высшей власти папы. Изучение Библии убедило его в неверности продажи индульгенций. Как продолжали напоминать его антагонисты, индульгенции держатся только властью папы.

Следовательно, противопоставив Библию и авторитет папы, Лютер нашел множество авторов, убедивших его, что папа вовсе не обладает божественным правом главы всех церквей. Высшая власть в церкви принадлежит Вселенскому собору, а папа является главным слугой его.

Дальнейшая аргументация Лютера основывалась на положениях самого блестящего и непреклонного полемиста его времени Иоганна Экка (1486–1543) из Ингольштадта. Если быстрота и находчивость могли одержать победу, то Экк легко бы положил Лютера на лопатки.

В июле 1519 года Экк встретил друга Лютера Карлштадта (насколько их можно было считать друзьями) на публичных дебатах в Лейпциге и вступил с ним в перепалку. Дебаты прошли в зале замка Плейссенберг, на некоторых заседаниях присутствовал герцог Георг Саксонский.

Дискутировавшие разместились напротив друг друга на кафедрах, с одной стороны – Экк со своим хриплым, скрипучим голосом и готовностью отвечать, прямо написанной на его лице. На другой – Лютер с его четким, мелодичным голосом, аскетическим видом и невнятными ответами. В большинстве дебатов Экк одерживал верх как над Карлштадтом, так и над Лютером. Его величайшая и роковая победа принудила Лютера переменить свои взгляды и перейти ту грань, которая отделяет реформу от революции.

Как известно, Лейпциг расположен неподалеку от границы с Чехией (Богемией). Для короля и жителей Чехии Ян Гус, сожженный по решению собора в Констанце в 1415 году, стал самым известным из еретиков. Вполне естественно, что оппоненты Лютера щедро поносили его обидными словами «богемец» или «гусит», хотя и не носившими ярко выраженной коннотативной оценки.

Лютер, также считавший Гуса еретиком, с негодованием отвергал все прозвища. Экк намеревался показать, что отдельные положения Лютера сходятся с точкой зрения Гуса, и поэтому тот должен разделить с ним обвинения в ереси.

Если Лютер и не смог оказывать активное противодействие Экку, то искусно избежал подобных обвинений. Однако он обладал непреклонным мышлением, скорее стремился достичь истины, чем победить. Кроме того, Лютер обладал моральной храбростью, смешанной с упорством или упрямством.

Столкнувшись с искусным маневрированием Экка, стимулируемый его выпадами, Лютер сделал то, что от него и ожидал противник. Он признал, что Гус в некоторых вопросах прав, а собор в Констанце, осудивший его, ошибался. «Многие убеждения Яна Гуса и его учеников на самом деле являются христианскими и евангельскими, и католическая церковь не должна их осуждать». Эти слова вызвали бурную реакцию, и в ответ герцог Георг Саксонский, причем так громко, что все это слышали, воскликнул: «Чума все это!»

Экк ликовал. Вначале Лютер выступил против непогрешимости папы, а теперь отрицал единственную его альтернативу, то есть непогрешимость собора. Где же тогда следовало искать истину?

Допущение имело особое значение для понимания особенностей склада ума Лютера. Он был консервативен, его вел не ум, а темперамент. На протяжении всей своей жизни Лютер возмущался по поводу ненужных перемен и вовсе не стремился к революции, он только хотел очистить католическую церковь и сохранить ее догматы.

Однако дебаты в Лейпциге сломали последний барьер, который мешал проявлениям враждебности со стороны Рима. Лютер публично и безвозвратно объявил себя сторонником человека, осужденного церковными властями. Соответственно, он осуждал несовместимость между Библией и существующими церковными властями, между правдой, несомой словом Божьим, и ошибками, вытекающими из человеческой природы папских церковников.

К февралю 1520 года Лютер пошел дальше, чем допускал в Лейпциге. «Мы все гуситы, хотя и не знаем об этом, – писал он. – Святой Павел и святой Августин также были гуситами».

Теперь Лютер стал известным или, точнее, знаменитым человеком. Люди всегда охотно покупали то, что он печатал, поскольку Лютер открыл миру то, что тот хотел от него услышать. Хотя Лютер и не располагал достаточными доводами, но все же обладал великолепным даром полемиста. Его стиль отличает человека прямого, наносящего резкие удары, подкованного в Библии, развитого.

Своим все большим поклонникам Лютер направил ряд немецких и латинских памфлетов, они легко читаются, отличаются красотой выражений, хотя иногда резкого свойства. Именно благодаря своему языку Лютер и стал известен. «Мой нрав отличается горячностью, – писал он в 1520 году, – и мое перо легко разогревается».

Памфлеты Лютера могут быть возмутительными. В них часто повторяется одна и та же тема, и религиозный аспект явно преобладает над полемикой. Лютер нападал на папу, сосредоточившись на библейском учении и религиозном усердии. Он с одинаковой легкостью писал комментарий к «Посланию к галатам» или вступление к «Магнификату», проповедь, послание, утешающее страдающих. Лютер не видел никакого различия между высоким и низким стилем. У него была только одна цель – духовная и моральная Реформация христианского мира.

Естественно, что для человека, оказавшегося в глазах многих церковников еретиком и, следовательно, ощущавшего смертельную опасность, необходимо было представить свою деятельность как поединок с силами тьмы. Религиозные идеалы милости и справедливости заставили Лютера воспринимать христианскую душу как крепость Господа, осужденную и оскорбляемую армиями демонов.

Лютер пробивал собственный путь, страдая физически, преодолевая искушения. Однажды Лютер сравнил свою душу с гусем, выставленным в качестве приманки в яме с кольями. Со всех сторон он окружен волками, падающими в яму и погибающими на кольях.

Самый известный гимн Лютера, «Господь – наш оплот», выходит из самых глубин его сердца:

 
И если в этом мире правят дьяволы,
Только и ждущие, чтобы разорвать нас,
Мы не станем печалиться,
Равно как и не будем стремиться превзойти их.
Пусть порочный правитель
Смотрит мрачно, он, как и всегда,
Не нанесет никому вреда, только насмешкой,
Но почему – его участь известна,
И слово быстро убьет его.
 

Гимн написан через несколько лет после дебатов, в 1527 году. Он помогает понять уникальное сочетание в Лютере искренней набожности с постоянным стремлением полемизировать.

Среди сочинений Лютера 1520 года наиболее известны три программных документа Реформации: «К христианскому дворянству германской нации» (на немецком), «О вавилонском пленении церкви» (составлен на латинском языке) и «О свободе христианина».

Второй из них считается выпадом против настоящей доктрины о семи таинствах. В третьем содержится обновленное заявление к папе по поводу учения об оправдании верой и его применения к моральной жизни христианина. Свобода христианина может быть обретена только в вере как милость Божья. Первое считается самым революционным из всех его полемических трудов. Лютер считал его звуком трубы, разрушившим стены Иерихона. Он призывает князей и магистратов Германии реформировать церковь ради добродетели их деятельности.

Однако духовенство не могло или не хотело реформироваться. Короли и принцы волей-неволей должны были выступить и реформировать церковь. Во время кризиса необходимо действовать оперативно. Следует ли нам ожидать распоряжений мэра, прежде чем мы побежим гасить огонь, даже если случилось так, что огонь подойдет к его дому? Если вторгнувшаяся армия нападает на город, каждый горожанин должен поднять тревогу.

Реформа невозможна, пока не придет конец власти папы в Германии. Короли и князья должны восстать и уничтожить ее. Они должны запретить индульгенции, отлучения, десятины, поборы, жизненные блага пап и богатство кардиналов, излишества, похвальбу, ввести светское управление папой и епископами, в обязанности которых входят только проповеди и молитвы, но не мирские дела.

«Неудивительно, если Господь обрушит с небес огонь и серу, обратив Рим в пепел, как однажды он покарал Содома и Гоморру». Князья должны положить конец отлучениям, действиям бесполезных чиновников Римской курии, руководству со стороны клира, находящегося в состояния целибата (безбрачия). Они должны уменьшить число процессий, паломничеств, клятв, юбилеев, месс по умершим, монахов нищенствующих орденов и попрошаек.

Также необходимо реформировать учебные планы в университетах, вернуть обратно изучение Библии и небольшого количества действительно добродетельных книг, кроме Библии. Германская нация и империя должна быть свободной и следовать собственному образу жизни. Правители должны издавать законы, направленные на моральное изменение людей, ограничивать чрезмерность в одежде, праздниках или остротах, уничтожить общественные бордели, контролировать банкеты и выдачу кредитов.

Разве верно, чтобы миряне подстрекали против церкви? Является ли это святотатством? Разве в обязанности духовенства не входит Реформация церкви? Лютер осудил замечание, что церковь состоит из духовенства. В соответствии с Новым Заветом, священники составляют ее скелет, а народ – тело. Миряне также обладают правом служить в церкви, ведь у них такие же духовные устремления, как и у священников.

Правитель призван Господом, чтобы он заботился о благосостоянии своих людей. Если он видит, что его народ грабят или облагают налогами, то должен защищать его. Если ему не удастся этого сделать, то все, что он может, – это обратиться к папе. Тогда портного следует заставить прекратить шить облачения, сапожника – изготавливать обувь епископам. Плотникам не нужно строить дома для духовенства, повару перестать готовить. Самому же князю не удастся выполнять свои обязанности, если он не будет стремиться к Реформации.

СОЖЖЕНИЕ БУЛЛЫ

Летом 1520 года Германия объединилась вокруг Лютера, ставшего выразителем явного и скрытого недовольства против церковной администрации. 15 июня 1520 года папа римский Лев X издал буллу «Про отлучение» (Excurge Domine), в которой осуждались 41 предложение Лютера как еретические. Одновременно верующим предписывалось сжигать книги Лютера везде, где удастся их обнаружить. Самому Лютеру давалось два месяца, чтобы он раскаялся, иначе его отлучат от церкви. Иоганну Экку, написавшему большую часть буллы, поручили опубликовать ее в Германии. Однако в нараставших волнениях сделать это оказалось весьма затруднительно.

Князья, университеты и даже епископы неохотно допускали публикацию буллы в своих районах. Лютер встретил буллу открытым неподчинением. 10 декабря в 9 часов утра перед толпой горожан и членов университета он сжег книги канонического закона, папские декреты и копию буллы на костре на лугу между стеной Виттенберга и рекой Эльбой.

Лютер наблюдал, как папская булла обращается в пепел, затем вместе со своими коллегами вернулся в город. Огромная толпа студентов осталась около костра. Они начали двигаться и торжественно запели Te Deum. Затем начали выкрикивать остроты и запели погребальную песню, посвященную декрету.

Несколько студентов, одетых как ряженые, в сопровождении духового оркестра прошли через весь город, неся на щите пародийную буллу и собирая книги Экка и схоластов. Затем они вернулись к костру, сожгли книги и пародийную буллу вместе с другим Te Deum.

3 января 1521 года отлучение Лютера стало неизбежным. Раскол произошел, поэтому впереди были или война, или подчинение папе. «Я говорил (на Лейпцигском диспуте 1519 года), что собор в Констанце осудил некоторые предложения Гуса, являвшиеся действительно христианскими. Я заявляю, что все его предложения являлись христианскими, а осуждение их папой означает осуждение Евангелия».

Теперь ссора больше не являлась разногласиями монахов, или мелким спором между теологами различных орденов, или проблемой неуступчивых еретиков. Она вышла на сцену европейской политики. «Вся Германия находится в состоянии революции, – писал папский легат. – Девятая часть выкрикивает «Лютер!» как военный клич, одной десятой нет никакого дела до Лютера, но они кричат: «Смерть папскому двору!»

Больше случившееся не являлось проблемой профессоров, придворных, церковников. Жившие около Виттенберга крестьяне, встретив на дороге путника, могли его спросить: «Ты за Мартина?» Если путник говорил «нет», его били.

РЕЙХСТАГ В ВОРМСЕ,

1521

Когда Лютер сжег буллу, император Карл V являлся королем в Испании (под именем Карла I. – Ред.) уже три года и избранным немецким императором в течение двух. Все выглядело так, как будто вся Германия сделает то, что позже произойдет в Англии, – отречется от союза с Римом и объявит о создании национальной германской церкви.

Если бы германский император поддержал национальное движение и возглавил его, то это и произошло бы. Однако, хотя Карл V относился к германской пастве и считал папу Льва X своим политическим врагом, едва ли он видел себя германским сюзереном. Его власть опиралась на Испанию и Неаполь (а также Сицилию). Карл V верил в реформы в том виде, в каком их принимали испанцы. Он не мог отделить Германию от Рима, не разделив свою монархию на части.

Через двадцать четыре дня после отлучения Лютера Карл V открыл свой первый рейхстаг в Вормсе. Ему был двадцать один год, но он отличался хладнокровием, решительностью и набожностью. Император уверил Лютера в поддержке, чтобы тот пришел и выступил, и Лютер решил это сделать, проявив определенную смелость. Ведь Гус отправился на собор в Констанце на подобных же условиях и впоследствии был сожжен. Лютер заявил Спалатину, что отправится в Вормс назло всем демонам и вратам ада.

В Вормсе 19 апреля 1521 года в присутствии императора у Лютера спросили, не отречется ли тот. Он ответил, что готов извиниться за ошибки в своих полемических сочинениях, но не может осудить свои оскорбления папы. «До тех пор пока мне не докажут с помощью Святого Писания или неоспоримых доводов, что я являюсь пленником Слова Господа, я не отрекусь, или меня отлучат. Идти против него не является ни безопасным, ни верным. Пусть Господь поможет мне. Аминь».

Следуя обещанию, Лютеру разрешили вернуться домой из Вормса, но не прошло и месяца, как рейхстаг объявил в Вормсском эдикте Лютера вне закона. Лютер полагал, что созыв рейхстага влечет за собой разрядку напряжения и является потерей времени. «Я надеялся, – писал он художнику Кранаху, – что его величество император соберет пятнадцать докторов богословия, чтобы те доказали своими аргументами несостоятельность доводов монаха. Но они лишь сказали: «Это твои книги?» – «Да». – «Ты отречешься?» – «Нет». – «Тогда убирайся вон».

ВАРТБУРГ

Благодаря поступкам Лютера курфюрст Фридрих Саксонский оказался в затруднительном положении. Испытывавший политическую симпатию к личности Лютера, он вовсе не намеревался выдавать его, обрекая на сожжение или повешение. Однако в то же время он побаивался открыто защищать человека, которого церковь объявила еретиком, а большинство в государстве поставило вне закона.

Поэтому Фридрих устроил так, чтобы Лютера «похитили», когда тот возвращался из Вормса, и дал тому знать об этом. Когда карета Лютера проезжала через лес близ Мёре, пять всадников окружили ее и схватили Лютера, продолжавшего держать свои книги, и переправили без всяких происшествий в замок Вартбург.

«Одни говорят, что это я захватил его, – писал папский легат, – другие – что архиепископ Майнца. Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой!» В Вормсе распространили слух, что нашли тело заколотого Лютера и бросили его в шахту.

В Вартбурге, где о его местонахождении никому не было известно, Лютер жил под именем дворянина Георга и пережидал выпавшую на его долю угрозу. Существует недостоверная легенда, что он бросал чернильницу в дьявола, который сражался с ним, и что до сих пор пятно видно на стене.

Находясь в глубочайшей депрессии и испытывая упадок физических сил, Лютер чувствовал, что вокруг него скопились демоны. Он представлял, что слышит, как дьявол берет орехи со стола и щелкает их всю ночь на потолке. Вороны и сороки каркали за окном вокруг башни, звуча как отдаленное эхо стонов, раздававшихся в его душе.

Какое-то время Лютер сомневался, имеет ли он право сражаться и сопротивляться. Он спокойно отдыхал, выходил на прогулку, чтобы собирать землянику или присоединиться к охоте на зайцев и куропаток. Охота вызывала в нем отвращение, он сравнивал ее с организацией ловушек папами и священниками для беззащитных душ бедных.

Вскоре Лютер оправился от потрясений и снова начал писать. Один из своих полемических памфлетов в виде проповеди он написал, чтобы показать, что частная исповедь не должна быть обязательной. В своей книге в проповеди по поводу посланий и евангелий он намеревался доказать, что монашеские обеты неверны.

Кроме всего прочего, Лютер начал переводить Новый Завет на немецкий язык. Он намеревался сделать так, чтобы Библия оказалась в домах простых людей. Лютер поддержал призыв Эразма о том, что Священное Писание должен читать пахарь в перерывах между работой или ткач под звуки своего ткацкого станка.

Работа по переводу Нового Завета заняла немногим более года, править текст ему помогал юный друг и коллега Филипп Меланхтон. Конечно, и до этого существовали немецкие версии Библии, а Лютер не был ни скрупулезным знатоком греческого, ни литературным гением. Однако простота, прямота, свежесть и настойчивость Лютера сказались на переводе, как, впрочем, и на всем остальном, написанном им. Законченная в 1534 году немецкая Библия стала вместе с гимнами Лютера опорой лютеранской Реформации.

ВОЛНЕНИЯ В ВИТТЕНБЕРГЕ

Восстание было не подавлено, а перешло в скрытую форму. Сторонники Лютера полагали, что пришло время выступить против злоупотреблений, которые они подвергали критике. Учение Лютера пропагандировали по всей Германии. Множество монахов покинули свои монастыри или собирались это сделать, чтобы проповедовать о новой Реформации.

Гуманисты младшего поколения, такие как Филипп Меланхтон, внучатый племянник Ройхлина, присоединились к Лютеру в Виттенберге. В Базеле толпа приветствовала священника, когда тот нес Библию вместо Гостии во время процессии на празднике Тела Христова. В присутствии студентов Виттенбергского университета Лютер сжег буллу и папские декреты.

Правда, вовсе не ожидали, что студенты согласятся с увиденным. Им сказали, что обеты, целибат священнослужителей и причастие хлебом неверны. 29 сентября 1521 года Меланхтон и несколько его молодых приятелей приняли причастие и хлебом, и вином.

4 декабря разъяренная толпа студентов разрушила алтарь в церкви францисканцев. В канун Рождества толпа нарушила порядок в приходской церкви, распевала песни, насмехаясь над службой. Во время Рождества один из профессоров (коллега Лютера Карлштадт), одетый мирянином, чтобы праздновать мессу, упростил литургию и дал мирянам причастие обоих видов.

В январе издали распоряжение, что плату за совершение месс, являвшуюся постоянным источником дохода для братств, следует передать в управление комитета мирян. Он должен был назначать пособие священникам, облегчать положение бедняков и выделять приданое для неимущих девушек. Запрещалось попрошайничество и бордели. Велели, чтобы предметы таинства во время причастия находились в руках причащающихся, чтобы причастие осуществлялось в двух формах и чтобы убрали иконы и боковые алтари в церквах. Одновременно с установлением предписаний происходили и местные выступления, сопровождавшиеся разбиванием статуй и икон.

Кроме вспышек ярости раздавались угрозы, направленные против консервативных священников или монахов, языка «трех пророков» (так называемые проповеди в Цвиккау), появившиеся во время беспорядков. Подобные нововведения были достаточно умеренными, хотя такой набожный католик, как курфюрст Фридрих, их не принял.

Лютеру не нравилось происходящее. В марте 1522 года он выехал из Вартбурга, сменил свою светскую одежду и появился на улицах Виттенберга одетым так, как было принято у августинцев. Стремясь избежать насилия, он был готов отказаться от частных месс, приостановленных обетов и женитьбы священников. Однако Лютеру удалось утихомирить выступление личным давлением. В марте 1523 года он одобрил упрощенную литургию, в 1524 году Карлштадту пришлось покинуть Саксонию.

КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА

1524–1525 ГОДОВ

В Германии центральное правительство не играло особой роли. Фактическая власть находилась у представителей разных слоев общества: князей, городских магистратов, знати, крупных феодалов, награбивших свое состояние, рыцарей. Они управляли, полагаясь не на имперские законы, а на свою силу. Поэтому в Германии велась постоянная борьба против частных армий крупных феодалов или рядовых рыцарей, периодически происходило подавление крестьянских восстаний.

Хотя Лютер и ненавидел беспорядки, он успешно противостоял центральному правительству, призывал всех праведных людей подняться и реформировать власть духовенства, остававшегося самой консервативной силой в Германии. Зажженный внизу огонь постепенно разгорался.

Крестьяне в своей жизни вели мучительное существование и выказывали недовольство. Их мятежи, происходившие под знаком башмака, в течение долгого времени носили антицерковный характер, они возглавлялись голодающими солдатами или обедневшими рыцарями. Крестьяне поддерживали простые лозунги, основанные на том, что на христианской земле вся собственность должна быть общей. Они верили в апокалиптические проповеди, которые распространяли странствующие пророки типа Томаса Мюнцера.

В 1524–1525 годах по Южной Германии прокатился ряд крестьянских восстаний. Вожди требовали справедливости, освобождения, свободы от давления землевладельцев, права выбирать своих пастырей, восстановления общинного землевладения.

Крестьяне бунтовали по всей Центральной и Южной Германии, сжигая монастыри и замки. В мае 1525 года саксонская крестьянская армия была разбита под Франкенхаузеном, Мюнцера казнили, восстание подавили, в некоторых местах с предельной жестокостью, что усилило власть князей, управлявших Германией, и повлекло за собой радикальные последствия для Лютера и его движения.

Лютер родился в крестьянской семье и хорошо знал о жалком положении крестьян. Он резко выступал против угнетения землевладельцев и соглашался с большинством требований крестьян. Однако Лютер ненавидел вооруженные выступления. Как он полагал, путь мирного и настойчивого требования является единственным для христианина.

Когда началось восстание, Лютер путешествовал по стране и, рискуя собственной жизнью, проповедовал ненасилие. Потрясенный новостями о резне в Вайнсберге, где под звуки труб крестьяне подняли на копья графа Хелфенштайна в присутствии его жены и ребенка, он написал свой самый печальный трактат «Против убийственных и грабящих орд крестьян», где назвал расправу с зачинщиками беспорядков богоугодным делом.

На четырех буквально пылающих страницах он призывает правителей «освобождать, спасать, помогать и жалеть бедных людей, принужденных присоединиться к крестьянам, однако безнравственных бунтовщиков закалывайте, бейте и убивайте, причем всех, кого только сможете». В это необыкновенное время правитель мог получить право на небесную жизнь, проявив свой кровавый нрав, а не смиряя себя молитвой.

Лютер оказался между двух огней. Радикально настроенные крестьянские вожди говорили, что он поддерживал угнетателей, а дворяне утверждали, что его страстный язык заставлял крестьян убивать. Лютер отказывался сдаваться. «С повстанцами нельзя говорить разумно. Лучше всего ударить его в лицо, раскровянив ему нос».

Противники Лютера пользовались выражениями из его сочинений. Защищаясь, он написал другой памфлет, и результат оказался никак не лучше.

Это был ответ на его полемический выпад. В начале 1520 года друг предупредил Лютера, чтобы тот не был таким вздорным. Хотя Лютер прекрасно понимал, что его перо не слушается его, и иногда жалел об этом, его простое и ограниченное воспитание мешало ему понять воздействие резкого языка на неискушенные умы.

Хотя Лютер и не являлся экстремистом, часто его речь звучала именно таким образом. Он представлял, как храбрый горожанин встречается с взбудораженным крестьянином с саблей в руке, и не имел ни малейшего понятия, что его язык мог подталкивать к нападению на беззащитных крестьян.

Все, кто ненавидел Рим или духовенство, собрались вокруг него, причем не всякий немец, ненавидевший Рим, руководствовался принципами и мотивами Лютера. Такие воины, как Ульрих фон Гуттен (1488–1523) или Франц фон Зикинген, охотно обсуждали похищение папских легатов.

Только частично благодаря своему темпераменту Лютер склонялся к методам прямых действий, потому что это было ему вовсе не свойственно. «Я не могу, – писал он Спалатину, – сражаться за Евангелие посредством насилия и убийства».

Однако в течение нескольких лет он оставался голосом немецкого самосознания. Призыв Лютера собрал не только сторонников религиозной Реформации. Поднятая Лютером волна немецкой чувствительности захлестнула его и потащила вперед. Однако его помыслы вовсе не отличались чистотой. Чем более противоречивым он становился, тем более разделял Германию. Те, кто восхищались Лютером, когда он выступал против индульгенции, теперь колебались и затем уклонялись от прямого выпада против папы.

Естественно, что они должны были отшатнуться назад. Теперь произошла революция, и стало очевидным, что с плеч полетят головы. Вскоре после того, как Лютер проследовал через Эрфурт в Вормс, студенты и городские жители в ярости побежали к церковной собственности города, нанося ущерб библиотекам, уничтожая книги.

Лютер объявил случившееся и другие беззакония безумием, а мирные люди придерживались мнения, что, если подобная распущенность и считается Реформацией, они не хотят иметь с ней ничего общего.

Такие гуманисты, как Пиркхеймер, однажды, подобно Лютеру, оскорбивший Экка, также решительно подчинились Риму. Приветствовавший Лютера как человека, жаждущего реформ, Эразм написал ультимативное письмо, принуждая курфюрста Фридриха не прислушиваться к ропоту по поводу ареста Лютера, он также говорил папе Льву X, что нападки на Лютера преждевременны.

К 1522 году Эразм считал манеру поведения Лютера сомнительной, хотя на самом деле тот оставался самим собой. К 1524 году Эразм проявлял явную враждебность к Лютеру, они были заняты прениями по вопросу «О свободе христианина» и «О рабстве воли» Эразма. Печальнее всего для Лютера, что его друг и духовник продолжал подозревать, что Лютера поддерживает Рим. Все же он оставался другом, всегда благодарным Лютеру за то, что тот вывел его на свет. Он считал, что Реформация невозможна, если она одновременно подвергает опасности единство церкви.

Лютер начал как пророк Германии. К 1524 году он стал пророком огромной партии.

ОБРАЗОВАНИЕ ЛЮТЕРАНСКОЙ ЦЕРКВИ

Политическая защита

Германия была разделена, после 1524 года Лютера можно было раздавить только силой, то есть с помощью гражданской войны. Рейхстаг в Шпейере в 1529 году, где лишь небольшая часть германских князей симпатизировала Реформации, приняли Protestatio – документ, в котором открыто высказывалось несогласие с решением рейхстага запретить ряд реформ внутри церкви. Именно слово «протест» определяет содержание документа.

В 1531 году протестантские князья и города объединились в политическую конфедерацию – Шмалькальденскую лигу, решительную и способную противостоять католическим властям и императору. Лига стала новой властью в Европе. К 1539 году она включала курфюршество Бранденбург, герцогство Пруссию (где в 1525 году Великий магистр Тевтонского ордена Альберт из рода Гогенцоллернов осуществил секуляризацию владений Тевтонского ордена), курфюршество Саксония, ландграфство Гессен, графство Мансфильд, герцогство Брауншвейг, графство Анхальт и другие территории, включившие двадцать городов империи.

В регионе появилась новая политическая сила, протестантский союз, где религиозная общность подчинялась политическим интересам. Не всегда оказывалось ясным, действительно ли лига защищала протестантов или же права князей в их противостоянии императору, или же сам император защищал католицизм и свое превосходство как верховного правителя.

Помимо протестантов внимание Карла V было занято другими опасностями. Оставаясь королем Испании, он много времени отводил решению своих испанских проблем. Карл V вел войну с Францией и выступал против ее союзника, папы Климента VII. В 1527 году имперская армия, солдатам которой долго не платили жалованье, армия, находившаяся в состоянии анархии, разграбила Рим и заставила папу подчиниться власти императора.

Император был слишком занят, чтобы повернуть всю свою боеспособную армию против могущественного протестантского союза. В равной степени и сторонники папы не беспокоились о том, чтобы подавить протестантов. Точно так же, как и французский король не колеблясь вступил в союз с турками во имя политических интересов. Однажды он даже разрешил турецкому адмиралу праздновать Рамадан на улицах Тулона.

В данной ситуации французские короли предпочитали видеть Германию раздробленной. Они могли казнить протестантов в своих собственных владениях, но вовсе не радовались уничтожению немецких протестантов. Организация Контрреформации только как политической, а не религиозной силы провалилась частично и потому, что некоторые католики были заинтересованы в протестантском мятеже. Даже некоторые папы искали поддержку со стороны протестантских князей, чреватую конфликтом с испанцами или немецкими католиками.

В Германии католические князья уклонялись от эффективных действий против протестантов, ощущая угрозу своим юго-восточным границам. Турки уже были в Венгрии, и было ясно, что протестанты представляют для Германии меньшую опасность, чем вторжение с юга.

Лютеранская церковь, не так легко распространявшаяся на юг, получила время, чтобы мирно организовать свою жизнь.

Исповедание веры

Сбросить идолов проще, чем заменять веру, которую они представляют. Как только люди начинают переделывать старый и консервативный порядок, необходимо определить, насколько далеко следует им зайти, что сохранить и что изменить.

Все были согласны, что следует прекратить всевластие папы, освободить монахов и монахинь от отягчающих обетов, иногда наложенных насильственно, ибо они были еще слишком молоды, чтобы осознать последствия этого шага. Также следовало ликвидировать систему продажи церковных должностей или евхаристии, использовав пожертвования на приходские нужды или для помощи бедным.

Священники должны были превратиться в учителей и наставников, образованных, простых и интеллигентных. Также следовало убрать те части вероучения, которые не встречаются в Священном Писании. Руководствоваться положением оправдания верой, иными словами, перенести культ из внешнего во внутренний, проводить богослужение не в ритуалах и церемониях, а в умах и сердцах. Прийти к вере, нуждающейся во внешних действиях для выражения внутреннего богопочитания.

В реформированных странах и государствах первые шаги оказывались относительно несложными. Изданную на немецком языке Библию разместили на кафедрах, священникам разрешили жениться. Те монахи, которые хотели освободиться от своих обетов, покидали монастыри. Население училось молиться, распевая гимны на немецком языке. Церковные пожертвования переставали поддерживать священников, осуществлявших частные мессы, или помогать разрушавшимся женским монастырям.

Сам Лютер верил в постепенность изменений. Он вносил реформаторские предложения, поощрял эксперименты, сделал многое в отношении местных реформаторских инициатив. Его реформа богослужения перевела литургию с латыни, считавшейся священным языком, на немецкий. Он усилил влияние проповедей, разрешив их только в воскресные и праздничные дни (соответственно боковые алтари в церквах утратили свое значение). И все же многое осталось без изменений.

Сохранилось причастие двумя способами, хотя вознесение Тела Христова во многих церквах сохранилось, и многие священники продолжали носить традиционные облачения. Консервативность Реформации ярко показывает сохранение во многих храмах орнаментированных средневековых заалтарных перегородок.

В работе «О Вавилонском пленении церкви» 1520 года, составленной на латинском языке, Лютер уменьшает количество таинств, которые доминировали в течение 350 лет, с семи до трех, признав крещение, евхаристию и личную исповедь.

Хотя Лютера и беспокоило, что самоанализ перед покаянием мог обременить добропорядочного христианина, в лютеранских церквах исповедь перед причастием продолжала считаться нормой. Предметы для евхаристии принимались с выражением глубочайшего почтения. Лютеранские священники по-прежнему учили, что хлеб и вино являются Телом и Кровью Господа.

Исторические разыскания убедили Лютера в том, что учение о пресуществлении хлеба и вина является поздним добавлением, не подтвержденным Священным Писанием. Он считал, что в Библии говорится только об Истинном присутствии Господа, но воздержался от дальнейших разысканий, чтобы определить мистические истоки таинства.

Требуя, чтобы мессу проводили на немецком, который понимали даже невежды, Лютер допускал и богослужение на латыни в среде образованных людей. Ни Лютер, ни Меланхтон не считали, что основывают новую церковь. Они верили в то, что остаются членами католической церкви всех столетий и заняты лишь ее очищением от позднейших наслоений и явных ошибок.

Их взгляды канонизировали в исповедании веры, которое Меланхтон представил рейхстагу в Аугсбурге в 1520 году и которое вошло в историю под названием «Аугсбургское вероисповедание» (Confessio Augustino), составленное Меланхтоном и ставшее основным теоретическим документом лютеранских церквей.

В послесловии к нему Меланхтон писал, что «это почти полное изложение нашего учения. Очевидно, что ничто в нем не вступает в противоречие со Священным Писанием или учением католической (римской) церкви, в том виде, который известен нам по трудам древних авторов. Следовательно, мы будем несправедливы, если останемся на точке зрения еретиков. Наши суждения выше некоторых заблуждений, которые просочились в церковь без должного одобрения».

Какое-то время Лютер испытывал беспокойство, и многие лютеране чувствовали себя так же с тех пор, как Меланхтон озаботился установлением мирных отношений и стал говорить не столь часто, что правда исключает случайности.

Впоследствии, в латинском издании 1540 года, Меланхтон изменил учение о причащении в интересах сближения с кальвинистами, отчего получилось две редакции Аугсбургского исповедания: invariata и variata. Последняя использовалась при заключении всех религиозно-политических договоров. Аугсбургское исповедание во второй редакции было подписано Кальвином и прочими немецкими реформаторами, а потому из лютеранского исповедания веры превратилось в общепротестантское.

Меланхтон

После Аугсбургского вероисповедания Меланхтон составил «Апологию», занявшую свое место среди лютеранских норм веры. Союз двух мыслителей, Лютера и Меланхтона, совместно организовавших лютеранскую реформу, интересен для изучения, поскольку они сыграли в ней вовсе не одинаковую роль.

В ходе их рассуждений страстность и нетерпимость одного уравновешивалась спокойствием другого, пастырская душа Лютера, ставшего апостолом бедных, корреспондировала отточенной учености Меланхтона, считавшегося апостолом учености.

Пилигрим, двигающийся к Господу, продираясь сквозь сонмища демонов и искушения, сравнивался с современным искателем истины. Грубые крестьянские манеры сопоставлялись с этикетностью. Храбрость с застенчивостью. Стояние за истину через падение церкви соотносилось с разумным мыслителем, готовым встретиться с оппонентом, если удастся, на полпути. Враг Эразма сравнивался с его другом.

И Лютер и Меланхтон находили свой союз запутанным и болезненным. После смерти Лютера (1546) разногласия между мастером и учеником стали проблемой, порождавшей споры и разделявшей преданных. Пока Лютер был жив, они хвалили друг друга. Увидев ошибки Лютера и сожалея о них, Меланхтон восхищался ими со страданием и в то же время отдавал должное Лютеру как восстановителю истины в церкви.

Уважение Меланхтоном традиций и власти устраивало внутренне консервативного Лютера, его позиция подпитывала учение, поддерживая систематическое богословское образование («Книга согласия», 1521, переработана в последующих изданиях) как идеальную форму для университетов, дававшую успокоение духа.

На фресках, находящихся в церкви Святой Девы в Пирне, святой Лука изображен с лицом Лютера, святой Марк – с лицом Меланхтона.

Организация лютеранских церквей

Позорные пятна, которые веками пытались искоренить добрые люди, не могли исчезнуть сразу. Невежественных людей нельзя было обучить грамоте за один день, тупых или безнравственных священников реформировать или просто сместить. Кроме того, не существовало организации, которая могла бы вести подобную работу.

Епископы, следившие за соблюдением порядка служб в своих епархиях, не могли контролировать нравственность духовенства. В лютеранских государствах и городах такое наблюдение прекратилось, хотя в ряде мест и на некоторых территориях епископы по-прежнему пытались осуществлять свои функции.

Некоторые, такие как епископ Земланда, активно способствовали введению реформированного вероучения и новых священников. Однако внутренний порядок в приходах практически отсутствовал. Немногим были известны церковные законы. Многие реформаторские акты разрубили гордиев узел законодательных прав и привилегий.

Каждый монах, оставивший свой монастырь, всякий магистрат, запрещавший совершение частной мессы и передававший пожертвования, любой реформатор, прогонявший некомпетентного священника из прихода, вбивал новый гвоздь в гроб существовавшей законодательной системы.

Когда Лютер отправлялся с пастырским визитом, он брал с собой двух теологов и трех адвокатов. Церковь нельзя было реформировать без согласия поддержки закона, то есть в городе с помощью магистратов, а в государстве при поддержке местного правителя.

Князь (или иной правитель) считал более естественным и простым заполнить пустоту, образовавшуюся после падения авторитета Рима, поскольку в конце Средних веков власть светских правителей усилилась, и они стремились назначать епископов или приходских священников. Они даже получали свою долю церковных доходов.

Магистраты свободных городов Германской империи уже контролировали свою приходскую администрацию. Во всей империи, от Гамбурга на севере до Цюриха или Женевы на юге, города легко принимали новое учение, и члены их советов легко начинали реформы и боролись с предрассудками в приходах.

Воспользовавшись Реформацией, городские власти и князья вырвали духовную власть из рук церкви и воспользовались этим, чтобы усилить ускользавшую политическую власть.

Естественность перемен можно проследить по Нюрнбергу. В 1524–1525 годах привлеченные Лютером настоятели кафедральных соборов обновили литургию, запретили мессы по умершим и провели другие перемены. Епископ в Бамберге отлучил провостов, объявил, что они смещены с должностей, и распорядился провести новые выборы.

Настоятели отказались подчиниться, их поддержал городской совет, угрозами и преследованиями добившись послушания местного духовенства. Епископ утратил свою власть в городе, поскольку его полномочия перешли к городскому совету, начавшему упразднять монастыри и контролировать приходы. Никто больше не имел права этого делать.

Современники считали утрату власти епископом менее революционным изменением, чем это могло представиться их потомкам. Ряд богословских школ позднего Средневековья ставили на первое место священника и папу, а епископа рассматривали не как священника, а скорее как чиновника, интегрированного в католическую церковь. Отстранение от власти епископа Бамберга было для них равноценно разоблачению инкуба или развратного архидиакона, но никак не приравнивалось к реформе вероучения или мессы.

Многие реформистские и консервативные богословы и XV и XVI века считали главной частью духовенства священника или пресвитера. Поэтому они и считали нецелесообразным, чтобы один священник посвящал другого, хотя никаких богословских возражений против этого не было.

Лютер не видел причин, почему правитель не должен реформировать церковь. Напротив, это входит в его обязанности, является его долгом, одной из целей, ради которых его призвал Господь. Поскольку реформа требовала решительных перемен в законе, она оказывалась невозможной без его прямого участия.

Хотя Лютер основывал свою веру на положении о духовности мирян и долге князя, его рассуждения во многом носили практический характер. Он видел конкретные нужды и конкретные пути их решения. Он советовался с Иоанном, новым курфюрстом Саксонии, убежденным лютеранином, по поводу ревизии саксонских церквей. Одна из них привела к появлению новой организации, учрежденной в Виттенберге в 1542 году. Курфюрст отменил старый судебный порядок епископата, учредив консисторию.

Консистория, как типичная форма церковного управления в лютеранских (позже реформированных) церквах, далеко не сразу появилась в каждом лютеранском государстве. Полная консисторианская система формировалась достаточно медленно. В Померании ее создали только в 1563 году, в Гессене – не ранее 1610-го, а в Вальдеке в 1676–1680 годах.

Обычно консистория состояла из адвокатов и священников, назначенных правителем, и вначале воспринималась скорее как гражданское, а не церковное учреждение. Иногда правитель лично возглавлял обсуждение, в других случаях его представлял специально назначенный представитель. Присутствующие в любом случае обращались к правителю, докладывали ему, оставляя за ним окончательное разрешение просьбы. Консистория занималась всеми церковными делами.

Следовало ожидать, что положение о духовенстве из мирян приведет к созданию новой модели церковного управления, в котором объединение мирян получит определенную власть. Согласно этому учению Лютер наделял правителей правом реформировать церковь, считал, что мирян должно учить, чтобы они стали священниками и могли заботиться об истинной вере и должном порядке совершения обрядов.

Однако, столкнувшись с практикой конгрегационного управления церковными делами, Лютер отверг его. В Гессене странствующий бывший францисканец Франсис Ламбер предложил в 1526 году демократическую схему церковного управления, предоставлявшую каждой конгрегации право выбирать своих священников и контролировать их работу.

Когда обратились к Лютеру, он не захотел с этим иметь ничего общего. В нескольких городах (Ульме, Страсбурге, Ройтлингене) группа старейшин помогала финансовой администрации, представляя интересы мирян в делах церкви. Некоторые из подобных представителей даже заслужили расположение Лютера.

Однако данное начинание так и не было воплощено в жизнь. Меланхтон не одобрял подобное сотрудничество, предпочитая изолированность консистории. В городах муниципальное правительство обычно действовало так, как будто оно представляло собой консисторию.

Лютер вовсе не хотел, чтобы правители контролировали вероучение. Он оставлял за курфюрстом традиционные административные функции епископа, как светского, так и законодательного характера. Лютер считал, что вероучение должно основываться на Священном Писании и соотносящихся с ним традициях католической церкви.

Однако в мире религиозной разобщенности личная вера правителя неизбежно и значительно влияла на религиозную ситуацию в его государстве. В Англии именно смена правителя определила прогресс Реформации, точно так же произошло и в некоторых немецких государствах.

Власть правителей над духовенством и собственностью церкви повышала их авторитет и эффективность управления государством. Точно так же она делала церковную администрацию менее продажной и более эффективной. Реформация, по крайней мере частично, устраняла административную неразбериху и некомпетентность, свойственные старой церкви.

Однако Реформация требовала пересмотра законодательства, и этот процесс развивался неровно. Такие идеи, как выдвинутая протестантами программа избавления от бедности, оставались всего лишь теорией и почти не получали практического воплощения. Эффективность проведения реформ сильно различалась в разных государствах.

При существовавшей в Германии анархии сильные люди всегда пользовались возникавшими возможностями, чтобы контролировать или перенаправлять церковные доходы. Теперь возможности для перемещения пожертвований расширились. Многие монахи из хорошо обеспеченных монастырей покинули их и разбрелись по стране, монастыри стояли пустыми, поступающие доходы не использовались. Адвокаты меняли назначение пожертвований, передавая их из монастырей или частных храмов. Как ожидалось, часть средств в конце концов должна была оказаться в светской сокровищнице.

Лютер не возражал против передачи средств, однако считал, что часть специальных вложений разумно использовать для удовлетворения текущих потребностей государства, но только на благотворительные нужды. Он негодовал по поводу незаконного присвоения доходов. «Мне совершенно не нравится видеть, как правители жадно домогаются епископства… Знать съедает монастыри, от этой диеты их тошнит, все выглядит так, будто собака обжирается падалью».

Однажды Лютер даже ворвался в кабинет курфюрста в поисках защиты церковной собственности.

В самой Саксонии все пожертвования из конфискованных монастырей отдавались на благотворительность, выделялись пособия для священников или школьных учителей, давались пособия по безработице. В Гессене некоторые монастыри превратили в госпитали или отдали здания для основания университетов, как произошло в Марбурге в 1527 году. Таким образом, в Марбурге основали первый в Европе протестантский университет.

Некоторые вклады отдали первым лицам государства, чтобы те смогли позаботиться о бедных, как в свое время поступали религиозные ордена.

ДВОЕЖЕНСТВО ФИЛИППА ГЕССЕНСКОГО

Власть правителя демонстрирует история двоеженства ландграфа Филиппа Гессенского. В 1523 году девятнадцатилетний Филипп женился на Кристине Саксонской (1505–1549), дочери Георга, герцога Саксонского, но и после женитьбы продолжал забавляться с разными любовницами, хотя у супругов родилось четверо детей. Обращение в протестантизм не изменило его образ жизни.

В 1539 году Филипп увлекся Маргаритой фон дер Заале (Зале), юной аристократкой семнадцати лет. Ее мать потребовала, чтобы тот женился. Поскольку Филипп не мог сделать этого публично, ему следовало заручиться поддержкой главных священников церкви. Филипп обратился с просьбой к Лютеру, Меланхтону и Буцеру, чтобы они дали разрешение на второй брак. В качестве довода он говорил, что если ему не позволят жениться законным образом, то будет продолжать жить в грехе. Филипп также пригрозил, что, если Лютер не даст разрешение на брак, он обратится к папе и императору.

Это не было пустой угрозой. В прошлом полномочия папы позволяли ему объявить первый брак недействительным, что означало развод с первой женой. Протестантские государства отказывались признать власть папы, и, следовательно, его власть оказывалась не такой общераспространенной. Дав клятву хранить в тайне вторую женитьбу, Лютер и Меланхтон санкционировали ее, признавая случившееся меньшим злом, чем жизнь в грехе.

Лютеру не было известно о том, что Филипп имел склонность менять любовниц. Впоследствии он говорил, что если бы знал об этом, то никогда бы не согласился одобрить брак. Он верил в добродетельность Филиппа, полагая, что тот искренне страдает от своей «слабости».

Попытки оправдать женитьбу библейским прецедентом с Авраамом показались современникам неубедительными. Обряд провели в присутствии Меланхтона и Буцера. Таким образом, обещание сохранить все в тайне нарушили, и хотя, согласно некоторым авторам, католики, равно как и протестанты, разделяли мнение, что сожительство со второй женщиной лучше развода, все же Европа была шокирована поведением протестантских священников.

КАТЕХИЗИС И ГИМНЫ

Побуждаемый всеобщим невежеством, которое он увидел во время своего первого посещения Саксонии в 1528 году, Лютер пишет Большой и Малый катехизисы (1529), один для духовенства, а другой для мирян и детей, а кроме того, составляет их сокращенные формы для частных молитв и благодарения во время еды.

Как и немецкая Библия, эти книги стали основой для приходских наставлений и семейных обрядов. До самого конца своей жизни Лютер писал гимны, используя и адаптируя старые религиозные песни и мелодии.

Первая брошюра из восьми немецких гимнов, включая и четыре, написанные Лютером, появилась в Виттенберге в 1524 году, за ними вскоре последовало издание из еще тридцати двух гимнов, где Лютер написал двадцать четыре. Все собрание стало основой лютеранской гимнографии. Гимны Лютера не предназначались для обучения, в них не использовалась сложная богословская терминология, а просто передавались идущие из сердца чувства и восхваления.

Их использование оказалось существенно различным в разных государствах. В одних разрешалось их исполнение в церкви, в других допускалось только исполнение псалмов. Считая, что песни Лютера предназначались больше для частного, чем для публичного исполнения, их использовали в школе и дома. Хормейстеры иногда дополняли их другими, однако уже в 1624 году синод запретил использование любой книги, кроме оригинальной.

Конгрегация разрешила изучение гимнов в школах, их знали и дома, так что в церкви их нередко пели по памяти, то есть и без книги гимнов. Даже в 1697 году крестьяне из Мерзебурга, приносившие книги Лютера в церковь и певшие из них гимны, осуждались своим священником за подобную вольность.

Лютер оставался человеком из народа, он боролся за то, чтобы ввести истинную веру в сердца и дома людей, показать им, что религия может быть не только церковным ритуальным действом, но и частью повседневной жизни.

Наивно предполагать, что ему за короткое время удалось достичь того, чего средневековая церковь не смогла добиться в течение столетий. Даже в XVII веке чтение Библии в сельской местности (в отличие от городов) было распространено лишь среди знати и конгрегации продолжали жаловаться, что не могут настоять на совместном пении гимнов.

Достигнутый Лютером успех проявился в четырех начинаниях в пользу упрощения – немецкой Библии, немецкой мессе, немецких гимнах, немецком катехизисе. Полагали, что только виттенбергская типография Люффта напечатала между 1534 и 1584 годами 100 000 Библий. Кохлий, один из оппонентов Лютера, жаловался, что Библия нравится простым людям, что сапожники и пожилые женщины читают ее и спорят по поводу ее текстов. Библии было суждено стать первой немецкой книгой для народа, повлиявшей также и на развитие немецкого языка.

ХАРАКТЕР ЛЮТЕРА

Лютер умер в 1546 году после тяжелой болезни. Он начал свою деятельность во время Реформации, его опыт и взгляды неотделимы от хода истории. Влияние Лютера ярче всего видно в простой, суровой и открытой набожности, ставшей характерной чертой Северной Германии.

Несмотря на его учение и публичный статус, он всегда оставался сельским жителем, сохраняя исконное осознание милости Бога, поддерживавшего его душу среди искушений и гнусностей. Лютер всегда ощущал, что сражается с грехом бесстрашно. Рассказывают, что его ненависть и его смех всегда были огромными.

Однако его ненависть не носила личного характера, он не противоречил самому себе, ибо внутри него не было ничего низкого. Его ненависть была направлена против угнетателей или ведущих по ложному пути руководителей, выступающих, как он верил, против его возлюбленного немецкого народа.

Думая о своих немцах, Лютер прежде всего вспоминал о бедных и невежественных. Между ним и его слушателями не было преград, со свойственной ему детской непосредственностью Лютер одинаково свободно говорил с крестьянином и с аристократом, обладая гениальной способностью проповедника, склонностью к ясному и бесхитростному наставлению.

Его ум отличался наглядностью и образностью, он легко отвечал на противоположную точку зрения, подкрепляя свои суждения комическими примерами, и все сказанное им без труда соотносилось с повседневной реальностью. Его гимны, его немецкая Библия, его катехизис, его церковное учение – все это вместе с доктриной оправдания только верой создали лютеранскую традицию набожности, семьи и общественного культа.

В памяти немцев Лютер остался не только как проповедник, но и как отец семейства. Во время протестантской войны, в 1525 году, он женился на бывшей монахине Катарине фон Бора и жил вместе с ней в опустевшем доме августинских монахов. Их связывали не только романтические отношения, но и искренняя привязанность друг к другу. Катарина не была красавицей, отличалась невыразительными чертами лица, всегда одевалась подчеркнуто скромно. Однако она оказалась превосходной женой и прекрасной хозяйкой.

Лютер говорил: «Я не променяю мою Кати на Францию и Венецию, потому что Господь дал ее мне, у других женщин множество ужасных прегрешений, она же верна мне и хорошая мать моим детям». Наиболее типичное представление, определяющее образ человека, сидящего за столом с коллегами и друзьями, собравшимися вокруг него, спорящими с ним или слушающими его рассуждения, мнение о политике и шутки.

Один из его друзей, не стесняясь, вынул записную книжку и начал записывать замечания Лютера. Привычка распространилась, и двенадцать разных авторов составили свои собрания. Иногда Лютер подтрунивал над ними, однако никогда не возмущался и не запрещал записывать его слова. Через двадцать лет после его смерти один из них, Аурифабер, опубликовал подборку высказываний Лютера на разных собраниях. Со временем «Застольные беседы» Лютера дополнились новыми материалами и стали классической книгой Реформации.

Лютер говорил просто и точно, но иногда бывал грубым и резким. «Дорогой муж, иногда ты бываешь слишком резким», – упрекала его жена. «Меня вынуждают быть грубым», – отвечал Лютер. Он настолько откровенно высказывался о своих противниках, что они пытались извлечь выгоду из «Застольных бесед». Однако они непригодны как источник сведений об истории, особенно в тех случаях, когда события происходили задолго до времени переданной беседы, поскольку Аурифабер не редактировал и не комментировал его слова.

Тем не менее книга воссоздает уникальный и точный образ человека и священника, ведь Лютер был открыт для контактов и прекрасно понимал суть природы и людей. Его с полным основанием можно назвать старым классическим эпитетом magnanimus, в его первоначальном смысле «широкая душа».

Тем временем поднятая Лютером волна прошла по швейцарским долинам в Италию, по Рейну во Францию и затем в Испанию, через горы на юго-востоке и юге в Чехию, Венгрию и Австрию, через моря в Англию, Шотландию и Скандинавию. Успех Реформации в Германии отозвался эхом по всей Европе.

Глава 3
Кальвин

ЦВИНГЛИ (1484–1531)

В Цюрих Реформация пришла обычным для вольных городов Священной Римской империи путем. Вдохновленные реформаторскими идеями граждане отказались подчиняться власти епископа города Констанц, и, когда тот попытался вмешаться, городской совет провозгласил реформу в храмах и приходах. По совету главных пастырей духовенству разрешили жениться, вынесли изображения святых и реликвии, распустили монастыри и использовали их состояние для развития образования. Вместо мессы вели литургию на родном языке. Этот процесс начался в 1522 году и завершился в 1525-м. Как и в других городах, совет ввел реформированные правила общественной морали.

Ульрих Цвингли родился в зажиточной крестьянской семье, в деревне Вильдгауз, в Тоггенбургском графстве (в кантоне Санкт-Галлен). Учился в школе Святого Теодора в Базеле, а затем и в университете, где стал священником. С 1506 до 1516 года он был пастором в Гларусе, в 1513–1515 годах являлся капелланом папской армии. В 1516 году Цвингли занял место капеллана в Айнзидельне (кантон Швиц. – Ред.), продолжая выступать с проповедью против различных суеверий и церковных злоупотреблений. В 1518 году занял должность священника в Цюрихском соборе и здесь в основу своих проповедей положил Евангелие. Стремясь к реформе церкви и государства, выступил против торговли индульгенциями настолько успешно, что доминиканцу Самсону, торговавшему ими в Швейцарии, был закрыт доступ в Цюрих.

Цвингли заявлял, что его реформа независима от лютеровской и что он разработал реформу вероучения до того, как узнал о Лютере. Однако обращение к источникам не подтверждает этого. Как и другие вольные города, Цюрих получил толчок от лютеровских реформ, а Цвингли в то время тщательно следил за учением и методами Лютера. Но основа всюду одна – апелляция к Священному Писанию как высшей истине.

Как и Лютер, Цвингли был поклонником Эразма, хотя относился к реформам более рассудительно. Он был мудрее, ученее, философичнее, но менее основательным и религиозным, чем Лютер. Цвингли призывал к реформе церкви, вслед за гуманистами ненавидя обскурантизм и неэффективность. Но вместе с тем Цвингли, как священнослужитель, был убежден, что борется с искушением, отравлявшим души людей, и оптимистично подходил к человеческой природе, надеясь на лучшее.

Эразм пробудил в нем интерес к греческим Отцам Церкви, и, попав под влияние трудов Августина, Цвингли обнаружил такое же религиозное чувство, что и в сердце Лютера. И Цвингли, и Кальвин были замкнуты в своем внутреннем мире, не имея друзей, которые бы восхищались их умом и следовали за ними подобно ученикам, парализуя их расположение своей холодностью. Лютер, напротив, был человеком открытым, не скрывал своих мыслей и чувств, располагал к себе не моральной твердостью, но утонченностью ума. Но этому противопоставлению не следует придавать слишком большого значения. Чем больше мы узнаем о швейцарских реформаторах, тем менее склонны судить о них лишь как об интеллектуалах.

Цвингли испытывал меньшее почтение к прошлому, чем Лютер, и был меньше связан с традиционными формами культа, сразу же изменив убранство церкви в Цюрихе. Он убрал орган и реликвии, продал картины и замазал фрески, снял алтарные украшения и в соответствии с северогерманским порядком празднования Тайной вечери (1525) немного оживил средневековую литургию. После проповеди и молитв пресный хлеб и вино не возлагались на алтарь, а раскладывались на столе, поставленном среди верующих посередине нефа. Повернувшись лицом к конгрегации, священник в мирской одежде обносил сидевших молча верующих хлебом на большой деревянной доске. И в других службах Цвингли практически исключил традиционные литургические формы, оставив только проповеди и молитвы.

Лютер считал, что богослужение должно точно соответствовать слову Божию. Но вместе с этим, проявляя достаточный консерватизм, полагал, что допустимо все, что не запрещено Священным Писанием. Поэтому он и не стремился запретить вознесение Даров во время евхаристии. Цвингли же, считавший, что богослужение должно соответствовать слову Господа, создавал совершенно иную атмосферу. По его разумению, в Писании четко предписано все, что следует делать во время богослужения, а все остальное ему было безразлично, как, например, слова молитвы, в которые священник может включать любые нравоучения, хотя Цвингли считал, что во всем надо стремиться к простоте. Поэтому культ и убранство в швейцарских храмах изменились гораздо революционнее, чем в северогерманских. Например, в некоторых лютеранских церквах с подачи Лютера развилось пение гимнов. В швейцарских же гимны считали светской музыкой и в храмах пели только стихотворные переложения псалмов. В лютеранских церквах продолжали принимать личную исповедь как таинство, а в швейцарских не запрещали только личное покаяние священнику, считая, что таинство исповеди не предусмотрено в Писании, усиливает власть священника, а следовательно, ведет к коррупции.

ИСТИННОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Принципиальные различия проявились как в учении о евхаристии, так и в порядке совершения литургии. Понятно, что вокруг мессы образовалось множество суеверий. Чуждый мистицизму, Цвингли смотрел на евхаристию не как на таинство, а как на воспоминание об искупительной жертве Христа. Он считал, что именно догмат о пресуществлении хлеба и воды в Тело Христово противоречит христианскому учению о ней. Четко разграничивая материальное и духовное, он не допускал, что материальные объекты могут быть источником благодати. Поэтому он рассматривал таинство не как проявление милости Господа, а как знак соглашения между Богом и людьми. Празднуя Тайную вечерю, мы вспоминаем искупительную жертву Господа и благодарим Его.

Еще в ранние годы Цвингли вместе со своим другом Эколампадием решили разобраться в том, чем же на самом деле является Тайная вечеря. В результате тщательного изучения Библии Цвингли пришел к выводу, что учение о реальном присутствии (а в то время «реальное» понимали как «телесное, материальное») является результатом неправильного толкования текста Библии. На самом деле в ней говорится о духовном даре Христа посредством искупления, а духовный дар можно получить не физически, а лишь через веру. Библейские слова Христа «Се есть Тело Мое» являются не чем иным, как обычной для Христа метафорой. Он также говорил: «Я дверь» или «Я вино», но никто не настаивает на буквальном понимании этих слов. Выражение «Се есть Тело Мое» следует, таким образом, понимать как «это символ Моего Тела». А это значит, что хлеб и вино являются не средством присутствия Христа, а лишь знаками веры в Его жертву.

В последние годы жизни под нажимом своих врагов и некоторых коллег Цвингли согласился на некоторое смягчение своей позиции: эти знаки обозначают не присутствие Христа, а наличие особой формы Божьей благодати, которую верующие получают во время молитвы. Но он так и не согласился с традиционным пониманием Тайной вечери.

МАРБУРГСКИЙ ДИСПУТ,

1529

По вопросу о причащении между Цвингли и Лютером происходила полемика, в которой первый обнаружил больше сдержанности и умеренности, чем последний. Лютер сохранял те догматы и обряды, которые не стояли в противоречии со Священным Писанием, тогда как Цвингли устранял все то, что не находило в нем прямого подтверждения. Наконец, по вопросу о церковной организации Цвингли, будучи, как швейцарец, носителем республиканского начала, проводил начала пресвитерианского управления, а Лютер, как поборник княжеской власти, установил консисториальную систему управления церковью.

Желая примирить оба евангелических учения, ландграф Гессенский Филипп устроил в 1529 году в Марбурге встречу Лютера и Цвингли. Первый явился туда в сопровождении Меланхтона, Цвингли – со своим другом и последователем Эколампадием. Присутствовал также Буцер и некоторые известные богословы и светские лица. Происшедший между ними диспут не привел к соглашению по вопросу о причащении вследствие упорства Лютера.

С самого начала прений Лютер написал мелом перед собой на столе слова Евангелия «Се есть Тело Мое» (лат. Hoc est corpus meum) и твердо стоял за необходимость так и понимать их, без всяких толкований и уклонений. По окончании диспута Филипп Гессенский убеждал обе стороны, чтобы они жили в мире, как братья. Цвингли высказал полное согласие на это, но Лютер и тут проявил свою обычную религиозную нетерпимость, резко отвергнув это предложение. Он даже отказался пожать протянутую Цвингли руку, заявив, что не может воспринимать Цвингли ни как единоверца, ни как брата, а только как представителя грешного человеческого рода.

Меланхтон страстно стремился к согласию, его особенно беспокоило, что расхождения оказались столь непреодолимыми. Но Лютер остался непреклонным, и раскол внутри протестантизма лишь углубился. Но за Цвингли и Эколампадием последовали многие богословы из городов Рейнланда и нижних земель, а их церкви стали искать поддержки и руководства не в Виттенберге, а в Цюрихе.

БУЦЕР

(1491–1551)

Мартин Буцер первоначально был католическим монахом-доминиканцем (с 1505 года), в 1517 году был переведен в Гейдельберг (Хайдельберг), что позволило ему обучаться в местном университете. Знаток греческого и древнееврейского языков. После личного знакомства с Лютером стал ярым последователем Реформации. Оставив орден, женился на бывшей монахине и стал священником в Эбернбурге. С 1523 года возглавлял проведение Реформации в Страсбурге, где в течение многих лет был наиболее авторитетным богословом, так что имя Буцера стало знаменем Реформации в этом городе. Прекрасный оратор, Буцер также был искусным дипломатом, владевшим даром убеждения, хотя всегда оставался верен своим принципам.

По теологическим взглядам занимал промежуточную позицию между Лютером и Цвингли, в том числе пытался примирить их позиции. Вначале он предполагал, что удастся добиться согласия, надо только найти удовлетворяющую всех формулу.

Однако в вопросе о причастии и предопределении занимал более радикальную позицию, чем Лютер, так что можно говорить о влиянии взглядов Буцера на теологию Кальвина. Во время диспута он разбил все аргументы Цвингли, утверждавшего, что физическое присутствие Господа в Святых Дарах невозможно, и его можно воспринять лишь посредством веры. Но вместе с тем он понимал и прямолинейность лютеранского тезиса о том, что в Писании указано на материальное присутствие Христа в Святых Дарах, соглашаясь с Цвингли, что Божественная Благодать передается не в форме хлеба и вина. Возникало неразрешимое противоречие – верующий получает благодать, подобно тому как ему дают вещественный хлеб. И этот дар символизирует милость Господа, как считает и католическая церковь. Следовательно, Лютер прав в том, что причащающемуся необходим материальный дар, а Цвингли в том, что неверующий не получает ничего, кроме хлеба.

Такая трактовка вероучения позже стала известна как рецепционизм и вошла в классическое вероучение нелютеранского протестантизма. Одной из ее форм является учение кальвинистов. Один из последователей Буцера составил простое изложение его лекций, которое и использовал Жан Кальвин, учившийся у Буцера в Страсбурге с 1538 по 1541 год. В 1549 году из-за столкновений с властями города Буцер был вынужден покинуть Страсбург и по приглашению архиепископа Томаса Кранмера навсегда перебрался в Англию, где и скончался в 1551 году.

ФАРЕЛЬ В ЖЕНЕВЕ

Как и другие имперские города, Женева постепенно двигалась в сторону независимости, но этот процесс проходил гораздо медленнее, чем в Нюрнберге, Страсбурге или Цюрихе. Большую роль в развитии Реформации в Женеве и во всей франкоязычной Швейцарии сыграл Г. Фарель.

Гильом Фарель (1489–1565) родился в Дофине, происходил из богатой дворянской семьи. Вопреки желанию отца, хотевшего отдать его в военную службу, Фарель много работал над своим образованием, а затем приехал в Париж и стал учителем в коллеже. В это время Фарель был еще фанатически предан католицизму, но чтение Библии породило в нем некоторые сомнения. Он принялся за изучение греческого и древнееврейского языков, чтобы познакомиться с Священным Писанием в оригинале, и вскоре совсем отпал от католицизма. На него донесли в Сорбонне и в правительство, и в 1521 году он бежал в Mo к епископу Брисонне, покровительствовавшему протестантам. Здесь Фарель с таким пылом стал проповедовать против католиков, что епископ был вынужден его удалить. Фарель отправился в Базель (1524), где публично защищал 13 тезисов против католиков. Оттуда он перебрался в Цюрих, а затем в Берн, где познакомился с Цвингли, а затем в Страсбург, где подружился с Буцером и Капитоном.

Наезжая в Лозанну, он помог местным протестантам изгнать правителя-епископа и превратить ее в свободный протестантский город. Вернувшись в Берн, Фарель пытался продолжать свою деятельность, но его жесткость и непримиримость привели к тому, что бернские власти его изгнали. В 1533 году Фарель снова вернулся туда уже в качестве официального представителя Берна.

Женевские граждане, только что освободившиеся от притязаний епископа и герцога Савойского, особенно дорожили союзом с Берном. Фарель искусно воспользовался раздражением против католического духовенства, которое подозревали в замыслах против свободы города, и дело Реформации быстро пошло вперед. Городской совет в 1536 году отменил католицизм и ввел богослужение, принятое в Берне и Цюрихе (как раз в это время Берн спас Женеву от нового нападения герцога Савойского). Фарель занялся выработкой церковного исповедания (Confessio helvetica), где ставил церковь в зависимость от светской власти и в отлучении видел только «дружеское исправление», не придавая ему еще того характера, который оно получило у Кальвина. Человек борьбы, Фарель не обладал организаторскими способностями, и реформированная женевская церковь находилась в полной анархии. Выход из этого состояния связан с именем Жана Кальвина.

КАЛЬВИН

(1509–1564)

Летом 1535 года Кальвин оказался в Женеве по пути из Парижа в Страсбург, ставший убежищем для бежавших из Франции протестантов. Он родился в 1509 году в Нуайоне, изучал богословие и латынь в Париже, а затем юриспруденцию в Орлеане. В 1532 году напечатал перевод Clementia Сенеки. Почувствовав, что в Париже ему оставаться небезопасно, перебрался в Базель, где в 1536 году выпустил «Основания христианской веры» – доступный справочник по протестантской теологии. Оказавшись в Женеве, он остался там по предложению Фареля, а городской совет предложил Кальвину место преподавателя основ Священного Писания.

Фарель не был хорошим организатором. Реформация в Женеве свелась к произнесению странных проповедей и разбиванию статуй. Кальвин, как образованный адвокат, проработал в Женеве недолго. Уже через четыре месяца он вступил в конфликт с городским советом из-за предложенной им программы реформ. У него была своя точка зрения, которую он не только выражал на бумаге, но и воплощал на практике. Едва ли не главным для него было неприятие католической мессы. Поэтому Кальвин стал искать такую организацию церкви и священства, которая соединяла бы благопристойность и твердый порядок. Как и другие реформаторы, он считал, что этого можно достичь только воспроизведением практики раннехристианской церкви, искаженной в новозаветные времена.

Первые попытки Кальвина реорганизации церкви привели к его изгнанию с 1538 по 1541 год, поскольку женевские власти не приняли его переложений. Но через некоторое время его призвали обратно, и он сумел убедить городской совет принять ряд предложений Кальвина, известных как «Наставления в христианской вере». Спустя двадцать лет Кальвин выпустил их обновленный вариант, но и они не представляли точного изложения устройства церкви. Но с 1541 года основные положения его программы стали воплощаться на практике.

Кальвин принадлежал к следующему после Лютера поколению. Лютер женился на бывшей монахине, Кальвин – на вдове анабаптиста, и это символизирует различие между ними. Главным для него было не ниспровержение папства, а создание новой модели церкви. У Лютера практика преобладала над вероучением, и он остановился на светском священстве. Кальвин считал, что вероучение должно основываться на Священном Писании, и сосредоточился на его теоретических аспектах. Но ему был нужен авторитет и чистота священства. Отвергнув всевластие папы, Реформация вместе с тем отказалась и от священства как носителя благодати. Единственным носителем власти в протестантской церкви был правитель и городской магистрат. Кальвин верил, что в организации церкви в Женеве он должен воспроизвести структуру ранней церкви, и поэтому настаивал на независимости церкви и ее служителей.

В идеальном устройстве Кальвина было мало демократического. Священники выбирали священников, хотя городской совет мог и оспорить их выбор. Верующие встречались раз в неделю и изучали Библию, причем эти собрания не были добровольными. Они выбирали наставников, которые отвечали за изучение Библии и образование, хотя совет настаивал на подтверждении им этого выбора.

Самые старшие члены общины, и это характерно для Кальвина, отвечали за дисциплину и моральный климат в конгрегации, а также могли запретить согрешившим принять причастие и сообщить об этом «уважаемой компании». Эти лидеры также входили в городское самоуправление, но с одобрения священников.

Каждый вторник они встречались со священниками в церковном суде и обсуждали непорядки в церкви, а также меры их устранения. Кроме того, они увещевали еретиков, прихожан, которые забывали о своем долге и на которых жаловались священники. Если же согрешивший упорствовал, то они могли отлучить его и сообщить об этом городским властям.

В контроле над общественной моралью не было ничего нового. Издавна этим занимались епископские суды и городские магистраты, издававшие декреты, которые граждане расценивали как проявление тирании и покушение на свободу. Кальвин требовал, чтобы этим занимались только церковные власти, но если они обвиняли грешника, то для наказания должны были передать его светским властям.

Как и в других швейцарских городах, городской магистрат Женевы не имел желания уступать свои права священнослужителям. Ссылаясь на ордонансы, магистрат заявлял, что священник может действовать только после уведомления городского совета. Магистрат добавил в последнюю редакцию Кодекса канонического права примечание, в котором говорилось: «Эти полномочия не значат, что пастор (священник) имеет гражданскую юрисдикцию, а консистория может вмешиваться в дела магистратов и гражданских судов».

Добавление породило проблемы. В качестве ответной меры магистраты принуждались разрешать отлучение. Священнослужители не только ограничили действие двусмысленного примечания, но и настаивали, что гражданский чиновник должен быть председателем консистории с посохом в руке, подтверждающим, что он действует не только как гражданский магистрат, но и как светский старейшина. Убрать посох Кальвин согласился только в 1561 году.

Совет всегда сохранял больший контроль над выборами консистории, нежели подтверждение ее полномочий, нередко просто отказываясь их подтвердить, если между ними возникало несогласие.

Протоколы заседаний консистории после 16 февраля 1542 года сохранились. В них упоминается множество проступков, которые сочли оскорблением веры. Вот один из них. Женщина преклонила колени перед могилой своего мужа и воскликнула «Покойся с миром!», другие женщины увидели и последовали ее примеру.

Услышав, что в город следуют богатые французские беженцы, ювелир изготовил золотой потир. Ожидая их, некоторые подняли плату за жилье. Женщина пыталась исцелить своего мужа, привязав ему на шею каштан с пауком. Кто-то танцевал. У кого-то нашли экземпляр «Золотой легенды», средневекового сборника житий святых. Женщина 62 лет вышла замуж за 25-летнего мужчину. Парикмахер выбрил тонзуру священнику. Кто-то проклинал Женеву за казни по религиозным мотивам. Действительно, с 1542 по 1546 год в Женеве было принято 58 смертных приговоров и 76 декретов об изгнании из города. Самым известным актом расправы над неугодными является казнь антитринитария Мигеля Сервета.

В каждом обыденном отклонении от общепринятого поведения Кальвин видел опасность. В 1547 году особым распоряжением был подтвержден декрет 1535 года против ношения брюк с разрезами, как сеющих беспорядок. Кальвин призывал к жесткой борьбе с любыми нарушениями. Когда несколько известных граждан города попали в тюрьму за то, что они танцевали в частном доме, Кальвин заявил, что будет идти к истине даже ценой своей жизни.

Все государственное устройство Женевы получило строгий религиозный характер. Постепенно вся городская власть концентрируется в малом совете, на который Кальвин имел неограниченное влияние. В 1550 году магистраты распорядились, чтобы священник ежегодно навещал каждого прихожанина, чтобы убедиться, что в его доме соблюдаются церковные правила.

Реформация открыто боролась с суевериями, аморальностью и коррупцией церкви и общества, и эффект от этой борьбы превзошел все ожидания. Консистория неутомимо поддерживала нормы морали. Ее члены запрещали деятельность предсказателей и знахарей, были безжалостны с торговцами, уличенными в обмане или обмере, боролись с ростовщиками, с врачами, требовавшими слишком высокую плату, наказали портного, который обобрал проезжего англичанина.

Они сравнивали себя с собаками, с лаем следующими за охотником. Но вместе с тем они думали о старых людях, сиротах, вдовах, детях и больных. Они намеревались исправить общественное сознание и своей страстью, властью и непопулярностью напоминали древнееврейских ветхозаветных пророков.

Границы между духовной и светской юрисдикциями везде были достаточно зыбкими, а в Женеве вообще почти исчезли. Как практикующий адвокат, Кальвин представил проект городского устава, в котором предусматривалась слежка как безотказное средство очищения. Нелегко различить, когда он действовал как заинтересованный мирянин, а когда как главный священник города.

Когда в город приехал первый дантист, Кальвин лично убедился в его знаниях, прежде чем допустил его к работе. Несмотря на то что это, по всей видимости, вымысел, он показывает, насколько тесно переплелись в Женеве церковь и светская власть. Консистория устанавливала банковский курс, налоги на войну, экспорт и импорт, следила за скоростью рассмотрения дел в судах, стоимостью жилья и расходом свечей.

С другой стороны, даже в конце жизни Кальвина городской совет контролировал духовенство и выполнял другие функции консистории. Он не оставлял без внимания слишком длинные проповеди или священников, которые уклонялись от пастырских визитов в дома горожан. Члены совета проверяли объявления священников, даже если они касались дней поста, устанавливали даты общественного покаяния, распоряжались переводом священников в другие храмы, заботились об их жилье и жалованье, цензурировали богословские книги.

При этом между магистратами и священством установилось своеобразное равновесие. Некоторые служили в магистрате и в консистории, так что и сами не разграничивали работу для города и церкви. Но священник, который управлял консисторией, не помогал правителям города так же хорошо, как церкви.

На самом деле Кальвин вовсе не был тем абсолютным «хозяином города», каким изображается в легендах и устами врагов. Известно много случаев, когда ему не удавалось достичь желаемого. Например, он настаивал на воспитании священников и хотел, чтобы городской совет не только назначал их, но и следил за их работой. Кальвин хотел, чтобы священники сами подыскивали своих преемников и присутствовали при выборе старейшин. Но такая практика существовала в последние годы его жизни и затем была возобновлена лишь через восемь лет. Он требовал наказывать проституток, но их никогда не наказывали так строго, как хотел того Кальвин.

В октябре 1558 года совет постановил, что женщину, уличенную в этом преступлении вторично, проведут через весь город в дурацком колпаке в сопровождении барабанщика, но так и не решился применить это наказание на практике.

В 1546 году Кальвин потребовал запретить таверны и открыть вместо них кафе. В них должны были действовать жесткие правила: запрещалось петь непристойные песни, перед едой и после нее обязательно произносили молитву, в зале будет выложена французская Библия. Однако кафе не прижились, потому что люди предпочитали таверны, которые и стали открываться снова.

В том же году был принят специальный акт против использования небиблейских христианских имен, но снова люди оказались сильнее. Они требовали, чтобы священников посвящали возложением рук, а совет разрешал только молитву и проповедь. Кальвин так и не смог убедить городской совет вернуть все церковные налоги, которые отменили подобно другим городам в первые дни реформ, хотя и не требовал этого особенно настойчиво.

Гораздо ближе ему оказался вопрос, насколько часто следует праздновать Тайную вечерю. Кальвин считал, что это надо делать еженедельно, на воскресной обедне, подобно древней церкви, и стремился ввести это в Женеве. Но средневековые миряне привыкли делать это нечасто, из-за чего и реформаторы так и не смогли приучить к этому население. Ордонансом 1541 года Кальвин повторил свое требование ежемесячной обедни, но ему отказали даже в этом, принудив согласиться на празднование четыре раза в год.

Непримиримость не способствовала популярности Кальвина, у него были только ученики или оппоненты и очень мало друзей. Перед смертью он написал своему другу Фарелю о жителях Женевы: «Они больше боялись меня, чем любили». Действительно, некоторые прозвали его Каином, а один раз на него даже спустили собаку. Известно, что ему подбрасывали на кафедру записки с угрозами, сочиняли оскорбительные баллады, в которых именовали его ханжой и тираном. Тридцать игроков в мяч, собиравшихся на площади у церкви, где он проповедовал, однажды даже хотели заплатить 500 крон тому, кто с ним покончит.

Вместе с тем Кальвин знал, чего он хочет, и упорно шел к своей цели. Обладая в общем-то мягким характером, он не церемонился со своими оппонентами. Являясь прекрасным знатоком Библии, он считал, что возражающие ему оскорбляют слово Господа, а значит, с ними надо покончить.

Личная жизнь Кальвина сложилась не очень благоприятно. Он жил в небольшом скромном домике на Рю-де-Шануа, получая небольшое жалованье. Непрерывная напряженная работа и жизненные перипетии подорвали его здоровье. В последние годы он часто болел. В 1540 году Кальвин женился в Страсбурге на вдове бывшего анабаптиста, перешедшего на его сторону, Иделетте Штордер. Она была бедна и вместо приданого принесла лишь трех своих детей от первого брака. Дети, которые рождались у четы, умирали в первые же месяцы. В апреле 1549 года Иделетта умирает. С тех пор Кальвин живет замкнуто и одиноко, питается самой простой пищей. Все время он отдавал работе, прерываясь лишь на немногие часы сна. Он редко улыбался и был начисто лишен лютеровского задора и жизнелюбия. Но это были не запреты, а лишь железная выдержка.

Приняв решение, он никогда не отступал. «Если он ударит, – сказал однажды его друг священник, – то нет шансов уцелеть». Однажды некий Амье, продавец игрушек и игральных карт, чей бизнес попал под запрет карточных игр, сказал за обедом, что Кальвин – дурной человек и проповедует ложное учение.

Городской совет постановил, что Амье должен принести публичные извинения, встав на колени перед Кальвином. Но тот настаивал, что такое извинение недостаточно, и пригрозил своим уходом. Тогда совет постановил, что Амье должен пройти по городу в одной рубахе, со свечой в руке и вымаливать прощение у Господа.

Можно сказать, что Кальвин сдерживался там, где Лютер переходил через край, не допускал грубостей, которые иногда проскальзывали у Лютера, хотя ему и не хватало лютеровской теплоты и великодушия.

Вместе с тем Кальвин не оставлял оппоненту места для маневра. В отличие от Лютера, который проклинал оппонентов, и Цвингли, который мог их оскорбить, Кальвин признавал аргументы спорящих с ним и считал, что их необходимо опровергнуть. Жесткость, которой проникнуты его работы, основана на убежденности в силе своих логических построений и силе разума, как в теоретических, так и в практических вопросах. Но абстрактные рассуждения не всегда доходят до сознания. Поэтому даже в последней редакции «Наставления» Кальвина менее логически последовательны, чем принято считать. Их внутренняя связность определяется не жесткостью аргументации, а прежде всего ясностью изложения и отточенностью языка.

Кальвин был достаточно замкнутым, даже скрытным человеком, не допускавшим в свой внутренний мир даже ближайших друзей, в отличие от Лютера, полностью раскрывшегося в «Застольных беседах». Постоянно погруженный в книги, Кальвин не замечал окружающего мира и его красот. Но на самом деле он просто сдерживал свои чувства, которые ясно видны в той нежности, с которой Кальвин пишет Фарелю о смерти своей жены Иделетты.

На первый взгляд удивительно, что он смог управлять городом, гражданином которого не являлся до 1559 года и где он никогда не пытался завоевать расположение населения. Его реформы вызывали сильную оппозицию, с которой покончили лишь в 1555 году. В 1548 году Кальвина вызвали в магистрат для объяснений по поводу перехвата писем и так порицали, что он собрался снова покинуть город. Его сторонники стали называть оппозицию либертинцами, но вся их оппозиционность заключалась в несогласии с Кальвином.

В 1553 году в Женеве по обвинению в антитринитаризме сожгли испанца Сервета, и этот приговор потряс даже радикальных протестантов. Выступая против чрезмерной жестокости сожжений, Кальвин стремился сделать казнь более милосердной, но оставался столь же непримиримым к еретикам. Иногда это оборачивалось против него.

Когда Бертелье, один из членов группы либертинцев, отлученный от церкви, два дня спустя попросил городской совет, а не консисторию (то есть светские, а не духовные власти) разрешить ему причаститься и получил разрешение, то Кальвин публично заявил с кафедры, что отказался бы причащать отлученного. Он ожидал, что с ним согласятся, и даже приготовил особую проповедь по этому поводу.

Городской совет заявил, что он должен выполнить постановление, но проницательно посоветовал Бертелье не присутствовать на службе. Противостояние продолжалось до 1555 года, когда, наконец, были поддержаны предложения Кальвина, и лидеры либертинцев перебрались в Берн. Теперь Кальвин оказался в безопасности.

Ему помогло то обстоятельство, что Женева продолжала оставаться естественным убежищем для французских протестантов, бежавших от преследований. Французские протестанты смотрели на Женеву как на руководящий орган, и многие беженцы, прибывавшие в Женеву, поддерживали Кальвина. В 1546 году ни один из тринадцати священников-пасторов не являлся по своему происхождению женевцем. «До свидания, Женева, – сказал один из людей, ненавидевших Кальвина. – В конце концов ее гражданином станет и король Франции».

Искавшие убежища были набожными людьми, покинувшими родину ради спасения своей веры. Каждый вновь прибывший из Франции, Шотландии, Италии, Нидерландов или Англии укреплял власть Кальвина. Именно шотландский беглец Джон Нокс назвал Женеву «самой совершенной обителью Христа, какая когда-либо существовала со времен апостолов».

Не следует, правда, полагать, что власть Кальвина держалась только на внешней поддержке. Далеко не все искавшие убежища соглашались со всем, что находили. Таковым оказался Клемент Маро, удостоенный лаврового венка в Париже, веселый романтический эпиграммист, француз, однажды заключенный за то, что позволил себе в пост в 1541 году напечатать стихотворные переложения тридцати псалмов, чем заслужил обвинение в ереси. Стихотворная Псалтирь Маро стала использоваться всеми протестантскими церквами, а он был вынужден бежать в Женеву.

Там он перевел еще двадцать псалмов, к которым Кальвин написал предисловие. Вскоре их запели в конгрегациях. Поэзия Маро точно отвечала потребностям реформированных. Стихотворные переложения псалмов открывали новый путь для идущих из сердца чувств и вскоре всем стали нравиться. Однако Маро как человек чувствовал себя в Женеве неуютно. В декабре 1543 года консистория обвинила человека, игравшего с ним в триктрак, и он покинул город.

Настоящая причина власти Кальвина заключена в его личности. Его бескомпромиссность поддерживалась верой в истинность того, что он делал. Его стойкость, смелость и решительность вызывали восхищение и желание следовать за ним, как за Христом.

Кальвин всегда говорил и писал с особым напором, веря в то, что хотел и что собирался сделать, был чужд роскоши или лицемерия, а также сентиментальности. Своей твердостью он поразил не только Женеву, но и всех последующих кальвинистов. Ему были свойственны последовательность и ясность взглядов, которые не отличали ни лютеран, ни анабаптистов, ни англиканцев.

В 1559 году Кальвин основал в Женеве академию – высшее богословское заведение для подготовки проповедников. Он укомплектовал ее штат профессорами, вышедшими в отставку из аналогичной коллегии в Лозанне, которые не смогли добиться от своего городского совета, чтобы тот согласился с их правом отлучения от церкви. Он также выбрал одного из них, Теодора Безу, их главой, позже сделав его своим преемником.

Вскоре академия стала одной из самых значительных школ протестантской мысли, где получили образование многие кальвинистские лидеры второго поколения. Ректор, профессора и все наставники назначались консисторией, хотя требовалось и одобрение со стороны городского совета.

Сначала все студенты были обязаны подписывать жесткое признание в ортодоксальности, однако в 1576 году от этого отказались, частично потому, что такой порядок исключал тех, кто в основном и нуждался в наставлении, а также в знак несогласия с лютеранскими коллегиями, где студентов принуждали подписывать Аугсбургское исповедание.

Большее влияние Кальвина исходило из ясности его богословской системы и ее библейской сущности. Первое издание «Наставлений в христианской вере», опубликованное в 1536 году, представляло собой небольшую книгу, выделявшуюся среди теологических трудов в основном логичностью доводов и прекрасной латынью.

Год от года издание расширялось, в частности во время досуга в ссылке в Страсбурге, где Кальвин выпустил первый французский перевод этого пространного издания в 1541 году. Окончательное и более расширенное издание вышло в 1559 году. Во время болезни Кальвин диктовал своим секретарям новые фрагменты, и даже тогда сумел внести в текст важные дополнения.

Стиль Кальвина отличался простотой и краткостью. Ему не были свойственны ни громогласность прозы Буцера, ни страстность Лютера. С его точкой зрения можно было не соглашаться, некоторые просто не понимали то, что он хотел сказать, но ее нельзя было не уважать.

По мере того как от издания к изданию выстраивалась структура, его руководство становилось все более ясным. Уже в Страсбурге оно содержало в себе основу здания, а те добавления, что были сделаны, проясняли и делали практически пригодными те теологические положения, которые родились в его сознании при подготовке первого издания. Однако при подготовке текста для священников и самой церковной организации добавления оказывались необходимыми, хотя в практическом отношении содержание и структура книги выглядели весьма внушительно.

Как и во всех других случаях, Кальвин зависел от воздействия других и от своего собственного прошлого опыта. Чем больше мы узнаем о Буцере, тем более очевидным становится, что определенные взгляды Кальвина по поводу теологии и церковного управления вытекают из его высказываний.

Однако хотя пребывание в Страсбурге при Буцере и можно счесть формальным, Кальвин ни в коем роде не являлся простым подражателем. Как сторонник Библии и твердый приверженец Отцов Церкви, он размышлял, формировался и учился, пока в итоге известные заключения и основополагающие доводы не стали для него родными и близкими.

Учение Кальвина основывалось на вере в особое Провидение Господа, направлявшего все события мира. Мы не думаем об общем руководстве. Библия является нашим наставником в повседневной жизни. В ней мы читаем, что даже ласточка не способна упасть на землю, если на то не будет воля Божья.

Нам также известно, что именно Господь послал смерч в пустыню, и таким образом нам понятно, что «ветер не подует без его повеления». Мы читаем и о том, что Господь дает детей одним матерям и уносит их у других. Все это вовсе не предопределение, но воля Всемогущего Господа. Именно Он вращает мельницы и управляет стремлениями людей, чтобы те шли по пути, который Он указывает. Нам же остается подчиняться Ему, потому что Его цель – тайна для людей.

Обостренная религиозность Лютера основывалась на его безусловной вере в искупляющего Спасителя, его безоговорочном постулате, что «только в вере мы сможем существовать». Религиозное чувство Кальвина основывалось на подчинении верховной власти всемогущего Господа. Из лютеровских посылок он сделал вывод о том, что одни от века Богом предопределены к погибели, а другие от века Богом же предопределены ко спасению. Это учение о безусловном предопределении одних к погибели, а других ко спасению и есть главный постулат его учения.

Если обстоятельства оказывались благоприятными, то христианин завоюет славу Богу, но ничего не получит для себя. Если же обстоятельства неблагоприятны, то он испытает кару Господню и будет взывать подобно Иову: «Господь дал и Господь взял, да будет воля Его». Ни один богослов не цитировал библейские изречения о покорности и вере чаще него. Но Кальвин внес новый смысл в библейское учение о предопределенности.

Опираясь на текст Послания к римлянам и труды Августина, Лютер учил, что заслужить царство небесное можно праведной жизнью и верой в милость и любовь Господа. Писание учит, что Господь выбирает одних и отторгает других. Если все это и вера – дар Господа, то Он одним дает жизнь вечную, а других обрекает на вечные муки, но воля Его скрыта от людей. Все согласны с тем, что надо подчиняться конгрегации, ибо «все раскаявшиеся спасутся». С предопределенностью согласны все христианские богословы, последователи традиции святого Павла и святого Августина. Поэтому у Кальвина практически не было теоретических расхождений ни с Лютером, ни с Августином, ни с Фомой Аквинским (кроме ветхозаветной предопределенности. – Ред.).

Но, в отличие от Лютера и Аквината, Кальвин понимал предопределенность в контексте со своей верой, что придавало особую важность культу и религиозной практике. Иоганн Экк писал, что предопределение является интеллектуальным упражнением для воспитания его незрелого мышления. Кальвин был категорически не согласен с этим. Он считал, что его христианская убежденность в выборе жизни вечной является неисчерпаемым источником веры, покорности и моральной силы. «Если с нами Бог, то кто может быть против нас?»

Несмотря на таинственность, учение не является тайной для образованных. Об этом говорится в Посланиях к римлянам, ефесянам и в других местах Библии. Эти тексты несут знание, которое надо проповедовать с кафедр и учить непосвященных. Вера должна привести каждого к осознанию своего призвания, уверенности в том, что его охраняет милосердная рука Господа. Вслед за святым Павлом Кальвин был убежден, что ничто не может лишить его любви Господа.

Пропагандируя величественное учение, Кальвин освободился от нерешительности своих предшественников. Ничего не скрывая, он пришел к неприятному выводу: Господь принял крестную смерть не ради всех, а лишь ради избранных, Он не хочет, чтобы спаслись все, кого создал, но лишь те, кто вел жизнь праведную. Тому, кто упрекал Господа в несправедливости, он отвечал, что каждому будет воздано по его грехам, и в этом заключается всемогущество Господа. Мы знаем, что Господь всегда справедлив, и не должны задумываться над тем, как осуществляется эта справедливость.

В последующие сто лет и католические и протестантские богословы ломали голову над тем, как столь бескомпромиссное выражение учения августинианцев соответствует Новому Завету. «Я никуда не предназначен, – страстно заявил юный Бертелье, – что бы ни писали вы и ваш Кальвин!»

История бывшего кармелита Жерома Больсека стала причиной ожесточенных дебатов, потрясших весь христианский мир. В октябре 1551 года один из коллег Кальвина трактовал текст 8-го стиха Евангелия от Иоанна. Больсек, французский беженец, выразил сомнение в том, что Христос умер не для всех и что вера является предвечным даром избранным, сказав, что эти слова превращают Господа в тирана. Кальвин внимательно выслушал его, затем встал и произнес длинную речь. Она продолжалась почти час, после чего Больсека посадили в тюрьму. Удивленный последствиями спора и аргументами сторон, городской совет, еще не поддерживавший Кальвина, обратился за разъяснениями к другим швейцарским церквам. Ответы не удовлетворили Кальвина: бернская церковь ответила, что Божья воля это тайна и люди не должны о ней думать. Базель и Цюрих выразили общую поддержку Кальвину, хотя цюрихцы высказали неодобрение его действиям в отношении Больсека. Только Фарель из Невшателя прислал письмо, в котором Больсек именовался Искариотом. Городской совет, стремившийся сохранить мир, а не установить истину, изгнал Больсека. В 1577 году Больсек опубликовал жизнеописание Кальвина, в котором привел несколько скандальных историй о нем.

В длинной череде событий этой истории было суждено стать камнем преткновения кальвинизма. Вначале людей привлекала организующая сила церкви и вероучения. Но кальвинистское учение и, соответственно, организация церкви их не привлекали. Их вела дисциплина кальвинистов, связывавшая с кальвинистской ортодоксальностью.

Однако более всего привлекало учение об избранности, набожность и моральное превосходство. Кальвинисты отличались жесткостью, бесстрашием, умением много трудиться, преданно относились к Библии. Они знали, во что они верили, они знали, что должны делать, они знали, что должны подчиняться власти. В течение сотни лет они оставались самой действенной религиозной силой в протестантизме.

Глава 4
Реформация в Англии до 1559 года

Реформация в Саксонии в первую очередь руководствовалась религиозными побуждениями и лишь затем политическими. Во Франции, Голландии и Шотландии Реформация началась как религиозное движение, но затем неизбежно затронула и национальную политику.

Однако так происходило далеко не везде. В некоторых странах Реформация началась потому, что нации развивались, а религиозные изменения влияли на это развитие. В Дании и Швеции Реформация оказалась в основном политической революцией, имевшей религиозные последствия, но так и не стала религиозной революцией с политическими результатами.

Английская Реформация является уникальной, потому что ее итогом стало утверждение новой церкви. По характеру она, безусловно, является политической революцией, а ее автор король Генрих VIII в течение некоторого времени решительно противостоял ее религиозным последствиям, подобным тем, которые сопровождали политические перемены в Европе.

Королевская власть в Англии стала антипапской вовсе не вследствие традиции. Король не мог эффективно управлять страной, когда почти треть ее территории находилась в руках церковников, а те обладали особыми правами и могли независимо судить и платить налоги. Вот почему ему пришлось отобрать у папы высшую власть для контроля над своим духовенством.

Интересным примером применения королевской власти может служить история кардинала Вулси. Он был главным министром Генриха VIII с 1514 года, стал кардиналом в 1515-м и являлся канцлером с 1515 года до своего падения в 1529 году. Казалось, что он обладал всей полнотой власти в государстве. Однако он нуждался не только в королевской власти.

Чтобы управлять государством в 1520 году, ему потребовался авторитет папы римского, благодаря которому он возвысился над епископами и религиозными орденами. Став папским легатом, он получил власть, которая постоянно обновлялась и расширялась под тем предлогом, что Вулси нуждался в них ради реформации церкви. Он публично говорил о необходимости реформ, но оказался слишком занятым высшими делами государства.

Вулси закрыл монастыри, чтобы основать два колледжа, попытался покончить со святынями. От того, насколько он добивался контроля над феодальными землевладельцами, зависел и порядок в церкви. Однако сам Вулси «реформировался» не полностью.

Вулси извлекал доходы не только из своей должности архиепископа Йорка, но еще, по крайней мере, из нескольких приходов, хотя никогда не посещал ни одну из своих епархий до своего отстранения от власти. Он брал огромную плату или взятки за предоставление мест любого рода и выставлял напоказ свое богатство. Вулси не отличался моральной чистоплотностью, содержал любовницу, от которой имел, кажется, дочь и сына, которого сделал деканом Уэльского собора, когда мальчик еще учился в школе.

С 1518 по 1529 год Вулси правил Англией как представитель и короля, и папы. Его непопулярное правление, а особенно способы извлечения денег усиливали разочарование образованных мирян властью церковников и, таким образом, недовольство папой.

Контроль папы в этой новой форме оскорблял потому, что он происходил на глазах прихожан и оказывался более эффективным, чего не удавалось бы сделать на расстоянии. Большинство землевладельцев и церковников хотели избавиться от папского контроля сильнее, нежели когда-либо раньше.

Вулси, однако, оставался королевским, а не папским слугой. Без расположения короля он не удержался бы и минуты. Пользуясь расположением папы, король уже семь лет до 1529 года фактически контролировал и церковь, и Английское королевство. Даже при враждебности населения к папе он смог бы продолжать управлять церковью и государством и без расположения папы. Отставка Вулси произошла потому, что король захотел избавиться от своей жены Екатерины Арагонской (против чего возражал папа), так что компромисс оказался невозможным.

«РУКОВОДСТВО» ЦЕРКОВЬЮ

Генрих VIII захотел жениться на Анне Болейн. Екатерина старела слишком быстро, была слишком немощной и не могла удовлетворять страстную энергию короля. Кроме того, из ее детей выжила одна Мария, остальные появлялись мертворожденными или умирали в младенчестве. Свои физические потребности король удовлетворял только с помощью любовницы.

Однако на самом деле решение Генриха VIII было продиктовано более высокими мотивами. По договору Екатерина должна была стать женой Артура, старшего брата Генриха. Таким образом, она не могла быть невестой Генриха и вышла за него замуж только после освобождения от обязательств папой.

Возможно, больные дети и отсутствие наследника доказывали, что благословение Господа не снизошло на женитьбу, запрещенную Законом Божьим. Памятуя о Войне Алой и Белой розы, династия Тюдоров явно чувствовала себе неустойчиво, а для обеспечения единства и процветания Англии был необходим законный наследник мужского пола, который со временем стал бы королем. Как теперь начал сам себя убеждать Генрих VIII, Екатерина никогда и не была его женой. Он обратился к церкви, чтобы объявить об этом факте и добиться одобрения его женитьбы на Анне Болейн.

Папа Климент VII, прилежный, но неудачный политик, оказался слишком слабым или рассудительным, чтобы категорически воспрепятствовать его намерениям. Он продолжал затягивать с решением. При благоприятных обстоятельствах, возможно, он действовал бы достаточно быстро, чтобы объявить о том, о чем его просил король. Однако то, о чем просили Генрих VIII и Вулси, казалось совершенно невозможным с точки зрения веры и практического наполнения. Король и Вулси просили папу объявить, что освобождение от обета и разрешение Генриху VIII жениться на Екатерине было неправомочным.

Папа не мог дезавуировать действие своего предшественника, не ослабив таким образом собственную власть. Кроме того, среди череды итальянских политиков армии императора Карла V оказался племянник Екатерины Арагонской, разграбивший Рим в 1527 году и захвативший папу. Климент не мог облагодетельствовать Генриха VIII, не обидев Карла V.

Летом 1529 года английский король, отчаявшись убедить папу «сдаться», уволил Вулси и от политики убеждения перешел к угрозам. Он решил последовать примеру северогерманских князей, которые благополучно отреклись от власти папы в своих владениях. Генрих VIII начал вести работу в этом направлении. Король созвал парламент 1529 года, разрешив присутствовать мирским и антицерковным адвокатам, освободил Вулси от его должности, а затем принял ряд биллей, направленных на реформирование церковной администрации.

С 1393 года главным законом, ограничивающим папское вмешательство в дела английской церкви был статус Praemunire. Первоначально с его помощью предполагали прекращать действие папских декретов, которые ограничивали права английских епископов, но английские суды медленно расширяли сферу его применения. Именно в связи с этими решениями отставка Вулси основывалась на совершенно безосновательном обвинении в том, что он выступал как папский легат в Англии.

В 1531 году адвокаты повернули это угрожающее оружие против всего английского духовенства. Церковников Англии обвинили в нарушении Praemunire, потому что все церковные суды следовали римскому Кодексу канонического права. «Никто, – писал императорский посланник, – не может постигнуть тонкостей этого закона. Его интерпретация зависит только от настроений короля, который трактует и определяет его в зависимости от своего желания, применяя его к кому он захочет».

Конвокации¹² английской церкви после резкого протеста и без словесных обвинений купили свое прощение за 118 000 фунтов (100 000 фунтов уплатила конвокация Кентербери и 18 000 фунтов – Йорка). Затем король заставил признать себя главой церкви, «единственным и высшим Господином, который, насколько позволял закон Христа, даже стал выше неба».

Данная формула практически ничего не означала, ибо она не отрицала власть папы. Фраза «насколько позволяет закон Христа» могла указывать на любое ограничение. Однако лорды и адвокаты парламента согласились с королем в том, что выступили против папы. Один из советников – лейтенантов Вулси, Томас Кромвель, теперь поднялся наверх. Основываясь на опыте Вулси, управлявшего церковью и государством как единым целым, Кромвель поставил перед собой цель – контролировать короля и парламент, но уже без папы.

В 1532 году, следуя петиции парламента, Генрих VIII взыскал у конвокаций «субмиссию», то есть обязательство, чтобы их законодательные полномочия, вытекающие из канона, не вступали в конфликт с законодательной властью короны и парламента. Другими словами, отныне они должны были действовать только по предписаниям короля и представлять все свои канонические решения комитету, назначенному королем для их утверждения.

В тот же самом году появился закон, ограничивающий выплату Риму десятины или первых плодов, а в 1534 году этот налог передали короне. В 1533 году закон запретил обращения из Англии в Рим, в 1534 году все остальные законодательные права и обязанности папы также передали короне. Тогда же, в 1534 году, в акте о супрематии объявили, что король является главой англиканской церкви, и опустили статью о членах конвокации.

Новый архиепископ Кентерберийский Томас Кренмер заявил, что женитьба Генриха на Екатерине не считается браком, и в 1533 году на Троицын день Анну Болейн короновали. В июне и июле 1535 года епископа Фишера Рочестерского и бывшего канцлера сэра Томаса Мора обезглавили, потому что те отказались признать превосходство короля, принизив тем самым власть папы. В январе 1535 года Кромвель получил разрешение посетить церкви и духовенство во всем государстве.

Что чувствовало духовенство, когда от него потребовали отречься от папы и принять королевское превосходство в эти несколько лет после 1534 года?

На юге Англии практически не осмелились возражать открыто. Впоследствии католические историки следующего поколения заявляли, что сохраняли молчание, опасаясь и дрожа от страха. Трудно сказать, насколько верно это утверждение. Сохранились свидетельства людей, заявлявших о превосходстве папы своим личным друзьям. Поскольку сохранились свидетельства только тех, кто впоследствии был предан этими друзьями, то, наверное, глухой ропот все же был более распространен, чем нам известно.

Все перемены в религии причиняли беспокойство. Священник в церкви Святого Альбана заявил, что не может отречься от старых обычаев, потому что его так воспитали. Перемены тревожили, люди не знали, чего им ожидать. Произнося проповедь по поводу перемен, монах Бренчли заявил: «Господа, будьте осторожны, сегодня у нас много новых законов. Я полагаю, что вскоре у нас появится новый Господь».

В Гисберне, в Йоркшире, когда священник зачитывал статьи акта о супрематии, человек выступил из толпы, выхватил книгу из его рук и выбежал из церкви. Это было проявление всеобщего страха, люди не понимали, в какую сторону двинется правительство, боялись лютеранства, страшились, что король может отобрать церковные земли. Во время утренней службы Джон Сметсон сказал служившему вместе с ним священнику: «Не стану молиться за короля, он ведет себя как попрошайка».

Большинство недовольных были простыми людьми. Исключения незначительны, вспомним Фишера и Мора, придерживавшихся мнения, что никакой парламент не может запретить власть папы.

Допрошенный 29 апреля 1535 года доктор Рейнольдс говорил, что «все порядочные люди королевства поддерживают его». Приведем и другое высказывание: «За меня весь Генеральный совет, писатели, все ученые богословы последних 1500 лет, особенно святой Амвросий, святой Иероним, святой Августин и святой Григорий».

Он считал, что по католическому вероучению власть папы является частью христианской веры, ни один закон парламента не может отменить ее, потому что она стала частью сознания. Возможно, положение приняли все, кто находился в окружении королевы Екатерины Арагонской, потому что без опоры на папский закон Екатерина не смогла бы выйти замуж за Генриха.

Все, кто считал развод противозаконным, должны были согласиться с тем, что папа не ошибся, дав согласие на брак, и тем самым признавали, что папа обладает религиозной властью, данной Господом, и административной властью, данной людьми.

По большому счету такие люди были редкостью. Высшее духовенство не сильно страдало, отрекаясь от папы. Они рассматривали папство как институт, придуманный людьми, который можно было законодательно отменить ради выдвижения лучшего устройства. Самое удивительное, что они были готовы подписать бумаги, что юрисдикция епископа Рима не распространяется на Англию, как и любого другого иностранного епископа.

Они поддерживали епископов, объявивших в феврале 1535 года, что папская власть связана с человеком, а не с Богом. Однако епископы не всегда следовали велениям времени. Например, Танстел из Дарема, человечный и честный, энергично поддержал супрематию короля только после того, как ему приказали это сделать.

Роланд Ли, епископ Ковентри и Личфилда, возмутился вовсе не тем, что ему велели проповедовать против папы, а тем, что в случае отказа ему пригрозили лишением кафедры. В Северной Европе большинство поддерживало принятые сто лет назад решения Констанцского и Базельского соборов, что папа является «исполнительным слугой церкви».

Высшее духовенство, часто связывавшее консерватизм с mumpsimus и обскурантизмом, иногда было право. Брат Артур из Кентербери, молясь в Герни перед огромной аудиторией, обвинял новые книги и проповедников в том, что они вводят людей в заблуждение и препятствуют постам, молитвам и паломничествам. Он называл их иудействующими и говорил, что любой, кто отдаст хоть одно пенни на гробницу святого Фомы (Аквинского), заслужит большую милость от Господа, нежели если пожертвует ее бедным, ведь один поступок духовный, а другой – телесный.

Простые люди придерживались консервативных взглядов и оставались невежественными. Кренмер удивился, узнав, что такой образованный человек, как доктор Рейнольдс, мог настойчиво утверждать подобную точку зрения на папу.

Архиепископ Йоркский Эдуард Ли распорядился, чтобы все его кюре читали декларацию против папы, но указывал, что не следует точно выполнять это распоряжение, поскольку многие кюре плохо владеют грамотой, и лично ему известно менее дюжины светских священников в епархии, способных произносить проповеди.

Хотя некоторые нравственные вещи и вызывали беспокойство, однако писатели следующего поколения (времени правления Марии Тюдор) указывают еще на одно обстоятельство. Упразднение папской власти вовсе не было самым рискованным законом Генриха VIII. Страна едва заметила отлучение папы, а Генрих VIII заявил, что не станет волноваться, даже если папа отлучит хоть 10 000 человек.

Легкость, с которой была отменена власть папы, и вынужденное подчинение духовенства земельному закону вдохновили короля и Кромвеля на дальнейшие изменения. Все города, отрекавшиеся от папы, упраздняли монастыри. Король и Кромвель положили глаз на английские монастырские земли, теперь оказавшиеся беззащитными перед властью короны. Вулси уже закрыл двадцать восемь монастырей, чтобы основать свой новый колледж в Оксфорде (позже колледж Крайст-Черч) и школу в Ипсуиче.

УПРАЗДНЕНИЕ МОНАСТЫРЕЙ

Отношение протестантских государств к монастырям было различным, хотя все протестанты были едины в том, что монашество представляет собой ошибочную форму христианской жизни. Так это или нет, но монашество следовало упразднить. Для начала все протестантские государства отменили законы, предусматривавшие наказание бежавших монахов и монахинь. Они также поощряли монахов и монахинь вернуться к светской жизни, пытаясь смягчить этот переход, предоставляя им пансионы вне монастырского окружения и окружая их пастырской заботой, выплачивая им жалованье, если они оставались священниками. Монахини, пожелавшие выйти замуж, также получали приданое. Иногда монахов заставляли учиться, намереваясь направить в сторону от ошибочного поведения. Более революционные города, например в Швейцарии, просто упраздняли монастыри и конфисковывали их собственность, получая деньги для снабжения всем необходимым вышедших из монастырей монахов.

Некоторые лютеранские государства последовали их примеру. В других, например в Саксонии, Швеции и особенно в Дании, некоторым монастырям позволяли продолжать свою деятельность, пока те не выдыхались естественным путем.

Многим монахиням, ушедшим в мир после закрытия монастырей, явно приходилось труднее, чем большинству монахов, и в Швеции несколько женских монастырей спокойно просуществовали несколько лет до своего угасания. Так, монастырь в Марибо на о. Лолланн, в Дании, не закрывался вплоть до 1621 года.

Англия, как и во многом другом, оказалась исключением. В консервативной Англии Генриха VIII применяли разные оговорки, чтобы вовсе не закрывать монастыри.

Летом 1535 года наделенный особыми полномочиями Кромвель организовал посещение монастырей. Два уполномоченных, Ричард Лайтон и Томас Ли, посетили монастыри на юге Англии между июлем 1535 года и февралем 1536-го. Они сообщали о множестве случаев безнравственного поведения в монастырях.

Не все увиденное полностью удовлетворило уполномоченных. Согласно закону 1536 года самые маленькие монастыри (с ежегодным доходом менее 200 фунтов) упразднили. Однако даже после принятия этого закона король не имел намерения распустить все монастыри и сам основал два монастыря в 1537 году. В мае 1538 года женский монастырь в Киркли получил патент для начала восстановления.

Все же с ноября 1537 года большие и более состоятельные монастыри начали «поддаваться», то есть самораспускаться согласно соглашению. По стране снова были разосланы уполномоченные, чтобы убедить монахов разойтись. Сделать это оказалось нетрудно, частично потому, что распространился слух, что вскоре все монастыри упразднят, а также и потому, что некоторым монастырям уже было сложно продолжать свою деятельность. Поэтому число монахов и монахинь, просивших о снятии обета, оказалось весьма значительным.

В мае 1539 года парламент издал закон, передавший короне все монастырские владения согласно закону 1536 года. Ни один из аббатов, присутствовавших в палате лордов, не выразил протест. Распад протекал мирно, кровопролитие происходило только в том случае, если кто-то отказывался признавать превосходство короля. Правда, не совсем ясно, выдвигались ли обвинения против неуживчивых аббатов, если те действительно не подчинялись. Последний монастырь, Уолтемское аббатство в Эссексе, перешел к королю 23 марта 1540 года.

Законом 1536 года учреждалась особая палата приращений, которая должна была принимать и управлять изъятой собственностью. Сначала намеревались просто владеть ею и получать ежегодный доход. Вскоре земли начали сдавать в аренду, часто служащим людям короля. Некоторые земли оказалось возможным продать, так что часть собственности перешла из ведения короны к обществу.

Распад монастырей оказался не просто самым значительным социальным событием в происходившей революции. На протяжении трехсот лет, с раннего Средневековья, монастыри олицетворяли моральную, духовную и интеллектуальную власть. А поскольку их земли и работа на них обеспечивали существование многих деревень, они стали социальным фактором, определявшим все стороны европейской сельской жизни.

Вероятно, в любой стране можно найти множество монастырей, которые воздействовали на ее религиозную жизнь, но в целом они составляли небольшую долю в общем количестве. Собственный дом Лютера в Эрфурте, находившийся под попечительством Штаупица, явно оказался тем местом, где верующие люди искренне пытались вести религиозный образ жизни. Бенедиктинский монастырь в Меттене, в Южной Германии, протестанты уважали за его благочестие. Картузианцы в Англии обладали силой духа, который позволил им доблестно умереть, подчинившись акту о супрематии Генриха VIII.

Возможно, встречались и монастыри, отличавшиеся своим более чем пылким поведением, их справедливо можно было назвать позорными. Многие монастыри Германии известны своим пьянством и распутством. Уполномоченные Генриха VIII рассматривали моральные проступки с точки зрения государства. Хотя они собрали коллекцию из множества вопиющих случаев, имелось и немало примеров противоположного рода, подтверждавшихся теми или иными косвенными свидетельствами.

Все же большая часть монастырей не отличались ни бурными нравами монахов, ни безнравственным поведением. Они оставались приятными, полусветскими заведениями для комфортного проживания. Самые маленькие монастыри являлись не чем иным, как фермами.

Хотя и трудно найти надежные подтверждения по данному поводу, ревностные католики верили, что многие монахи безразлично относились к распаду своих монастырей, убежденные в том, что смогут разделить деньги между собой или, по крайней мере, получить достойную пенсию. Кроме подобного утверждения мы не располагаем сведениями, в соответствии с чем большие монастырские дома в Англии «добровольно» распустились между 1536 и 1540 годами.

Весьма небольшое число английских монахов или монахинь в 1539 или 1540 годах искали пристанища за морями, чтобы продолжить в католических странах привычный для них образ жизни, невозможный в Англии. Известны несколько примеров того, как вышедшие в отставку монахи продолжали жить вместе со своим руководителем. Так, пять монахинь из Киркли в Йоркшире вместе с настоятельницей много лет прожили в Мирфилде. Трое или четверо монахов Бреттона вместе с настоятелем поселились поблизости от монастыря, забрав с собой часть библиотеки и документов.

Елизавета Трокмортон, аббатиса из Денни в Кембриджшире, вернулась в свой монастырь вместе с двумя монахинями и продолжала сохранять верность уставу монастыря. Возможно, подобная неофициальная жизнь имела большее распространение, чем свидетельствуют факты. И все же перед нами исключительные случаи, и, даже взятые в совокупности, они вовсе не говорят о том, что монастыри сохраняли верность папе.

В 1539 году за неповиновение повесили аббатов из Гластонбери и Колчестера, однако подавляющее большинство безропотно приняло безоговорочную власть короля и отказ от авторитарной власти папы. Сходные примеры известны и в Германии. Распад монастырей не стал основанием для разрушения власти папы. Однако повсеместная передача земель, наделение многих новыми правами и заботами поощряли тех, кто соглашался с лютеранами.

Что же произошло с деньгами и землей распущенных монастырей?

Сначала они использовались, чтобы обеспечить бывших монахов и монахинь пособиями или приданым. Для обычных верующих они показались не слишком большими, но они регулярно выплачивались по всей протестантской Европе. Некоторые из получателей пособий прожили достаточно долгую жизнь. Фуллер утверждал, что последний из таких пенсионеров в Англии умер только в 1607–1608 годах, нам же известно, что бывший монах из цистерцианского монастыря в Битлесдене умер в должности ректора Даунси в 1601 году.

Многие бывшие монахи вошли в состав приходского духовенства и в течение некоторого времени позволяли церковным властям не посвящать новых священников. В Данстабле из двенадцати известных каноников по крайней мере десять занимали свои должности в 1556 году. Другие монахи, являлись ли они мирянами или служителями, занимались мирской деятельностью.

Английские аббаты и приоры получали большие пособия из монастырских доходов. Из самых богатых аббатств шесть новых основал Генрих VIII (в Вестминстере¹³, Бристоле, Честере, Глостершире, Оксфорде и Питерборо). Во всех новых соборах бывшие монахи были деканами и почти в каждом в должностях епископов.

В Питерборо дворец аббата преобразовали в епископский. От двадцати до тридцати настоятелей стали епископами за годы распада, некоторые другие главами колледжей или госпиталей. Если у старых соборов были монастырские учреждения (как в случае с Кентербери, Даремом, Винчестером, Или, Нориджем), монастыри превращались в часовни каноников, многие бывшие монахи продолжали свою деятельность в качестве новых каноников. Так, например, нам известно, что более двадцати монахов остались пребендариями в Нориджском соборе, что в Винчестере сохранились все монахи, кроме четырех, в Дареме двадцать шесть из пятидесяти четырех.

Однако наделы, переданные новым епархиям, представляли собой всего лишь часть монастырских земель. Еще одна, небольшая их часть, пошла на образование. Было основано или расширено несколько колледжей в Оксфорде и Кембридже. Небольшая часть денег пошла на основание школ, особенно в тех случаях, когда местный муниципалитет приобретал участок специально для строительства школы. Правда, подобные учреждения не могли компенсировать потерю монастырских школ, поскольку в то время образование шло в основном через духовные, а не светские заведения.

В германских государствах, где роспуск монастырей проводили столь же последовательно, как в Англии, от них получили гораздо больше средств, которые передавали в университеты или в школы. Все правительства остро нуждались в деньгах, поэтому основная часть доходов от этих земель должна была пополнить государственный бюджет, а также использовалась для вознаграждения за верную службу государству. Годовой доход английской короны в эти годы превысил 100 000 фунтов.

Там, где роспуск монастырей проходил неорганизованно, их судьба складывалась менее благополучно. В Шотландии, где центральное правительство было слабее, чем в Англии, этот процесс шел постепенно и иногда принимал грубые формы. Там, где центральное правительство не проявляло себя, монастыри оказались сокровищами, оказавшимися без защиты при передаче власти.

Все же не будем преувеличивать потери. Во всех странах Европы церковь превратилась в своего рода корпорацию, обладавшую настолько огромным богатством, что это угрожало здоровью нации. Передача части этой собственности стала насущной необходимостью. Конечно, этот процесс всегда проходил болезненно и обычно сопровождался несправедливостью по отношению к конкретным людям.

Роспуск множества монастырей связывался не с нанесением вреда христианскому образу жизни, но с очищением. Национализация предполагала минимальную компенсацию конкретным личностям, фермерам или городским общинам. Для тех, кто воспринимал монастырский идеал как единственно возможный и лучший, утрата такого сообщества стала настоящей катастрофой. При ликвидации монастыря одновременно закрывались школы, больницы, дома призрения, исчезло множество певческих школ, музыканты лишались работы и влекли самое жалкое существование. Исключением были бывшие монахини, которые не выходили (или не могли выйти) замуж.

Огорчало не только то, что церковь страдала от потери пожертвований, но что нуждавшиеся в деньгах протестантские правители Европы упустили уникальную возможность использовать эти благотворительные ресурсы в действительное благодеяние, создав образовательные учреждения, больницы или облегчая участь бедняков.

Перемены не казались бы столь суровыми, если бы они показали, что пожертвования действительно передавались на национальные нужды. Конечно, в некоторых случаях так и происходило, но гораздо чаще результатом распада монастырей было перемещение денег и земель в руки землевладельцев. Все эти отклонения позволяли правительству выжить или на какое-то время сохранять свои позиции.

Если монастырские строения размещались в городе, то они представляли собой ценную собственность. Если они находились в сельской местности, то нередко оказывались бесполезным, ибо их было невозможно продать или использовать. Английское правительство предписывало разбирать такие постройки, что часто оказывалось невозможным из-за дороговизны. И ободранные остовы домов превращались в руины, причем вовсе не романтического вида.

В Льюисе группа рабочих под руководством итальянского эксперта использовала порох, чтобы взорвать огромные колонны. Работу выполнили быстро, потому что здесь захотел жить родственник Томаса Кромвеля. Местный офицер из Линкольншира подсчитал, что для того, чтобы разрушить объект, придется затратить более 1000 фунтов. Поэтому он предложил вначале разрушить крыши и лестницы, чтобы сделать невозможным проживание в монастыре, а затем разрешил всем, кому нужен камень для строительства, использовать стены точно так же, как обычно применяют камни из каменоломни.

Некоторые владельцы отнеслись к использованию руин без должного уважения. Ричард Гренвилл позже превратил церковь Баклендского аббатства в жилой дом, похожая трансформация ожидала неф и трансепт собора в Денни в Кембриджшире. Огромные ворота нового дома лорда Райотесли оказались в середине аббатской церкви. Сам король Генрих VIII использовал часовню Лондонского дома престарелых, чтобы построить беседки и ограду в своем саду.

В Малмсбери один состоятельный продавец одежды и тканей купил монастырь, чтобы использовать его как фабрику, оснастил каждую комнату ткацкими станками и собирался построить многоквартирный дом для своих ткачей на его территории. Другие монастыри становились приходскими церквами, иногда города покупали аббатские церкви с той же целью. Так, аббатство в Тьюксбери, одно из сокровищ английской средневековой архитектуры, сначала хотели разобрать как бесполезное строение, но сумели спасти, так как, к счастью, оно перешло в собственность города.

Не удавалось обойтись без потерь. Кроме монастырей в Германии и Шотландии, разграбленных толпой, обычно посуда и драгоценности, а возможно, и некоторые книги из библиотеки передавались в казну или государственную библиотеку.

В Англии содержимое монастырей выставлялось на аукцион, часто продажа проводилась в самом монастыре или доме каноника. Таким образом, собравшиеся участники, торговцы или коллекционеры, представители консервативных слоев общества могли собрать стекло, облачение, требники, подсвечники, кадила, лестницы, органы, кафедры, кирпичи и черепицу.

Часто спасали весьма ценные работы по дереву, не меньшее значение имели свинцовые крыши. В известном письме (1591) приводится описание распродажи в аббатстве Рош, где монах пытался распродать все содержимое своей кельи, а крестьяне вырывали железные крюки из стен.

Сочувствующий консерватор купил некоторые деревянные части церкви и колокольни. Спустя некоторое время его племянник спросил у него, как тот решился сделать это. Тот ответил: «Как я мог поступить иначе? Разве я не мог, как и другие, извлечь прибыль из разрушения аббатства? Ведь я видел, как все это делали, и поступил, как и остальные».