Kitabı oxu: «Сказка о молчаливом рыцаре»

Глава 1. Тёплый хлеб

Рыцаря разбудила тишина.

Он открыл глаза и долго смотрел в потолок, где по тёмным балкам пробегали солнечные зайчики. Комната была маленькой: узкая кровать, сундук, на стойке у стены доспехи. На спинке стула висел выцветший синий плащ с вышитым серебряным оленем.

Рыцарь сел.

Где я?

Он огляделся. Всё вокруг было чужим и в то же время каким-то знакомым, как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается.

Как я здесь оказался?

Он попытался вспомнить и не смог. Вчерашний день был пуст. И позавчерашний. И все дни до него. Он искал в памяти хоть что-нибудь: лицо, голос, название места, — но там была только тишина, такая же, как вокруг.

Кто я?

В медном тазу у окна стояла вода. Он наклонился над ней, и оттуда на него взглянул незнакомец: усталые серо-голубые глаза, зеленая щетина, тонкий шрам над бровью. Рыцарь коснулся шрама пальцами. Отражение сделало то же самое.

Значит, это я. Но я себя не знаю.

Он надел доспехи. Руки справились сами, быстро и привычно, будто помнили то, что забыла голова. Последним он взял меч. На рукояти была повязана синяя лента, и почему-то от неё слегка защемило в груди.

Кто-то мне её подарил. Кто?

Ответа не было.

---

Коридор был пуст. На стенах горели факелы, и горели ярко, будто их зажгли совсем недавно. Где-то капала вода. Больше не было ни звука.

Здесь кто-то был. Совсем недавно. Куда же все подевались?

В большом зале стоял длинный стол, накрытый к завтраку. Над мисками с кашей поднимался пар. В одном кубке вино было налито до краёв, в другом только наполовину, а кувшин лежал на боку, и по скатерти расползалось тёмное пятно. Один стул был отодвинут, словно кто-то только что встал, чтобы открыть дверь.

Рыцарь остановился на пороге и ждал.

Сейчас кто-нибудь войдёт. Слуга поднимет кувшин. Хозяин вернётся к своему стулу.

Никто не вошёл.

Люди не бросают горячую кашу просто так. Что здесь случилось?

---

Из-за низкой двери тянуло теплом и запахом хлеба. Рыцарь пошёл на запах и оказался на кухне.

В печи догорали угли. На широком столе лежали румяные караваи, такие свежие, что корка ещё потрескивала, остывая. Рядом лежал ком теста, брошенный на полпути, и в муке отпечаталась чья-то ладонь.

Рыцарь шагнул к столу, и тут что-то метнулось у него из-под ног.

Мыши. Три серые мыши, которые хозяйничали на столе, кинулись врассыпную. Последняя, самая маленькая, изо всех сил тащила в зубах кусок хлебной корки почти с неё размером. Она свалилась со стола, перекувырнулась, но добычу не выпустила и юркнула в щель под печкой. Оттуда донеслось сердитое попискивание.

Рыцарь посмотрел на каравай. С одного края он был обкусан, неровно, мелкими зубками.

Он чуть было не улыбнулся. А потом улыбка пропала.

Мыши едят хлеб прямо со стола. Никто их не гонит. Будто здесь давно никого нет.

Но хлеб был тёплым. Его испекли сегодня утром. Час назад, может, меньше.

Кто-то стоял здесь и месил тесто. Кто-то оставил эту ладонь в муке. И вдруг исчез. Куда? Почему?

Он отломил горбушку с другого края и положил у щели под печкой. Мышам.

---

Во дворе ветер покачивал бельё на верёвке: две рубахи были развешаны, третья свисала из корзины. У колодца стояло ведро. Цепь была вытянута наполовину, и ворот тихо поскрипывал. Посреди двора, в траве, лежал деревянный меч, детский, с зарубками на лезвии.

Рыцарь поднял его и долго держал в руках.

Здесь жил ребёнок. Он играл здесь утром. Где он теперь?

Он аккуратно прислонил меч к стене, чтобы хозяин смог найти его, когда вернётся.

Если вернётся.

---

Последней была конюшня. Все стойла были пусты, кроме одного. Там стоял старый серый конь в яблоках. Он был взнуздан, но оседлан только наполовину: седло лежало на спине, а подпруга свисала до земли.

Рыцарь остановился. Впервые за это утро у него стало тепло на душе.

Живой. Хоть кто-то живой.

Конь показался ему знакомым: и серые яблоки на боках, и белая проточина на морде, и то, как он недовольно прядал ушами. Рыцарь не помнил его, но руки, кажется, помнили. Они сами потянулись к подпруге.

Конь повернул голову и смерил его недовольным взглядом.

— Долго спишь, Генриф, — проворчал он. — Солнце уже высоко, а он всё дрыхнет.

Рыцарь отшатнулся так резко, что налетел спиной на столб. Рука сама легла на рукоять меча.

Он говорит. Конь говорит.

Сердце заколотилось в груди. Рыцарь оглянулся, ища того, кто это сказал: конюха, мальчишку-шутника, кого угодно. В конюшне никого не было. Только он и конь.

Я сошёл с ума. Я ничего не помню, а теперь ещё и слышу то, чего не бывает.

— Ты чего шарахаешься? — удивился конь. — Будто коня никогда не видал. В мои годы рыцари так себя не вели…

Он вдруг осёкся. Уши его дёрнулись.

— Генриф, — медленно повторил конь, будто пробуя слово на вкус. — Генриф… Откуда я это взял?

Он растерянно переступил копытами.

— Никакого Генрифа я не знаю.

Рыцарь стоял у столба и не мог пошевелиться.

Генриф. Это имя. Моё имя?

Оно не пробудило в нём воспоминаний. Но и чужим не показалось. Оно подошло ему, как старый плащ, как доспехи, которые руки надели сами.

Долго они смотрели друг на друга: рыцарь, который боялся коня, и конь, который, кажется, боялся самого себя.

Наконец рыцарь медленно убрал руку с меча. Шаг за шагом он подошёл ближе, наклонился и затянул подпругу. Ремень лёг в пряжку легко и привычно. Рыцарь осторожно, будто в первый раз, погладил коня по шее.

Конь помедлил и ткнулся мордой ему в плечо.

— Ладно уж, — проворчал он. — Генриф так Генриф. Надо же тебя как-то звать.

Рыцарь, которого теперь звали Генрифом, вывел коня за ворота. Перед ним лежала дорога: пустая, поросшая по краям одуванчиками, уходящая за холмы.

Где-то там должны быть люди. Они мне всё объяснят. Непременно объяснят…

Глава 2. Дорога за холмы

Дорога петляла между холмами, и Генриф шёл пешком, ведя коня под уздцы. Садиться в седло он пока не решался.

Ещё утром он был просто конём. А теперь… Можно ли сидеть на том, кто с тобой разговаривает?

Конь долго терпел, но наконец не выдержал:

— Ты так и будешь рядом топать? Садись уже. А то со стороны кажется, будто это я тебя выгуливаю.

Генриф помедлил, потом вставил ногу в стремя и сел. Конь довольно фыркнул и зашагал бодрее.

— Вот. Другое дело. Только не ёрзай, у меня спина не казённая.

---

Над дорогой гудели шмели, в траве стрекотали кузнечики. Мир вокруг был живой и шумный, только людей в нём не было.

На обочине паслись коровы. Одна подняла голову и равнодушно проводила их взглядом. По полю скакал заяц. В небе кружил ястреб.

Звери живут как ни в чём не бывало. Может, для них и правда ничего не случилось? Зверю не нужно помнить вчерашний день, чтобы прожить сегодняшний.

— Сейчас будет яма, — вдруг сказал конь. — Справа. А за поворотом мостик через ручей, и третья доска на нём гнилая. Надо ступать левее.

За поворотом и правда оказался мостик. Конь аккуратно перешагнул третью доску, и та чуть качнулась, тёмная и трухлявая.

Конь остановился посреди моста.

— Откуда я это знаю? — тихо спросил он. — Не спрашивай. Я будто ходил здесь тысячу раз. Ну да, туда и обратно, туда и обратно. В дождь и в снег… — Он помотал головой.

Генриф наклонился и погладил его по шее.

Он что-то вспоминает. По кусочку, по крошке. Может, и я вспомню?

— Чего притих? — спросил конь. — Хотя о чём это я. Ты всегда молчишь.

Генриф едва заметно улыбнулся. Впервые за этот день.

---

За последним холмом показалась деревня. Два десятка домов под соломенными крышами, колодец, мельница у реки. Над трубами ещё вились тонкие, едва заметные дымки.

Дым. Значит, печи топили сегодня. Может, здесь кто-то есть?

Генриф пустил коня быстрее. Но чем ближе они подъезжали, тем тише становилось у него на душе.

Двери домов были распахнуты. У крыльца стояла прялка, и веретено ещё чуть покачивалось, будто пряха только что выпустила нить. На окне остывал пирог, и рыжий кот, встав на задние лапы, тянулся к нему носом. Из опрокинутой корзины рассыпалось зерно, и куры клевали его прямо посреди улицы, толкаясь и квохча.

— Ну хоть кому-то здесь хорошо, — заметил конь, покосившись на кур. — Вот бы и мне кто-нибудь корзину овса опрокинул.

В кузнице на наковальне лежала подкова, недокованная, согнутая только наполовину. Рядом валялся молот. Горн ещё тлел, и от углей шёл слабый жар.

Генриф долго смотрел на эту подкову.

Кузнец поднял молот и не успел ударить. Любое дело кажется важным, пока его делаешь.

Интересно, сколько недоделанного оставил я?

— Не нравится мне здесь, — пробормотал конь. — Слишком тихо. Даже куры квохчут шёпотом.

---

У крайнего дома на крыльце лежал старый лохматый пёс. Завидев чужаков, он поднялся на лапы и глухо зарычал.

— Не пущу, — сказал пёс. — Хозяин велел никого не пускать.

Генриф остановил коня.

Ещё один. Ещё один говорит.

На этот раз он не схватился за меч. Сердце, конечно, ёкнуло, но уже не так, как в конюшне.

— А какой хозяин? — спросил конь.

Пёс открыл пасть, чтобы ответить, и замер.

— Хозяин… — растерянно повторил он. — Ну, хозяин. Он… — Пёс оглянулся на пустой дом, на распахнутую дверь. — Не помню. Но велел. Точно велел. Сказал: «Сторожи, я скоро».

Он снова лёг на крыльцо, положил морду на лапы и уставился на дорогу.

— Я подожду, — сказал он тихо. — Скоро, скоро...

Генриф спешился, подошёл к крыльцу и присел рядом. Пёс настороженно покосился на него, но рычать не стал. Рыцарь положил ладонь ему на голову, и какое-то время они сидели так вдвоём, глядя на пустую дорогу.

Он не помнит, кого ждёт. Не помнит, зачем. И всё равно ждёт. Может, верность живёт не в голове, а где-то глубже. Там, куда никакое забвение не дотянется.

Когда они отъехали, конь долго молчал. Потом громко шмыгнул носом.

— Пыль, — буркнул он. — В глаз попала. У коней так бывает. Частенько.

---

Посреди деревни была площадь, а на ней вытоптанный круг, огороженный низкими столбиками. У одного столба стояла бочка, а в ней торчали деревянные тренировочные мечи.

— Здесь по праздникам бились рыцари, — сказал конь и сам удивился своим словам. — Народ собирался со всей округи. Шумели, смеялись… А я стоял вон там, у коновязи, и мне никто не давал яблок. Вот это я почему-то помню очень хорошо.

Генриф спрыгнул на землю и медленно вошёл в круг. Под ногами была утоптанная земля. Он обернулся, и ему вдруг показалось, что вокруг шумит толпа.

Он коснулся синей ленты на рукояти меча.

И на мгновение что-то вспыхнуло в памяти.

Смех. Громкий, звонкий. Он сидит на земле, весь в пыли и деревянный меч валяется рядом. Он проиграл. Кто-то протягивает ему руку. Тонкие пальцы завязывают на рукояти синюю ленту, и девичий голос говорит, смеясь:

«Это чтобы ты в следующий раз не проигрывал».

Генриф вздрогнул. Картинка рассыпалась, как отражение в воде, когда в неё бросят камень. Он попытался вспомнить лицо, но лица не было. Только смех, пальцы и голос.

Она была здесь. Она была настоящая. Кто она? Где она теперь?

Он стоял посреди пустого круга и сжимал ленту так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Вернись. Ну же, вернись…

Но воспоминание не возвращалось.

Он медленно разжал пальцы.

Конь подошёл и мягко ткнулся ему мордой в спину.

— Вспомнил что-то? — спросил он. — Нет-нет, не говори. — Он помолчал. — А, ну да. Ты и так не скажешь.

---

К вечеру солнце опустилось за мельницу, и деревня стала персиково-розовой. Генриф снял с окна остатки пирога, до которого добрался кот, взял большой кусок и отнёс на крыльцо крайнего дома. Рядом поставил миску с водой из колодца.

Пёс даже не посмотрел на еду. Он смотрел на дорогу.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я потом. Когда хозяин придёт.

Ночевать они устроились на сеновале. Конь долго ворочался, шуршал сеном и ворчал:

— Колется. Всё колется. Раньше, помню, было мягче. Или я был моложе. Или сено было другое. Нет, точно сено было другое.

Наконец он затих и засопел.

Генриф лежал на спине и смотрел в щель под крышей. Там, в тёмном небе, одна за другой загорались звёзды.

Утром я не знал ничего. Теперь я знаю своё имя. Знаю, что у меня есть конь, который ворчит. Знаю, что где-то была девушка, которая прекрасно смеется..