Kitabı oxu: «Королевство Краеугольного Камня. Книга 4. Отвага»


Original title: Les adieux (Le Royaume de Pierre d'Angle, Vol. 4)
© 2019, Pascale Quiviger
Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher
ALL RIGHTS RESERVED
© Кожевникова Е. Л., перевод, 2022
© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024
1
«Милая моя Эма, если ты читаешь это письмо, значит, ты жива, а я простился с жизнью. Я обещал тебе счастливое королевство и не выполнил обещания, прости меня!»
У Манфреда заболел живот. Его обожгло пронизывающим холодом. Раньше он ничего не чувствовал, поскольку был занят – руководил уборкой Тронной залы. Столы уже разобрали, козлы сложили, стулья выстроили вдоль стен, пол вымели, вымыли, натерли воском. Торт высотой в пять этажей отправился обратно на кухню со всеми сахарными розами и влюбленной парой из марципана. Какой ужасный вечер! Невеста рыдала на плече у матери, жених бесследно исчез, гости разбежались, король с королевой… А где, собственно, их величества?
Как же больно… Озноб или жар? Печень или сердце? Манфред отступил на шаг. За окном снежные хлопья заслоняли черноту ночи. Он положил руку на грудь, ощупал ливрею, услышал шорох бумаги и понял: печень и сердце в порядке. Это письмо причиняло боль.
Так уж случилось, что Манфред первым узнал о смерти короля.
Едва занялась заря, неподалеку от столицы паромщик с сыном как обычно по утрам вышли к переправе. Землю покрывал снег, над рекою Верной клубился туман. Странная тишина нависла над берегами, даже вода бежала бесшумно. Когда багор уперся во что-то твердое, паромщик решил, что это ствол дерева, и оттолкнул его, чтобы не мешал.
– Черт возьми! Александр, взгляни-ка!
Мертвец плыл лицом вниз.
Они втащили утопленника на паром. Руки скрещены на груди. Золоченая перевязь стягивала раздутое речной водой тело. В широко раскрытых глазах застыло детское изумление. Светлые волосы, шрам, пуговицы-лисички, роскошный наряд, хотя кое-где и порванный…
– Загрызи меня собака, это же сам король!
Да. Король. А в горле у него наконечник стрелы.
Паромщик, вовсе не дурак, вернулся, высадил сына и велел ему: «Беги домой, ложись в постель, будто вообще никуда не выходил, и никому никогда не говори о том, что видел. Запомни: никому и никогда, Александр»
Потом доплыл до другого берега, где его уже ждал возчик с телегой. Вместо того чтобы переправить его, паромщик спросил, можно ли нанять телегу.
– Кого везти?
– Да вот его.
Крестьянин взглянул на мертвеца.
– Бог ты мой, вот он где, бедолага. А они уж там обыскались…
Он указал на силуэты, что двигались в тумане вдоль всего берега вплоть до излучины. Шли медленно, низко склонившись к воде.
– Хочу отвезти его в замок, – сказал паромщик.
– Я тебя провожу.
– Тебе бы лучше остаться.
– Телега-то моя.
– А король мой.
– И мой тоже.
– Пораскинь мозгами, тупая башка! У него стрела в горле. Дело скверное. Тебе лучше позабыть обо всем, что видел.
– А как же телега?
– Если не вернусь к полудню, заберешь мой паром. Продашь. Он стоит не меньше твоей телеги.
Вдвоем они уложили утопленника под брезент, потом возчик уселся на причале, свесив ноги вниз. Теперь и он сообразил, что в такие дела лучше не впутываться. Туман-шалопут потихоньку припустил наутек, и прибрежные тени при свете разгоравшегося дня обозначились гораздо отчетливей. Телега задребезжала, трогаясь в путь.
Лошаденка вся в струпьях тащилась еле-еле, рывками выдирая из грязи тележные колеса. Не успел паромщик отъехать от пристани, как из тумана вынырнула фигура, преградила дорогу и приказала остановиться.
– Эй, возчик! Едешь с Верной?
– Ну да.
– И куда же?
– В замок.
– Что везешь?
– Поклажу.
Незнакомец оказался крайне любознательным. Нарядный, молодой, красивый и все равно пренеприятный на вид.
– Можно взглянуть?
Не дожидаясь разрешения, он приподнял брезент и тут же опустил опять.
– Кто еще его видел?
– Никто.
– Уверен?
– Клянусь.
Молодой человек на секунду задумался. Кивнул на разбитую телегу, на жалкую, едва живую лошадь.
– Новая телега тебе бы не помешала.
– Телега-то…
– Новая телега и лошадь в придачу взамен твоей находки. При одном условии: ты знать ничего не знаешь. Договорились?
Паромщика прошиб холодный пот. Все происходило именно так, как он себе представлял. Может, лучше было оставить короля в покое, пускай плывет себе дальше лицом вниз… Нет, оставить своего короля?! С травой в волосах, с водорослями между пальцев, чтобы плыл к морю, как жалкая рыбешка… Ни за что!
– Договорились? – еще раз спросил незнакомец.
– Договорились! Договорились! – заорал паромщик. – Значит, я понятия не имею, что моему королю вонзили стрелу в горло! Понятия не имею, что его брат – самый меткий стрелок в королевстве! Ты так думаешь? Ты это хочешь сказать?
– Вздор несешь, еще попадешь в беду! Глупый невежда! Позволь просветить тебя: король утонул. Он погиб от руки своего советника, капитана Лебеля. И в эту минуту все, не щадя сил, ищут виновного. Ну, так как насчет новой телеги? Может, ты передумал?
У паромщика только и богатства было, что старый паром да чуткая совесть. Расстаться с паромом он мог бы запросто, а вот с совестью – никогда! Незнакомец считал его возчиком, оно и к лучшему: семью не тронут.
– Нет, не передумал.
– Ладно. Тем хуже для тебя.
Молодой человек поглядел в сторону берега. Ему бы следовало оповестить всех, чтобы прекратили поиски, но ведь теперь он мог приписать главную заслугу себе одному!
– Позволишь? – спросил он, сел рядом и забрал у паромщика вожжи. – Я все улажу.
– Вам-то что за дело?
Темноволосый красавчик улыбнулся совсем неуместно и как-то зловеще. В голосе зазвучал металл:
– Да потому, что твоя поклажа – мой двоюродный братец.
Час спустя паромщик, заключенный в темницу, услышал звон колоколов с самой высокой башни. Звонили и накануне, поднимая ложную тревогу, заставляя Тибо поспешить к пещере Френель. Король не подозревал, что смерть настигнет его там, где он чаял спасения. Мерные удары, перебор, снова мерные удары, мрачный нескончаемый гул: «Король умер». На этот раз колокола не лгали.
Жакар трудился не один год, чтобы услыхать этот звон. При первом ударе он появился невесть откуда. Никого не предупредил. Никто не заметил даже, как брат короля подъехал к замку. Внезапно он был уже здесь. Изнуренный, обросший бородой, с кровоточащей раной, в одиночестве медленно поднимался по парадной лестнице. С невыразимым смирением постучался, подождал, пока ему откроют, вытер ноги перед тем, как войти. Так закончилось его бесконечное ожидание. В трубы не трубили, в барабаны не били. Словно событие застигло его врасплох, да и не имело к нему ни малейшего отношения. Если б не колокола, ноги б его в замке не было.
На самом деле он все рассчитал до тонкости. Боясь не уцелеть в кровавой битве, Жакар не пожелал вступать в бой с телохранителями Тибо. Ему нужен был он один, без охраны, и хватило одной стрелы, чтобы уничтожить препятствие, отделяющее бродягу-изгнанника от трона. Испытания и неудачи не сломили Жакара. Его неизменно поддерживала гордыня. Когда Тибо приплыл на «Изабелле» и лишил его трона, он втайне дал клятву, что вернет себе корону и уничтожит брата собственными руками.
В тот вечер, когда они вступили в поединок, он надеялся, что его час настал. Борьба оказалась жестокой, он проиграл, но не сдался, решимость только окрепла. Да, собственными руками, и никак иначе. Несколько недель Тибо не выходил из красного кабинета, все искал средство выманить Жакара из убежища. Тот тоже готовил ловушку для короля, укрывшись в замке своего могучего покровителя. Когда повсюду объявили о бракосочетании Гийома Лебеля, Жакар решил, что удача ему улыбнулась. На торжестве должны присутствовать все важные персоны, советницы и советники короля. Из пяти провинций прибудет множество влиятельных лиц. Лучшие умы королевства соберутся в одно время в одном месте. Весь остров останется без защиты и помощи. Нежданный дар судьбы! Теперь Жакар всего лишь отправит нескольких подручных в замок в качестве гостей и разошлет свои отряды во все провинции. Подкупить главу стражи Ланселота Бове, сына учителя фехтования, не составило труда. Отныне стражники беспрекословно повиновались предателю, не понимая, кому служат, и Жакар незаметно захватил все ключевые позиции. План осуществился по условному сигналу: звон колоколов, ложная тревога.
Услышав набат, Тибо мог, как обычно, поспешить на помощь или остаться в Тронной зале. Стоило ему выйти из замка, его бы схватили и доставили к Жакару. Но из-за постоянных угроз Лисандру Тибо едва ли покинет мальчика. Жакару больше нравилось такое развитие событий, он к нему тщательно подготовился. Бенуа завлечет короля в отдаленный покой, в то время как подставные гости никого не выпустят из Тронной залы. В любом случае стрела настигла бы Тибо. Безжалостно. Неизбежно.
Жакар прекрасно понимал, что рискует всем. Чтобы победить, он должен сбросить маску. Но если он выдаст себя и не победит, то не сумеет вновь ускользнуть, как ускользал уже трижды. Сначала затаился в подземелье Северного крыла во дворце, потом убедил всех, будто отправился в изгнание в Ламот, и наконец спрятался в пещере среди скал на пике Забвения… Он слишком часто испытывал судьбу. На свадебном пиру станет ясно, что ему суждено: корона или заточение.
Зазвонили колокола, а Тибо повел себя совершенно непредсказуемо. Не поспешил на призыв и не остался в Тронной зале. Он отправился в пещеру Френель, спутал все карты Жакару и едва не спасся от гибели. И все-таки одно обстоятельство подписало ему смертный приговор: на беду, природа снабдила Бенуа цепкой памятью и сообразительностью, хотя по нему и не скажешь. Поэтому он догадался, где находится убежище короля, когда Лебель по роковой случайности доверчиво показал ему рисунок. Пещеру Бенуа запомнил еще с тех пор, как сопровождал Тибо, пожелавшего навестить адмирала Дорека. Он знал и подземный ход возле королевского водохранилища, потому что Овид, смертельно боявшийся призраков, уговорил его пойти вместе с ним, чтобы отнести в пещеру разные примечательные вещи: одежду, одеяла, съестные припасы.
Увидев, что король вместе с Эмой и Лисандром покинул Тронную залу, Бенуа не растерялся. Он знал, что Жакар прятался в порту, и немедленно известил его. Затем от избытка усердия по собственному почину пустил воду в подземный ход. Жакар прискакал ко рву, но обнаружил не труп, а кровавый след. Стикс привел его по следу к пещере Френель. Поединок состоялся. Жакар победил.
Нельзя сказать, что он совсем не пострадал. Клинок Тибо прошел в сантиметре от сердца. Лезвие вонзилось между ребер, повредило мускулы и нерв, так что одна рука отнялась. Жесточайшая боль помешала Жакару осмотреть пещеру. Игорь мчался как ветер и мигом доставил его в порт. Доктор Рикар осмотрел Жакара вопреки непрерывному потоку злобной брани. Но Жакар, хоть и ругался, был счастлив как никогда. Поскорей бы нашли покойника, вот тогда он станет королем!
На рассвете в небывалой тишине, что нависла над островом, он был вознагражден за долгое ожидание. Провидение послало ему не только мертвое тело, но и таинственное исчезновение капитана Лебеля, которого отныне можно было обвинить в убийстве короля. Гийом Лебель виновен, раз сбежал! Жакар не заслуживал стольких милостей, он это отлично знал, однако принял подарок охотно.
2
Бенуа вступил в новую эпоху с сильнейшим насморком. Великую судьбоносную ночь, которая только что завершилась, он провел связанным в кладовой. Там он услышал похоронный звон и теперь гадал, что происходило на кухне. Марта гневно кричала, Сабина рыдала, поварята робко выстроились у стены по приказу подручных Жакара. А он, Бенуа, главный рычаг переворота, будущий камергер, по-прежнему дрожал от холода в нижнем белье, ведь никто и не подумал его освободить! Здесь Бенуа случайно обнаружил сомелье, когда заглянул в кладовую за бутылкой, собираясь утопить горе в вине.
Бенуа оделся и распрямил, как мог, свои крутые локоны, прежде чем отправился к принцу и напомнил ему о себе. Он долго искал Жакара и наконец нашел его в канцелярии, расположенной в конце раскаленного, ярко освещенного коридора, хотя снаружи хмурое солнце едва пробивалось сквозь облака. В замке повсюду пылали факелы, факелы, факелы, словно огонь стал его безраздельным хозяином. Один Бенуа обливался холодным потом, чувствуя, что забитый соплями нос сейчас лопнет.
Охранник провел его в пустую комнату, где Жакар беседовал с человеком, одетым с головы до ног в бархат. Бенуа заметил холеную бородку и колючий взгляд.
– А, Бенуа, – небрежно проронил принц, – познакомься с господином Инферналем, моим канцлером. Инферналь, это Бенуа.
Холеный растянул в притворной улыбке губы, слуга поклонился, пес оскалил желтые клыки.
– Бенуа, взгляни-ка на эти голые стены! Ха-ха! Покажите мне канцелярию, и я скажу, каков король.
Издевательски усмехаясь, Жакар взмахнул здоровой рукой. Следуя взглядом за ней, Бенуа обнаружил прежнего канцлера, назначенного Тибо, тот жался в углу, еще более жалкий, невзрачный и мрачный, чем всегда. Как же ему не хотелось открывать королевскую сокровищницу перед Жакаром!
Вечно воюющие северные страны, боясь грабежей, издавна доверяли свои богатства королевству Краеугольного Камня, незыблемо хранящему нейтралитет. Королевство взимало с них дань, исходя из ценности залога. Эти деньги шли на всевозможные нужды острова. Прежний канцлер смертельно боялся Жакара: тот запустит обе руки в сокровищницу, все разорит и растратит, а потом бедному острову придется воевать со всеми обиженными закладчиками. Как только Жакар узнает тайну замка, королевство окажется в опасности. В сокровищнице хранилась корона с гранатами. Что, если Жакар сразу наденет ее, безо всяких церемоний?
Принц упрямо задавал один и тот же вопрос:
– Где проклятый ключ, черт возьми?!
– Не знаю, ваше высочество, – лепетал канцлер, причем не кривил душой.
Жакар уперся носом в тройную дверь.
– Не вижу скважины!
– Я тоже, ваше высочество.
В самом деле, скважина-невидимка. Тибо очень веселился, когда наладил потайной механизм. Резьба на двери изображала цветущую вишню, а под ней пастушку с упитанными барашками. Дернешь пастушку за оборку чепца – появится ручка. Крутанешь ручку – самый толстый барашек сдвинется с места, и вот она, скважина. Однако на что нужна скважина, если нет ключа? Найти ключ помог бы королевский скипетр, что лежал в тайнике в другой комнате, а где именно, знал лишь сам король и его преемник. Скипетр, эбеновый жезл с нефритовой лисичкой. Так вот, чтобы обнаружить ключ, следовало отвинтить лисичку.
Но на этом хитрости не кончались. Чтобы запереть сокровищницу, ключ надо было повернуть три раза, а еще набрать единицу и два нуля под юбкой пастушки и заблокировать замок. В вихре предсвадебных хлопот Тибо сказал канцлеру: «Закрывайте сами, не забудьте: «сто» его блокирует. Смотрите не застряньте внутри, не то пир пропустите». А разблокировать замок невозможно, если не ткнуть в глаз самого маленького барашка иголкой или зубочисткой.
Бедняга канцлер никак не мог припомнить главного: иголкой или зубочисткой? Нет, проблема не в том. Жакар прекрасно знал, где находился скипетр. Отец, умирая, открыл ему эту тайну. Но не знал, что в скипетре ключ. Канцлер знал, что ключ в скипетре, но не знал, где тот спрятан. Поэтому корчился в углу и дрожал. У него побелел кончик носа, под глазами залегли черные тени. Стикс угрожающе капал слюной ему на ботинки, Жакар едва удерживался от желания задушить бесполезного ослушника. Появление простуженного запыхавшегося Бенуа стало для бедняги канцлера передышкой.
– Так что тебе понадобилось, Бенуа? – раздраженно бросил принц.
Бенуа выпрямился. Он рассчитывал на благодарность, торжественное награждение, а получил недовольство и пренебрежение. Грустный факт: Жакар, хоть и обязан ему троном, ценить и уважать его не научился. Бенуа все же выдавил приготовленную заранее фразу, немного приправленную насморком:
– Принц, я пришел к вам за распоряжениями, если будет на то ваша добрая воля.
Бенуа очень хотелось добавить, что он немедленно избавил бы благородное лицо принца от плебейской щетины, но он удержался.
– Действуйте по вашему усмотрению, камергер, – ответил Жакар, желая избавиться от него как можно скорей. – Да, кстати, обрядите сначала покойника.
«Обрядить покойника?» Хорошо! «Камергер?» Наконец-то! Отныне он отвечал за королевские покои и управлял – почему бы и нет? – всей прислугой в замке! Бенуа поспешил в другое крыло, позабыв про все свои немощи. Прежде чем обряжать Тибо, ему тоже хотелось свергнуть кое-кого с трона. Секунды не прошло, как Манфред передал ему связку ключей – знак всемогущества – и оказался сам в кладовой, связанный, посреди банок и бочонков. Та же кладовка, та же веревка, тоже в одном нижнем белье, однако Манфред и в унижении сохранил былую элегантность и обошелся без капли на носу.
Внешне сохранял невозмутимость и отстраненность, хотя внутри буквально кипел от ярости и чувства несправедливости. Всю свою жизнь он неукоснительно поддерживал порядок, свято чтил этикет – и вот на старости лет стал жертвой гнусной интриги. Манфред поклялся, что отныне станет подчиняться только своим законам и останется верен лишь себе самому, то есть превратится в образцового повстанца: сдержанного, аскетичного, неподкупного. Прошлой ночью он получил от Шарля запасную связку ключей и зарыл за беседкой в парке. Он был убежден, что Бенуа, сам того не замечая, вернет ему власть. Простофиля станет умолять о помощи, взвалив на плечи непосильный груз обязанностей. «Как кого из слуг зовут? Какой ключ открывает какую дверь?» Что ж, Манфред всегда готов помочь, обращайтесь!
Долго ждать не пришлось. Через десять минут Бенуа постучался в дверь кладовой, как стучат в дверь частной квартиры.
– Входи.
– Погребальные свечи, Манфред, куда ты их задевал?
– Бенуа! – торжественно провозгласил Манфред, с трудом сдерживая дрожь негодования. – Поручи кому-нибудь другому заняться Траурным покоем!
– Не могу. Где погребальные свечи?
– В ящичке с погребальными свечами в Траурном покое, рядом с погребальными пеленами.
Бенуа хлопнул дверью. Еще через четверть часа:
– Где галстук-лавальер для покойного?
– Покойный никогда не носил галстуков-лавальеров.
– Где жабо?
– Покойный ненавидел жабо.
– Надо же. А какие монеты положить ему на глаза?
– Глаза у него открыты?
– Да.
Манфред хотел сам заглянуть в глаза Тибо и понять, что они выражали перед смертью. Сам заняться им, совершить омовение, облачить в погребальные одежды, как совсем недавно облачал Альберика и Клемана. Он хотел попрощаться с королем как камергер и как друг.
– Самые тяжелые монеты, – кратко ответил он.
Бенуа хлопнул дверью. Прошло еще четверть часа.
– Кто будет служить погребальную службу?
– Священник, который вчера венчал.
– А кого мне поставить при гардеробе будущего короля?
– Лего.
– Лего?
– Именно.
– Почему?
– Он самый лучший.
На самом деле худшей кандидатуры не придумать.
Так прошло утро. Полуодетый Манфред дирижировал из кладовки всеми приготовлениями. За несколько часов, словно бы ни в чем не участвуя, он устроил так, чтобы Жакара обслуживали слуги-недотепы. Еду они принесут холодной, огонь в камине не разведут, лампы заправят так, что те будут коптить и плеваться маслом, наполняя чернильницы, разольют чернила повсюду. Обрядят принца в короткие брюки и длиннющую рубаху, натянут ему на ноги нечищеные сапоги с дырой на подошве. Бенуа никогда не удостаивал вниманием своих коллег, он понятия не имел об их характерах и особенностях. Ему даже в голову не пришло, что все его услуги Жакару окажутся медвежьими.
А как смеялись над ним на кухне, когда он снова и снова стучался в дверь кладовой! Марта кричала, чтобы прихватил корнишоны, а Сабина просила репы. Никакого уважения, ситуация вышла из-под контроля! Вот почему к часу дня Манфреда освободили и назначили «консультантом», так что он смог обосноваться в столовой вольных ремесел и управлять по-прежнему.
3
На целый день природа погрузилась в глубокую тишину. Светилась земля, одетая белым снегом, странные зеленые отсветы играли в небе. Ни ветерка. Только деревья Гиблого леса слегка качались, будто баюкали маленькую девочку, которая никогда больше не увидит папу…
Эма ходила взад и вперед по белому будуару. Люди Жакара привезли ее во дворец ночью и не сказали ни слова о Тибо. Когда Тибо упал в Заячий водопад, она прыгнула вслед за ним, и Лисандр тоже. Ледяная кипящая вода тащила их от омута к омуту, пока не вынесла на плес: Верная текла тихо-тихо между низких поросших травой берегов. У Лисандра зуб на зуб не попадал. Тибо они так и не нашли. Король остался позади, зацепился за корень и не мог сдвинуться с места, пока течение не оторвало ему рукав. И капитана не было видно. Прыгнул он за ними или нет? Лисандр и Эма не могли ни ждать, ни искать, только плыли среди полей по направлению к пещере Френель. Стоило им выбраться на берег и подняться на холм, поджидавшие стражники схватили их мгновенно. Эма и Лисандр успели только обменяться красноречивыми взглядами, в которых все сироты мира ясно прочли бы: «Все кончено. Отныне мы никому не нужны».
И вот теперь Эма мерила шагами будуар, как прежде здесь шагал Тибо. Клинок Феликса ранил ее в ногу, но ходьба – лучшее средство не сдаваться и не падать духом. Время от времени она с яростью швыряла полено в камин и, глядя на взвившийся сноп искр, честила Тибо всеми мыслимыми ругательствами.
Как он смел бросить ее одну на этом проклятом острове, в этом гнилом королевстве?!
У дверей стояла стража. Она снова в тюрьме? Невыносимо! Эма чувствовала: к ней возвращалась одержимость бегством. Бежать, бежать, бежать! Только одно слово стучало в мозгу. Но куда? Как?
Загорелось очередное полено и наполнило будуар дымом, в эту минуту здоровенный крестьянин с красными ручищами принес ей еду и посоветовал переодеться в черное. Обильная еда выглядела аппетитно, но Эма решила к ней не прикасаться. И тут же одумалась: нужны силы. Собственная отвага – ее единственное спасение: отвага в поступках, отвага в решениях. Но если тело ослабло, какие уж тут решения и поступки? Эма съела яйцо. А потом, по давней привычке, спрятала хлеб, сыр и кусок курицы, увязав запас в одну из нижних юбок. Уже готовилась в дальний путь.
Потом направилась в гардеробную. В черное? Нет! В ярко-красное! В этом платье она была, когда «Изабелла» бросила якорь. Эма искала перчатки, браслеты, ленты… Но всё, чем она могла закрыть шрамы на руках, кто-то спрятал. Неважно! Королева умерла вместе с королем. Взглянув в зеркало, она едва себя узнала: злобная, упрямая, недоверчивая. И все же это она. До тех пор пока Тибо не приручил ее, она была именно такой. Прошлое вторглось в настоящее и предсказывало будущее. Эма вновь возвращалась к одиночеству, от которого на время избавил ее Тибо.
Мушкетер с лицом цвета свеклы постучался в дверь.
– Я должен сопроводить вас в Траурный покой, – объявил он.
Непонятно: конвой – это почет или унижение?
Сердце Эмы оборвалось. Если открыт Траурный покой, значит, там лежит покойник. Пустынными коридорами она следовала за мушкетером. Она поверит в смерть Тибо, только если сама к нему прикоснется… Ноги отказывались идти. Свекольник вошел вместе с ней в полутемную комнату и снял шляпу. Кто-то лежал на кровати в окружении свечей… Неужели Тибо? Эма подошла и ничего не почувствовала. Не похож. На глазах монеты, волосы напомажены, камзол застегнут на все пуговицы, на шее галстук-лавальер, на ногах узкие туфли, которые он ненавидел.
– Выйди! – велела она стражнику.
– У меня приказ оставаться здесь неотлучно.
– Выйди, я сказала.
– У меня приказ оставаться здесь.
– А свои слова у тебя есть? Можешь сам о чем-нибудь подумать?
Она подтолкнула парня к двери.
– Оставь меня одну, слышишь?
– У меня приказ…
– Кто теперь отдает приказы? Кто тебе приказал остаться?!
Эма указала на Тибо, который, как ни странно, продолжал спокойно лежать, несмотря на громкий спор.
– Вот твой король! Он еще не успел остыть, а ты уже слушаешься чужих приказов! Вон отсюда! Я говорю: вон! Сейчас же! Немедленно!
Эма орала во весь голос. Перепуганный мушкетер не знал, что делать. Вообще-то она права. Как можно ей не повиноваться? До вчерашнего дня ее называли «ваше величество», кланялись ей. Смолкали, когда она проходила мимо. Почему он должен слушаться кого-то другого? Да потому, что боялся точно так же, как все вокруг.
– Убирайся – или я разобью окно, дверь, позову на помощь!
Стражник теребил шляпу с перьями. Эма схватила подсвечник с погребальной свечой, замахнулась, чтобы швырнуть ему в лицо, но тут вошел Жакар со своим псом.
– Мои соболезнования, – произнес он глухим низким голосом так бесстрастно, что это походило на искренность.
Подсвечник полетел в него. Он ловко поймал его на лету рукой в перчатке и, указав подбородком на покойного, спросил:
– Хочешь остаться с ним наедине?
Эма не ответила. Враг номер один прогуливался по дворцу как ни в чем не бывало! Куда все подевались? Все остальные люди? Что стряслось с охраной? Она казалась такой надежной! Неужели за несколько часов все перевернулось с ног на голову?
– Хочешь остаться с ним наедине?
Эма молча взглянула на Жакара. Смертельная усталость написана на его красивом лице. От него веяло силой и несгибаемой волей, такой естественной, как гроза в августе или метель в декабре.
– Даю тебе две минуты. Потом придут прощаться другие, – сказал Жакар, вернув Эме подсвечник. – Всего несколько избранных. Зрелище грустное. Не собираюсь продлевать мучение.
А как же тысячи подданных, которые захотят воздать почести Тибо? Эма хотела возразить, но Жакар опередил ее:
– Свечи уже догорают, сама видишь. Две минуты.
По традиции усопший находился в Траурном покое до тех пор, пока не догорят свечи, но эти свечи как будто обрезали на три четверти. Пламя пожирало их с необыкновенной быстротой. Жакар вытолкнул мушкетера и вышел сам. Через массивную деревянную дверь Эма услышала, как Жакар обозвал мушкетера дураком.
Две минуты она провела, держа Тибо за руку, гладила его по лицу, целовала. Она его растрепала, взъерошила волосы, как он любил. И все удивлялась, почему он не вскочит, не расстегнет камзол и не крикнет: «Как же я, черт возьми, проголодался! Кто навязал мне этот галстук? А уж проклятые туфли…» В пещере вчера было черным-черно и оглушительно шумел водопад. Тибо протянул ей руку, потом вода его утащила. Что же произошло? От чего он все-таки погиб?
Свечи горели недолго. Уже после полудня Эма бросила первую пригоршню земли в могилу Тибо. Она слышала, как комья ударились о гроб с глухим стуком. Вдовствующая королева застыла, склонившись над огромной ямой, – темнокожая в ярко-красном платье среди бледнолицых в черных. Подошла Элизабет, все еще в фате новобрачной, тоже набрала горсть земли, но никак не могла расстаться с ней, словно сжимала в ладони остаток королевства. Потом потянулись к могиле тени, обходя двух женщин, двух вдов. Какая из этих теней подтолкнула Тибо к гибели? Кто из них плакал искренне? Вопреки запретам Жакара толпа скорбящих не уместилась на кладбище, люди ждали своей очереди в Оленьем парке, в рощице у часовни, топтались в саду. Их пришло так много, что могильщику не понадобилась лопата, чтобы засыпать яму. Но Эма никого не узнавала в толпе, даже Лукаса и Мадлен. Они заговорили с ней, но она не услышала, оглушенная ревом Заячьего водопада, что бесконечно рушился в пустоту, низвергая массы воды. Один Лисандр добился того, чтобы Эма на него посмотрела.
Со вчерашнего дня их держали порознь, так что он все хорошенько обдумал, на это хватило времени. С одной стороны – смерть, с другой – вечность. Бабушка Лисандра никогда не расставалась с дедушкой; и Тибо не расстанется с Эмой. Они связаны светом, он не может совсем умереть до тех пор, пока она жива. Тибо был здесь, на собственных похоронах, его никто не видел, но он присутствовал.
– Это не конец, он не ушел, – уверенно сказал Лисандр, однако Эма осталась безучастной.
Кто-то грубо отпихнул Лисандра, пропуская Жакара. Принц последним подошел к могиле и стоял над ней долго, с наслаждением думая о кончине брата. Этот государь не чеканил монет со своим изображением, не заказывал бюстов, портретов, архитектурных шедевров, не оставил даже наследника, которому достался бы трон. Единственное наследие Тибо – уничтожение подземных ям, исчезновение пустот, ничто. После самого короткого в истории царствования он ушел, ничем себя не прославив.
Эта мысль вызвала бы у Жакара улыбку, если бы он умел улыбаться, но… Одно событие мешало ему чувствовать себя счастливым. В Траурном покое, оставшись наедине с усопшим, он ощутил, как холод сдавил затылок, словно сзади вот-вот нападут. А потом произошло необъяснимое… Жакар постарался забыть об этом, решил, что не расскажет о случившемся никому и никогда, хотя вполне осязаемые улики лежали теперь у него в кармане несомненным напоминанием. Тибо… совершил поступок. Можно сказать и так. В свойственной ему манере. Насколько покойник вообще способен действовать. И в ответ в душе принца шевельнулось давным-давно погребенное чувство, вполне невинное и в то же время опасное, его Жакар особенно пытался вытеснить во что бы то ни стало. Нелегко ему пришлось и на кладбище. Металлический холод вновь коснулся затылка, словно лезвие кинжала. Жакар напрягся как струна. Легчайший ветерок мог бы сейчас столкнуть его в могилу. Прямо над ним дрожали и переливались в небе зеленые полосы, как будто весь остров ходил ходуном. Жакар решил, что Сидра устроила в честь Тибо северное сияние – это она умела. Мысль ему не понравилась. По счастью, священник попросил поскорей завершить погребальную церемонию, и Виктория, уставшая от всхлипываний и причитаний, потащила жениха к выходу.
Эма вслед за остальными шла между могилами прямо по снегу. Не чувствовала, что промочила ноги, не замечала, как грузно ступает, как тяжела близкая ночь. Не видела северного сияния. Кто-то коснулся ее платья, взял за руку и необыкновенно осторожно вложил в покрасневшие пальцы синий конверт. Она не дала себе труда взглянуть, кто это, что там. У калитки приостановилась. Как можно уйти, если Тибо останется здесь? Повернула обратно, но толпа отнесла ее в сторону сада. Люди торопились вернуться к обычной жизни, хотя жизнь никогда уже не станет такой как прежде.
Скорбящие расходились в разные стороны, а на самой высокой башне снова зазвонили колокола, и звонари со всех концов острова поспешили ответить. Звонили во всю мочь, каждый по-своему. Неведомо, звали они на помощь к больному, на пожар, на крещение, на похороны или все это вместе. Неведомо, лгали они или плакали искренне. В одном нет сомнения: от их звона разрывалось сердце.
Жакар пытался заставить колокола умолкнуть – напрасно. Часа через два гул понемногу стих, но ветер приносил отголоски из Френеля, там звонили всю ночь.
4
«Милая моя Эма, если ты читаешь это письмо, значит, ты жива, а я простился с жизнью. Я обещал тебе счастливое королевство и не выполнил обещания, прости меня.
Оставайся свободной. Живи по-своему.
Если это в моей власти, я буду тебя сопровождать.
Если нет, я буду тебя ждать.
Так или иначе, я люблю тебя.
Тибо».
Эма смяла письмо из синего конверта, который сунул ей в руку Манфред на выходе с кладбища. Швырнула на ковер. Потом подобрала. Расправила, перечитала, бережно сложила и спрятала за корсаж. Прошел не один час. Она ничего не предпринимала, только чувствовала, что письмо поднимается и опускается, дышит вместе с ней.
Вечером крестьянка снова принесла ей поднос, полный еды. Эма ела мало, и лучшие куски припрятала в узелок. Она корила себя за сон в позапрошлую ночь, когда все звезды покинули небо. Знала бы она, что смерть подкралась так близко, она бы вслушивалась в каждый стук сердца Тибо, вбирала бы каждую каплю его тепла. А теперь поздно…
Поднос унесли. У дверей сменилась стража. Эма медленно раздевалась. В пустыне огромной белой постели сжалась в комочек – одна, совсем одна. Положила письмо на подушку и прижалась к нему щекой. Она падала с высоты. В ушах шум водопада. Падала ниже, все ниже. Наконец Эма провалилась в сон без сновидений.
Проснулась посреди ночи и почувствовала, что в комнате кто-то есть. Ночник погас, вокруг темнота. В ушах только шум водопада… Какой-то звук донесся до нее из соседней комнаты, где прежде дежурили телохранители. Пять ударов. Кто мог воспользоваться условным сигналом? Симон и Овид погибли. Снова пять ударов. Кто же…?
Только телохранитель, который не служил больше во дворце и поэтому остался жив. Эма ответила, постучав сама. Стук возобновился, двинувшись дальше по перегородке. Королева поднялась с постели и последовала за ним. Стук продолжался до наружной стены. Значит, Лукас ждал в саду.
Эма укуталась в одеяло и прихватила узелок. В саду пока что все оставалось по-прежнему. Привычный ржавый стол, хромые стулья, плющ вился по стене, цветы ушли под землю. Эма присела возле ограды, прижавшись лбом к жесткому дереву, точь-в-точь как Лукас с другой стороны.
– Ты снова в охране? – шепотом спросила она.
– Вроде того.
– Как тебе удалось попасть в ту комнату?
– Через окно. Заметят только завтра утром.
– Ты можешь выходить из замка? Я – нет. За тобой следят?
– Все следят за всеми. Но пока что – да, я выхожу из замка.
– Мой сад они тоже стерегут?
– Нет. Считают, что ты не сможешь перелезть через стену.
– Ошибаются.
– Знаю.
Лукас замолчал. После похорон все слова потеряли для него смысл.
– Эма, что произошло вчера вечером?
– Не знаю. Было совсем темно. Тибо упал в водопад. Я прыгнула за ним… Но его не нашла. Он исчез.
Четкий стук сапог раздался в тишине. Жакар опасался за свою жизнь и успел распорядиться о ночном патруле. Лукас спрятался в тень. Патрульные его не заметили.
– Ты ел? – спросила Эма, когда шаги стихли.
– Нет, а ты?
– Они пичкают меня едой, будто гуся на убой откармливают. Вот держи.
Она перекинула узелок через ограду, тот упал Лукасу прямо на голову.
– Юбка? Всегда мечтал о юбке.
– Молчи и ешь.
Лукас начал с печенья с каштановым медом. Богатый вкус, замечательный, необычный. Вкус прежнего мира, не похожего на тот, в каком он проснулся сегодня утром. Такое лакомство – дурной знак. Обычно узников скверно кормят. Но он не стал обдумывать, что это значило, он пришел сюда по конкретному делу.
– Эма, знаешь, вечером накануне поединка… я дал Тибо обещание. В случае, если он не вернется.
– На этот раз он не вернулся.
– Да, не вернулся.
– И какое же?
– Он хотел, чтобы я отвез тебя в Бержерак.
– В Бержерак? Каким образом?
– Я поговорил с Бушпритом, братом Феликса. Он все еще лоцман. Сможет посадить тебя на рассвете на фрегат, который отвезет новости королю Фенелону.
Эма грустно улыбнулась. Конечно, это тот самый фрегат, который снарядил Тибо перед свадьбой на случай, если ей и Лисандру придется бежать.
– Бушприт… Он знает о Феликсе?
– А что он должен знать?
– Феликс погиб. Овид и Симон тоже.
Лукас надолго замолчал. Смерть Тибо заслонила гибель всех остальных. Жакар не стал торжественно хоронить убитых. В возникшей сумятице постарался уничтожить тех, кто служил Тибо и охранял их с Эмой.
Эма постучала пять раз.
– Ты здесь?
– Здесь.
– Как они поступили с Лисандром?
– Его тоже охраняют. Считают опасным свидетелем.
Эма уткнулась подбородком в одеяло. Лисандр, так же как она, слышал лай Стикса. Стикс почуял, что Тибо ковылял к водопаду. Больше мальчик ничего не мог расслышать и разглядеть.
– Нет свидетелей, Лукас. Никто не знает, что произошло. Разве что капитан…
– Его не могут найти.
Эма глубоко вздохнула.
– Я уже говорил с Лисандром, – снова заговорил Лукас. – Он изобразил приступ эпилепсии в коридоре, пена на губах и все прочее, даже я поверил. Охранники быстро доставили его ко мне. Он сказал, что поедет с тобой в Бержерак, если ты не против.
– А ты поедешь с нами?
– Я вас туда провожу. Отдам вам все деньги, что у меня остались. Их мало, но хоть что-то. А потом вернусь обратно. Не могу сидеть сложа руки, пока наш остров гибнет.
Снова послышались шаги патруля. На этот раз Лукас рассмотрел Эсме в компании двух молодцов, что лихо подкручивали усы и гордо выпячивали грудь. У нее топорщились на затылке волосы, остатки отхваченной ножницами косы, она то и дело заправляла неровные короткие пряди за уши. Значит, посыльная продолжала вести игру. Перебежчица опять сменила лагерь, предала друзей и своего короля. Чего она добивалась? Падения Жакара? Или ей просто-напросто хотелось выжить? Ведомая неким шестым чувством, Эсме вдруг обернулась в сторону Лукаса, прищурилась, широко раскрыла глаза от удивления, а потом вдруг указала своим спутникам на северное сияние. Они скрылись за углом Южного крыла, продолжая смотреть в небо.
– Ушли.
– Кто это был?
– Никто.
Эма почувствовала себя в ловушке. Не знала, как поступить, что ответить на предложение Лукаса. Да, она собиралась бежать. Думала о бегстве весь день. Но теперь, когда возникла реальная возможность, что-то не отпускало ее, причиняло боль. Эма поплотнее завернулась в одеяло.
– Послушай, Лукас… Спасибо, что держишь слово. Спасибо за…
У нее перехватило горло.
– За что?
– За все. За дружбу.
– Можно подумать, что ты прощаешься.
– Совсем нет. Я не могу уехать.
– Ты не можешь остаться, Эма, это слишком опасно.
– Во дворце не могу, зато могу на острове. Здесь Мириам. Пока она здесь, я никуда не поеду.
Лукас тяжело вздохнул. Эма рисковала жизнью из-за любви к пропавшей дочери, но он знал: если Эма что-то решила, переубедить ее невозможно. И подумал: с Бержераком или без Бержерака, он найдет способ выполнить обещание. Однако сейчас пора уходить.
– Я вернусь, – шепнул Лукас, завязывая узелок.
Еще долго после его ухода Эма сидела на парапете. Она надеялась, что прискачет белка и принесет ей орех, как Клеман после смерти. Она бы все отдала за какой-нибудь знак от Тибо. Цветок ириса зимой, лань, сбежавшая из парка, любая неожиданность – подарок ей. Но ничего не происходило. Так что же ей делать? Сердиться или всем сердцем призывать? Эма готова на то и на другое.
Вместо Тибо перед ней появился мушкетер.
– Ах вот вы где!
– А где я должна быть?
– В доме. Здесь чертовски холодно!
– С чего вдруг ты стал меня опекать?
Стражник смущенно молчал. Он повиновался приказам и сам стыдился этого, ему было нелегко.
– Да так, – пробурчал он. – Хотел убедиться, что все в порядке.
– Лучше некуда, – съязвила Эма, поднимаясь.
От ее сарказма мушкетеру стало еще хуже.
– Некуда так некуда, – пробормотал он и понес одеяло, словно шлейф, который никто никогда не будет больше за ней носить.
– Зачем меня охранять? В этом нет больше смысла.
– Как нет? Будто вы не знаете? Пока не нашли капитана Лебеля, боятся, что он и вас порешит.
Эма презрительно взглянула на мушкетера. Неужели этот дурак и вправду за нее переживал?
– Убирайся!
Спустя полчаса через ее будуар прошагали еще два стражника и встали у выхода в сад.
5
На кладбище у могилы Тибо всю ночь бдящие сменяли друг друга. Они разложили цветные фонарики вокруг могилы, часть повесили на каменную стену, часть – на склонившуюся ветку платана. Фрегат, направлявшийся в Бержерак, покинул порт на заре. Кроме печальной вести он вез в трюме еще и паромщика, что нашел мертвого короля. Больше о бедолаге никто никогда не слыхал.
Распоряжения принца достигали всех уголков дворца, но сам он оставался невидимкой, словно по-прежнему жил в подземелье. Его нельзя было неожиданно встретить, как встречали Тибо, который сам доставал себе булочки из печи, болтал с конюхом, спускался с холма, направляясь в порт. Жакар свои желания «доводил до сведения» подданных.
Сейчас он «довел до сведения», что будет короноваться вместе с королевой и поэтому этим вечером заключит брак. Тысяча дел разом свалилась на несчастного Бенуа! За сорок восемь часов столько событий: свадьба Лебеля, похороны Тибо, свадьба Жакара, коронация Жакара. Как такое осилить? А Жакар «довел до сведения», что ждет необыкновенной торжественной церемонии, на которую соберутся все сливки общества Иса и Западного леса тоже. Весь двор обязан присутствовать в самых праздничных нарядах, черный цвет отнюдь не приветствуется. Исключение – его высочество принц, что всегда одевался только в черное. Ткань особого оттенка специально заказывали и покупали за бешеные деньги.
Слуги носились как сумасшедшие, совсем сбились с ног: стелили скатерти, разворачивали ковры, размешивали соусы, составляли букеты. Самые сообразительные догадались: гоняли их неспроста, это особая тактика – Жакар не давал им возможности горевать и омрачать коронацию.
Стражник вошел к Эме, сообщил о распорядке дня и о том, что одна «знатная дама» вскоре расположится в этих покоях вместо нее.
– Вас переселяют.
– Когда?
– Сию минуту.
– Куда?
Стражник пожал плечами. Эма, не изменившись в лице, быстро обошла будуар и спальню, заглянула в ящики и решила, что ничего с собой не возьмет, как будто ей уже предстояло тайное поспешное бегство. Красное платье на ней, письмо Тибо спрятано в корсаже, осталось захватить серебряную подвеску, подаренную в день свадьбы.
Лукаса тоже выставили из дворца. И он ничего не взял с собой – лишь гитару и дорожную суму с измятой одеждой. Доктор Рикар, став главой Гильдии врачей, лишил Лукаса врачебной лицензии под предлогом, что та получена «незаконно». Лукас сбросил голубой халат, как змея сбрасывает старую кожу, и отправился искать новое пристанище.
Герцог Овсянский, сидя на чемоданах, собранных загодя, долго плакал, когда его наконец изгнали. Всякий раз, если королевству грозила опасность, он собирал вещи, но никогда не уезжал. На этот раз отъезд неизбежен. Герцог набил чемоданы дневниками, незаконченными поэмами, черновиками, шелковыми чулками, плоеными воротниками и штанами-буф. Даже сев сверху, чтобы проклясть свою горькую судьбу с большим комфортом, герцог не смог их закрыть и застегнуть. Его отчаяние достигло крайнего предела, когда вошел слуга и добродушно сообщил, что отныне гостям-иностранцам запрещено носить парики.
– А кто здесь гость-иностранец? – недоуменно спросил герцог, привыкший считать себя членом королевской семьи.
– В настоящий момент у нас только один гость, это вы.
Жакар, хоть и не удостоил ни единым взглядом поэта, воспевавшего Тибо, знал лучше всех: выглядеть смешным для герцога – смерть. Овсянский, уязвленный до глубины души, совершил самый решительный и отчаянный поступок в своей жизни. Без чемоданов и парика вышел из дворца черным ходом, пешком отправился в порт, нанял за баснословную цену мула и добрался на нем до Северного плоскогорья. (Его странствие, конечно же, зарифмовано и воспето.) Убежище он обрел в курятнике харчевни «У Марго». Хозяйка харчевни, отправившись во дворец на свадьбу племянника, Гийома Лебеля, конечно, не замедлила с возвращением, и тогда герцог Овсянский наконец-то предложил руку и сердце той, что давным-давно привлекла его взор.
Кухня дворца напоминала бойню. Жакар, живя в изгнании, питался диким чесноком и грибами, мечтая о мясном пиршестве. Праздник в честь своей коронации он обдумывал месяцами. И вот лучший в королевстве повар прибыл во дворец из Иса, размахивая меню. Мясник, колбасник, рыбник, сомелье, пирожник, кондитер, булочник, повариха и все поварята застыли с открытыми ртами. Они привыкли дорожить каждой горошинкой, каждым зернышком риса, каждой ложкой подсолнечного масла… И теперь чуть не плакали.
– Шестьдесят перепелок?!
– Найдите, где хотите!
– Торт с клубникой в ноябре?
– Ваши трудности!
– Устрицы! Лангусты! Вы же знаете, морепродукты запрещены. Из-за холеры.
– Плевать на нее!
– Рулет со свининой, медальоны с говядиной, телячьи отбивные! Да это же сплошное убийство! Колбаски, мясные розетки, паштеты…
– Не теряйте ни минуты! За дело!
Все разбежались в разные стороны добывать необходимые продукты. По части дичи и морепродуктов выхода нет: поневоле обратились к браконьерам на черном рынке. Кроме всего прочего нужно запасти как можно больше питьевой воды. Бенуа, открыв дворцовое водохранилище, загрязнил его. И если не привезут воды из порта, катастрофы не избежать. Закупки предстояли колоссальные.
Марта осталась на кухне и, чувствуя, что новый шеф-повар следил за каждым ее движением, взорвалась через пять минут.
– Вы что позабыли на моей кухне? Нечего на меня пялиться как баран на новые ворота!
– Мне приказано следить за вами.
– Я свое дело знаю!
– Поглядев на вас, сомневаюсь. Но главное не это.
– А что же?
– Безопасность.
– Что значит безопасность? Чистота?
– Нет-нет, совсем другое.
– Я что, кухню подожгу?
– Нет.
– Отравлю его высочество?
– Вот именно!
Марта сорвала с себя фартук.
– Так вот что я вам скажу, мсье повар! На этот раз ваш хозяин прав!
Она швырнула передник ему в лицо и навсегда удалилась из своей обожаемой кухни. Шеф-повар стал капитаном тонущего корабля в разгар кораблекрушения. Через полчаса он уже был сыт по горло дворцовой жизнью.
После полудня королевская карета, похожая на торт, доставила даму, о которой всем уши прожужжали. Нелегкое странствие по заснеженным дорогам привело ее в прескверное настроение, так что лакей, отворивший дверцу, сходу схлопотал пару пощечин. Викторию Доре, прибывшую в качестве будущей королевы и новой хозяйки дворца, препроводили в покои, которые только что покинула Эма. Бросив недовольный взгляд по сторонам, Виктория стянула с себя длинные перчатки и, хлеща ими всех вокруг, потребовала, чтобы стены мгновенно стали темно-синими, сад – огромным, мебель – новой, а на спинках мягких стульев появились ее гербы. У семейства Доре отродясь не было герба, но Виктория вмиг справилась с этим упущением: собственноручно нарисовала льва, символ владычества, и голубку, символ чистоты.
Слуги выслушали ее пожелания со слезами на глазах.
– Мы все поняли, госпожа.
Виктория скинула манто, крытое турецким дамастом, бросила его на кресло, а сама опустилась в другое.
– Что с моим багажом? Прибудет он или нет?
– Прибудет, госпожа. Непременно.
– Непременно и немедленно, иначе разгоню вас всех. Я столько времени ехала сюда, холод собачий! Хочу переодеться, где моя горничная?
– Едет вместе со свитой, госпожа, вот-вот прибудет…
– Вот-вот? Пошли все вон отсюда! Быстрей, пока я добрая!
Горничная влетела, задыхаясь, спешила из последних сил и тоже получила пощечину. Викторию вскоре переодели в тафту сливочного цвета, который, по ее мнению, соответствовал послеобеденному времени. Затем она приказала готовить свадебный наряд.
– Необыкновенный! Феноменальный! Чтоб великая мода Иса наконец заблистала при дворе!
Пока длились приготовления, она решила кое-кого навестить. Виктория плохо знала дворец, и приказала свите сопровождать ее. По дороге она щедро делилась своим мнением, отдавала распоряжения, указывала, где и что необходимо переменить. В каждой нише она видела собственный бюст, в каждый барельеф пусть вплетается ее герб, ее инициалы должны смотреть с замкового камня свода, ее портреты – украшать витражи, атлас заменит повсюду шерсть, золото – бронзу, и на каждом окне должен висеть лорнет, чтобы любоваться садом, не замочив ног. С самого детства Виктория мечтала побывать во дворце, о котором слышала столько рассказов. И вот теперь она в нем хозяйка, и каждый камень должен воспевать ее.
Подойдя к дубовой двери, Виктория остановилась. Эта комната ей знакома, отвратительные воспоминания! Здесь ее унизили, раздели, нашли у нее вшей. Здесь Тибо заставил ее подписать письмо, которое едва не погубило Жакара. Нет, никогда! Никогда больше она не встанет на колени ни перед кем! Все начнется с чистой страницы! Виктория распахнула дверь.
Эма сидела, выпрямившись, на единственном стуле, устремив взгляд в окно, закрытое ставнями. Ей было безразлично, кто вошел в комнату.
– Эма Беатрис Эхея Казареи! Встать!
Эма не шелохнулась.
– Поднимайся!
– Завтра, может быть, я тебе подчинюсь, – сказала Эма окну. – Но пока что ты не королева.
Виктория побелела от ярости. Что она могла сделать? Ни один волосок, ни одна нелепая кудряшка не должны упасть с головы этой женщины, так распорядился Жакар.
– Вижу, для тебя развели огонь, – прошипела Виктория. – Дали одеяло! Не поскупились. Хорошо хоть осталась без кресла и без окна. О будущем не беспокойся, все улажено. Принц тебя ценит очень высоко, уж поверь.
Виктория наклонилась к Эме так низко, что та почувствовала мятный запах у нее изо рта, и прошептала:
– Он часто думал о тебе и повторял не раз: Казареи ни в коем случае не трогать. Она нужна мне свежее розы.
Эма вздрогнула. Примерно так говорили те, что отобрали ее у мамы. Свежее розы, трогать нельзя. Они берегли ее, чтобы цену набить, и положили в карман немалую сумму, продав на рынке рабов. Виктория догадалась, что нащупала болевую точку, и обрадовалась, что заставила Эму страдать.
– До вечера, – кивнула она.
Вечер наступил неумолимо. Большинство гостей, что столпились в мозаичном дворике, пришли потому, что боялись за свою жизнь. При появлении Виктории они отшатнулись, наступая друг другу на ноги, и пропустили ее. Жакар со Стиксом уже ждали перед распахнутыми дверями Тронной залы. Как обычно, Жакар с трудом удерживался на месте и не двигался. Рукава кожаного камзола длинноваты, щеки выбриты кое-как – Манфред об этом позаботился, – но все равно принц красив и статен. Воплощенная мужественность! Его не портили ни шрамы, оставленные клинком Тибо, ни отрубленные пальцы, ни рука на перевязи. Викторию сопровождал изумленный шепот. Знаменитая диадема померкла, ее затмило умопомрачительное платье. Унизанное сверху до низу драгоценными каменьями – сапфирами, топазами, опалами, – оно стоило целое состояние. На эти деньги впору флотилию купить.
Несчастный бывший канцлер не выдержал, сдался и открыл Жакару тайну сокровищницы. Подвенечное платье прибыло из Негодии. Никто никогда не надевал его прежде. Собственно, оно и не предназначалось для модниц. Платье принадлежало одному хитроумному ювелиру, который решил обойти высокие таможенные пошлины, потому что одежда ими не облагалась. Еще больше камней, гораздо более дорогих, зашито в подкладку, так что Виктория красовалась в уловке контрабандиста.
Церемония бракосочетания прошла стремительно, по-деловому, без лишних сантиментов, прямо во дворике.
Самая красивая королевская чета за всю историю Северных стран и самая ненавистная! Когда жених и невеста обменялись кольцами, послышались жидкие аплодисменты.
– Непрекращающиеся овации, – хихикнула Виктория, – гости хлопают стоя из-за отсутствия стульев.
Насилие порождает насилие, стрела призывает стрелу. Все, что затем произошло, повергло всех в ужас. Как только аплодисменты стихли, Жакар и Стикс разом обернулись. Принц успел повалить молодую жену на мозаичный пол и отскочил в сторону как раз вовремя. В этот миг над ними просвистела стрела и вонзилась бы прямо в сердце тому, кто стоял бы здесь. Но никто не стоял, поэтому она влетела через распахнутые двери в Тронную залу и застряла в ступени помоста. Сделана из ясеня с оперением из орлиных перьев, зазубренный наконечник… Мушкетеры не успели двинуться с места, а Жакар уже грозил в сторону, откуда прилетела стрела, и кричал:
– Тебе конец, Удача!
Неожиданные слова для новобрачного, однако Жакар едва ли бредил. Кто виноват, кроме Сильвена Удачи, изготовителя стрел? Точно такой же стрелой убит и Тибо.
Пока мсье Бове, начальник стражи, провожал Викторию в Тронную залу, Жакар стоял во дворике под открытым небом, оглядывал крыши, грозил кулаком и вопил:
– Поймайте его! Приведите живым! Я сам с ним расправлюсь! Тебе конец, Удача! Тебе конец!
Бове сделал четыре резких взмаха, и мушкетеры помчались в разных направлениях. Одни растолкали гостей и вскарабкались на колонны. Другие выскочили в сад. Третьи, работая локтями, ринулись во дворец. А гости мощной волной прилива хлынули в Тронную залу и утащили за собой принца.
Сильвену Удаче хватило времени с избытком, чтобы с высокой крыши перебраться на другую, пониже, а потом по водосточной трубе спуститься на землю. Он отбросил в сторону лук и спрятался в темном углу. Его искали повсюду, только не на месте преступления… Сильвен стоял за стволом старой липы, закрыв глаза.
Найдут, тем лучше. Он не мог жить спокойно после того, как его стрела убила Тибо. Только наказав убийцу, он бы запустил маятник снова. Этим вечером он промахнулся. Жакар услыхал то, что ни одно человеческое ухо не уловило бы: свист стрелы. Но Сильвен Удача еще не сказал своего последнего слова. Теперь он преступник, его разыскивали. Уж лучше так, чем считаться трусом. Он немного еще подождал, затем полез вниз, цепляясь за скалы. Если не сломал шею, то где-то спрятался и стал ждать другого подходящего случая.
Жакар снял камзол, мокрый от пота. Можно короноваться и в одной рубашке, какая разница. Не в первый раз он нарушал традиции. И не в последний. В Тронную залу вошел в толпе подданных, что уже против всяких правил. Ему даже пришлось отступить в сторону, пропуская других вперед. В первую очередь Викторию, она перешагнула через стрелу и поднялась на помост, сияя каскадом драгоценных камней. Рука на перевязи причиняла Жакару неимоверные страдания, при каждом вздохе он будто бы глотал горящий факел. Хрип вырывался у него из груди. Мушкетерам казалось, что где-то глухо рычала собака, и они вертели головами в поисках нее.
Бове приказал обыскать каждого гостя. Мушкетеры запускали руки куда не следует, и, намеренно или нет, оскорбили многих. А вся добыча – только ершики для чистки трубок да щипчики для бровей. После коронации, что длилась целую вечность, тяжелые бронзовые двери вновь затворились. Их заперли на два оборота, как бы накладывая печать на судьбу монархов: отныне только смерть могла разлучить их с троном. Наконец-то воцарилась торжественная тишина. Вдруг ее нарушил жалобный вой. Выл Стикс. Множество ног и широких юбок вытеснили несчастного пса из Тронной залы.
– Отпереть двери! – распорядился Жакар.
Слуги застыли, не смея пошевелиться. Только что завершилась церемония, самая трагическая в истории Краеугольного Камня, чреватая многими неминуемыми последствиями. И начать ее заново невозможно!
– ОТПЕРЕТЬ НЕМЕДЛЕННО!
Слуги повиновались. Стикс ворвался внутрь и бросился к хозяину.
Нарушения церемониала вконец сбили Бенуа с толку. Он не знал, что ему теперь делать. Подавать мантию с горностаем? Или скипетр? Не помнил, кому именно поручил то и другое… На его счастье, обе назначенные персоны сами сделали шаг вперед: мсье Пико, ювелир, и мсье Инферналь, банкир. Разгневанный Жакар забрал мантию и скипетр, не дав этим господам даже вступить на ковер, ведущий к трону. Бенуа стоял последним и держал на подушке с оборками корону. Все спрашивали себя, какому несчастному грозит позор короновать чудовище. Ко всеобщему удивлению, а для многих и к разочарованию, из толпы вышел Лоран Лемуан и направился к помосту.
Лемуан был советником еще при короле Альберике. Потом он один из всех не поддался ни посулам, ни угрозам Жакара. И вот наказание: именно ему велели надеть корону на голову недостойного принца. В худший день своей жизни астроном изучил законы вдоль и поперек, ища благовидный предлог для отказа. Но законы не предусматривали отказов, как не предусматривали коронации убийц. Жакар – убийца? А где доказательства? По официальной версии, Тибо утонул. Хотя отлично плавал, был заправским моряком… Как же это случилось? Ходили слухи, что виновен Гийом Лебель. Неужели он? Беда случилась глубокой ночью вдали от дворца… Почему?
Не найдя поддержки в законодательстве, Лемуан наотрез отказался принимать участие в коронации. Тогда в обсерватории появилась Эсме и сообщила, что он больше не астроном, его изыскания публиковаться не будут, а все предыдущие работы осмеют и уничтожат коллеги.
– Тем хуже.
– Скажите, мсье Лемуан, что вы думаете о бывшей советнице Ирме Доброй?
Астроном думал о ней только самое лучшее и даже питал к ней некоторую слабость.
– Вам понравится, если она лишится своего пианино и дома тоже?
Лемуан сдался.
– Знаете, я разбил очки, у меня артрит, я такой неуклюжий!
– Ничего! Голову короля как-нибудь найдете!
Ответ Эсме подал Лемуану неплохую идею. Лемуан взял корону из рук Бенуа, поднялся на помост к трону и не только не опустился на колени перед будущим монархом, но даже головы не склонил. Из-за артрита, само собой. Он держал корону очень высоко, отсчитал семь положенных секунд и возложил ее наобум. Из-за близорукости, конечно. Корона миновала голову принца, скользнула по плечу, по бедру…
Жакар хотел выглядеть скромным, благородным и сдержанным, но под глазом забилась жилка, на виске набухла вена. Виктория гордо выпрямилась, синие отблески сапфиров заиграли на расписных сводах. Тишина в зале стала неестественной, напряженной. Кто-то не выдержал и захохотал. Лисандр, должно быть.
Лемуан не хотел рисковать ни своим телескопом, ни пианино Ирмы. В конце концов он честно выполнил поручение: подхватил корону с пола и нахлобучил ее на голову Жакара как соломенную шляпу, набекрень. Потом торопливо и неловко спустился с помоста вниз.
– Король умер, да здравствует король! – скандировала толпа, отчетливо выговаривая только первую часть речения.
Куда деваться? Вот он, стоял перед ними, новый законный король в горностаевой мантии, с короной на голове, со скипетром в руке. Начиналась новая эра, когда каждый обречен на страх с рассвета до заката.
Однако одного атрибута королевской власти принцу не хватало – кинжала, что спрятан в сапоге у Лисандра. Жакар занял трон по праву престолонаследия, но что-то вечно от него ускользало. Нет, не суждено ему стать настоящим королем!
6
Вино текло рекой, подносы ломились от угощения, бесчисленные вилки, вилочки и ножи обещали несметное число блюд. В Тронной зале яблоку было негде упасть, но впервые за всю историю королевства не пригласили работников дворцовой фермы, а большинство гостей пришли не по доброй воле.
Мсье и мадам Доре наслаждались успехом дочери и не отходили от нее ни на шаг. Мадам Доре в пышном белом гофрированном платье походила на рисовый колобок, а мсье Доре в узком камзоле – на узкую трость. Они обсуждали стоимость мрамора, ковыряли ногтем позолоту, проверяли, звенит ли хрусталь, взвешивали на руке серебряные приборы – словом, вели себя как оценщики в доме банкрота. Виктория хотела стереть родителей в порошок.
Для нее самой вечер стал крупным сражением в ходе долгой военной кампании. Она подчиняла себе королевский двор: дамам делала комплименты, строила глазки мужчинам, выставляла напоказ свой немыслимый наряд и белые ручки с идеальными ноготками, верным свидетельством постоянной праздности. Оказавшись в центре внимания, не скупилась на рассказы исключительно о себе любимой. То повышала, то понижала голос, хохотала, умилялась, восхищалась. А заодно приглядывалась к дамам, выбирая, кого возьмет к себе в свиту, потому что у любой уважающей себя королевы в будуаре толпятся дамы, готовые исполнить любой ее каприз. Виктория хотела найти послушных, но не дур, миловидных, но не красавиц, чтобы оставаться несравненной. С каждым шагом было все трудней скрывать тяжесть драгоценного платья. У нее болели плечи, спина, поясница – казалось, целое королевство навалилось на нее. Она с беспокойством поглядывала на супруга всякий раз, когда к нему подходил Бове и шептал что-то на ухо. Однако утешительных сообщение не поступало: Удачи и след простыл.
Гостей по-прежнему обносили легкими закусками. Казалось, время ужина не настанет никогда, но вот наконец королевская чета заняла свои места за богато накрытым столом, усевшись в бархатные кресла, слепящие новизной. Ужин всех поразил. Кто же оплатил такое роскошество? Нетрудно предсказать будущее по свиным рулетам: Жакар вытянет все соки из провинций, заморит голодом ремесленников, отберет последний кусок у крестьян. В Краеугольном Камне вскоре останется несколько богатых, очень богатых, и появится много бедных, совсем нищих. Соратники Жакара поднимали бокалы и лакомились всем подряд. Стикс пожирал угощение без малейшего стеснения. У остальных гостей пропал аппетит.
Лисандр набил полные карманы лакомыми кусочками для своей пустельги Сумерки, которая ждала его в парке возле пруда. Он сильно сомневался, что его пригласят на праздник, ведь ему-то праздновать нечего. Поэтому оделся в рыбацкий костюм, пропахший рыбой. Ланселот Бове, самый ценный экземпляр перебежчика, надеялся на успешную карьеру при дворе и поэтому неусыпно следил за Лисандром. Новое царствование только начиналось, приходилось пока довольствоваться малым. Неблагодарным трудом – слежкой за подростком.
Впрочем, Ланселот мог пожаловаться только на гнусный запах рыбы. Лисандр вел себя примерно, сбежать не пытался, кротко сидел на своем месте. Присматривался к новому распределению ролей. Советницы дрожали, как овечки в грозу, рассаженные врозь, по разным концам стола. Лоран Лемуан, потрясенный тем, что недавно держал в руках корону, теперь так же рассеянно ронял куски хлеба. Элизабет в подвенечном платье подносила ко рту пустую вилку.
Тех, кто с трудом прятал горе, было немало. Но еще больше оказалось других, кто вчера еще клялся именем Тибо, а сегодня лебезил перед Жакаром. Некоторые торжествовали, откровенно и искренне. Банкир Инферналь придвинулся к Жакару совсем близко, насколько ему позволял Стикс. Филипп улыбался, рот до ушей, но мяса не ел, дорожа своими новыми зубами. Доктора Рикар, Фуфелье и Плутиш с ученым видом давали советы, о которых никто не просил, и пили в три горла. Эмилия совершила невероятный подвиг: попала на праздник, куда ее родителей не пригласили! Не зря же она помогала Бенуа подстригать хвост Зодиаку, коню Эсме. Теперь она старалась понравиться Виктории миловидностью, благонравием и хорошими манерами.
Эсме болтала как ни в чем не бывало. Лисандр слышал, как она рассказывала соседке, будто волосы у нее ужасно пострадали от смолы. Соседка пообещала замолвить словечко знакомому модному парикмахеру: «Не годится вам ходить с головой как воронье гнездо!» Эсме рассмеялась и заправила светлую прядь за ухо.
И, наконец, Эма. Прямая, отстраненная, даже не взглянула в сторону Лисандра. Низложенная королева, темнокожая вдова. Ее место за столом, обращение с ней слуг – все служило унижением, свидетельствовало о том, что приближаться к ней опасно. Никто и не приближался, не смел с ней заговорить. Только один человек нарушил негласный запрет – мсье Мерлин.
Между сыром и десертом, когда гости встали из-за стола, чтобы пройтись для улучшения пищеварения, парфюмер отважно проложил себе дорогу среди будущих клиенток, всяческих значительных персон и добрался до уголка, где Эма терпеливо ждала возможности вернуться к себе в комнату.
– Ваше величество, – обратился он с низким поклоном к Эме, выговаривая отчетливо каждый слог.
Парфюмер мог позволить себе такую вольность и заговорить с бывшей королевой почтительно. При дворе его осыпали золотом, и никто не усомнился бы в его преданности короне, кому бы та ни принадлежала.
Взгляд Эмы внезапно потеплел.
– Мэтр Мерлин, – поприветствовала она его тенью улыбки, которая далась ей ценой невероятных усилий.
– Какое пышное празднество!
В похвале затаилась ирония, Эма ответила в тон:
– Удивительное!
– Хотел сообщить, что духи в вашу честь закончены.
Когда мэтр Мерлин пришел по приглашению Тибо и обнюхал Северное крыло, он пообещал Эме создать для нее особенный, необыкновенный аромат. Сегодня, исполнив обещание, он ставил под удар свою карьеру и благополучие. Эма мгновенно это сообразила. Жакар отобрал у нее все, к чему ей теперь духи? Но повод для общения с мэтром Мерлином мог пригодиться в будущем.
– Благодарю вас, мсье Мерлин. Не могли бы вы еще немного подержать духи у себя? Когда они мне понадобятся, я подам вам знак.
– Это наименьшее, что я могу для вас сделать, ваше величество.
На самом деле Мерлин мог сделать многое, очень многое. Пусть подаст знак когда угодно, в любое время. Сейчас им не стоило разговаривать слишком долго.
– Если позволите, еще два слова, ваше величество. Думаю, вы помните, что я собирался оставить ваши духи без названия. Я передумал. Название есть.
– Какое же?
– «Отвага», ваше величество!
У Эмы перехватило дыхание. Как он сказал: «Отвага! Ваше величество!» Или: «Отвага, ваше величество…»? В любом случае прозвучало ключевое слово. Парфюмер склонился, чтобы поцеловать ей руку, Эма протянула ее, не скрывая шрамов.
Увидев, что Мерлин отошел, Лисандр решил попытать счастья. Однако Ланселоту строго-настрого приказали помешать их встрече, поэтому он ловко подтолкнул Лисандра прямо к Элизабет, которую матушка не отпускала от себя ни на шаг. Зеленые глаза девушки рассеянно блуждали по сторонам. Госпожа Отой говорила без умолку, пытаясь вернуть дочь на грешную землю. Увидев Лисандра, Элизабет неожиданно пришла в себя и оживилась.
– Это ты? – воскликнула она. – Лисандр! Ты последним видел Гийома! Где он?
Лисандр боялся этого разговора, но понимал, что рано или поздно он состоится. Хотя и представить себе не мог, как тяжело говорить с Элизабет в присутствии Ланселота.
– Он был с нами, – едва слышно прошептал мальчик, чтобы только она его услыхала. – А потом… Он исчез.
– Лисандр! Но ведь все говорят неправду! Гийом не убивал Тибо. Скажи, что это ложь.
– Это ложь.
– Повтори!
– Гийом не убивал Тибо.
– Тогда где же он?
Спутанные волосы, сбившаяся фата, Элизабет походила на сумасшедшую, и все равно Лисандр надеялся, что она поймет его с полуслова.
– Мы часто играли в шахматы. Он все просчитывал на много ходов вперед.
– И что? Что ты хочешь сказать?
– Просчитал и теперь.
– То есть?
– Жакару нужен виновный. Гийом это знал. Он не мог вернуться. Может быть, спрятался в монастыре или…
Лисандр умолк, потом прибавил:
– Я знаю, он жив.
Ланселот придвинулся поближе, чтобы лучше расслышать. Никаких приказов относительно библиотекарши он не получал, но уж слишком подозрительно они перешептывались. Он потянул Лисандра за плечо, а Элизабет – за рукав.
– Я знаю, он жив, он жив, – повторяла она как одержимая. – Почему же Гийом не подал мне знак? Не пришел ко мне зверем, птицей, цветком? Я смотрела внимательно. Ни единой весточки… Ничего…
– Потому что он не умер, – резко перебил ее Лисандр.
– Думаешь, уплыл? Думаешь, он в море? Думаешь, вернется?
– Не знаю. Оставь меня в покое, Ланселот.
– Конечно, вернется, – снова заговорила Элизабет. – Мадлен все наврала со своей иголкой… Она ошиблась. У нас будет много детей. Мой муж вернется.
Не оборачиваясь, Лисандр внезапно лягнул своего стража, который вцепился ему в плечо, и тот на секунду отпрянул в сторону.
– Если он сейчас подаст тебе весть, ты окажешься в опасности, Элизабет. Он это тоже предвидел.
Элизабет уставилась безумными глазами прямо в глаза Лисандра, и тому показалось, будто в него вонзились острые ножи.
– Ты тоже все просчитываешь заранее, Лисандр? Ты тоже хорошо играешь в шахматы…
– Элизабет, – начал Лисандр, но тут Ланселот прикрыл ему рот ладонью и оттащил назад.
В эту минуту Элизабет заметила неподалеку высокую светловолосую красавицу. Нервно поправила фату, пряча растрепанные волосы, и громко сказала:
– Не зовите меня больше Элизабет. Я госпожа Лебель.
Дама обернулась и посмотрела на нее с состраданием и пренебрежением. Звон колокольчика оповестил гостей о десерте. Лисандр укусил Ланселота за руку и гневно прикрикнул:
– Говорю с кем хочу! Привыкай!
– Нет, это ты привыкай, парнишка, что от тебя все шарахаются.
Лисандр с отвращением обвел глазами залу.
– Тем лучше.
Виктория направилась к столу, и Лисандра с Ланселотом буквально вдавили в стену, освобождая ей путь. Под тяжестью драгоценного платья королева едва передвигала ноги. Она задыхалась от жары и вся покрылась красными пятнами, став похожей на далматина. Король подхватил ее здоровой рукой, оценил тяжесть платья и тут же отменил танцы. Тем более что терпеть не мог музыки.
Три десерта следовали один за другим: мороженое, профитроли и знаменитый торт с клубникой. Потом слуги внесли еще торт с новоиспеченным гербом Виктории (вообще-то наскоро перелицованный свадебный торт Лебелей). Неблаговидная деталь, но что поделать? Дальнейшее оказалось куда неблаговидней: Жакар пожаловал своих приспешников новыми титулами.
Он приобрел немало сторонников, маня баронством, графством, герцогством. Так он подкупил Морвана и Кретона, советников Альберика. Поэтому Тибо и не нашел никаких следов подкупа, – до поры до времени предатели не получали никакого вознаграждения. Они совершали низости в надежде на высокий титул вместе с плодородными землями и богатыми городами.
Жакар делил остров между перебежчиками с той же легкостью, с какой нарезали свадебный торт. В завершение церемонии новый король прочитал наизусть длинное уложение – первое из сочиненных им, – согласно которому титулованный дворянин забирал треть урожая себе, своей семье, своей челяди и прислуге. Еще треть отходила короне. Последняя треть оставалась простолюдинам, самой многочисленной части населения.
В новых законах Жакара не было ничего оригинального. Они возвращали старый жестокий уклад, который так или иначе существовал во всем мире. Погибло идеальное Северное королевство – остров Краеугольного Камня. Когда Тибо утонул в Заячьем водопаде, народ не просто потерял короля, он утратил все королевство.
7
Вечером Лисандр лег не раздеваясь. Он смотрел на созвездие Азале, которое по просьбе королевы Элоизы нарисовали на потолке для маленького принца Тибо. Звезда Мириам по-прежнему сияла в нем, а вот снаружи, в небе, в настоящем созвездии она исчезла. Лисандр достал кинжал и залюбовался игрой рубинов, оправленных в серебро, прозрачных, сияющих, безупречной огранки. Легенда гласила, что король Петр получил кинжал с рубинами на рукояти в подарок от младшего брата, уезжая в Неведомые земли. Перед тем как ступить на корабль, Петр попытался его продать, но не нашел покупателя. С тех пор кинжал всегда висел на поясе государя и переходил от отца к дочери, от матери к сыну.
Лезвие наточили незадолго до свадьбы. Ледяная сталь. Ожог воспоминания. Тибо в темноте искал, кому передать кинжал, и случайно нащупал руку Лисандра. Случай сыграл скверную шутку. Лисандру казалось, что вместе с кинжалом он получил неподъемное наследство: словно Тибо доверил ему королевство. Кому? Сироте из Бержерака? Тринадцати лет от роду, ни родни, ни денег, ни талантов. Ничего.
– Почему именно мне?
Как ни странно, Лисандр вопрошал звезду Мириам. Звезда не отвечала, и он подошел к окну, чтобы позвать Сумерку. Разглядел в темноте разноцветные фонарики, горящие на кладбище за Оленьим парком, и рощицу около часовни. Бдящие по-прежнему сменяли друг друга у могилы Тибо. Внезапно Лисандра пронзила ужасная мысль: что, если это он приносит беду своим близким? За свою недолгую жизнь он уже стольких похоронил… От боли скрутило внутренности.
Во дворце окончился праздник. Лисандр слышал скрип гравия под колесами разъезжающихся карет, стук торопливо закрывающихся ставен, несвязные речи пьяных гостей, шаги патрульных, ищущих Сильвена Удачу. Потом все стихло, кроме обычных ночных звуков: северный ветер шелестел ветвями, осторожно кралась лисица, Ланселот топтался за дверями в коридоре. Судя по всему, час поздний.
Вообще-то было уже так поздно, что лишь один Лукас остался у могилы. Он завернулся в старый плащ времен морских путешествий, сидел и смотрел на холмик свежей земли, на камень надгробия, на слишком короткую надпись. Имя, дата, и больше ничего, словно Тибо не был сыном, мужем, братом, королем. Лукас ждал: что-нибудь непременно произойдет! Хоть что-то! Король воскреснет. Или его смерть окажется розыгрышем, театральным представлением. Тибо не мог умереть. Он же молод. Он полон жизни! Лукас старался осознать происшедшее, посмотреть фактам в лицо, однако всем сердцем надеялся, что камень сейчас шевельнется, сдвинется с места, освободит короля, и тот выберется из-под земли с беззаботным смехом. Прежним, таким же, как был. Станет прохаживаться туда-обратно, уперев руку в бок, придумает нечто невероятное и непременно осуществит свой план. Живой. Настоящий. Но чем дольше Лукас перечитывал надпись на камне, тем больше смирялся с непоправимым. К глазам подступали слезы.
Он думал, что остался здесь один-одинешенек. Однако высоко над ним, в ветвях платана пряталась Эсме. Она видела, как Лукас рыдал и яростно стирал слезы, но не могла спуститься и утешить его. Два дня мучительно спорила сама с собой и в конце концов решила, что лучше всего послужит королевству, если будет по-прежнему играть роль, какую ей назначил Тибо. Завоюет доверие Жакара. Добьется прочного положения и продолжит вести двойную игру. Смертельно опасную, успешную, судьбоносную. Эсме издалека заметила Лисандра, тот шел с одеялом в руках, с пустельгой на плече. Лисандр открыл калитку, стал пробираться между могил. Эсме соскользнула с дерева за ограду и исчезла в темноте.
Лисандр молча уселся рядом с Лукасом, мельком взглянул на его покрасневшие глаза. Вытащил из кармана угощение с праздничного стола. Лукас с трудом прожевал безвкусный кусок. Пустельга мигом расправилась со всеми остальными. Сообразив, что в карманах больше ничего не осталось, вспорхнула и улетела.
– Ей грустно, у нее все птенцы разлетелись, – объяснил Лисандр, не чувствуя ни малейшей печали по этому поводу.
– Взяли и улетели накануне зимы?
– Да, взяли и улетели.
Лисандр знал, что случилось. Пока рядом суетился Феликс, птенцы олицетворяли свободу мальчика. Тщетно воспитатель заботился о чистоте, они все портили. Как бы давали понять, что попечители и защитники здесь никому не нужны. После героической смерти великана пребывание птенцов в королевских покоях утратило всякий смысл. Они это сразу почувствовали и снялись с насиженного места.
– За тобой больше не следят? – спросил Лукас, поднимаясь, чтобы размять ноги.
– Следят. Ходит один за мной по пятам день и ночь.
– Как же ты от него отделался?
– Сбежал через окно.
Лукас зажег погасшую свечу от горящей и стал бродить между могилами в раздумье. Листья старого платана падали на плиты Тибо, Амандины, Клемана, Альберика. Многие обязаны смертью Жакару. Два последних короля, отец и сын, лежали совсем близко друг от друга. Слишком близко. Едва ли полтора года прошло между двумя кончинами.
– Как думаешь, Лисандр, что он сделает?
– Кто? Тибо? Победит смерть и вернется? Не поддастся ей? Поможет нам с того света?
Лисандр вспомнил последний разговор Тибо с Блезом де Френелем. Он служил им переводчиком, поэтому знал все подробности.
– Блез дал ему совет, но я не уверен, что он ему последует.
– Какой совет?
– Отвоевать остров, призвав войска Бержерака.
Лукас снова сел.
– Отвоевать Краеугольный Камень? Но ведь…
– Тибо тогда побледнел как полотно. А потом… Кто знает? Может, он и написал Фенелону?
– Готов поспорить, написал.
Лукас уже прикидывал, сколько времени понадобится Фенелону, чтобы начать войну. Жакар долго не отправлял фрегат с вестью о смерти Альберика, зато весть о гибели Тибо разослал на следующий день. Через десять-двенадцать дней в Бержераке узнают. Самое большее, через две недели. Сейчас ноябрь, дуют встречные ветры, море бурное. Фенелон должен взвесить все за и против, собрать войска, пересечь Северное море. На все про все уйдет два-три месяца. Если Овечья бухта замерзнет, корабли не смогут причалить к берегу. Стоит ли рассчитывать на помощь извне? Вряд ли. Нужно найти врагов Жакара здесь, в королевстве. Теперь их черед уйти в тень, действовать в тайне, плести заговор. Все перевернулось с ног на голову.
– Тибо ушел, но не совсем, понимаешь? – внезапно сообщил Лисандр, натягивая на голову одеяло.
– Что ты имеешь в виду?
– У него особая связь с Эмой. Ты замечал, как между ними возникало свечение?
– Да, замечал что-то волшебное и никогда не мог понять, в чем дело.
– Вечная нерушимая связь. Я о ней знаю, потому что такая же была у дедушки с бабушкой. Величайшая редкость. Настоящее чудо.
– И что это значит?
– Пока Эма жива, Тибо будет ждать ее между мирами.
Лукас нахмурился, не доверяя услышанному.
– Ты мне не веришь, – насупился Лисандр. – Что ж, тем хуже для тебя. Вот увидишь, Тибо придет к Эме. Он не может без нее, она без него.
– Эма знает об этом?
Лисандр пожал плечами. Он пытался поговорить с Эмой, но, похоже, без большого успеха.
– Как они с ней обращаются? – спросил Лукас. – Кажется, ее куда-то переселили. Знаешь куда?
– Понятия не имею.
Лукас, съежившись, обхватил себя обеими руками. Ему было плохо и холодно.
– Просидишь здесь всю ночь, Лукас?
– Если никто больше не придет, просижу.
– Иди поспи, я останусь.
– Ты простудишься.
– Хоть ты и врач, не твоя забота.
– Я больше не врач.
– Как это?
– А так.
– И кто ты теперь?
– Никто. Просто друг.
Хотя Лисандр с головой завернулся в одеяло, у него все равно зубы стучали от холода. Лукас сразу это заметил.
– Возвращайся в тепло, Лисандр.
– Нет. Сейчас моя очередь дежурить.
– Уверен?
– На все сто.
Лукас распрямился и похлопал себя по ляжкам.
– Главное, не усни, Лисандр.
– Нет, конечно, нет.
– Справишься?
– Шел бы ты куда подальше.
Лукас улыбнулся: Лисандр всегда казался ему надежным парнем, а сейчас и подавно.
8
Равновесие Краеугольного Камня походило на букет в руке красавицы: всего один порыв ветра мог его растрепать, а Жакар налетел вихрем, сущим ураганом. Долгие годы он мечтал, каким станет его королевство, продумывал все детали будущего творения. Нелегкие годы, полные обманов, лишений, разочарований, скитаний. Теперь Жакару хотелось все разрушить до основания и заново воссоздать.
Из соображений безопасности он отменил традиционное путешествие по стране, во время которого подданные знакомились с новым государем. Он стал первым королем Краеугольного Камня, который болезненно нуждался в оружии, и парадоксальным образом первым, у кого на поясе не было кинжала с рубинами на рукояти. Его заменила великолепная сабля, подарок принца Августа Максимилиана из Ламота. Длинное кривое лезвие, украшенное вязью, острое как бритва. Жакар носил ее без ножен, чтобы всегда была на виду, устрашала, внушала уважение. Но когда сабля цеплялась за дверные косяки, он с трудом скрывал раздражение.
Первым деянием нового короля стало уничтожение Совета. Зачем советоваться с десятью болтунами, если он сам семи пядей во лбу? Жакар сможет править один, обойдется без нудных пространных рассуждений о поголовье скота, квашеной капусте, состязаниях в стрельбе из лука, школьных учебниках и смысле жизни. Он также упразднил мировых судей. Разве судопроизводство – не пустая трата времени? Жакар – воплощенное правосудие. О серьезных преступлениях будут сообщать ему лично, и он сам вынесет приговор, не подлежащий обжалованию. Ради повышения собственного престижа король приказал увеличить вдвое помост с королевским троном и водрузить над ним пурпурный балдахин, шитый золотом. Отныне вердикты государственной важности низвергнутся на подданных с высоты, изменится стиль правления, станет жестким, решительным, дерзким, под стать ему, безжалостному правителю, всемогущему тирану.
Наивный Тибо считал, что монарх обязан самоотверженно служить своему народу, забыв о собственных нуждах и амбициях. Жакар придерживался противоположного мнения: пусть народ самозабвенно служит ему, для того он и предназначен. Эго нового короля непомерно разрасталось на глазах удивленной публики. Никаких бескорыстных даров. Титулы, земли, государственные должности он сулил в обмен на поддержку, преданность, услуги и жаловал лишь достойнейшим и полезнейшим. Пусть избранные ослики бегут за морковкой, остальных он взбодрит ударами палки, для каждого найдет подходящую. Тут все средства хороши. Никаких общин и цехов, только принудительные работы. Хватит «гуманности» и потачек.
Жакар освободил всех, кого наказал Тибо. В первую очередь графа де Морвана, чей сын Брюно успешно справлялся с медведями, и барона де Кретона, подкупавшего советников Альберика. И одновременно начал охоту на тебеистов, ярых противников абсолютной монархии. Он не объявил им войну открыто, намереваясь переловить их по одному и уничтожить тайно. Для допросов и расправ Жакару срочно понадобились люди совершенно особой профессии – палачи.
Словом, король бестрепетно заявил о своих намерениях и возможностях. Отличное начало правления!
Банкир Инферналь, новоиспеченный канцлер, новоявленный герцог, следовал за Жакаром как тень, но делился с ним мудростью крайне скупо, ценя ее на вес золота. Пронзительные голубые глазки банкира прятались в глубоких глазницах, как мыши в норах, скрывая потаенные мысли. Инферналь скопил несметные богатства благодаря исключительной хитрости и прозорливости. Давняя поддержка Жакара – яркий тому пример. Банкир приметил его еще подростком и с тех пор подбадривал, наставлял, ссужал деньгами, не сомневаясь, что это выгодное капиталовложение. Жакар с детства считал себя правителем. Уверенность в высоком предназначении мать впечатала в его душу, будто выжгла клеймо каленым железом. А господин Инферналь ей помог, обращаясь к Жакару так, будто тот уже стал монархом.
Именно банкир в свое время посоветовал выкрасть карту подземелий Северного крыла из королевского архива. Он же познакомил Жакара с Викторией Доре. Он ждал его в карете на вершине скалы Френель в день возвращения из изгнания. Когда тайник в усадьбе Иса обнаружили, Жакар спрятался за фальшивой перегородкой в библиотеке Инферналя. Старания не пропали даром. В конце концов Жакар стал королем, а Инферналь – герцогом. В его владения отныне входила немалая часть Западного леса и теплые источники.
Но это еще не все. Инферналь увеличил полученную прибыль вдвое, выдав в последнюю минуту короне заем под баснословные проценты. Он не требовал никаких выплат от Тибо, зная, что дни его сочтены. Не ждал ничего от его прямой наследницы, так как принцесса исчезла. Вся тяжесть финансовой зависимости легла на плечи Жакара, поэтому банкир распоряжался им отныне по своему усмотрению. Ведь король смог бы выплатить ему лишь проценты, а долг вернуть не в силах. Инферналь посадил на трон послушного короля и прибрал к рукам всю государственную казну: никто и никогда не обладал на острове большей властью!
В настоящее время Инферналь ждал подходящего момента, чтобы выйти из тени. Но сначала хотел укрепить свои позиции, стать для Жакара абсолютно незаменимым. Чтобы его влияние не ослабевало, он оставался в столице и управлял герцогством дистанционно. Инферналь рассчитывал, что никто не осмелится выступить против Жакара, однако всего через три дня после коронации обнаружились первые признаки неповиновения.
– Досадная новость, ваше величество.
– Сильвен Удача уплыл, вы об этом? Ускользнул от нас?
– Вовсе нет, сир. Сильвен Удача не мог покинуть остров. Поиски продолжаются.
– Поймать его – прямая выгода для мушкетеров. Согласитесь, Инферналь. Иначе начальник охраны лишится своего поста. Заменю его сынком, Ланселотом. Бове-отца отправлю с глаз долой. Куда, и знать не хочу. Так что за досадная новость?
– Про кладбище. Возле могилы вашего брата постоянно сменяются бдящие. Не оставляют его ни на секунду.
Жакар все это время наслаждался своим величием в Тронной зале или обществом прекрасной Виктории. Новость застала его врасплох. Он тут же повелел оцепить кладбище, но все равно не избавился от бдящих. Инферналь сообщил, что фонарики зажжены вдоль всего берега Верной. Король приказал оседлать Игоря, красавца-коня, вороного со стальным отливом, и отправился самолично удостовериться в непослушании подданных. Сабля била его по ноге, длинные волосы лезли в глаза. Он остановился на холме, откуда видна речная долина. Оранжевые, зеленые, красные, синие огоньки мерцали на снегу, отражаясь в воде. Люди сгрудилась вокруг костра.
Жакар обернулся в поисках Инферналя. Он не пригласил его с собой, однако не сомневался, что тот где-то рядом. В самом деле, герцог отделился от отряда телохранителей и приблизился к нему.
– Безобразие! – возмущенно вопил Жакар, будто это банкир виноват во всем. – Посмотрите, что делается, Инферналь! Бдящие собрались на том самом месте, где нашли утопленника!
– По чистой случайности, сир.
– Ничего подобного! Я вам говорю, они сидят на том самом месте, где Филипп остановил телегу. Неподалеку от пристани. Откуда они узнали, где зажечь огни? Возница клялся и божился, что нашел мертвеца один. Соврал, подлец! С ним кто-то был. Кто-то еще видел тело. Кто-то еще видел стрелу. Инферналь, найди этого свидетеля и уничтожь его. Кому принадлежит эта часть реки? В каком графстве она протекает? Если это частное владение, найди хозяина, пусть подаст жалобу, и бдящие прямиком отправятся в темницу!
– Насколько мне известно, сир, эта часть реки не принадлежит никому, тут общественное владение.
– Вы ошибаетесь, и я сейчас вам это докажу. Если река не принадлежит никому, значит, она принадлежит короне. То есть королю. Иными словами, мне. Уничтожьте немедленно лагерь, разгоните их копьями, а фонари сбросьте в воду.
– Ваше величество… позвольте… Не лучше ли подослать к ним шпиона, пусть посидит среди них. Это лучший способ подобраться к главному зачинщику.
Жакар задумался, громко сопя.
– Ну, если вы настаиваете, так и быть, – уступил он.
– В любом случае наступает зима, ваше величество. Природа сама их разгонит. На берегу один из юношей поднял голову и заметил всадников, которые развернули коней, собираясь возвращаться во дворец. Это был Александр, сын паромщика. Из-за тяжелой работы у него в пятнадцать лет были широкие сутулые плечи, мускулистые руки, морщинки возле глаз. Он помогал вытаскивать из воды тело Тибо и видел стрелу в горле. Отец уехал и не вернулся. Возчик, подлец, тогда притворился, что понятия ни о чем не имеет, но паром отобрал.
– Они нас не разогнали – дурной знак, – сказал он товарищам.
– Почему?
– Подошлют ищейку.
– Что будем делать?
– Молчать. Много ли узнаешь от немого? А если кто-то чересчур разговорчив, значит, из дворца пришел.
Первым из дворца пришел Лисандр, но никто не заподозрил его в злом умысле. Все знали, как Жакар его ненавидел. Посадил под замок, переселил в другую комнату, совсем не королевскую, откуда сбежать куда труднее. Но Лисандр все равно ухитрился вылезти через окно и за неимением водосточной трубы спустился по глицинии.
Бдящие заметили: мальчик подошел к реке и что-то бросил в воду. Предмет утонул с едва слышным всхлипом.
– Что там? – спросил Александр.
– Подарок Тибо.
– А точнее?
– Ключ от королевских покоев. Они, наверное, уже его ищут.
Больше Лисандр не произнес ни слова. Его к молчанию призывать не нужно. Он смотрел в холодную воду Верной и невольно представлял себе гибель Тибо. Еще в струящихся отблесках фонариков ему мерещилась другая смерть, более давняя, смерть папы и мамы. Он не помнил их лиц, но ясно видел руки, судорожно взбивавшие пену. Отец исчез первым, мама за ним. Волны катили дальше, темно-синие, равнодушные. Какая-то незнакомая женщина крепко обняла его в переполненной спасательной шлюпке. Лисандр постарался отогнать от себя мучительное воспоминание. Слишком много покойников в его жизни. Невыносимо. Несправедливо.
Ранним утром Бенуа поспешил со всех ног в столовую для вольных ремесленников. И, как всегда, Манфред опередил его. И к тому же явился в элегантном штатском костюме, словно в насмешку над ливреей камердинера. Расположился Манфред в комнатке, куда относили остатки кушаний после застолий. Все в его положении стало двойственным и обманчивым. Начальником оказался злейший враг. Служба – хитрой уловкой. Часть столовой превратилась в рабочий кабинет, воскресный фрак – в униформу.
В общем, Манфред заново освоился во дворце, прекрасно осознавая, что незаменим среди посредственностей. Он опутывал Бенуа паутиной сомнительной помощи и незаметно вредил ему, перемежая хорошие советы плохими. Увидев запаренного Бенуа, Манфред почтительно приподнялся:
– Приветствую, господин мажордом.
– Манфред, мне нужен совет. Где найти ловкого паренька, надежного и услужливого?
– Зачем искать такого? Это вы сами, господин мажордом.
– Нет-нет, у меня для него особое поручение.
– Понимаю. И какое же поручение?
– Это тайна. Государственной важности.
Самое время подать дурной совет.
– Думаю, вам подойдет лакей баронета Отой.
– Лакей баронета Отой?
– Ну да.
Ленивый избалованный паренек отличался крайней рассеянностью. Манфред не раз собирался его уволить, но у того семья, которую нужно кормить. Он пожалел его, не прогнал и теперь поздравлял себя с предусмотрительностью. Лучшей кандидатуры для службы Филиппу и не придумаешь! Бенуа выскочил в коридор, даже не поблагодарив за совет. Вскоре лакей баронета Отой присоединился к троим бдящим, что мерзли под дождем и снегом на берегу Верной.
– Собачья погода, – поприветствовал он их.
Никто не выразил желания вступить в разговор.
– Холод жуткий, – отважно продолжил он.
Ни ответа ни привета. Лакей немного помолчал и прибавил:
– Я весь прямо заледенел.
И еще:
– Какая глупость – умереть в ноябре.
Лисандр и Александр, просидевшие на берегу всю ночь в ожидании королевской ищейки, разом обернулись к нему.
– Убирайся, – приказал Александр.
– Но я…
– Тебе здесь не рады, – отрезал Лисандр.
Доносчик натянул шапку на уши, встал и исчез в сыром мареве. Бенуа незамедлительно вновь появился в столовой, предупредив о своем появлении звоном огромной связки ключей. На плечи наброшен плащ, скрепленный у ворота золотой цепочкой и подбитый кроличьим мехом, окрашенным в красный цвет. Такой впору носить зимой, в лютую стужу, но Бенуа так гордился им, что носил во дворце, обливаясь потом.
– Манфред!
– Господин мажордом!
– Они его выгнали.
– Не может быть!
– Что теперь посоветуешь?
– Отправьте Мадлен.
– Мадлен?
– Вот именно. Простодушная, доверчивая, в трауре. К тому же хорошенькая. Кто в здравом уме посмеет ее прогнать?
Бенуа нервно покрутил головой, свыкаясь с новой мыслью, как сомелье – с неведомым вином. Затем поправил плащ, который так и норовил соскользнуть, развернулся и исчез.
Он уже успел разжаловать Мадлен в горничные, а она терпеть не могла уборку и пыль, поэтому очень обрадовалась возможности прогуляться на берег реки. Славная, добродушная, в шерстяном чепце и в трех шалях, она ни у кого не вызвала подозрений. Запомнила лица, вызнала имена – все как велел Бенуа. И по указанию Манфреда положила список в японскую вазу во время уборки. Ранним утром, пока господа еще спали, Манфред забрал листок, прочитал и запомнил список, потом уничтожил его, а сам написал другой. Левой рукой, чтобы Бенуа не узнал его каллиграфический почерк. Упомянул недовольных, что были Жакару известны, прибавил несколько имен королевских приближенных и мушкетеров, чтобы спутать карты, а кого-то просто-напросто выдумал. Отличный розыгрыш! Новый список ждал Мадлен в переговорной вазе. Имени Александра в нем так и не появилось. Сын паромщика, один из троих, что видели стрелу в горле Тибо, потихоньку открывал эту тайну другим, и никто ему не мешал.
Наконец Жакар до того озлобился, что решил отправить бдящих в тюрьму безо всяких списков.
– Их заберут сегодня вечером, Инферналь, всех, кого схватят на берегу!
– Вашему трону опасность не угрожает, – возразил герцог, поскольку всерьез боялся подобных выходок. – Никто не может его отнять, других претендентов нет. Вы полноправный единовластный правитель. По моему скромному мнению, не стоит показывать подданным, до какой степени вас уязвляют их дерзости.
– Вы считаете, Инферналь, что они меня уязвляют?
– Возможно, я подобрал неверное слово, ваше величество.
– Вот-вот, следите за языком. Я непоколебим и невозмутим – вот точные определения.
Инферналь с трудом перевел дух. Никто никогда, даже супруга, не позволял себе говорить с ним подобным тоном. Жакар успел позабыть, кому обязан короной. Если дело пойдет так и дальше, король в скором времени сошлет его в лесное герцогство. Инферналь понял, что пришло время жестко напомнить о том, у кого в руках реальная власть.
– Раз вы непоколебимы, сир, у меня есть для вас еще одно сообщение.
– О чем же?
– Относительно казны.
– Вы нашли сокровище в пустых сундуках моего брата, канцлер?
– Нечто противоположное, ваше величество. Вот что я нашел.
Инферналь достал из внутреннего кармана пергамент, с которым никогда не расставался. Жакар встряхнул его, разворачивая. Прочитал, перечитал, перечитал еще раз. Лиловая вена на виске набухла. Он смял пергамент рукой в перчатке и бросил комок Стиксу между лап.
– Что это за гадость, Инферналь?
– Не гадость, а заемное письмо, оформленное по всем правилам, ваше величество.
– ЗАЕМ, Инферналь? На какую СУММУ?!
– Она обозначена в письме, сир, – спокойно ответил банкир, словно разъяснял правила обычному клиенту.
Жакар резко соскочил с трона, угрожающе приблизился к Инферналю вплотную.
– Представьте, я умею читать. Но я хотел услышать сумму из ваших собственных уст.
Банкир назвал невероятное число. Король взревел, пес залаял, один банкир сохранял полнейшее спокойствие.
– А теперь обсудим факты, Инферналь, – произнес Жакар, вновь усевшись на трон. – Вы передали эти деньги моему брату, не позаботившись о том, чтобы он вернул вам долг при жизни. Причем эту жизнь вы всячески старались сократить. Теперь он умер, вы взыскиваете долг, процентная ставка неуклонно растет. Иными словами, королевская казна переходит в вашу собственность. Вы фактический владелец острова и держите меня под жестким контролем. Я вас правильно понял, Инферналь? Я прав?
– Вы правы только отчасти, ваше величество, – солгал банкир. – Мы с вами в одной лодке, и у нас общие цели.
– Это так, Инферналь. Действительно. Идеальное взаимопонимание во всем, не так ли? Как только возникают разногласия, вы мне суете под нос это письмо, чтобы лишний раз подтвердить вашу правоту.
Стикс оказался в опасной близости от бархатной штанины. Жакар его не остановил. Инферналь отступил, пес зарычал.
– Вы можете мне доверять, ваше величество, я доказал вам свою преданность.
– Доказали, не спорю. Браво, Инферналь, брависсимо, мастерский ход. Но вы мне за это дорого заплатите, можете не сомневаться.
Жакар поудобнее уселся, а банкир подумал: «Нет, это вы мне заплатите, ваше величество!» И тут Жакар ударил скипетром в пол.
– Чем вы занимались, Инферналь, чтобы накопить подобное богатство?! Здесь, в королевстве Краеугольного Камня, где богатство запрещено со дня основания!
Инферналь вздернул бородку, скрывая самодовольную улыбку. И машинально погладил изумруд в перстне на большом пальце. Перстень он прихватил накануне из хранящихся в казне заграничных сокровищ. Вопрос его не смутил, он гордился тем, что создал свою империю, не нарушая закона. Жакар, придя к власти, изменил этот закон, развязал ему руки, и теперь банкир мог обогащаться до бесконечности любыми способами.
– Все по закону, государь. Мои бухгалтерские книги подтвердят, что каждый грош заработан честно. Могу предоставить их в ваше распоряжение, когда вам будет угодно.
– Потому что я до смерти хочу копаться в ваших цифрах, а других дел у меня нет? Вы так считаете?
На лбу у Жакара выступили капли пота. Инферналь знал, что выиграл партию. Он наклонился, чтобы поднять драгоценный комочек пергамента. Стикс зарычал ему в лицо оскаленной пастью в пене.
– Прошу вас, сир, отзовите собаку. Намордник ей бы не помешал.
Жакар нахмурился.
– Пусть каждый отзовет свою, Инферналь.
Он указал на смятый пергамент.
– Вот ваша, а вот моя.
– В любом случае нам лучше оставаться друзьями, ваше величество, – любезно заключил канцлер.
Жакар стиснул зубы, он был в ярости от того, что его загнали в угол. Ему страстно хотелось увидеть, как голова Инферналя покатится к его ногам, но следовало найти другой способ с ним расправиться. Например, вычистить двор сверху донизу, произвести дезинфекцию.
Кое-кто досадил Жакару особенно сильно. Человек, безусловно, полезный, но крайне ненадежный.
9
Эсме прибежала на кухню, чтобы передать новые распоряжения относительно диеты Филиппа, баронета Отой. Она носилась с поручениями из одного крыла в другое, но не выходила за порог. На кухне кипела работа, как на заводе, Эсме не понравилось, что нельзя спокойно посидеть у огня, напечь каштанов, вкусно перекусить у края длинного почерневшего стола. Выполнив поручение, она с удовольствием отправилась к себе. Но в комнате ее ждал зловещий сюрприз.
С потолка спускалась петля.
Смысл послания предельно ясен. Ее разоблачили и хотят повесить. Как ни странно, Эсме не испугалась, а пришла в ярость. Отвязала веревку и выбросила в окно. На ощупь веревка напоминала что-то знакомое. До того родное, что она не поленилась, высунулась в окно и еще раз потрогала ее. Вот чудовища: сплели веревку из конского волоса. Из хвоста обожаемого Зодиака.
Что же делать? Эсме не раздеваясь вытянулась на кровати и глубоко задумалась. Проходил час за часом, и она решила, что умрет со скуки раньше, чем ее повесят. Уже стемнело, когда ей под дверь просунули записку: «Ягод нес черепом воин слуга. На мысе Маяка в одиннадцать часов вечера».
Вот оно что! Все из-за того проклятого письма! Она разыграла великую комедию и оступилась всего один раз… Когда Эсме предала Тибо, Бенуа нанял ее, потому что изнемогал от обилия переписки. Зная, что перебежчики – люди ненадежные, он проверял каждый ее шаг. Она прошла все испытания, кроме одного: в тот злосчастный день двадцать одно письмо передала, а двадцать второе подделала… Настоящее случайно сгорело, и она написала другое в придорожной харчевне. До сих пор, похоже, никто не хватился, но теперь подделка выплыла наружу. Как же ей оправдаться? Нужно придумать складную историю, авось сойдет за правду.
В одиннадцать часов ночи мыс Маяка – место пустынное, продуваемое всеми ветрами, подходящее для убийства. Достаточно одного толчка, чтоб предательница полетела вниз, разбилась о скалы и исчезла в пене бушующего моря. Эсме собрала все мужество, чтобы шаг за шагом продвигаться вперед. И потихоньку повторяла про себя новую выдумку. Впереди желтый луч обшаривал ночь. Среди брызг и ветра темнел человеческий силуэт.
Инферналь собственной персоной.
Эсме остановилась в нескольких шагах от него. И он сразу пронзил ее насквозь ехидным взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок, поглаживая перстень с изумрудом. Эсме из вежливости подождала, чтобы он заговорил первым. Но он молчал и потихоньку придвигался так, чтоб было удобней ее столкнуть. Молчание давило все ощутимее. Эсме не выдержала и крикнула:
– Господин герцог, я…
– Тише, тише, – оборвал он ее едва слышно из-за шума волн.
И снова нависло молчание, потом герцог перешел прямо к делу.
– То письмо. Подделано. С какой целью?
– Потому что… – начала она быстро-быстро, но он снова прервал ее.
– Я сам скажу почему. Ты наудачу выбрала письмо, прочитала его и испортила, открывая. Потом, боясь наказания, написала другое.
– Я…
– Тише, я еще не закончил. Куда отправлено письмо? В провинцию Западного леса. Кто адресат? Вот невезенье! Не кто иной, как я. Я проходил курс лечения на горячих источниках, туда мне его принесли. Я получил послание. Без печати. Совсем на другой бумаге, отличной от той, что служила нам опознавательным знаком. Заметь, я проявляю доброту и терпение. Другой враз испепелил бы тебя. Другой, но не я. Не господин Инферналь.
Он поднес перстень к губам, словно собирался проглотить изумруд.
– Говори. Теперь твоя очередь, – закончил он. – Но не бросай слов на ветер.
– Я подделала письмо, это правда.
Инферналь воздел глаза к небу.
– Факт говорит сам за себя.
– Да, факт говорит, но причина была иная. Совсем не та, о какой вы подумали, господин Инферналь.
Герцог со скептическим презрительным видом сделал еще небольшой шажок. Он словно бы танцевал с Эсме, стараясь, чтобы она все время стояла спиной к пропасти.
– Из столицы в Западный лес я поехала короткой дорогой, – продолжала Эсме торопливо, – быстрей на полчаса, но если попадешь в колючие заросли – беда! Можно застрять навсегда, такие они густые. У моей лошади живого места не осталось, так ее ободрали колючки. Я не могла ехать дальше.
Инферналь внимательно слушал Эсме. И обратил особое внимание на израненную лошадь, потому что знал точно, в какой харчевне останавливалась Эсме и в каком состоянии был Зодиак. Еще он знал, что Эсме отдала золотую монету за жалкий клочок бумаги и каплю чернил. Инферналь молчал до поры до времени, не сомневаясь, что уличит ее во лжи.
– И что же? Пока что я не услышал никаких объяснений.
– Я спешилась, привязала лошадь и влезла на дерево. Хотела посмотреть сверху, куда лучше ехать. Увидела три пути. Спустилась и проверила адреса на письмах, решая, какую дорогу выбрать.
– И?
– Я держала в руках ваше письмо, господин герцог, и тут выскочил кабан и испугал моего коня. Зодиак встал на дыбы, я выронила письмо, а на кабана заорала. Они ведь трусы, вы же знаете. Кабан убежал, а Зодиак затоптал ваше письмо. Невезенье, как вы изволили заметить. Прочитать все равно невозможно, я не могла вам передать грязные клочки.
– И?
– Я остановилась переночевать в харчевне, купила бумагу, чернила и, как сумела, переписала письмо. Клянусь, никому его не показывала. И сама не поняла ни слова. Конечно, у меня нет печати. И почерк скверный.
– Прескверный.
Герцог Инферналь впился взглядом в глаза Эсме, словно хотел влезть к ней в душу. Но говорила она, как всегда, прямо и без затей. Врать оказалось проще, чем она думала. Инферналь пытался что-то прочесть в выражении ее глаз, однако не нашел ни желания понравиться, ни корысти, ни страха, что отражались в глазах большинства людей. Обветренное лицо и открытый взгляд вызывали доверие.
– А что с волосами? – спросил он, немного помолчав.
– Я их испортила, господин герцог, когда влезла на дерево. Слиплись от смолы, не смогла расчесать даже конским гребнем.
Вот на этой лжи ее можно поймать. Эсме понятия не имела, что стало с ее косой после разговора с Тибо. На ее счастье, Лукас не сводил с нее глаз все время, а косу честно сжег.
Инферналь снова покусал изумруд, затем вынес вердикт.
– Что ж, оставайся пока во дворце, развози письма. Самые обычные, без подвоха. А там видно будет. Если дорожишь работой, доставляй быстро. Если дорожишь здоровьем, держи язык за зубами. Если дорожишь родней, не бунтуй против короля.
Эсме согласно кивала при каждом «если».
– Ты меня поняла?
– Я все отлично поняла, господин герцог, честное слово.
– Тогда пошла вон.
Эсме пустилась в обратный путь, а герцог Инферналь долго еще стоял и смотрел на бурлящее море, неспокойное, как народ в королевстве.
10
Лукас после того, как его изгнали из дворца, нашел приют у Бланш, бывшей советницы, у которой жил когда-то во время холеры. Бланш страдала хроническим ларингитом и очень обрадовалась, что теперь у нее есть собственный врач, всегда готовый помочь. Поселила она у себя и Гвендолен Дорек с мужем-адмиралом. Гвендолен не хотела возвращаться в Ис, «источник разврата и разложения», как она говорила. А что ей делать в Западном лесу, раз Совет распущен?
Дом Бланш стоял на холме, возвышаясь над деревней, к нему вела длинная желтая лестница. Лукас часами сидел возле заиндевевшего окна, вглядываясь в горизонт. Он ждал: вдруг появится флот Фенелона. Но флот не мог приплыть так быстро. А если все замерзнет, то не сможет причалить к берегу. Лукаса тревожило положение Эмы. Днем, а иногда и ночью он подходил к дворцу в надежде поговорить с ней. И всякий раз стража его прогоняла. Пока что ему ни разу не удалось пройти под аркой или заглянуть через ограду в сад. В бока ему впивались острия мечей, на него лился поток ругательств.
Лукас расспрашивал о ней всех и каждого, но после коронации никто ее больше не видел. Лисандр по-прежнему умудрялся сбегать из дворца. Он утверждал, что даже Манфреду неизвестно, что с Эмой. Держат ли ее под замком? Во дворце или где-то еще? Зачем? По какой причине?
Лукас воображал худшее, не подозревая, что реальность часто превосходит самые смелые фантазии. Истина начала вырисовываться после того, как судно из Ламота встало на якорь в Овечьей бухте, освещенной бледным зимним солнцем. На борту судна находился низенький смуглый человечек с напомаженными черными волосами и тонкими усиками над узкой полоской рта. В паспорте он значился как Доминго Рохас Торрес, торговец кофе. У него было мало багажа и еще меньше товара. В чемодане немного одежды, старинная цепь и кое-какие бумаги.
Судну, на котором путешествовал Рохас, пришлось бросить якорь посреди бухты, дожидаясь, пока разгрузят прибывшую из Бержерака каравеллу со съестными припасами. Каравелла из Бержерака встретилась в пути с фрегатом из Краеугольного Камня с приспущенным флагом. Экипаж, столпившийся на палубе, не поверил собственным глазам. Слухи о голоде на острове ходили давно, неслучайно же они закупали кур и питьевую воду. Поговаривали еще, что Альберик умер не своей смертью. А теперь вдруг спущенный флаг. Неужели умер король Тибо? Похоже, судьба и впрямь ополчилась против несчастного булыжника.
Согласно обычаю, моряки низко опустили головы, прижав руку к сердцу. Только один пассажир по-прежнему держал нос по ветру, а руки за спиной. Он поздно вышел на палубу. Поздно? Да нет. Он всегда успевал вовремя. Мысли у него в голове сверкали молниями. Он видел каждую деталь так же отчетливо, как целое, – редкая способность и очень востребованная. Прозвище у него Наймит, и свои услуги он ценил высоко. Заключив сделку с одними, мог без зазрения совести мгновенно перейти к другим, то есть в стан врага, будто кошка, которая отправилась позавтракать к соседям. Он странствовал по всему миру и, если происходило нечто значительное, говорил с полным правом: «Без меня там не обошлось».
Как ни странно, у Наймита совершенно не росла борода. Кожа гладкая, золотистая, глаза желтого цвета, а длинные темные волосы он расчесывал на прямой пробор и заправлял за уши. Паспорта при нем не было, он считался частью посылки короля Фенелона. Старый король, получив письмо от Тибо, так встревожился, что решил не дожидаться худшего, а тихо-мирно нанять и отправить на остров Наймита в качестве превентивной меры.
Разгрузившись, каравелла из Бержерака уступила место судну из Ламота, и оно пришвартовалось к берегу. Рохас поселился в портовой гостинице и стал ждать связного. Говорил он с таким акцентом, что трактирщик трижды просил его повторить свою просьбу. Рохас злился и сыпал ругательствами на родном языке. Наконец хозяин уразумел, о ком говорил Рохас:
– Так вам нужен не я, вам нужен король!
Рохас рассмеялся пренеприятным смехом, обнажив черные корешки зубов – свидетельство страсти к сигарам. Трактирщик с очень серьезным видом огляделся по сторонам и тихо сказал:
– Ничего смешного, мсье Рохас. Король Жакар запретил смеяться.
Король Жакар? Торговец кофе сделал три шага назад, два вперед и пригладил усики. Судно из Ламота не встретило фрегат со спущенным флагом, поэтому он не знал о смерти своего заклятого врага и сейчас чуть ли не завопил от счастья. Трактирщику он показался крайне подозрительным типом.
– На главной набережной вас ждет карета. До свидания, мсье Рохас.
Дверцы кареты были гостеприимно распахнуты. Поднявшись, Рохас с удивлением увидел Наймита, что удобно расположился на лучшей банкетке. Посланец Фенелона попросил доставить его во дворец с такой любезностью, что королевскую карету тут же предоставили в его распоряжение. И вот его сиятельство и наглый проходимец вместе отправились во дворец.
Жакар ждал одного и ничего не знал о другом. Он тепло принял Доминго Рохаса Торреса и поздравил его со скорым прибытием. Стикс лаял как сумасшедший, и Жакар шлепком заставил его умолкнуть.
– Псевдоним нам больше не нужен, – с усмешкой сказал король. – Я позаботился о вашем тайном приезде, желая публично унизить брата, но теперь он жует корни одуванчиков, а я принимаю, кого пожелаю. Объявлю о вас, назвав ваше настоящее имя, а пока что будем называть вас торговцем кофе, так удобнее.
– Благодарю вас, ваше величество, – поклонился иноземец.
«Р» катались у него во рту, будто камешки.
– В самом скором времени вы получите то, за чем приехали. Откровенно говоря, я мечтаю избавиться от этой обузы.
– Когда, сир?
– Завтра.
– Ах, сир! Хорошо, сир. Очень хорошо!
«Торговец кофе» потер руки, а потом торжественно взялся за тугой кошелек, висящий на поясе. Все золотые монеты в нем предназначались Жакару. Вручив их королю, Рохас в сопровождении слуг отправился в отведенную ему комнату. При короле Тибо здесь жил Лисандр. Но теперь ее заново перекрасили, очевидно, в честь гостя. Вместо созвездия Азале на потолке реяли херувимы с гербом Виктории в руках.
Едва Рохас удалился из Тронной залы, как в ней появился маленький человечек, одетый в короткую курточку с рукавами-буф, в большом берете, съезжавшем на уши, похожий на бассета. Звали его Аристотель, он служил посредником между королем Жакаром и его подданными. Жакар поручил ему ограничить число аудиенций, иными словами, всем отказывать. Так что в Тронной зале Аристотель появлялся крайне редко.
– Что тебе понадобилось, Аристотель, вестник бед?
– Ваше величество, к вам посланник из Бержерака, который прибыл сегодня утром.
– Сегодня утром? Из Бержерака? Но после подачи прошения мы принимаем только через две-три недели!
– Его доводы крайне убедительны, – сообщил Аристотель и слегка покраснел, поскольку Наймит заплатил ему.
Жакар взглянул недоверчиво.
– Так он здесь? Ждет за дверью? Пускай войдет, и мы с этим покончим. Я отправлю его туда, откуда он прибыл, не успеет он и рта раскрыть.
Наймит легко и непринужденно вошел в Тронную залу, словно жил во дворце с рожденья и младенцем играл на помосте. Где бы этот человек ни появился, он повсюду был дома. Даже Стикс на него не залаял.
– Ваше величество, – Наймит приветливо улыбнулся, – для меня такая честь…
– Для начала я хотел бы узнать, кто вы такой.
– Наймит. Так меня прозвали.
– Были основания? – подозрительно спросил Инферналь.
– Это уж как вы сами решите, господин… Господин?
– Герцог Инферналь, канцлер его величества короля.
– Господин герцог.
Наймит поклонился почтительно, но без угодливости. Каждое движение – результат точного расчета.
– Какова цель вашего визита? – сухо осведомился Жакар.
Лицо Наймита приняло простодушное наивное выражение. Искренность иной раз – наилучший выбор.
– Король Фенелон отправил меня сюда, чтобы помочь вашему брату бороться с вами, сир.
Жакар чуть не выронил скипетр. Ну и наглец!
– Я опоздал и не в силах выполнить его поручение, – продолжал Наймит. – Зато могу очень вовремя предложить вам свои услуги.
– Услуги… Вы служите Фенелону или мне?
– Я всегда служу тому, кто мне платит, сир.
– Одно слово, наймит, – вставил Инферналь.
– Именно так, господин герцог, – учтиво поклонился иноземец.
Жакар вертел в руках скипетр. Он прекрасно понимал, что в настоящий момент неплохо приобрести ловкого помощника. Инферналю он многим обязан, но тот опасен. Король еще не оправился от удара, нанесенного известием о чудовищном долге. Отныне он не сомневался, что банкир пустил прочные корни во дворце и таился в тени трона, чтобы его занять. В отместку Жакар нарочно мучил канцлера, никогда не разрешая ему сидеть в своем присутствии. Брал его на износ. Инферналь простаивал долгие часы перед королем, которого сам же и возвел на престол.
– Поживите пока что в портовой гостинице, господин Наймит, – распорядился Жакар. – Вам сообщат о моем решении.
Наймит поклонился в последний раз и ушел чрезвычайно довольный. Он внимательно рассмотрел герцога Инферналя, заметил его враждебность, отсутствие кресла, ощутимую напряженность в отношениях короля и канцлера и мгновенно понял, что дело в шляпе. Он необходим королю.
А Бенуа во дворце тем временем находился в полной растерянности: гостя отрекомендовали как торговца кофе и распорядились открыть для него королевские покои. Кто же это такой на самом деле? Бенуа поспешил в столовую, куда устремлялся по двадцать раз на дню.
– Малаке дель Пуэнте Саез? Это еще кто? – удивился Манфред, застигнутый врасплох.
– Вот я тебя и спрашиваю: кто он такой?
– А можно на него взглянуть?
– Он загорает в одной из оранжерей. Похоже, ему каждый день нужна солнечная ванна.
– Так я взгляну одним глазком?
Бенуа высокомерно поджал губы. Он предпочитал, чтобы консультант сидел в своем углу. Ему не нравилось, что Манфред станет разгуливать по дворцу.
– Можно, так и быть, – нехотя процедил он, поскольку нуждался в сведениях о госте.
– Спасибо, – смиренно поблагодарил Манфред.
Он был счастлив, что сможет размять ноги, и тут же вышел из столовой. Не спеша заглянул во все уголки, разведал, что делалось во дворце. Над мозаичным двориком больше не синело небо. Жакар, чтобы не бояться выстрела в спину всякий раз, когда он направлялся в Тронную залу, приказал натянуть прочную парусину с одной крыши на другую. «Вечный страх – плата за беззаконный путь к трону», – подумал Манфред. Повсюду он замечал вмешательство Виктории. Ее нелепый герб, словно вредоносная плесень, уродовал стены, мебель и потолки. Королева успела занять множество помещений, теперь у нее появились особые будуары для каждого времени года, для каждого часа дня. Галерея мраморных статуй превратилась в летнюю гостиную, бывший зал Совета – в гардеробную.
Целые полчища ремесленников трудились над украшением дворца. Коридоры завалены гобеленами, заставлены козетками, столиками, комодами и всяческими мелочами, без которых не обойтись уважающей себя светской даме. В конце концов Манфред самым коротким путем добрался до обсерватории: он решил сверху понаблюдать за таинственным торговцем кофе, а заодно как следует оглядеться.
– Манфред! – обрадовался Лоран Лемуан, увидев бывшего мажордома у своих дверей.
На Лемуане сияли новенькие очки, прибывшие из Бержерака вместе с Наймитом, мукой, рисом и орехами. Астроном попытался неуклюже обнять Манфреда.
– Редко увидишь друга в наши-то времена!..
Две недели тому назад Манфред счел бы такое проявление чувств неуместным. Но сегодня оно подействовало на него успокаивающе.
– Не то слово, мсье Лемуан.
– Называйте меня Лоран. Мы же с вами товарищи по несчастью.
– Это только так кажется. Вы по-прежнему на высоте, а я в двух шагах от выхода.
– Позаботьтесь, чтобы шагов стало не два, а хотя бы три.
– Стараюсь изо всех сил, уж поверьте. Сейчас буду краток – хотел бы одолжить ваш телескоп, чтобы кое-что выяснить.
– Прошу вас! Не стесняйтесь.
Манфред уже приложил глаз к окуляру.
– Ну и ну! Он же голышом!
– Кто?
– Мерзкий тип!
– Кто?
– И к тому же пьет! Что-то крепкое перед обедом!
– Да вы о ком?
– Малаке дель Пуэнте Саез. Это имя вам что-нибудь говорит?
– Нет, абсолютно ничего.
– Так я и думал.
Манфред выпрямился и одернул на себе фрак.
– Судя по имени и усам, – произнес он, – Малаке – южанин. Наша последняя встреча с тропиками – роковое путешествие «Изабеллы», так что спрошу у Лисандра. А вы, случайно, не собираетесь прогуляться в порт, Лоран? Меня теперь не выпускают из столовой. Возможно, этого типа знает Корбьер. Если у вас хватит духа, поинтересуйтесь у адмирала Дорека. Кто знает, а вдруг?
– У адмирала Дорека, Манфред? Адмирал хранит только светлые воспоминания. О смерти Тибо ему приходится все время напоминать. Ни об одной неприятной встрече он ни за что не вспомнит.
– Выбор у нас невелик. Нет Овида, Феликса, даже капитана Лебеля… Мы осиротели, Лоран, по-настоящему осиротели. Этот голыш едва ли приехал к нам с добрыми намерениями, – сказал Манфред и вновь склонился к окуляру. – Готов поклясться, он злодей! Садовник делает вид, что его не замечает. А полезнее было бы к нему присмотреться. Нет, от такого гостя жди беды. Вот бы с ним случился солнечный удар! В ноябре? Нет, напрасные мечты.
– Есть еще королева Эма. Можно у нее спросить.
– Для этого нужно сначала ее найти.
– Отлично, Манфред! Я вам сразу скажу, где она. Смотрите!
Астроном повернул телескоп в сторону Восточного крыла – туда, где над четвертым этажом возвышалась декоративная башенка.
– Не вижу ничего интересного, – сообщил Манфред. – Все ставни заперты.
– Вот именно.
– Действительно, вы правы, это странно. В замке еще никогда не был закрыт весь этаж целиком.
– А я что говорю? Понаблюдайте-ка за ставнями башенки. Ничего не замечаете?
– Да, да, да… Две планки на ставнях обуглены, одна сломана.
– Точно. Эма хотела сбежать, но заметьте, – заключил Лемуан, снова надевая очки, – с четвертого этажа не сбежишь.
– Думается, у нее это не первое бегство…
– Кто это вам сказал?
– Интуиция.
Манфред выпрямился. И показался даже выше, чем всегда. Одернул один рукав, потом второй, стряхнул пылинки тыльной стороной ладони.
– Немедля иду туда.
– Не стоит, Манфред. Я проходил мимо утром, там у дверей пятеро свекольников.
Мушкетеров продолжали называть «свекольниками», несмотря на новые красивые ярко-красные мундиры, в которые их нарядил Жакар, и на пуговицы с собаками вместо лисичек.
– Дверь охраняется? По какому праву?
– По праву, мой дорогой… Этого понятия больше не существует.
Старик-астроном помолчал, внимательно разглядывая собственные шнурки и изумляясь отличному качеству новых очков.
– Знаете, я слышал, как она напевала, – снова заговорил он. – Да, напевала, а потом заплакала. Свекольники приказали мне уходить, и я, как вы догадываетесь, сразу ушел. А Эма принялась колотить в дверь и кричать. Звала Тибо. Просила, чтобы он пришел за ней. Думаю, они закрыли целый этаж из-за ее криков. Она не в себе, Манфред, она не в состоянии сейчас бежать.
– Расскажите об этом Корбьеру. Он должен знать. Нужно ей помочь.
– Главное – понять, что задумал Жакар. Ваш торговец кофе… Королева Эма тоже с юга. Верно?
Манфред прикрыл глаза.
– Да. Она издалека. Очень-очень издалека, я думаю. А что касается нас… До скорой встречи, Лоран.
Манфред вернулся в столовую и целый день ждал новостей. Вообще-то он должен был прятаться в кладовую, как только слуги приходили за приборами для ужина, так как Бенуа не желал, чтобы Манфред общался с прислугой. Но тот все перебирал какие-то мелочи, не торопился уйти и надеялся хоть что-то выведать. Один из слуг как раз пожаловался: они опять сбились с ног, еще один торжественный прием. В честь восстановления справедливости, воссоединения – что-то такое.
– И когда же? – спросил другой, раскладывая ножи на равном расстоянии.
– Завтра.
– Надо же. Воссоединение, говоришь? Что за ерунда?
– По слухам, всех ждет величайший сюрприз, – ответил другой, проверяя на свет чистоту хрустального бокала.
– Вообще-то все эти торжества меня измотали.
– Меня тоже. А ты слыхал, что говорят о новом госте?
– Нет. О каком?
– Чудаковатом. Жерар, новый лакей, отнес ему завтрак в королевские покои, а тот его встретил нагишом. Размахивает петушком, собой гордится.
– Есть чем гордиться?
– Жерар сказал: нечем.
– Ну и Жерару вроде бы нечем.
– Да мы не про Жерара говорим. Согласись, это странно!
– Думаешь, извращенец?
– Похоже на то!
Манфред не пожалел, что задержался, однако удивился, что слуги так свободно болтают между собой. Напрасно он их приучал к скромности столько лет! Или они болтают нарочно, чтобы сообщить ему новости? Бенуа помешал, как всегда, – явился проверять, хорошо ли накрыт стол. С небольшим пакетом под мышкой.
– Молчать, трепачи! Ты еще здесь, Манфред?
– Уже давно ушел.
– Поторопись. Но раз уж ты здесь, – Бенуа протянул пакет Манфреду. – Это для капитана Лебеля, у меня ни секунды свободной. Раз капитана нет, отнеси его жене.
Манфред, как обычно, покорно кивнул, хотя не очень-то ему хотелось оказаться лицом к лицу с госпожой Лебель. Болтали, что бедняжка повредилась в уме. Они с матерью жили в сторожке, и госпожа Отой постоянно уговаривала дочь вернуться домой, в провинцию.
Манфред пересек широкую лужайку, слушая, как ледок потрескивал под ногами. Стемнело рано, и большое чистое окно сторожки светилось уютным оранжевым светом. Манфред постучался. Госпожа Отой приотворила дверь. Она стала очень худой и бледной.
– Мсье мажордом?
– Я больше не мажордом, госпожа. Пришел к вам передать кое-что… Для госпожи Лебель.
– Ей нездоровится, – прошептала госпожа Отой и немного прикрыла дверь.
– В таком случае… передайте…
Манфред протиснул пакет в щель боком, как письмо в почтовый ящик, потом откланялся.
– Передайте ей мои наилучшие пожелания. Если смогу быть чем-то полезен, не стесняйтесь.
Дверь закрылась, и Манфред подумал: «Что, если и мать не совсем в себе, не только дочь?»
На самом деле госпожа Отой пребывала в добром здравии. Прочитав на свертке имя пропавшего зятя, она представила себе, какой истерический припадок начнется у дочери, и решила открыть посылку самостоятельно. Там оказался сборник стихов и биография доктора Превера – Гийом Лебель заказал книги в Бержераке для вечерних чтений. Биографию мадам Отой отложила в сторону, а со стихами направилась в спальню к дочери. Элизабет дни и ночи напролет лежала на супружеской постели и смотрела в потолок. Мать села рядом и, поглаживая спутанные волосы, принялась читать вслух одно стихотворение за другим. Элизабет слушала внимательно, потом прижалась к матери, свернувшись клубочком. Она и весила теперь не больше клубка шерсти.
– Мама… Ты привезешь мне Олафа? Теперь ни у кого нет аллергии на его шерсть. Ему будет здесь хорошо. Он ведь по мне скучает, правда?
– Думаю, он очень по тебе скучает, – прошептала мать, ничего не пообещав.
По правде сказать, кот сбежал с первой встречной кошкой, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Госпожа Отой не поспешила с этой вестью к дочери. Хотя рано или поздно придется ей рассказать…
11
Лоран Лемуан поднимался вверх по желтой лестнице, спешил, насколько позволял артрит. Доктора Корбьера он застал за круглым столом, тот играл в домино со старичком-адмиралом и пожилыми дамами, попивая ромашковый чай. Адмирал изумил всю компанию, выиграв две партии подряд, и теперь неустанно сам себе аплодировал. Он мгновенно забывал о прежних проигрышах и казался сам себе непобедимым. Лемуан застенчиво кашлянул и попросил прощения за то, что прервал игру. Его радушно усадили за стол, налили ромашкового чая и даже вручили костяшки.
– Ваш ход, – поторопила гостя Гвендолен.
– Вы хотите сказать, что…
– Ходите, ходите, – приглашала Бланш.
– Возможно, мсье Лемуан пришел к нам не просто так, – подал голос Лукас, игравший в домино только для того, чтобы убить время в ожидании вестей от Эмы. – Кстати, вы тоже получили приглашение от короля?
– Пока ничего не получал. Что за приглашение?
– На прием, – пояснила Бланш. – Завтра в Тронной зале.
– Что за прием? – снова спросил Лемуан.
– Мы уже битых два часа гадаем, – призналась Гвендолен.
– К сожалению, я о нем впервые слышу, – огорчился Лемуан. – Я пришел с другим вопросом. Малаке дель Пуэнте Саез – это имя вам что-нибудь говорит? Новый гость Жакара кажется Манфреду подозрительным. Бенуа поселил его в королевские покои.
– Нет, ничего, – отозвался Лукас.
Адмирал внезапно поднял голову и уставился неведомо куда, поглаживая лысый череп. В голове у него забрезжила какая-то картинка, пока что совсем размытая. Цветущие глицинии… огнедышащие марионетки… дель Пуэнте… Пуэнте Саез… Встревоженный принц… Юнга, которого тащат танцевать…
– Адмирал! – подбодрил Лукас.
– Все как в тумане, доктор.
Для Дорека дель Пуэнте был связан с помолвкой в открытом море и ссорой с Тибо. Вряд ли хоть одно неуютное воспоминание всплыло бы на поверхность. Зато бал вызвал в памяти встречу со старинным приятелем по морской школе, и цепочка приятных ассоциаций позволила припомнил одну деталь.
– Он торговец, торгует обувью.
– Нет, он торгует кофе, – поправил адмирала Лемуан.
Адмирал упрямо набычился:
– Башмаками!
Дорек нахмурился. Он припомнил еще кое-что:
– Башмаками и женщинами!
– Что-что? – встревожился Лемуан.
– «Писано черным по белому на бумаге, что я заплатил означенную сумму, и с тех пор эта женщина мне принадлежит», – процитировал адмирал, словно сам превратился в Малаке.
Лукас вскочил так резко, что стул упал.
– Ее нужно спасти немедленно! Где она, черт подери?! Лемуан! Где она?
– Успокойтесь, доктор Лукас, – испугалась Бланш.
– Какой уж тут покой! Эта гадина приползла за Эмой! Скорее, Лемуан!
Гадина? Дамы замерли в ужасе, один адмирал беззаботно улыбался.
– Вспомним добрые времена, мои славные товарищи по морским…
– Идемте, идемте, – торопил Лукас, натягивая старенький плащ.
Но астроном не сдвинулся с места. Одной рукой он постукивал косточкой домино, другой поднял очки на лоб, а затем стал тереть себе глаза. Гвендолен показалось, что он плакал.
– Что случилось?
– Эма… она…
– Не стоит, – оборвал старика Лукас. – Вы поможете мне ее найти. Я ищу ее не первый день, спрашиваю всех подряд, где она, и никто…
– Я знаю…
– Что?! Где?!
– В башенке Восточного крыла на последнем этаже. Дверь заперта на два засова, у дверей пять мушкетеров, и все вооружены.
– Справимся! Идемте!
– Эма… она…
– Что она? Договаривайте! Не тяните!
– Она лишилась рассудка…
Лукас в ужасе смахнул со стола костяшки, и они разлетелись во все стороны. Он бы и стол перевернул, не удержи его Гвендолен. Глядя на доктора в упор и пощипывая усики, она сказала решительно:
– Спокойствие, Лукас Корбьер! Нет неразрешимых задач, ответ найдется всегда!
Гвендолен даже не подозревала, что оказалась права во всем. Ответ нашелся совсем в другом месте: в доме Манфреда, в теплом уголке у камина, где он наслаждался вечерним покоем вместе с Лавандой. Мажордом питал слабость к своей младшенькой, потому что она ничуть на него не похожа. Илария, старшая, высокая стройная красавица, требовательная и строгая, воплощенное совершенство с высоко поднятой головой и опущенными ресницами, – точь-в-точь его копия. А вот малышка Лаванда, эльф с торчащими ушками, розовыми щечками и кукольными ручками, не признавала никаких правил и слушалась только внутреннего голоса. Причем внутренний голос подсказывал, что можно и даже нужно перелезать через изгороди, ябедничать на Батиста или обрызгать чернилами ковровую дорожку, предназначенную для торжественного шествия. Лаванда пренебрегала правилами из благородства, и Манфред, рыцарь установлений и предписаний, закрывал глаза на ее вольности. Он ценил в дочери то, чем тоже мог бы стать, но не стал. Во всяком случае, пока. Лаванда внимательно смотрела на рюмку, и отец позволил ей отхлебнуть чуть-чуть.
Они ждали Лисандра, тот приходил к ним каждую неделю за новостями. Приставленный к нему мушкетер, он же тюремщик, оставлял свой пост по средам между десятью и половиной одиннадцатого, чтобы запастись контрабандным табаком. Лисандр узнал его тайну и готов был открыть ее всем остальным, если бы мушкетер поймал его под окном.
Сегодня как раз среда, на часах десять минут одиннадцатого, и Лаванда надеялась, что Лисандр вот-вот появится. Ведь он околдовал ее с первой встречи. Акцент Бержерака, длинный нос, жесткие волосы, ноги-ходули, покатые плечи, хмурый взгляд… Все вокруг смеялись над ним, а Лаванде он казался прекрасным. Она замечала, что в его глазах светился острый ум и отражалась грусть, отголосок тяжелых переживаний. В душе Лаванды таился огонь, поэтому она угадывала его и в нем, будто слышала те слова, что Лисандр никогда не высказывал вслух. Ей нравилось одиночество, не покидавшее мальчика, как черная тень на ярком солнце. Но оно же мешало познакомиться с ним поближе. Лаванда просто радовалась, что Лисандр приходил к ним, и все. Если он пропускал одну среду, она ложилась спать в дурном настроении.
К счастью, сегодня Лисандр пришел, и Манфред сразу задал ему самый главный вопрос.
– Дель Пуэнте, а дальше как? – переспросил Лисандр.
– Саез.
Лисандр потер подбородок точь-в-точь, как сделал бы Тибо.
– Понятия не имею.
– Извращенец, – уточнил Манфред. – Расхаживает голышом… Вот черт!
Из коридора послышались быстрые шаги. Потом уверенный стук в дверь. Без сомнения, Илария. Да! И вместе с ней Лемуан. Он едва дышал, нос покраснел от холода.
– Работорговец, – вот все, что он выговорил, протирая пальцами запотевшие очки.
– Что-что?
– Саез торгует женщинами.
– Женщинами? – воскликнула Лаванда.
– Вы уверены? – не поверил Манфред.
– Доктор Корбьер подтверждает.
– Теперь он не доктор, – по привычке уточнила Илария.
– Это не важно, важно совсем другое.
Манфред поднялся и уступил свое кресло Лемуану. Он привык прислуживать другим, как тут усидишь в самом лучшем кресле?
– Придвигайтесь поближе к огню, Лоран. Вот платок для ваших очков.
Лоран взял белоснежный отглаженный платок, который протянул ему Манфред, и послушно уселся в кресло.
– Что же нам теперь делать? – вздохнул он горестно.
Никто ему не ответил. У них не было ни власти, ни оружия, только кинжал, который Лисандр получил от Тибо в наследство. Эма под семью замками, у Саеза охрана, и сами они под постоянным наблюдением. Они не знали, что задумал Жакар, знали только день и час назначенного приема. В самом деле, что же делать?..
Илария решила, что самое время угостить всех медовым печеньем. А потом ушла гладить форменный костюм.
– Его надо уничтожить, – объявила Лаванда.
– Нельзя говорить с набитым ртом, – сделал ей замечание Манфред.
– Уничтожить кого? – спросил Лисандр.
– Торговца женщинами, – ответила Лаванда и запихнула в рот печенье целиком.
Все слушали, как она жует, потому что, похоже, она собиралась сказать что-то еще.
– Лисандр, – наконец-то выговорила Лаванда, – правда, что пустельга может напасть на сову?
– Да, такое случается.
– Здорово. А твоя Сумерка могла бы напасть на человека?
– Может быть… Но она должна быть дико голодной. И при этом не обессилевшей.
– Ты справишься, ты же лучший сокольничий в королевстве.
– Единственный.
– Что ты задумала, Лаванда? – вмешался Манфред. – Невыполнимое задание для его птицы?
Лаванда улыбнулась Лисандру, и, словно по волшебству, он тоже увидел прекрасное и необычное решение их задачи.
– Именно так, – ответил он вместо Лаванды.
12
Услышав от Виктории, что Жакару она нужна свежей как цветок, Эма почти перестала есть. Другого способа борьбы у нее не было. Пусть он увидит ее тощей, грязной, больной. Уродливой. Она состарится в этой ледяной комнате так же быстро, как Мириам вырастет в Гиблом лесу.
В кромешной тьме Эма не различала дня и ночи, поэтому сутки проходили стремительно. Это часы тянулись медленно из-за мучительного голода. Как только Эма слышала шаги за стеной, она начинала кричать. Лемуан ошибся, решив, что королева потеряла рассудок. Она кричала, чтобы подать о себе весть. И да, хотела, чтобы ее сочли сумасшедшей. Надеялась, что Жакар в этом случае потеряет к ней интерес. Но никто не пришел ей на помощь, а силы таяли. Лукас, Лисандр, где они? Неужели против нее ополчилось все королевство? Эма сидела на холодном полу, прижавшись спиной к влажной стене. Ее клонило в сон, но она боролась.
Мадлен отправили к Эме в день торжественного приема, она вошла в комнату и… никого не увидела. На секунду вспыхнула радость: госпожа сбежала! Она в саду! Но разве птица улетит из клетки? Эма скорчилась у стены в углу.
– Госпожа! Ох, моя бедная госпожа! Госпожа, поднимитесь! Давайте я вам помогу! Вот так, еще немного, одно усилие, сейчас у нас все получится. Еще чуть-чуть, уже почти, еще капельку… Госпожа!
Мадлен довела Эму до постели и бережно уложила на прогнивший тюфяк. Как мучительно исполнять поручение! Чудовищное повеление Бенуа в такой короткий срок! Королева так слаба… Ничего не получится…
– Ах, госпожа, госпожа…
Мадлен не могла понять, отчего Бенуа, который со дня смерти Тибо и близко не подпускал ее к Эме, вдруг снова поручил ей обязанности горничной. Она не подозревала, что сыграла историческую роль, отвергнув ухаживания Бенуа. Как-то вечером, когда она мирно вышивала в садовой беседке, к ней подошел охваченный страстью Бенуа и стал говорить всякие глупости. Плотоядно шевелил пальцами, похожими на блестящих червяков. Не сводил глаз с ее груди. Мадлен оставила его одного на скамейке, а сама сбежала, позабыв свою вышивку. Что происходило потом в глубинах сердца Бенуа, никто никогда не узнает, но чувство унижения породило гордыню, и жребий Тибо отныне был предрешен. Мадлен такое и в голову бы не пришло. Бенуа тоже стал бы все отрицать. Однако всего секунду Мадлен держала в руках судьбу королевства, нечаянно уронила ее и разбила, сама того не заметив. А сегодня пришла в жалкую каморку к безутешной королеве с подлым поручением, продиктованным низкой мстительностью Бенуа.
Мадлен всегда заботилась о прическах Эмы, а теперь должна была ее обрить. Она наряжала королеву как можно лучше, а теперь должна была ее раздеть. Некогда прятала шрамы на запястьях под лентами и браслетами, а теперь наденет ей цепи. Иголка Мадлен, что никогда не ошибалась, пообещала королеве четверых детей. Эма стала вдовой. Нет, Мадлен больше ничего не понимала.
– И все это ради торжественного приема, госпожа, – сообщила она в отчаянии.
И все же ей казалось, что прием – событие радостное. Эма мрачно взглянула на горничную.
– Прием в честь кого?
Мадлен прищелкнула языком, словно распробовала что-то вкусное.
– В честь господина Малаке дель Пуэнте Саеза.
Эма застонала, обмякла и соскользнула с постели на пол.
– Соль! Ароматическую соль! Несите быстро!
Соль принесли в один миг. Эма очнулась с ощущением, что в голове у нее лопнула бутылка с уксусом. Малаке… Нет, только не этот садист, который наслаждался жестокими, отвратительными издевательствами. Ей удалось от него сбежать, как же она была счастлива!
Приторный запах сахарного тростника, рома и горящей человеческой плоти – снова он, запах страха. Накануне ее бегства один из рабов погиб под лезвиями плуга. Они работали в немыслимых условиях, и при каждом серьезном увечье или гибели Малаке боялся бунта. На этот раз, чтобы подавить недовольство в зародыше, он зажарил погибшего и объявил, что до тех пор, пока они его не съедят, ничего другого не получат. Эма выкопала яму позади своей хижины и опустила туда доставшееся ей колено. Остальные поступили так же. Они собрали несчастного по кускам и похоронили.
Узнав об этом, Малаке чуть с ума не сошел от ярости. Среди всех он выделял Эму, поэтому придумал для нее самое жестокое наказание. Решил изуродовать каленым железом. Приказал развести огонь в кузнице, где и так все лопалось от жара, и отвел туда, надев цепи. На несколько минут она осталась одна в ожидании казни. Эта отсрочка изменила ее жизнь.
Терять ей было нечего, поэтому она держала цепь над огнем, пока одно кольцо не расплавилось. Разбила локтем окно, пролезла сквозь решетку, сломав три ребра, и свалилась в зловонный канал, по которому лодочники увозили с плантации Малаке урожай.
Эма плыла в вонючей жиже, пока владения Малаке не кончились. Затем спряталась в джунглях. На следующий день один работник-метис полностью освободил ее от наручников, разбил их молотом. На запястьях кожа содрана до мяса… Эма чудом спаслась от рабства, но незаживающие раны остались в ее душе навсегда. Работник спрятал ее в джутовом мешке в глубине повозки с лопатами и мотыгами, которые вез на противоположный конец Вилладевы. На берегу моря она впервые попробовала тайком пробраться на какое-нибудь судно. А потом переплывала с одного острова на другой, выучила семь языков, перепробовала множество профессий и наконец оказалась в Северном королевстве, что славилось справедливостью, стала королевой во дворце, чтобы потом оказаться вновь в полной власти Малаке дель Пуэнте Саеза. Настоящий пылающий ад зиял перед ней.
– Когда прием?
– Сегодня, госпожа. В девять часов вечера.
– А сейчас сколько?
– Одиннадцать утра.
Шесть часов свободы. Эма решила собрать все душевные силы и призвать на помощь Тибо. Где бы он ни был, пусть поможет ей ступать твердо, высоко подняв голову. Ей нужна вся его любовь перед лицом новых унижений. Только он сделает ее сильной, поможет уважать себя вопреки всему, хотя с ней станут обращаться как с последней тварью. Эма представила себе большие теплые руки Тибо, такие надежные, и попросила не оставлять ее.
– Что-что? Я не поняла, госпожа.
– Ничего. И, пожалуйста, Мадлен, перестань плакать.
– Я не плачу, – всхлипнула девушка, водя бритвой.
Бритая голова, черты лица, обострившиеся от голода, страданий и решимости, – Эма теперь походила на мраморную статую. Всякий раз, когда Мадлен прикасалась к ней, по телу госпожи пробегали ледяные иголочки. Один Тибо так ласково и терпеливо приручал ее. Красное платье снято, надеты шаровары, какие носят в жарких странах. Они оказались так широки, что пришлось завязать их на талии громадным узлом.
– А теперь, госпожа… Приказано… Мне повелели…
Мадлен прикусила губу, не в силах продолжать.
– Что?
– Вам придется покинуть каморку без единой личной вещи.
Мадлен обвела взглядом пустую комнату.
– Вижу, что и брать-то здесь нечего.
Эма встала, подошла к столу, где стоял ларчик с серебряной подвеской.
– Держи.
Мадлен взяла ларчик дрожащими руками.
– Что прикажете с ним делать?
– Сохрани для меня.
– Но, госпожа…
– Пожалуйста.
Ни платья, ни подвески, ни волос – ничего не осталось у Эмы, только последнее письмо Тибо. Она достала его из-под подушки и повернулась спиной к Мадлен, чтобы перечитать в последний раз.
«Оставайся свободной. Живи по-своему».
Эма разорвала листок пополам, потом на четыре части, на восемь частей.
«Если это в моей власти, я буду тебя сопровождать. Если нет, я буду тебя ждать».
Эма клала клочки бумаги в рот по одному, медленно пережевывала и глотала. На всех семи языках, какие знала, она молила Тибо не покидать ее.
13
И снова Тронная зала полна людей. Каждый гость с недоумением спрашивал мысленно, что же их ожидает. Особенно гневался господин Инферналь, поскольку и он пребывал в неведении. И рассердился еще больше, заметив, что кресло Виктории под пурпурным балдахином пышнее трона.
Восседавший рядом с Викторией Жакар был в короне, горностаевой мантии, со скипетром в руках. Он радовался, что устроил такой прекрасный спектакль, и благодарил судьбу, пославшую ему работорговца. Когда «Изабелла» останавливалась в Негодии, Малаке заметил на балу Эму, но тут же снова ее потерял. Желание вернуть свою рабыню не давало ему покоя, он кусал себе локти и был вне себя от ярости. Он знал, где находится Эма, и понимал, что Краеугольный Камень не принимает жителей Вилладевы. Цель оставалась недостижимой, пока в один прекрасный день Малаке не познакомился с принцем Августом Максимилианом из Ламота, лучшим другом Жакара, ярым ненавистником Тибо. Принцы находились в переписке, и очень скоро Жакар узнал все подробности о прошлом Эмы. У него появилась возможность доставить брату множество неприятностей, расторгнуть его брак и лишить потомков трона. Он пригласил Малаке инкогнито, с фальшивым паспортом, под видом торговца кофе. Кофе – единственный заграничный товаром, без которого Тибо не мог обойтись. Однако Жакару неожиданно повезло, и отныне Малаке мог смутить лишь загробный покой мертвеца. И все равно Жакар счел его приезд весьма полезным. Малаке избавлял остров от вдовствующей королевы, вычеркивал маленькую принцессу из списка претендентов на трон, омрачал память покойного короля.
Тронная зала ярко освещена, чтобы гости отчетливо видели малейшую деталь. По обе стороны красной дорожки выстроились слуги, работники фермы и приглашенные, которых насильно выдвинули в первый ряд: Лукас, Лисандр, Манфред, советницы Прибрежной провинции, Элизабет с семьей, Лоран Лемуан, Марта, которую нарочно вытащили из мирного захолустья, Гвендолен и Альбер Дорек. Она казалось подавленной, он – крайне возбужденным напряженной обстановкой. Их окружал конвой из мушкетеров.
В зале жарко и душно.
После девятого удара колокола Жакар стукнул скипетром в пол, словно продолжил отсчет времени. По его сигналу бронзовые двери растворились.
На пороге стояла Эма – кожа да кости в обрамлении величественного проема. Полуголая, с обритой головой, с руками, связанными за спиной, со строгим бесстрастным лицом и горящими глазами. Должно быть, ей самой пришлось объяснять Мадлен, как именно ее заковать.
У Марты вырвалось проклятие. Лукас так стиснул зубы, что чуть не стер их в порошок. Многие гости отвели глаза из почтения и стыдливости.
– Подойди! – распорядился Жакар.
Эма сделала шаг вперед. У нее ничего не осталось, кроме желания не сдаваться. Отнято все, есть только решимость пройти с гордо поднятой головой по нескончаемому красному ковру. Что еще она не могла сделать ради самой себя и королевства Краеугольного Камня?
Сосредоточилась на свечении в глубине зала (там сияли бриллианты Виктории), все остальное потонуло во мраке. Эма никого не видела. Не слышала тяжких вздохов, всхлипываний, перешептываний. Сверкающие бриллианты вели ее, словно звезды, необходимость высоко держать голову помогала не упасть. Эма ступала медленно, некоторые готовы были броситься к ней и подхватить ее, но как прорвешься сквозь скрещенные клинки мушкетеров?
Бесконечную четверть часа Эма двигалась к трону, изнемогая. Наконец дошла и остановилась.
– На колени!
Эма продолжала стоять. Кто-то ей захлопал. Кто-то засвистел.
– НА КОЛЕНИ!
Жакар трижды повторил приказ, взбесился, ударил Эму скипетром по плечу и лишь тогда добился желаемого. Нелегко опуститься со связанными руками, однако Эма опустилась, но голову держала по-прежнему высоко.
– Глаза в пол!
Она не послушалась. На этот раз одобрительных аплодисментов стало больше. Трудно сказать, откуда они раздавались. На виске Жакара набухла вена. Он глухо зарычал, Стикс подхватил, словно эхо.
– ГЛАЗА В ПОЛ!
Он снова ее ударил. Эма выдержала удар, не дрогнув. Она вдруг услышала голос Тибо, так близко, так ясно, что чуть не вскрикнула от изумления. Тибо повторял с восхищением: «Эме Беатрис Эхее Казареи страх неведом!» Трепеща, с гордо поднятой головой, Эма сосредоточилась на успокоительном голосе, на завораживающем заклинании. Жакар вопил, почти лаял. Эма слышала только Тибо, словно он держал ее в объятьях.
Напряжение в зале можно было потрогать руками. Виктория взяла Жакара за руку, ей не хотелось, чтобы подданные видели, как он бьется в бессильной злобе. Жакар расправил плечи и перешел к следующей части представления.
– Сегодня, – объявил он, – в вашем присутствии мы исправим величайшую несправедливость!
Его слова отскакивали от одной колонны к другой.
– Вот эта женщина, Эма Беатрис Эхея Казареи, обманом вышла замуж за моего брата, не сказав ему правды о себе.
– Врешь! – крикнул кто-то из глубины зала.
– Тихо! – рявкнул Жакар.
У короля под глазом билась жилка. Холод сковал затылок и острой иглой проткнул шейный позвонок. Тот самый, что хрустит, когда ломают шею. По всему телу пробежала дрожь.
– Эта женщина не имела права выходить замуж. Ее присутствие на нашем острове – преступление. Ее дочь – незаконнорожденная. Имя Эма Беатрис Эхея Казареи – наглая выдумка. У нее вообще нет имени, только номер: двести шестьдесят восемь. Для меня честь, большая честь разоблачить обманщицу и обнародовать постыдную правду. Вернуть утраченную собственность законному владельцу, который сумеет наказать преступницу так, как она того заслужила, по моему мнению, – весьма достойный поступок. Я объявляю имя достойнейшего потерпевшего: Малаке дель Пуэнте Саез, посол Вилладевы в Негодии, законный хозяин БЕГЛОЙ РАБЫНИ. Двести шестьдесят восьмая куплена им по всем правилам. Он привез мне доказательства, и я убедился в его правоте.
Скипетр величественно стукнул об пол.
Лисандр затаил дыхание. Если все вышло так, как задумала Лаванда, владелец двести шестьдесят восьмой не сможет прийти и забрать свою собственность. В самом деле, двери не открывались. Лисандр лихорадочно считал секунды.
– РАБЫНЯ БУДЕТ ВОЗВРАЩЕНА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО! – возвысил голос Жакар и ударил скипетром Стикса по хвосту.
Двери не распахнулись. Лисандр искоса взглянул на Манфреда, который, как и он, стоял, затаив дыхание. Их план зависел от доброй воли нескольких преданных людей, но еще больше от хищных инстинктов Сумерки. Лемуан дал точные указания Мадлен. И они ей понравились куда больше распоряжений Бенуа. Короче говоря, среди бела дня она спустилась на кухню и попросила рюмку водки будто бы для Филиппа, баронета Отой. Потом поспешила в Южное крыло, по дороге остановившись на секунду за ширмой, чтобы вылить в водку флакон валерьянки, которую Манфред получил от своей жены: той хватало и десяти капель настойки, чтобы заснуть мертвым сном. И вот Мадлен перед дверью Малаке. Как только мушкетер разрешил ей отнести «господину дель Пуэнте ликер, который он просил», на другом конце коридора раздались отчаянные крики. Лаванда и Лисандр дрались, не жалея друг друга. Мушкетер кинулся разнимать детей.
В распоряжении Мадлен оставалось всего несколько минут до тех пор, пока мушкетер не вернулся на свой пост. Мадлен вошла, и… хитроумный план едва не погиб. Дело в том, что Малаке нежился в теплой ванне, благоухающей эвкалиптом. В большой медной ванне посередине комнаты. При виде Мадлен он поднялся во весь рост, очень гордый собой. Мадлен никогда не видела прежде голых мужчин и не представляла, что они такие мохнатые. Она чуть было не кинулась бежать со всех ног, но мысль об Эме ее удержала. Значит, ванну принимает? Ну что ж, тем лучше.
– Здесь у вас такой пар стоит, можно я приоткрою окно немножко?
– Зима. Я замерзну.
– Только узкую щелочку! А то простыни станут влажными, и ночью вы совсем заледенеете.
– Неужели?
– Именно так, мсье. Если мы сейчас не проветрим, вы непременно простудитесь.
Мадлен подала Малаке «ликер», не сводя глаз со своего передника и боясь, что сердце выскочит из груди от страха. Последнее задание Мадлен – запереть дверь на ключ с внешней стороны дубликатом Манфреда. Оригинал ключа мирно спал на дне Верной, так что больше никто не мог эту дверь открыть. Малаке, поселившись в королевских покоях, получил единственную комнату, от которой на связке Бенуа не было ключа.
Через полчаса, когда валерьянка несомненно подействовала, в игру снова вступил Лисандр. Дело несложное, он проделывал это сотню раз – надо всего лишь взобраться по алеющей виноградной лозе в свою бывшую комнату. Сумерку он привязал к запястью, надев ей на голову колпачок. Лисандр пытался ей все объяснить, но хищная птица, осатанев от голода, рвала когтями руку. Возле окна он отвязал Сумерку, забросил ее внутрь и закрыл ставни.
Голодная пустельга облетела знакомую комнату, которая очень переменилась. На кровати заметила добычу. Та не шевелилась, но явно была живой. Сумерка спикировала на то, что сочла полевкой…
* * *
А у Жакара в Тронной зале лопнуло терпение. Он подал знак герцогу.
– Инферналь! Пойдите узнайте, чем так занят дель Пуэнте.
Герцог поспешил, не торопясь, и увидел у дверей в королевские покои мушкетера, который чистил ногти.
– Чем, собственно, занят дель Пуэнте?
– Понятия не имею, господин канцлер.
– Он выходил из покоев?
– Никак нет.
– Вот идиот! Ровно в девять часов он должен был ждать перед дверью в Тронную залу!
– Не могу знать!
– И ты идиот!
– Так точно, господин канцлер.
По чести сказать, мушкетер слышал за стеной весьма подозрительные звуки: стоны, визг, нечто вроде клекота. Но он-то тут при чем? Приказа нет, а без приказа, по доброй воле кто бросится на помощь к мохнатому пузатому голышу? Хотя, судя по шуму, несладко тому пришлось.
– Он должен был явиться с эскортом в Тронную залу. Где эскорт?
Мушкетер пожал плечами. Тут уж ему не в чем себя винить: мало ли куда эскорт подевался. Не было никакого эскорта, и точка.
Об эскорте позаботился Манфред. Когда слуги пришли накрывать на стол перед ужином, он им объявил из кладовой, что эскорт дорогого гостя будет состоять из «самых достойнейших и благородных». Пусть предупредят об этом Ланселота, «великолепного начальника королевской гвардии» от имени Бенуа, «нашего достойного мажордома».
– Как это не было эскорта? – удивился Инферналь.
Стражник опять пожал плечами. Герцог взялся за ручку.
– Дверь заперта?
– Нет, господин герцог, не заперта, потому что ключ потерялся. Я тут вместо ключа.
Герцог вступил в борьбу с дверью, а она – ну никак! – не желала открываться.
– Есть ключ, придурок! Дверь явно заперта!
Мушкетер тоже подергал ручку раз-другой и покачал головой с удивленным видом.
– Рот закрой, – приказал герцог Инферналь.
Он постучал в дверь сначала тихо и деликатно, потом погромче и наконец стал колотить двумя кулаками.
– Есть кто-нибудь внутри?! – громко позвал он.
Тишина в ответ.
– Соображай, как открыть дверь, – распорядился герцог.
– Кто? Я?
– Ты, идиот! Сколько раз тебе повторять? Шевелись!
Стражник врезал по двери ногой, затем уперся в нее плечом. Дверь в королевские покои оказалась крепкой и прочной. Надежная дверь, что и говорить.
– Без топора никак, господин канцлер. Может, слесаря позвать?
– Беги за топором! Живо!
Стражник умчался прочь. К его чести надо заметить, вернулся он быстро, с тремя топорами и двумя помощниками. Когда они разнесли дверь в щепки, их глазам открылось ужасное зрелище: Малаке лежал в луже крови на шелковых простынях. С окровавленного живота навстречу им слетело три птичьих пера. Герцог Инферналь отшатнулся. Внезапно с глухим клекотом ему в волосы вцепилась хищная птица, оцарапала лицо и улетела, гася факелы взмахами крыльев. Герцог почувствовал, что на волосах у него кровь.
– Что это? – пролепетал он в ужасе.
Канцлер обвел глазами комнату и заметил открытое окно. Никто его не взламывал, просто открыли, и все. Он стал прощупывать пульс на запястье Малаке, тот едва-едва теплился. Инферналь немедленно отрядил двух мушкетеров.
– Ты беги в Тронную залу, предупреди короля! Ты – за бинтами и ватой!
Они сорвались с места, топоча сапогами и звеня шпорами.
– Потише! – с опозданием крикнул герцог им вслед.
Наконец-то бронзовые двери Тронной залы отворились, но не к радости Жакара, а к огорчению. Влетел мушкетер, наспех поклонился, вытаращил глаза, увидев стоящую на коленях Эму, и объявил зычным голосом:
– Гость вот-вот скончается в луже собственной крови, ваше величество!
– Ты о ком? О дель Пуэнте?
Мушкетер молчал. Жакар побелел, одним движением плеча сбросил горностаевую мантию на пол, скипетр взял как дубину и, спустившись на шесть ступеней вниз, угрожающе прошипел:
– Ты мне за это заплатишь!
Он ударил ее по спине. Она молча запрокинула голову. Жакар чеканил шаг по красной дорожке, и за ним трусил Стикс. Проходя мимо Лукаса, Жакар приказал:
– Следуй за мной!
Лукас повиновался. От Манфреда он получил одно-единственное задание: ни в коем случае не оказывать врачебной помощи торговцу кофе, башмаками и женщинами. Они добежали до королевских покоев в рекордный срок. Жакар в спешке прищемил дверью хвост Стиксу. Лукас смотрел и не верил своим глазам. Зверская расправа, по-другому не назовешь. Даже если бы он захотел помочь, новый член Малаке не пришьешь. Остановить кровь – другое дело.
– Сделай что-нибудь, Корбьер! И как можно быстрей, – распорядился Жакар, подталкивая Лукаса к кровати.
– Ничем не могу помочь.
Он не прибавил ни «сир», ни «мой король», ни «ваше величество». Жакар – не король, а ноль и не заслуживал простой вежливости.
– Почему?
– Глава Гильдии врачей лишил меня лицензии. Пригласите кого-нибудь другого, мне лечить запрещено.
– Я лишу тебя права дышать, если ты сейчас же его не спасешь!
– Без лицензии не имею права.
Жакар задохнулся от гнева. Он сам приказал лишить Лукаса лицензии, как только надел корону.
– Королевским указом возвращаю тебе лицензию ради оказания первой помощи этому пациенту. Начинай!
– Только глава Гильдии врачей может отдать такое распоряжение.
– У меня под рукой нет Рикара, ограничимся распоряжением короля.
Лукас отлично знал, что каждая потерянная минута вела к фатальному исходу, и не собирался сдаваться.
– По закону мне нужно письменное свидетельство об отмене приказа о лишении меня лицензии. Иначе мне грозит тюрьма.
– Ты рискуешь еще больше, не повинуясь королю, Корбьер! Потому что я собственноручно отменю тебя самого, вздернув на виселице. Вперед!
– Как только получу письменное разрешение.
Рука Жакара по привычке искала Стикса. Нужно его погладить и успокоиться. Ни чернил, ни бумаги, ни секунды лишней! Жакар отодрал лоскут от простыни, обмакнул указательный палец в кровь Малаке и, воспользовавшись спиной Лукаса вместо стола, написал: «Корбьер – личный врач дель Пуэнте Саеза по приказу короля». На это ушло немало времени: кровь на пальце мгновенно высыхала, а ткань ее впитывала. Наконец-то! Король помахал лоскутом перед носом Лукаса.
– Доволен?
– И вот еще что, сир. Новый закон гласит, что корона больше не платит врачам. Лечение оплачивает каждый пациент из собственного кармана. Взгляните на него, мне кажется, он не расположен платить.
– Какой гарантии ты ждешь?
Лукас указал на корону с темно-красным гранатом. Жакар, вздохнув, снял ее и сунул под мышку.
– Черт меня подери, если ты не получишь достойного вознаграждения! – пообещал он. – Теперь все?
– Теперь все. Отлично, – сказал Лукас и приложил два пальца к горлу пациента.
Малаке был мертв.
Все это время гости в Тронной зале томились от страха и тревоги. До того измучились, что непритворно обрадовались Жакару, хотя тот едва переводил дух от ярости и разочарования.
– ВСЕ ПО ДОМАМ! – рявкнул король во всю глотку и плюхнулся на трон.
Жакар не хотел, чтобы Эма узнала об избавлении от прежнего хозяина, поэтому прошипел ей в лицо:
– Марш в каморку! Прием переносится!
Эма с большим трудом поднялась на ноги. Мушкетер на свой страх и риск поддержал ее, а потом пошел рядом, не торопя и не прикасаясь к ней. Даже он признал очевидное: рабыня номер двести шестьдесят восемь, со связанными руками, обритой головой, едва одетая, обладала большим чувством собственного достоинства, чем псих с короной на голове. На этот раз никто не отводил взгляда. Каждый видел в Эме воплощение своей души. Если бы им хватило храбрости, они бы тоже проявили лучшие свои качества и уподобились ей. Глядя на несгибаемую женщину, многие поклялись: «Краеугольный Камень больше не позволит себя топтать!»
14
Смерть Малаке расшевелила жителей острова, будто камень упал в стоячую воду. Круги медленно расходились от столицы к провинциям. Для Манфреда убийство гостя стало первым преступлением и подвигом. Он испытывал одновременно угрызения совести и небывалое чувство облегчения. Лаванда откровенно гордилась собой, а Лисандр, по своему обыкновению, вообще ничего не ощущал. Сумерка не могла осознать, что совершила. Эма стала легендой, и теперь ее повсюду называли «Дама жезлов».
На долю Жакара выпало лишь всеобщее презрение. Жилка под глазом билась сутки напролет. Король поклялся уничтожить двести шестьдесят восьмую и похоронить Малаке рядом с Тибо, чтобы все запомнили: эти двое имели на Эму равные права. Герцог Инферналь предостерегал монарха: народ его проклянет и немедленно выкопает работорговца. Жакар его не послушал, сделал по-своему и выставил у могилы стражу. Но жилку под глазом одним святотатством не успокоишь. Жакар мечтал, чтобы неведомого убийцу бросили к его ногам, чтобы Стикс рвал мерзавца клыками. Сейчас. Немедленно.
Валерьянка, открытое окно, неведомо откуда взявшийся ключ не разоблачили преступника. Ланселот клялся, что ему просто-напросто повелели: «Эскорт отправлять не нужно, отбой». Слуга, что передал распоряжение, свято верил, что оно исходило от Бенуа. Бенуа все отрицал и бился в истерике. Оба клялись жизнью своей матери. Слово слуги против слова мажордома. Слугу отпустили, следствие зашло в тупик. Единственная верная улика – хищная птица, которая испачкала герцога кровью и улетела. Единственный сокольничий – Лисандр, ничтожнейший из подданных короля, неведомо почему попавший в милость к Тибо. Других обвиняемых не нашли, поэтому Жакар приговорил Сумерку к смертной казни и приказал Лисандру стать ее палачом. Приговор он подписал ночью, народ собрали на казнь ранним утром.
Но вот незадача: птицы умеют летать… Лисандр без труда догадался, чем дело кончится. Сам приготовился к длительному заключению, а Сумерку отправил на охоту, попросил никогда больше не возвращаться и посоветовал отыскать второго беглого преступника, капитана Лебеля.
Утром все серебрилось инеем. Настороженные придворные расположились кругом, в центре которого застыл Лисандр. Король взирал на происходящее с балкона высокой башни. Сумерку не смогли найти, но рано или поздно она должна была вернуться к хозяину. Фрейлины королевы расположились в первом ряду на козетках, с ковриками и жаровнями, как в будуаре.
Батисту хорошенько отдавили ноги прежде, чем он, добывая себе удобное место, оказался в зоне повышенного комфорта. С тех пор как король закрыл школы, Батист скучал.
– Мартышка – гвоздь программы, видал?
Он ткнул в бок Флориана, который вечно сопровождал его и, как обычно, молчал.
– Настал и для него час славы! Ха-ха-ха! Сейчас нафарширует свою птицу!
Лисандр не обращал внимания на школьных мучителей. С тревогой он заметил в белом небе черную точку. Сумерка зависла в вышине, трепеща крыльями, опустив хвост. Издалека она почувствовала опасность. Лисандр потупился, надеясь, что никто ее больше не заметит. Но тяжелая рука вдруг дала ему подзатыльник. Рука палача, колбасника из Центральной провинции, который очень гордился своей новой должностью. Он указал на черную точку.
– Зови свою пичугу!
Лисандр не пошевелился.
– По приказу короля, немедленно зови свою пичугу!
Лисандр негромко свистнул. Сумерку свист не убедил, она не снизилась.
– Она что, тебя не слышит?
– Не слышит. Слишком высоко.
– У него в кармане дудка! – завопил Батист. – Он свистит в дудку, если птица далеко!
– Вот оно как!
Палач снова отвесил Лисандру подзатыльник.
– Доставай свою вонючую дудку!
Лисандр похлопал себя по карманам, но ничего не нашел. Колбасник мигом его обыскал и вытащил самодельную камышовую дудочку. Пришлось играть под свирепым взглядом палача. Лисандр сыграл дикую мелодию: пусть Сумерка не поймет, что ее зовут. Сумерка не узнала мотив, зато узнала дудочку и неуверенно спустилась пониже. Оказавшись над толпой, она раздумала садиться. Слишком много народа. Опасно! От людей пощады не жди. И Лисандр вел себя как-то странно. Явно предупреждал, отгонял ее.
– Чего ей еще надо? – разозлился палач. – Она тебя слушается или как? Погоди! Ты меня точно послушаешься!
Он влепил Лисандру такую затрещину, что тот упал на четвереньки. Мальчик мгновенно поднялся, стиснув зубы, с неподвижным лицом, с ненавидящим пугающим взглядом. Воцарилась мертвая тишина. Одна Лаванда горько плакала. Большинство придворных, напротив, ощутили кровожадное нетерпение. Уже воображали хруст хрупких птичьих косточек с радостным возбуждением.
У Лисандра не оставалось выбора. Поневоле он заставит Сумерку спуститься. И постарается ее спасти… Надежды маловато, но попробовать стоит. Однажды он видел, как пустельга промахнулась и вместо ужа вцепилась в лежащую рядом ветку. Потом держала эту ветку в когтях несколько часов подряд. Не могла выпустить. Опытный голубятник сказал, что таков охотничий инстинкт. У хищных птиц немало недостатков, голуби куда покладистей. Если бы Сумерка также вцепилась Лисандру в пальцы, он не смог бы свернуть ей шею, а от палача она отбилась бы острым клювом. Казнь бы отложили. Ну а потом будь что будет!
– Нужен кусок мяса, – сказал Лисандр. – Она догадалась, что ей приготовили западню. Только на мясо спустится.
Мозги палача мучительно заскрежетали.
– Ты забыл, что такое мясо, колбасник? – с издевкой спросил Лисандр. – Птице нужно м-я-с-о!
– Какое мясо?
– Вырезка.
– Не валяй дурака.
Жакар с высокой башни видел, что палач с Лисандром спорят, но не мог разобрать о чем. Казнь откладывалась, как позавчера прием. Ощущение дежавю крайне раздражало Жакара.
– В чем дело? – крикнул Жакар.
– Мяса требует, ваше величество!
– Так дай мясо, черт побери!
Колбасник поискал глазами в толпе своего помощника и заметил среди придворных сына мясника, который тянул изо всех сил руку вверх, показывая, что готов бежать за мясом хоть на край света. Вскоре Батист притащил отменный кусок на радость Сумерке. Ох и всыплет ему отец за баловство! Лисандр помахал приманкой. У Сумерки не осталось сомнений, она камнем упала вниз.
Лисандр постарался отчетливо представить себе траекторию ее полета. Нужно выпустить мясо из рук в строго определенную долю секунды, не раньше и не позже. Вот она совсем близко, воздушный поток коснулся его лица. Выпустила когти, сложила крылья. Сейчас вцепится в мясо. Он отбросил кусок и выставил вперед переплетенные пальцы. Сумерка закогтила их с такой свирепостью, что Лисандр повалился вместе с ней на землю.
Палач не понял, что произошло: мясо полетело в одну сторону, мальчишка с птицей – в другую.
– Вставай! Сверни ей шею! Живо! Мы и так заждались!
– Не могу! Она меня закогтила!
– Что значит – закогтила? Что значит – не могу?
Лисандр встал, задвигал локтями, но руки разнять не смог. Сумерка не отрывала взгляд от мяса: красное, аппетитное, близкое, а не схватишь! Палач попытался силой развести руки Лисандра в стороны. Напрасный труд. Лишь получил яростный клевок. Батист просто не мог молчать:
– Наденьте ей на голову колпачок! Он всегда закрывает ей глаза колпачком. Наденете и – хоп! – мигом свернете шею!
– Да, колпачок! Сверните шею, – эхом вторил Флориан.
Жакару предложение не понравилось. Он перегнулся с опасностью для жизни через балюстраду балкона и раздельно повторил свой приказ, чтобы все слышали:
– Мальчишка должен убить ее собственными руками!
Находчивый Батист предложил еще один выход:
– Может, мартышке пальцы отрубить?
Палач взглянул на короля, хотел посоветоваться. Тот отрицательно покачал головой. Ампутация отменяется. Стало быть, нужно разжать когти пустельги. Жакар указал сверху на человека, которого сумел разглядеть в толпе, хотя тот надеялся затеряться, остаться незамеченным. Указал на опытного голубятника.
– А ну, иди сюда! – распорядился палач. – Иди, иди! Отцепи ее сейчас же!
Голубятник оказался в середине круга, в сером камзоле, с приставшими к рукавам зернышками. Он недолюбливал Сумерку за то, что та хищница, но восставал против любого насилия над птицами.
– Это невозможно, – объявил он, даже не попытавшись.
– Ты же специалист! Сам король приказал тебе!
– А я говорю: невозможно. Таков охотничий инстинкт. Она ни за что не выпустит добычи из когтей.
Жакар в ярости не пожелал официально завершить церемонию. Просто спустился с башни, прошипев Инферналю:
– Заприте их в темнице. Казнь состоится вечером. Казним обоих. Смерть мальчишке и пустельге. Бенуа! Оповести всех! Вечером двойная программа.
Собравшиеся не сразу заметили, что король удалился. Вскоре Лисандра с Сумеркой заперли в тюремной камере, а всем остальным сообщили об изменении программы.
Возникла только отсрочка, но Лисандр и ей был рад. Когда руки освободятся, он погладит любимую Сумерку и почувствует под пальцами биение ее сердца.
Инферналь тем временем дождался, пока Жакар немного успокоился, и сообщил ему свое мнение:
– Ваше величество, казнь малолетнего не произведет положительного впечатления. Ваша популярность пострадает еще сильней.
Жакар громко засопел. Кипение возобновилось. Казалось, пар окутал трон. Инферналь выдержал паузу и прибавил:
– Сир! Смертная казнь иной раз влечет за собой дурные последствия. В данном случае я бы вам не советовал прибегать к ней.
– Мое решение изменить нельзя.
Стоило Жакару подумать о Лисандре, в нем вспыхивала ярость. Он ненавидел любое напоминание о Тибо. Нужно смести жалкий объедок с царского стола! Чем больше король кипел, тем ощутимее леденел у него затылок. Жакар разозлился еще пуще. И все же Инферналь рискнул вмешаться еще раз:
– Неудачи никого не радуют, сир, но стоит ли показывать подданным, НАСКОЛЬКО они вас задевают?
– КТО ВАМ СКАЗАЛ, ЧТО ЗАДЕВАЮТ? ОНИ МНЕ БЕЗРАЗЛИЧНЫ!
Жакар готов был стукнуть кулаком по подлокотнику, однако при малейшем движении острая боль пронзала руку на перевязи.
– Решение отмене не подлежит! – рявкнул он. – Вечером птица окажется в супе, а маленького негодяя сбросят с пика Забвения. Кстати, когда у нас начинается прилив?
Инферналь понятия не имел. Тяжелое молчание прервал скрип двери. Опять явился Аристотель, подметая пол беретом с собачьими ушами. Лишь чрезвычайные обстоятельства приводили в Тронную залу человека, в чьи обязанности входило никого сюда не впускать. Жакару его появление не понравилось.
– Аристотель! Как ты посмел помешать нам? Ужо поплатишься головой с беретом или без берета!
Аристотель, дрожа от ужаса, выпустил берет из рук. Тот шлепнулся как блин. Лакей склонился еще ниже.
– Ваше величество! К вам работники, Шарль и Матильда.
– Кто такие?
– Кузнец и прачка, ваше величество.
– Аристотель, ты уволен. Инферналь, отправьте их туда, откуда пришли. Мне недосуг их выслушивать.
– Сир! – Аристотель снова низко поклонился. – У них к вам важное сообщение. Они настаивают, что должны поговорить с вами наедине.
– Наедине?! А больше они ничего не хотят? Да кто они такие, в самом деле?
– Ваше величество, кузнец сказал: «Предупрежден – значит вооружен».
– Ах, это тот, что сыплет пословицами? Вот зануда! О чем предупрежден?
– Не могу знать, ваше величество, сообщение касается… Гиблого леса.
У Жакара мгновенно переменилось выражение лица. Он так сильно сжал скипетр, что швы на перчатке едва не лопнули.
– Впусти их, Аристотель. Инферналь, удалитесь. Мушкетеры вон!
Зала опустела в одну минуту. Прачка и кузнец приблизились к трону. Она встревоженная, он воинственный. Кузнец не нарядился в воскресный костюм ради аудиенции у короля. Пришел в переднике из бычьей шкуры и в старой, почерневшей от пота рубахе. Она сделала реверанс. Он сжал ручищи так, что суставы затрещали.
– Что вам нужно? У меня и без вас дел по горло!
– То-то и оно, – заговорил Шарль, глядя Жакару прямо глаз. – Малец с возу, королю легче.
– Говори по-человечески, если хочешь, чтобы тебя поняли.
– Мы пришли избавить вас от обузы, – заговорила Матильда дрожащим голосом. – Мы заберем Лисандра.
– Лисандр подлежит суду. Я верховный судья. И уже выбрал средство, чтоб избавиться от обузы, как вы выразились. Избавлюсь немедленно, не беспокойтесь.
– Если мы вам сообщим то, что знаем, думаю, вы нам его отдадите охотно, – возразил Шарль.
Жакар расхохотался прямо в лицо кузнецу.
– Хорошо смеется тот, кто смеется последним.
– Наглец! Я позову стражу!
Шарль внезапно заговорил совсем другим тоном:
– Ты говоришь со своим дедом, так что прояви уважение!
Жакар замер. Кузнец засунул большие пальцы за лямки фартука и назидательно прибавил:
– Почтение к предкам – залог счастливого правления.
Жакар оскалился, Стикс тоже.
– Со своим дедом? Неужели? Ты взобрался на чужое генеалогическое древо, старик!
– А кто, по-вашему, ваша мать, королева Сидра? – возмутилась Матильда, все равно не решаясь называть Жакара на «ты».
Жакар прекрасно знал ответ, поэтому побледнел.
– Наша дочь, – ответил кузнец вместо жены. – Майская первеница, которую мы отдали Гиблому лесу.
Рука Жакара машинально искала голову Стикса: погладить и успокоиться. Откуда им известен секрет, который так строго оберегали на острове?
– Где доказательства?
Матильда указала на Стикса:
– Для начала ваша собака-волк, сир. Откуда у вас взялась собака-волк?
– Стикс из провинции Западного леса, так ведь, пес? В прошлом году там видели волков.
– Волки приходят из Гиблого леса, – припечатал Шарль. – Сидра левша, как я и как вы.
– Стало быть, кузнец, ты отец всех левшей в Прибрежной провинции?
– Она умела лечить травами и варить зелья, – продолжал Шарль бесстрастно. – Она лечила Матильду.
– Любая бабка в деревне это умеет.
– Сидра появилась неведомо откуда, у нее странные привычки, она все время молчала, пренебрегала здравым смыслом.
Жакар усмехнулся. Опасность миновала. Что бы ни говорили кузнец и прачка, можно опровергнуть каждое слово.
– Ну и что? Неужели все люди со странностями приходят из Гиблого леса? И герцог Овсянский тоже? Он появился неведомо откуда, у него странные привычки и отсутствует здравый смысл.
Шарль скрестил на груди руки, как будто не слышал колкостей Жакара.
– Она смешивала кровь Матильды со своей слюной.
– И что это значит?
– Значит, они близкие родственницы.
– Бред.
– Не надо быть знатным, чтобы узреть истину.
– Замолчи. Все твои доказательства писаны вилами на воде.
– Писаны не писаны, – вмешалась Матильда, – но только вы побелели как полотно, а в белизне и в полотне уж я-то разбираюсь. Вы сами отлично знаете, откуда пришла ваша мать, и мы тоже знаем. Нам не забыть того дня, когда мы отнесли наше дитятко в Гиблый лес.
Жакар решил изменить тактику.
– Моя мать погибла во время землетрясения. Теперь совершенно неважно, откуда она появилась.
– Ее не нашли среди развалин, – напомнил Шарль.
– Больше ее никто никогда не видел, – возразил Жакар. – Она погибла.
– Она жива.
– Нет, погибла.
На лбу у Жакара выступил пот, голос звучал уже не так уверенно. Шарль почувствовал: настал миг, когда раскаленное железо поддалось молоту. Пора придать ему нужную форму. Он отчеканил отважно:
– Допустим, Сидра жива. Допустим, она вернулась в Гиблый лес. Допустим, что это она потребовала отдать ей маленькую принцессу и теперь сама растит ее в лесу. Что из этого следует? В первую очередь: вы тоже имеете отношение к Гиблому лесу, и вас это не красит. Во-вторых, Сидра забрала малышку, чтобы вы беспрепятственно вступили на трон. Поступок нечестный, если не сказать, преступный. Скажи мы об этом хоть слово, народ потребует вернуть маленькую принцессу. Вас обвинят и в том, что король Тибо пропадал в Гиблом лесу в прошлом году. Задержись он еще на несколько дней, вы бы уже тогда захватили власть. Теперь ходят слухи, что это вы вонзили ему в горло стрелу…
Жакар тоскливо огляделся, мечтая об избавлении. Вопреки очевидности он не имел никакой власти над Гиблым лесом. Но не мог отрицать, что лес немало поспособствовал его торжеству. Лес наслал на остров голодную зиму и страшную засуху, которые подорвали доверие народа к королю Тибо. Лес заманил Тибо в чащу и вернул полоумным. Лес забрал Мириам, единственную законную наследницу престола. Жакар не мог этого отрицать и разыгрывать невинность. Он предпочел перейти в наступление:
– Запугать меня решили? Да кто вам поверит?
– Все население острова, не сомневайтесь! Народ давно заприметил ваши ухватки. Волк в овечьей шкуре.
При этих словах Жакар чуть не свалился с трона. Да как они посмели назвать его волком?! Он никому не позволит таких сравнений!
– Я заставлю вас молчать, я вас уничтожу! Сотру в порошок! МУШКЕТЕРЫ!
Дверные петли тут же заскрипели.
– Если с нами случится беда, – спокойно заговорил Шарль, – один человек вместо нас откроет им правду. Ему все известно. Где-то кто-то заговорит, уж поверьте. В обмен на его и наше молчание отпустите Лисандра и его птицу.
Жакар забеспокоился. Его взгляд стремительно перебегал с вошедших мушкетеров на стоящую перед ним пару простолюдинов, что умудрились загнать его в угол.
– Отдай нам Лисандра и его птицу – вот все, чего мы хотим, – повторил Шарль. – Подумай, внучок, цена невелика.
– На что он вам?
– Лисандр? Будет помогать мне в кузнице. Он левша, я левша, мы с ним поладим.
Мушкетеры уже близко, пора заканчивать опасный разговор.
– Проваливайте, черт вас дери! – рявкнул Жакар. – Забирайте парня и его дрянь! Но чтоб я вас больше никогда не видел, ни вас, ни мальчишку, ни пустельгу! Отныне никто никогда без спросу не переступит порог дворца! Ясно? И если я услышу хоть слово про Гиблый лес, Стикса или Сидру, уничтожу всех в ту же минуту.
Шарль и Матильда поспешно наняли телегу, нагрузили домашней утварью, запрягли Эпиналя, усадили Лисандра на воз и отправились в провинцию Западного леса. В тех местах всегда найдется работа для кузнеца. Он собрался построить там прочный дом из цельных бревен, о котором давно мечтал. Тогда Матильде будет где хозяйничать. Молот укрепит и расправит плечи Лисандра. Он живо научится огненному ремеслу.
Высоко над ними летела Сумерка. Сверху они выглядели единой дружной семьей, в которой каждый из них так нуждался.
15
Потолок в портовой харчевне низкий, стены потемнели, одежду вешали на оленьи рога, на спинки стульев, на тележные ступицы. Кувшины все с трещинами, кружки с бору по сосенке, пол дыбился, словно море в бурю, так что столы сами собой сдвигались поближе друг к другу. В зимние месяцы огонь пылал в двух больших каминах. Варили глинтвейн и луковый суп, а народу собиралось – не протолкнуться.
Толковали обо всем на свете, и толстяк-хозяин с двумя подбородками чего только не наслушался. Время от времени люди приносили ему фонарики и теплую одежду для бдящих, что несли ночную стражу на берегу и кого теперь называли «верными». Сам хозяин оставался в стороне от разлада, заботясь о своей выгоде. Он принимал всех подряд – мушкетеров, монархистов, тебеистов, реформаторов, бунтарей, перебежчиков и проходимцев, самым ярким образчиком которых был Наймит.
Иноземец нанял комнату на втором этаже, не сомневаясь, что рано или поздно король пошлет за ним. А в ожидании монаршей милости прилежно изучал самую пламенную книгу из всех написанных в Северных странах. Называлась она «Власть», анонимный автор призывал в ней покончить с монархией. Эту книгу опасались читать прилюдно, не решались ее обсуждать открыто, зато прилежно передавали друг другу втайне и держали пари, гадая, кто же такой Т. Б.
Как все люди в смутные времена, жители Краеугольного Камня, измученные противоречиями, нуждались в определенности и в героях-освободителях. Наймит обедал и ужинал, навострив уши. Прошло три дня со смерти Малаке, народ немало толковал о ней, строил разные догадки. Гадал и о том, как Шарлю удалось спасти Лисандра от смертной казни. Переживал, вырвется ли Дама жезлов из королевских когтей. Те, что когда-то винили Эму в бедах королевства, теперь обвиняли королевство в ее бедах. И всегда кто-нибудь охотно выпивал за ее здоровье.
Как-то в полдень Наймит обедал в обществе сапожника, который, не стыдясь скабрезных подробностей и соленых словечек, обсуждал гибель Малаке, как вдруг у него за спиной раздался голос:
– Эй, там, за соседним столом! Нельзя ли подыскать другую тему?
Говорила коротко остриженная блондинка в мужском наряде. Она как раз сняла сапоги и растирала уставшие ноги.
– Гляди-ка, королевская посыльная тут как тут, – ухмыльнулся сапожник и посоветовал: – Следи и ты за своим здоровьем, а то не ровен час!
Она дерзко вздернула нос и заказала большую кружку пива. С самым невинным видом Наймит придвинул стул поближе к ее столику и приветливо ей улыбнулся. Простодушная улыбка неизменно помогала ему покорять новые вершины. Сначала теплели глаза. Затем приоткрывались красивые полные губы, не спеша обнажая ряд белоснежных ровных зубов.
– Вы посыльная? – мягко спросил он.
– А вы приезжий? – незамедлительно парировала она.
– Она та еще штучка, – прыснул сапожник.
– Неужели? – все так же доверчиво поинтересовался Наймит, не сводя с девушки глаз.
Потертая одежда, обветренная кожа, курносый облупленный нос и румяные щеки – все свидетельствовало о длительных странствиях в любую погоду. Большая кружка пива среди бела дня, скорее всего, – лекарство от больших неприятностей.
– Посмотришь на нее и не скажешь, девка это или парень, – бубнил сапожник. – Но я вам точно скажу: посыльная – девка. Гулящая!
Кружка пива вдруг сорвалась со стола и облила его с головы до ног. Заодно и Наймит получил свою долю.
– Еще кружку! – крикнула Эсме в сторону стойки, за которой стоял хозяин, неодобрительно покачивая головой.
Убытки, одни убытки. Пока что посуда, стулья и столы целы. Но что с ними будет потом? Сапожник уже поднялся во весь рост, засучил мокрые рукава. Наймит остановил его, схватил за плечо, не вставая с места.
– Я тоже заметил, что это девушка, – добродушно подтвердил он. – А драться с женщинами не годится.
Сапожник оттолкнул его руку и вышел вон, не заплатив. Наймит ловко воспользовался всеобщим замешательством, придвинул стул поближе к Эсме и продолжил разговор как ни в чем не бывало:
– Итак, вы посыльная.
– А еще гулящая девка. Теперь вы все обо мне знаете.
Эсме стерла с губ пивную пену и насторожилась. С тех пор как она служила Жакару, ее все чурались. Она и сама не жаждала общения, тем более с незнакомцами. Смерть Малаке, хоть и порадовала ее, положения не улучшила. Ее место среди тех, кто все это подстроил, а не в толпе зрителей, наблюдавших, как унижали Эму. Злая судьба заперла ее в стенах дворца, сделала подручной дворецкого, гоняла от герцога к графине, от баронета к фрейлине. Эсме знала каждое дерево, каждую тропинку на острове, а вот запомнить будуары Виктории не могла. Ей хотелось кричать от злости. И топить досаду в кружке пива.
Наймит почесал безволосую гладкую щеку. Он подлаживался к собеседникам, как хамелеон. Иногда подражал им, отражал, словно в зеркале. Кого-то успокаивал, сочувственно, по-родственному. Кому-то льстил. Или казался избавителем от всех бед. Так или иначе, каждый чувствовал, что его поняли, выслушали, обогрели, оказали поддержку и помощь.
– Девка, говорите? – продолжал он серьезно. – И куда же вас посылают? По всем провинциям?
– Сейчас по всему дворцу, – буркнула Эсме, хотя дала себе слово не отвечать.
– Скучно, должно быть. Лично я люблю разнообразие. Волю, странствия, перемену мест.
Он наклонился к Эсме поближе.
– Подальше от проторенных дорог – таков мой путь. Тишина, холмы, никого вокруг, только я и мой конь. Другого счастья мне не нужно.
Эсме нахмурилась. Откуда взялся этот умопомрачительный красавец с глазами цвета воды и неба, с золотистым медовым загаром и едва заметным акцентом? А послушать его, так он вырос на Северном плато. И она твердо решила больше с ним не разговаривать. К тому же отвлеклась: вошел Лукас и уселся за стол с моряками, а ее как будто и не заметил. Наймит тут же оглянулся через плечо и взял вошедшего на заметку. Он неустанно собирал сведения обо всех и обо всем, и при необходимости они служили ему добрую службу.
Эсме упорно молчала. Он снова заговорил:
– Свобода. Нет ее дороже…
Он слегка усмехнулся, словно посмеивался над самим собой.
– В пределах разумного, конечно. В рамках закона.
Наймит стал серьезным, приставил указательный палец ко лбу и наклонился к ней еще ближе.
– А вот сюда никто не заглянет. Свобода в мыслях – главное спасение. Так ведь?
Эсме отпрянула, прядь волос выбилась из-за уха. Он видел ее всего пять минут, а уже все про нее понял.
– Что вам здесь понадобилось? – резко спросила она.
– Я жду.
– Чего ждете?
– Вести от короля, – ответил он с полной откровенностью.
Эсме рассмеялась. Да он просто сумасшедший, это все объясняет. Но в эту самую минуту в харчевню стремительно, словно порыв ветра, влетел королевский посланец. Шагнул прямо к стойке, пошептался с хозяином, и тот указал пальцем в сторону Наймита. Посланец направился к ним, держа шляпу под мышкой.
– Король приглашает вас поселиться во дворце, господин.
Наймит захохотал, будто услышал отличную шутку, и взялся за кошелек, висевший на поясе. Собрался заплатить за пиво.
– Нет, ни за что!
Эсме терпеть не могла всякие одолжения, особенно от ясновидящих. Но Наймит учтиво приложил руку к мокрому пятну на красивом камзоле.
– Плачу за то, чем воспользовался.
Потом снял новешенькую шляпу с крюка для ветчины и последовал за посланцем. Когда он ушел, Эсме заметила, что Лукас, продолжая болтать с марсовым, косится на нее. И, озадаченная, уткнулась в остаток пива. Хотя ей больше не хотелось пить.
* * *
Наймит немедленно расположился в покоях, где жил до этого Лукас. Он привык постоянно менять местожительство и теперь терпеливо дожидался, пока принесут его чемодан в гостиную бутылочного цвета. Жакар назначил ему щедрое содержание и предоставил полную свободу действий. От него требовалось преданно служить королю и подавать ему разумные советы. Разоблачит Т. Б. – дополнительная награда. Приволочет Сильвена Удачу – награда баснословная.
Перспектива материальных поощрений позабавила Наймита. Лишь невероятное везение навело бы его на след Сильвена Удачи. А вот загадка Т. Б. показалась вполне разрешимой. Одна фраза из «Власти» особенно привлекла его внимание: «Я всегда восхищался Краеугольным Камнем, именно восхищение заставило меня задуматься: каким же станет королевство, если воплотит свою мечту о счастье?» В этой фразе, считал Наймит, таился ключ к подлинной личности автора. Такого указания недостаточно, чтобы его отыскать, но впоследствии оно может здорово пригодиться.
В первый же вечер его пригласили на королевский ужин в столовую вольных ремесел. Изобильное угощение, многочисленные гости, король во главе стола. Инферналь не одобрил приглашения сомнительного иноземца и отказался присутствовать на ужине. Он всерьез обиделся на Жакара. Зато Виктория обласкала нового гостя. И очень пристально его рассмотрела. Отсутствие бороды лишало его возраста. Замшевый камзол с матовыми металлическими пуговицами свидетельствовал о хорошем вкусе, любви к добротности и долгом странствии. Он сменил жилет, облитый пивом, на другой, нарядный, с удивительной вышивкой: пантера чудом превращалась в овечку, а цветок – в клинок. В скором времени все убедились, что у иноземца целая коллекция необычных жилетов.
Король сосредоточился на своей тарелке: неудобно резать мясо одной рукой. А королева любезничала вовсю. Она не сомневалась, что покорила гостя своей красотой, глубоким декольте, густой синевой платья и прозрачной накидкой, усеянной жемчужинами, будто сияющими звездами. Она напрямую задала ему вопрос, мучивший всех приглашенных:
– Вас называют Наймит, но у вас есть и настоящее имя, так ведь?
– Разумеется, ваше величество.
– Так назовите его…
– Наймит, ваше величество, – ответил он с почтительным поклоном.
Что тут скажешь? Все умолкли минут на пять, не меньше. А Наймит невозмутимо поддевал кончиком вилки изысканные закуски. Когда гостей обносили свиными отбивными, он вежливо отказался от своей порции:
– Приношу свои извинения, сир, следовало заблаговременно предупредить повара о том, что я не ем мяса.
– Неужели? А почему? – заинтересовалась Виктория, умиравшая от желания разузнать о Наймите все.
– По религиозным соображениям, ваше величество.
– И какая же у вас религия? – не отставала Виктория, насадив всю отбивную на вилку.
– Дело не в религии, ваше величество, а в моих убеждениях.
Виктория смутилась, но ненадолго, и задала следующий вопрос:
– А все-таки о какой именно религии вы говорили?
– Мне искренне жаль, ваше величество, что я не могу удовлетворить ваше любопытство. Вера запрещает мне говорить о высоких материях во время ужина.
– Ах, ну да, – захлопала ресницами Виктория.
Она всегда отличалась красотой, но не блистала умом.
Жакар представить себе не мог, что мужчина в самом расцвете довольствуется одними овощами, поэтому поспешил успокоить Наймита:
– Не огорчайтесь, сейчас подадут кур. Кушайте на здоровье.
– Опасаюсь вас огорчить, сир, но куры тоже считаются животными.
– Ошибаетесь, они птицы!
– Да, но они живые.
– Не у меня в тарелке, – сердито заявила Виктория.
– Некоторые религии именно это и осуждают, – вмешался граф де Морван. – Бегает себе живое существо, а потом – хоп! – и его нет.
В молодые годы граф много путешествовал вместе с королем Альбериком, а теперь остепенился и стал домоседом. Долгие месяцы, что он провел в часовне, не пошли ему на пользу. Он облысел, от благородных седин почти ничего не осталось, а глаукома мешала отличать вино от воды. Он страстно желал стать графом, однако титул не избавил его от глубокого стыда за прежние преступления, страшную цену возвышения.
– Живой или мертвый, днем раньше, днем позже – какая разница, – небрежно бросил Жакар.
В эту минуту нож короля соскользнул, и половина отбивной оказалась на тарелке Наймита. Тот спокойно переложил ее на блюдечко для хлеба и произнес:
– Вы совершенно правы, ваше величество, все живые существа смертны. Как вы изволили изящно выразиться: днем раньше, днем позже, по воле судьбы или ей вопреки.
В последних словах затаилась угроза, но всеобщее замешательство длилось не больше секунды.
– За долголетие всех присутствующих, – провозгласил Наймит и поднял бокал с водой.
Все охотно ели и пили, пили и ели. Сколько же овощей съел Наймит, сколько воды выпил! Разговор то и дело возвращался к его персоне, но он ловко менял тему, рассказывал забавный случай, припоминал мудрый афоризм, ссылался на религиозный запрет. Красивый как ангел, изворотливый как змея.
К концу ужина затянутая в корсет Виктория едва дышала. Поселившись во дворце, она ни в чем себе не отказывала, и от ее осиной талии не осталось и следа. Как только трапеза завершилась, она поспешила в свои покои, чтобы расшнуровать корсет и вздохнуть свободно. Жакар лично пригласил Наймита в курительную, куда с большой неохотой пообещал прийти и герцог Инферналь.
16
Король пользовался курительной для приватных бесед. Сам он не курил, но здесь витал еще запах табака Альберика и по-прежнему стояла витрина с коллекцией трубок. В другой витрине лежал знаменитый меч их предка, короля Петра, с глубокой трещиной вдоль всего лезвия. Жакар дважды едва не стал его жертвой и хранил его в память о своей неуязвимости. Может, он бессмертен? А что? Вполне возможно.
В небольшом остекленном шкафчике стояли лучшие вина в королевстве. Местные и привезенные из дальних стран, они набирали крепость и аромат, пока правители сменяли друг друга. На столике черного мрамора дожидались хрустальные бокалы и графин. Камин украшали фигурки из стекла. Среди них редкостная диковинка, стеклянные часы из Бержерака, которые Тибо строго-настрого запретил вынимать из футляра. Наймит едва удержался, чтобы вслух не поприветствовать их. Для Наймита в механизме часов не было тайн, поскольку их изготовили на его далекой родине.
Жакар любил небольшие комнаты со строгими деревянными панелями и тяжелой, темной мебелью. Стеклянные фигурки на этом фоне выглядели особенно трогательными и хрупкими. Контраст заинтересовал Наймита. Он знал по опыту, что курительная – портрет души хозяина. И сделал вывод, что Жакар прячет ото всех, а возможно, и от себя самого, душевную хрупкость.
На полу лежал старинный гобелен со сценой охоты. Он стоил целое состояние и должен был висеть на стене, но Жакару хотелось, чтобы гости топтали его ногами. Сам он мстительно прохаживался от одного кабана к другому, словно убивал их. Герцог остановился возле полуобнаженной красавицы, что спряталась в кустах. Наймит осторожно обошел белоснежную грудь и остановился на кроне дерева с золотыми плодами, в то время как Стикс пускал слюни на умирающего оленя.
– А! Инферналь! Наконец-то! – воскликнул Жакар, швырнув кожаную куртку в лицо Бенуа.
Жилеты Жакар считал лишней обузой и никогда их не носил, так что остался в одной черной рубашке, расстегнув ее на волосатой груди. Снял даже любимую саблю и повесил ее на медный крюк: «Расслабимся!» Несмотря на руку на перевязи и постоянную боль, он двигался уверенно и красиво.
– Мсье Наймит, – заговорил Жакар, – мы собрались здесь, желая ознакомить вас с азами географии нашего королевства. Преподадим, скажем так, сокращенный курс. Вы что-нибудь выпьете?
– Немного воды, благодарю вас, сир, – ответил Наймит, который перед отъездом из Бержерака добросовестно изучил во всех подробностях географию, геологию, политику, законодательство, экономику, демографию Краеугольного Камня.
– Вы пьете воду, одну только воду, – поморщился Жакар и позвал, щелкнув пальцами: – Бенуа!
Мажордом взял хрустальный графин и налил Наймиту воды. Герцог развернул дорожную карту королевства, обвел рукой Центральную провинцию и сообщил:
– Основа основ.
О Плоскогорье отозвался пренебрежительно: «Люди, медведи, сплошная дикость». Относительно Прибрежной провинции ограничился одной фразой: «Порт себе и порт, не лучше и не хуже других». Расписал многообещающие перспективы Западного леса – «при наличии владеющих землей аристократов», намекая на собственное герцогство.
Наймит указал на большое черное пятно безо всяких надписей и спросил:
– А это что? Тоже лес?
Инферналь в ответ молча погладил бородку, а Жакар нервно вздрогнул.
– Деревья, одни деревья. Расчистить под пашню невозможно. Налить вам виски, Инферналь? Вижу, у вас пустой стакан.
Наймит вгляделся в черное пятно с искренним любопытством. Он ни разу не встречал упоминания о нем, изучая Краеугольный Камень. Однако Жакар, наполнив стакан герцога, отвлек его внимание, указав на противоположный конец острова.
– Взгляните сюда, это Френель. Ох уж эта провинция Френель! Проклятая заноза. Я не жду от нее ничего хорошего.
– Отдаленная и обособленная, сир. Или я ошибаюсь?
– Нет, вы правы. Попасть туда можно только по горному хребту, а ширина дороги позволяет всадникам ехать лишь вереницей.
Инферналь про себя усмехнулся. Жакар не мог утверждать это всерьез. Ведь именно он сумел попасть туда в обход, вскарабкался по скале со Стиксом за плечами. Король поймал заговорщицкий взгляд герцога, но не стал рассказывать о своих подвигах.
– Френель – закрытая провинция, с какой стороны не погляди, – продолжил он. – Проникнуть в сердца жителей не легче, чем в их земли. Представьте себе, они до сих пор хранят верность моему брату.
– Но ваш брат умер, сир, – заметил Наймит.
– Умер и погребен.
Он сказал это с таким же равнодушием, как говорил об отбивной у себя на тарелке. Наймит воспользовался возможностью и слегка прощупал почву.
– Ваше величество, позвольте спросить без обиняков: вы боитесь тебеистов?
– Тебеистов? Я этих тебеистов, Наймит, в порошок сотру! – пообещал Жакар и пристукнул стаканом о мрамор.
– Отлично, сир, великолепно. И вы единственный неоспоримый наследник престола?
Жакар поднял руку над головой и прищелкнул пальцами. Бенуа уже привык: так король давал ему понять, что он здесь лишний, и мгновенно исчез.
Основная наследница престола – Мириам, о ее рождении оповестили все соседние страны. А вот о ее исчезновении никому не было сказано ни единого слова из-за табу, наложенного на Гиблый лес. Никто никогда не рассказывал о нем чужеземцам. Наймит знал о принцессе только то, что Тибо написал в письме Фенелону: «Моя единственная наследница Мириам растет вдали от меня по причинам, о которых я умолчу». Сколько тайн в Краеугольном Камне!
Жакар засопел.
– Возможно, вы вспомнили о дочери моего брата? Она не представляет для меня ни малейшей угрозы. Во-первых, слишком мала, чтобы царствовать. Во-вторых, родилась от беглой рабыни. Брак Тибо будет аннулирован нашими достойными юристами административным путем, только и всего. У незаконнорожденной нет никаких прав. Она никогда не взойдет на престол.
После слов Жакара загадки только умножились. Куда подевалась «малолетняя незаконнорожденная»? Как Жакар сумел от нее избавиться? Наймит понял, что ничего не узнает, задавая прямые вопросы, поэтому сменил тему:
– В самом деле, я слышал сплетни о ее матери. Двести шестьдесят восьмая, не так ли? И как она отнеслась к смерти своего владельца?
Жакар сперва отпил из своего стакана.
– А почему я должен сообщать вам то, чего не знает даже мой канцлер?
Голубенькие глазки герцога вспыхнули торжеством. Когда он поинтересовался у Жакара, как поживает Эма, тот не пожелал ему отвечать. Восточное крыло опять открыли, башенку никто больше не охранял. Крики по ночам прекратились. Больше ничего Инферналь не знал.
– Простите меня за нескромность, сир, – извинился Наймит. – Вернемся к недоступной провинции Френель. Скажите, чего можно опасаться от столь отдаленных владений?
– Я ничего не опасаюсь! – оскорбился Жакар. – Меня раздражает упрямство жителей. Они ставят мне палки в колеса. Пример: чтобы открыть их склад с оружием, нужно вести с ними длительные переговоры! Можете себе представить? Переговоры! Мне! Королю! Я их накажу! Заведу особую полицию, вооруженную до зубов. Объявлю комендантский час. Пробило восемь, и все как один – бай-бай!
– Понимаю, сир, понимаю. Полиция, комендантский час.
Наймит размышлял, водя пальцем по гладкой щеке.
– Но они же ожесточатся, сир. Вы будете наказывать их, а они наказывать вас. По моему скромному мнению, меры нужно соизмерять.
– И что означает ваша игра словами?
– Напоминает о золотом правиле, которое нельзя забывать государю в отношениях со своими подданными: жестокая власть получает жестокий отпор.
– Вы упрекаете короля в жестокости?
– Нисколько. Не мне судить о методах вашего величества. Я говорю лишь о мнении подданных. Возьмем, к примеру, тебеистов. Суровое наказание послужит для них лишним доводом в пользу того, что монархию необходимо отменить. Нет смысла подливать масло в огонь. Я склонен выбирать срединный путь. А в отношении провинции Френель, полагаю, сир, вы обратите к своей выгоде ее отдаленность, сохранив наружную благожелательность.
– Каким образом? – заинтересовался Инферналь, пощипывая бородку.
Наймит ткнул пальцем в начало хребта Френель на карте.
– Вы поставите здесь будку, сир, и назначите пошлину за въезд и выезд. У вас появится точный список всех, кто перемещается днем и ночью. Вы узнаете, чем они торгуют. Жителям расхочется выезжать, а всем остальным – приезжать к ним. Словом, вы изолируете их еще больше, сир. Отдалите от остального острова. Думаю, у них на скале мало что растет. Если им привозят овощи и крупы, купцы, заплатив пошлину, повысят цены. Френельцы обидятся на них. Тем лучше, вас это не касается. Вы же сделаете все, чтобы они вас полюбили. Уберете полицию, отмените комендантский час. Предоставите им свободу совести, пусть думают и болтают, что хотят. Люди обычно довольны, если позлословят, пропустив стаканчик. Им будет недосуг злоумышлять на короля.
Жакар признал, что совет умен. Инферналь не мог не согласиться, но тут же внес поправку:
– Думаю, придется повысить тариф на поставку оникса. Что вы скажете на это, сир?
– М-м-м… Что ж, может быть…
– Там добывают оникс, сир? – спросил Наймит, хотя прекрасно знал об этом.
– Да.
– Черный оникс, сир?
– Оникс всех цветов. Черный в том числе.
– Черный оникс, подумать только! И кто его покупает?
– Никто. Все драгоценные камни на острове отныне принадлежат короне. Я не покупаю того, что мне принадлежит. Из принципа. Во времена моего брата дело с камнями обстояло иначе. Он установил квоту на добычу. Какая глупость, если у тебя такие богатства под рукой! Брат гарантировал покупку камней короной, но обложил высоким налогом ювелиров и купцов. В общем, устроил всякие сложности и, как видите, оказался на пороге разорения. Я получил, прямо скажем, незавидное наследство.
Жакар бросил на банкира испепеляющий взгляд, и Наймит тут же это отметил.
– Понимаю, понимаю. Вот что я предлагаю, сир, пусть оникс вывозят ваши уполномоченные. Таким образом, френельцы останутся сидеть у себя дома. Ваши люди не будут платить пошлины, поскольку служат вам. Вы не покупаете то, что вам принадлежит, тем лучше. И не платите пошлины за право передвигаться по собственной земле.
– Отлично сказано, милый мой, – одобрил Жакар. – А вы что скажете, герцог?
– Полностью поддерживаю, никаких возражений.
Инферналь одним глотком допил виски. Он был вне себя: «Милый мой! Подумать только!»
– Вот бы и Северное плоскогорье так приструнить! Но там понадобится десять тысяч будок.
– В Плоскогорье у вас надежные союзники, сир, – напомнил Инферналь. – Граф де Морван, барон де Кретон…
– Конечно. А вот народ…
– Неотесанный, сир. Признаю.
– Я не о манерах, герцог, на манеры мне наплевать. Дело совсем в другом. Когда мы стали забирать оружие, они показали себя не с лучшей стороны. Сейчас я вам все объясню, мсье Наймит. При моем брате в каждой провинции был тайный склад оружия с необыкновенно сложной системой доступа. Мы убедились в этом на собственном опыте, так ведь, Инферналь? Механизмы, шкивы, зубчатые колеса, шифры – чего только нет! Вернемся к Плоскогорью. Скажу кратко, без подробностей. Где у них хранилось оружие? В Медвежьей яме. И когда на прошлой неделе мушкетеры пришли забрать его, как вы думаете, Наймит, местные помогли им? Нет. Офицеры дважды возвращались с пустыми руками, пока граф де Морван не вспомнил о своем сыне Брюно, известном в королевстве медвежьем поводыре. Без него мы не справились бы со звериным заслоном.
– Понимаю, сир. Вы их тоже хотели бы немного изолировать, так ведь? Я не ошибаюсь? К ним такой долгий путь, огромные пространства… Ездят верхом, наверно?
– Конечно. Кто станет тащиться пешком? Не один день потратишь.
– В таком случае я советую вам, сир, скупить там всех лошадей, волов, ослов и мулов.
– Вот еще глупости! Не стану я тратить целое состояние на лентяев. Нет, нет, ни за что! Нужно изъять у них животину. Король я или нет?! Достаточно найти предлог. На нужды королевского двора, что-то в этом роде.
– Позвольте сказать, сир. Сначала вы их купите. Предлог: нужды двора. Великолепно! Придворным понадобилось больше лошадей и так далее. Во-первых, вы оказываете экономическую помощь бедному, малопродуктивному району. Во-вторых, показываете всем, что ездовые животные на Плоскогорье – самые лучшие…
– Я вас прерву, Наймит, они отнюдь не лучшие. Ослы, мулы, рабочие клячи. Если честно…
– Не сомневаюсь, сир. Нужно им немного польстить, чтобы стали сговорчивее. Потом, поверьте, они все вернут с лихвой. Во-первых, потому что люди неимоверно привязаны к своим животным. Во-вторых, потому что им необходимо перемещаться. С тех, кто пожелает вернуть свою животину, вы возьмете тройную цену. Причина? Инфляция. Объяснение туманное, вызывающее доверие. Большинство людей и медведей понятия не имеют, что это такое. Результат: те, кто сможет заплатить, заплатят. Те, кто не сможет, пусть ходят пешком. Ваша выгода в том, что вы замедлите общение Плоскогорья с другими провинциями. Если вы проявите особенную дальновидность и учтете отдаленные последствия, то позволите выкупать только мулов и меринов. Они ведь не размножаются. Откуда же брать жеребят?
Герцог Инферналь не выпускал из горсти бородки. Стратегии иноземца повергали его в изумление. А Жакар уже взялся за карандаш, чтобы высчитать будущую выгоду.
– В четыре! – объявил он, загнув четыре пальца на искалеченной руке.
– Что вы сказали, сир?
– В четыре раза дороже продам им мулов! А может, и в пять. Почему бы и нет?
Наймит в ответ широко улыбнулся, сияя безупречными белоснежными зубами.
– Возьмете подороже, проиграете, сир. Угождать народу означает охранять собственный трон.
Жакар помрачнел.
– Вы говорите как кузнец…
– Какой кузнец, сир?
– К черту кузнеца, – отмахнулся король. – Я последую вашим советам, Наймит. Они необыкновенно толковые! Можно подумать, будто вы издавна знаете наш остров и всех жителей. Согласны со мной, Инферналь?
Герцог утвердительно кивнул безо всякого энтузиазма. Наймит скромно поклонился.
– Математические расчеты, сир. Достаточно применить их в нужный момент, в нужном месте и в правильном соотношении.
– Ладно, ладно. Хватит.
Жакар зевнул и взглянул на стеклянные часы. Если он вернется к Виктории слишком поздно, она будет в ярости.
– Вы довольны своими покоями, мсье Наймит? Все в порядке? – осведомился он. – Может быть, вам что-нибудь нужно?
– Ничего, сир. Я не заслуживаю столь щедрого гостеприимства.
– Полно, полно. Мы плодотворно потрудились. Но час уже поздний.
Жакар почесал песий бок носком сапога.
– Что, Стикс, уснул? Спокойной ночи, господа.
Предельно ясный намек. Наймит и Инферналь разом поклонились и вышли из душной курительной в освежающую пустоту коридора. Тут оба сообразили, что им предстоит совместный путь в Восточное крыло замка.
– Вы произвели на короля впечатление, – выдавил Инферналь, с трудом скрывая досаду.
– Приятно слышать похвалу из уст главного советника короля.
– С чего вы это взяли?
– Вас милостиво избавили от томительно присутствия на королевском ужине, зато пригласили в курительную.
– И?
– В курительной король собственноручно наполнил вам стакан.
– Да? А вам разве нет?
– Нет. Мне наливал мажордом.
– Честно говоря, я не понимаю, куда вы клоните.
– Похоже, вы завоевали не только доверие короля, но и его дружбу.
Наймит приостановился, развернулся к герцогу и заглянул ему в глаза.
– Кто дружит с королем, тот управляет королевством вместе с ним, господин герцог.
В голубеньких глубоко посаженных глазках банкира промелькнула тревога. Этот выскочка уже в курсе его надежд? Он их одобряет или нет? Хочет заключить союз или оттереть его? Понять невозможно.
– Наш король заслуживает абсолютного единовластия, – осторожно ответил он.
– Ваш король заслуживает империи, – подхватил Наймит.
17
Наймит всегда поднимался до рассвета, и первое утро во дворце не стало исключением. Он выпил стакан холодной воды и принялся за ежедневную зарядку, принимая необычные, очень полезные позы по системе, называемой «йогой». В столовой он появился намного раньше всех остальных, когда Мадлен еще вытирала пыль. Наймит ей обрадовался. Жизнь закулисья привлекала его особенно. Ему нравилось завтракать стоя, пока обеденный стол полируют воском, перешагивать через мокрые плитки пола, смотреть, как открывают ставни, впуская бледное солнце.
Когда Наймит отворил дверь в столовую, Мадлен как раз ставила переговорную вазу на место. От неожиданности она вздрогнула и покраснела до ушей.
– Мсье рано просыпается, – проговорила она.
– Да, есть у меня такой недостаток.
– Принести вам завтрак?
Мадлен невольно обвела погрустневшим взглядом комнату: впереди еще столько дел!
– На кухне меня покормят, не беспокойтесь, барышня.
«Барышня». Мадлен покраснела еще больше.
– Полагаю, у вас есть имя. Как вас зовут?
– Мадлен.
– Красивое имя. Так вот, Мадлен, я пристроюсь здесь в уголочке, а вы продолжайте уборку.
Он сел за сервировочный столик, за которым обычно сидел Манфред. Мадлен закончила уборку, сама не своя от смущения. Она ушла, Манфред появился. Он тоже вставал ни свет ни заря, ведь Бенуа нуждался в нем с раннего утра. Обнаружив за своим рабочим столом непрошеного гостя, жующего яблоко, Манфред приостановился на пороге. Наймит медленно повернул к нему лицо. В свете бледного зимнего солнца смугло-золотой незнакомец казался ожившим персонажем восточной сказки. Манфред так удивился, что застыл на пороге столовой.
– Доброе утро, – поздоровался Наймит, соображая, в какой разряд поместить это новое лицо.
Нелегкое дело. Парадный фрак, сдержанные манеры опытного слуги. Благородная осанка, рабочие руки. А вот Манфред опознал в нем шпиона с первого взгляда. Шагнул в столовую после паузы и покосился на переговорную вазу, в которой Мадлен по средам оставляла ему список бдящих. Назойливый гость мешал Манфреду. В его присутствии он не мог вытащить список и заменить его другим.
– Доброе утро, – отозвался Манфред так же любезно. – Простите за беспокойство.
Он указал на столик.
– С вашего позволения, это мое место. Я консультант мажордома.
Наймит сейчас же вскочил.
– Вот оно как! Простите! Я думал, что это обычный сервировочный столик. Досадное заблуждение! Позвольте представиться – Наймит! Со вчерашнего дня на службе у короля.
Он протянул руку.
– Манфред, – представился Манфред и пожал протянутую руку. – Если чем смогу быть полезен, не стесняйтесь.
Он произнес это по привычке и тут же уточнил:
– С ведома мажордома, разумеется.
– Разумеется, благодарю вас.
Наймит хотел откусить кусок яблока, но внезапно остановился.
– Манфред… Манфред? Уж не мажордом ли вы короля Тибо?
Удивленный, что иноземцу ведомы такие детали придворной жизни, Манфред скромно потупился. У дверей послышались голоса: обычно первыми приходили завтракать королевский архитектор и мастер по витражам. Наймит покончил с яблоком, проглотив сердцевину и хвостик, потом небрежно направился к камину. Споткнулся на ровном месте, попытался ухватиться за каминную полку, ваза упала и разбилась.
– Какой же я неуклюжий, извините меня!
Манфред взглянул на груду осколков, из-под которой торчал уголок бумажного листка. Наймит опустился на колени, чтобы собрать их.
– Не трудитесь, мсье, оставьте! – Манфред подошел и помог ему встать. – Ваза некрасивая, король никогда ее не любил.
Наймит встал с листком бумаги в руках. Желтые глаза впились в глаза Манфреда.
– Какой король?
– Король Тибо, мсье.
– Он был прав, – согласился Наймит и протянул листок Манфреду. – Ваза некрасивая до отвращения. Хорошего дня, мсье Манфред.
Манфред стоял и смотрел ему вслед. Переговорной вазе пришел конец. Случайно или нарочно разбил ее навязчивый гость? Донесет ли он Жакару? Вне всякого сомнения. Безусловно. Но Манфред ошибся: больше никогда в жизни он не слышал ни о вазе, ни о листке бумаги.
Выйдя из столовой, Наймит отправился куда глаза глядят. Он вставал так рано, чтобы иметь хоть немного свободного времени. Обнаружил дверь, ведущую в сад, и вышел наружу, несмотря на холод. Дорожки, обложенные белыми камешками, каменная горка, розарий, пруд с плакучей ивой, фруктовые деревья, романтический колодец, плющ, лабиринт, столик – шахматная доска под старой липой, оплетенный ивовыми прутьями выход к Оленьей роще, что виднелась вдалеке. Все такое милое, такое уютное, все говорило о покое и безмятежности королевства Краеугольного Камня, о его любви к равновесию. Наймит выразил восхищение первому попавшемуся садовнику и заодно спросил, нет ли во дворце библиотеки.
Садовник указал ему на окна с зеленоватыми квадратами стекол и бледной тенью за ними. Наймит ринулся в путаницу коридоров и нашел библиотеку без особого труда. Вошел и ощутил невероятную грусть. Удивился и стал осматривать комнату. Глубокие кожаные кресла приглашали отдохнуть, пылинки плясали в бледном солнечном луче, аккуратные ряды книг терпеливо ожидали читателей. Ничего огорчительного. Присмотревшись к молодой женщине, что не обратила на него ни малейшего внимания и продолжала расставлять книги, он понял, откуда исходила волна печали. Хрупкая женщина под пожелтевшей фатой казалась призраком.
– Здравствуйте, – едва слышно поздоровался Наймит.
Элизабет отшатнулась и закрылась альбомом, переплетенным в розовый шелк.
– Простите, простите, – стал извиняться Наймит. – Я… я ищу одну книгу…
Элизабет опустила розовый щит. В ее больших глазах читалась мука затравленного зверя.
– Не сомневаюсь, вы мне поможете, – подбодрил он библиотекаршу. – Я недавно приехал, принят ко двору. Интересуюсь королевством Краеугольного Камня. Мне хотелось бы почитать о нем. Какого-нибудь местного автора.
– Что именно вас интересует? – осведомилась она тусклым голосом.
– Все! Меня интересует все!
Элизабет подумала о девяти томах «Энциклопедии естественного мира». И сразу почувствовала: у нее нет сил ворочать эти тома. Но ничего другого найти не смогла, сколько ни оглядывала полки. Она отложила розовый альбом, тот оказался на самом краю стола и едва не упал, так что Наймит подхватил его.
– Это же стихи! Поэзия Бержерака, – обрадовался он.
Элизабет решила внести в каталог все книги, которые они прочитали вместе с Гийомом, и расставить их по местам: пусть библиотека проглотит их и переварит. Она не ответила посетителю, поскольку сосредоточенно передвигала вдоль полок лесенку.
– Я знаю их с детства, – продолжал Наймит, перелистывая страницы. – Красивые стихи, не правда ли?
– Да.
Машинально Элизабет подобрала юбку, собираясь взобраться наверх.
– Позвольте мне?
– Нет.
Наймит долго ждал. В конце концов Элизабет вытащила первый том «Энциклопедии» и чуть не свалилась под его тяжестью. Наймиту пришлось подхватить лестницу, библиотекаршу и толстенную книгу, словно у него вдруг выросли три пары рук. К счастью, он справился, и ничего плохого не случилось.
– В этой книге, – равнодушно сказала Элизабет, заметив, что незнакомец открыл раздел «Ботаника», – вы найдете ответ на все вопросы, которые вам раньше и в голову не приходили.
– Тысяча благодарностей. Единственное, что я хотел бы узнать немедленно, это ваше имя.
Элизабет закрыла глаза. Она так от всего устала.
– Сами догадайтесь, – со вздохом ответила она.
– Не могу. Что же вы так не любезны со мной? Доброе слово и кошке приятно.
Услышав поговорку, Элизабет вдруг вся сморщилась, задрожала и разрыдалась. Наймит успокаивающе положил ей руку на плечо, острое, как угол стола.
– Кошке приятно! – рыдала Элизабет. – Олаф, мой Олаф! Лучше уж мне умереть! Жить не хочется!
Ее мать только что рассказала об исчезновении любимого кота. Как она и опасалась, это известие окончательно добило ее несчастную дочь…
– Вы скучаете по своему коту, не так ли? – мягко спросил Наймит, словно не замечая истерических рыданий библиотекарши.
Элизабет успокоилась так же внезапно, как разрыдалась. Вытерла глаза ветхим платочком, пожелтевшим, как ее фата. Наймит снял руку с плеча бедняжки.
– Да, скучаю.
– Кота зовут Олаф?
Она подняла на незнакомца заплаканные глаза.
– Как зовут кота, догадались, а как меня – нет. Почему?
Только что она оглушительно звала Олафа, так что стекла дрожали, и вдруг напрочь забыла об этом.
– Это самое лучшее имя для кота, потому и догадался.
Она слабо кивнула с видимым одобрением.
– Вы тоже так считаете?
– Конечно! Позвольте, я выскажу еще одно предположение: он сбежал?
– Я оставила его у моих родителей. Он отправился гулять и не вернулся… Наверное, заблудился. Олаф совсем не знает тех мест.
– Понимаю. Порой свобода одних дорого обходится другим.
Услышав это глубокомысленное замечание, Элизабет вновь потеряла нить разговора, унеслась куда-то далеко-далеко. Но на этот раз погрузилась не в пучину отчаяния, терзавшего душу, а в мягкую теплую вату, где ей стало уютно. Наймит рассудил, что на какое-то время опасность самоубийства миновала и лучше всего оставить страдалицу в покое.
– Мне пора, – вежливо откланялся он. – Благодарю вас за ценную книгу. Хорошего вам дня, милая барышня.
– Я замужем.
– Извините, мадам…
– Лебель.
– Ах, вот оно что. Мадам Лебель. Мне бы и в голову не пришло.
Наймит медленно спустился по лестнице вниз. Госпожа Лебель. Он прекрасно знал, кто муж библиотекарши. И, наслушавшись пересудов в портовой харчевне, понимал, что отыскать его так же невозможно, как кота Олафа.
18
В тот же самый день, ближе к полудню, Жакар в короне и мантии чинно воссел на трон, у его ног расположился Стикс. Чтобы облегчить работу придворному художнику, трон спустили с помоста вниз, а короля идеально выбрили. Художник явился не один. Помощники и ученики разложили в зале палитры, кисти, краски, губки, мастихины и недавно изобретенный аппарат, позволяющий точно рассчитывать перспективу. Подмастерья здесь же, в передвижной мастерской, готовили краски, растирали яичные желтки с различными пигментами. Передавали мастеру кисти, словно хирургу – ланцеты. Все нервничали, надеялись, что Жакар доверит им еще и реставрацию старинных фресок, изображавших идеального правителя. Жакар пожелал, чтобы этому мифическому персонажу пририсовали его лицо. Позади дожидался своей очереди придворный архитектор с огромным рулоном бумаги под мышкой, в плоской шапочке с бубенчиками, какие обычно носили на острове представители этой профессии.
Не хватало только Наймита. Жакар распорядился его позвать, но никому не пришло в голову искать иноземца на кладбище, где тот размышлял среди могил. Пять важных персон государственного значения пропали за короткий промежуток времени: Тибо, Эма, Сидра, Мириам и Гийом. Над одним воздвигли надгробную плиту. А вот где остальные? Живы они или мертвы? Любопытное, однако, королевство.
Слуга случайно заметил Наймита и попросил немедленно явиться в Тронную залу. Наймит прошествовал по красной дорожке, разглядывая работу художника. Лазурный фон стоил целое состояние. Такой оттенок давала только растертая в порошок драгоценная бирюза, поэтому даже крошечный клочок неба на парадном портрете символизировал благосостояние. Лицо Жакара написано с поразительным сходством: смуглая кожа, чувственный рот, квадратный подбородок, густые черные волосы по плечам. Оставалось место и для второй фигуры, однако на этот сеанс королева явиться не пожелала.
– Шрам не нужен, – в сотый раз напомнил Жакар.
– Разумеется, ваше величество, – отозвался художник. – Только умоляю, оставьте в покое скипетр.
Жакар никогда не отличался терпеливостью и не мог усидеть на месте. В полнолуние он становился особенно беспокойным. Мурашки бегали по спине, его так и подмывало сбежать, он нервно принюхивался и оборачивался на малейший шорох. Сейчас его что-то особенно раздражало, потому что под глазом жилка билась и на виске набухала вена.
– Наймит! Наконец-то! – воскликнул король, повернувшись к художнику в профиль. – Познакомьтесь, придворный живописец, его подмастерья, а за ними – фон Кинкель, мой архитектор.
– Фон Вольфсвинкель, сир, – поправил архитектор.
– Пусть так, – небрежно отмахнулся Жакар.
Его внимание привлек гул шагов, тяжелых и медлительных. На этот раз король глядел анфас.
– А вам что здесь понадобилось?
Двое слуг воспользовались тем, что бронзовые двери распахнулись перед Наймитом, и вошли за ним следом. Они с трудом волокли огромный чемодан.
– Ваше величество, мажордом велел передать его вам как можно скорее.
– Что нужно от меня этому сундуку? Он просил аудиенции? Обращался к Аристотелю?
Слуги поставили чемодан у ног короля и вытерли пот. Это был самый злосчастный чемодан в королевстве. Обстоятельства менялись стремительно, поэтому его то спешно наполняли, то опустошали. Золотыми буквами выгравировано имя хозяина: Теодорус Будвиг, герцог Овсянский. Жакар разразился неудержимым хохотом. Один из слуг робко подал голос:
– Ваше величество, мажордом просил передать, что чемодан находился в комнате, что пустует со дня вашей коронации. Комнату очистят и заново обставят к вечеру для баронессы Буржуа. Мажордом ждет ваших распоряжений относительно содержимого чемодана. Он полагает, что в нем творения придворного поэта. Библиотека…
– Овсянский – придворный поэт? – презрительно оборвал его король. – Сжечь! Все сжечь!
– У вас есть придворный поэт? – заинтересовался Наймит.
– Сущий мошенник, мой дорогой. Хуже поэта земля не видела. Одним словом, паразит.
– Он живет во дворце?
– Нет. Улетучился в один миг. Не знаю, куда он делся, и искать его не собираюсь. Пусть убирается, откуда пришел.
– Он что, иностранец?
– А вы как думали? Герцог Овсянский! Титулом его пожаловал не я, это уж точно!
Жакар кивнул слугам.
– Очистить помещение! Все сжечь, я сказал! Поэмы, чемодан – все!
Слуги пыхтя потащили чемодан обратно. Наймит задумчиво смотрел им вслед.
– Если бы ваше величество соизволили позировать дальше, – напомнил художник, ожидая с кистью в руке.
– Ах да.
Жакар повернулся в профиль к Наймиту и художнику, затем обратился к гостю:
– Я призвал вас, чтобы показать чертежи моей крепости. У вас есть опыт в строительстве оборонительных сооружений. Я рассчитываю на ваши советы. Разложите план вот здесь, на полу, у моих ног, чтобы мне хорошо было видно. Левее! Вот так.
Фон Вольфсвинкель и Наймит встали на колени перед королем и почувствовали зловонное дыхание Стикса.
– Я должен их тоже написать на вашем портрете? – забеспокоился художник.
– Нет, конечно. Для вас их не существует. Фон Кинкель, прокомментируйте ваш чертов чертеж.
На чертовом чертеже узнать дворец было довольно трудно. Восемьдесят помещений превратились в сто двадцать девять. Вдвое увеличилось число будуаров и курительных. Появилось три бальных залы. Зато исчезла музыкальная комната, поскольку король не интересовался музыкой, лишь деньгами, что приносили концертные турне за границей. То же самое касалось и театров. Хлев, овчарня, рига и птичник переместились в Оленью рощу, в самый-самый дальний угол. С тех пор как придворных больше не заставляли работать наравне со всеми на ферме, они старались держаться подальше от навозных куч. Дворец в проекте окружала высокая стена с дозорной башней и ров с подъемным мостом. Архитектор сам еще не оправился от шока. Сначала он занимался реставрацией башни Дордонь, потом ему поручили срочно перестраивать домик сторожа в парке, а теперь – перекраивать весь дворец в дикой спешке.
Наймит знал, что королевство Краеугольного Камня – самое неприступное из всех Северных стран. Во-первых, наиболее отдаленное. Во-вторых, к нему невозможно приблизиться незаметно – любое судно видно издалека. В-третьих, к его скалам нельзя причалить. Корабли приставали в Овечьей бухте, доплывая сюда по узкому извилистому проливу, где помещался только один корабль. А во Френель попадешь только во время прилива, и то без помощи местных жителей не обойдешься, не то напорешься на острые скалы. Словом, чужеземного вторжения опасаться не приходилось. А внутри королевства горстка тебеистов и сторонников покойного короля с королевой-изгнанницей едва ли представляла серьезную угрозу. От кого защищаться? Зачем строить крепость? С чего вдруг?
Наймит не стал выражать недоумение вслух. Сосредоточился на изучении крепости в целом, затем углубился в детали. Его опыт не ограничивался архитектурой Северных стран, он простирался и на Восток. Его познания впечатлили придворного архитектора, тот взял у одного из подмастерьев грифельную доску, вручил Наймиту мел и попросил кое-что зарисовать. Четкость рисунка, точность перспективы понравились художнику.
– Великолепно, мсье Наймит, просто великолепно. Вы прирожденный график. А что касается портрета, ваше величество, солнце садится, тени переместились…
– И что же?
– А ее величество все еще к нам не присоединилась…
– Знаю.
– Это двойной портрет, вы должны быть вместе…
– ЗНАЮ!
Король кипел от гнева. Портрет призван утихомирить страсти, которые разгорелись из-за новой монеты с изображением короля на одной стороне и Стикса на другой. Виктория считала, что на другой стороне должна быть она или хотя бы ее герб. Идея двойного парадного портрета ее немного успокоила. Ради него она придумала особую прическу и маникюр. Первый сеанс был назначен на день ее рождения, так что Виктория и вовсе растрогалась.
На самом деле чуткостью и тактом Жакар не блистал, он назначил день наобум, совершенно забыв про день рождения супруги.
Для Виктории, ожидавшей подарков, это был пренеприятный сюрприз. Она попыталась напомнить о себе разными намеками, но Жакар только рассеянно потер бровь. Ах, так? Разобиженная Виктория решила отомстить: на портрете вместо нее рядом с королем и собакой останется пустое место. Пусть король на фоне бирюзовых небес предстанет рогоносцем!
– Вас что-то тревожит, ваше величество? – отважился спросить Наймит.
Жакар набрал побольше воздуха в легкие:
– Вам знакомы превратности семейной жизни?
Наймит развел руками. Подобные трудности ему совершенно чужды. Он монах и всегда хранил чистоту. Да и особенности профессии не позволяли ему к кому-то привязываться. Во-первых, он никогда и нигде надолго не задерживался. Во-вторых, любящий всегда уязвим. Если рождаются дети – это хуже всего. Отца можно шантажировать, угрожая им. Ради детей он проговорится, предаст, продаст, накинет себе петлю на шею. Наймит наблюдал такое сотни раз. К тому же всему остальному он предпочитал безупречные математические формулы. Главное, оказаться в нужном месте, в нужное время, не нарушая общей гармонии.
– Спрашивайте, ваше величество.
– Представьте себе, что сегодня день рождения королевы, а я…
Жакар замолчал, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.
– А вы об этом забыли, – закончил Наймит.
Все вокруг вздрогнули. Приступы гнева Виктории чудовищны, от них сотрясались этажи, слуги неделями страдали от бессонницы, королевская казна истощалась…
– Естественно, у великого правителя-реформатора голова занята другим, – кивнул Наймит. – Ничего страшного, сир. Еще не поздно преподнести королеве подарок.
– Какой? У нее все есть!
– Достаток еще не означает полного довольства. Дамам нужны роскошь и внимание. Давайте придумаем, чем ее порадовать. Драгоценностями, нарядами, пышной обстановкой? Книгами? Духами?
– Пожалуй, духами. Кажется, флакон почти пуст.
– Отлично, сир. Каков ее любимый аромат?
– У нее всегда одни и те же духи. С птичьим названием. Тип, который готовит их, живет в Исе. Дорога неблизкая.
– Понимаю… Скажите, ваше величество, такими духами пользуется только королева?
– Понятия не имею.
Тут Жакар вспомнил, как бесновалась Виктория, узнав, что одна из ее подруг тоже душится «Нежной голубкой», и спохватился:
– Нет, не только.
– Прекрасно, ваше величество. Подходящий повод получить у парфюмера сертификат эксклюзивности.
Жакар на секунду задумался, не отрывая взгляда от Стикса. Эксклюзивность – мания Виктории, ею она дорожила больше всего на свете. Идея неплохая. Но времени маловато. Жакар посчитал на пальцах изувеченной руки, сколько оставалось до ужина. Три часа. Потом прикинул, сколько потребуется на то, чтобы добраться до мэтра Мерлина и вернуться во дворец. Пальцев не хватило. Ничего не выйдет. Если только…
– ЛАКЕЙ! – рявкнул король.
Лакей приблизился.
– Позвать посыльную!
– Какую, ваше величество?
– Посыльная у нас одна, идиот! Пусть явится сию секунду!
Эсме возникла в Тронной зале как по мановению волшебной палочки. Она была неприятно удивлена, застав там Наймита. Он сделал вид, будто не узнал ее, и она сочла за лучшее последовать его примеру. Но почему-то мысль о некоем сговоре между нею и иноземцем порадовала Эсме. К тому же день выдался счастливый: король наконец-то доверил ей «срочное», «наиважнейшее» поручение! По сути смехотворное. Зато она сможет развеяться.
Эсме мчалась как ветер и в мгновение ока достигла одной из самых нарядных улиц Иса. Спешилась перед магазином парфюмера. Особая вселенная! Среди стеклянных стен на стеклянных полках стояли сотни флаконов с прозрачными жидкостями всех цветов радуги – ярко-синими, соломенно-желтыми, густо-красными, небесно-голубыми. Расставлены по запахам – восточные, цветочные, лесные, фруктовые. Ваниль, жасмин, роза, черное дерево, мандарин, бергамот, пачули, герань и сандал затаились внутри, готовые вырваться на волю. Странное дело! В магазине ничем не пахло. Мэтр Мерлин позаботился о герметичности флаконов и высокогорной чистоте воздуха, чтобы покупатели смогли оценить аромат каждого образчика духов.
Эсме в грубых сапогах влетела как ураган и чуть не смела витрину. Она подоспела вовремя, мсье Мерлин как раз расставлял на полках внушительный запас духов «Нежная голубка». После коронации Жакара он собирался продавать их в качестве «королевского аромата». Мерлин охотно передал Эсме семь флаконов для королевы и любезно подписал сертификат об эксклюзивности, хотя тот наносил немалый урон его коммерции. Поначалу Эсме решила, что парфюмер – манерный зануда. Как вдруг он сказал:
– Жаль, что я ничем не могу помочь псу его величества, Стиксу. Воняет он нестерпимо.
Эсме от души рассмеялась. Увидев, что шутки о короле посыльную не смущают, Мерлин решился спросить:
– А не могли бы вы передать небольшой подарок Даме жезлов?
Вопрос непростой, Эсме помрачнела. Никто не знал, где скрывалась Эма. Ладно, найти ее можно, и все равно поручение крайне опасное, неприятное. Зачем Мерлин спросил? Прощупывал почву? Можно ли доверять парфюмеру? Что ему нужно на самом деле? Помочь изгнаннице или наказать предательницу? Сертификат для Виктории – дань искреннего уважения или хитрое прикрытие?
Эсме всегда вела себя с предельной осторожностью. Вместе с тем она чувствовала себя такой одинокой! Пария среди бестолочей и кретинов. Искушение слишком велико.
– Если бы я знала, где Дама жезлов, я бы сделала все возможное и невозможное, чтобы передать ей подарок.
Мэтр Мерлин широко улыбнулся, от его светской манерности не осталось и следа.
– Так я и думал, – сказал он, почесывая кончик носа.
– Вы дадите мне поручение?
– Нет.
Эсме внезапно охватил страх.
– А зачем тогда спрашивали?
– Чтобы знать наверняка.
Она рывком надела сумку через плечо, сердясь на себя за то, что разоткровенничалась. Сущее самоубийство.
– Теперь знаете, – буркнула она и вылетела за дверь.
Обратно Эсме неслась еще быстрее. Пусть при дворе ее ценят и уважают. Благодаря ее расторопности Жакар успел подарить жене духи и сертификат во время ужина. Виктория так растрогалась, что пустила слезу над цикорным салатом с абрикосами. Наймит получил от короля дружеский пинок ногой под столом и благодарность в курительной.
– Фу-у, какое облегчение! Спокойная жизнь! – воскликнул король, сбросив куртку на руки Бенуа и повесив саблю на крюк. – Семь флаконов благовония посреди чревоугодия. Игра стоила свеч. Молодец посыльная!
– Раз она такая стремительная, сир, обратим ее таланты себе на пользу, – подхватил Наймит.
– Мы не можем ей доверять, – пробурчал, насупившись, Инферналь.
Во время праздничного ужина Наймит был так чарующе любезен, что даже герцогиня Инферналь, его супруга, женщина холодная и осмотрительная, подпала под его обаяние. К тому же банкир всегда беспокоился, как бы король не принял необдуманных решений в полнолуние. В этот день слуги расставляли повсюду пустые чернильницы, чтобы избежать ненужных подписей под опрометчивыми указами. И, само собой разумеется, банкир не собирался преждевременно награждать посыльную.
– Исполнительная и проворная посыльная на скалистом острове с разбросанными провинциями! Обидно упустить такую, сир, – не унимался Наймит. – Осмелюсь заметить, если долго пренебрегать ею, можно ее обидеть. Она переметнется.
– Мы боимся, что уже переметнулась, – уточнил Инферналь.
Стикс заворчал, как ворчал всякий раз, когда герцог вмешивался в беседу.
– Вы стали королем не вчера, – продолжал Наймит, не обращая внимания на герцога и на пса, – если бы посыльная хотела от вас уйти, она бы ушла. Власть в государстве сменилась, а она осталась во дворце.
Герцог прищурил голубые глазки, он собирался что-то возразить, но король повернулся к нему спиной.
– Вы дали мне столько дельных советов, Наймит, что спорить с вами я не стану, – сказал Жакар и взглянул на стеклянные часы.
– Поздний час, однако! Заметили, милый мой, что сокровище Фенелона верно служит моему семейному очагу?
– Еще бы, сир!
Наймит также заметил, что сокровище опаздывает на минуту по сравнению с безупречными часами, с которыми он не расставался. Интересно, кто заводит стеклянные часы? У него самого зачесались руки.
– Мы заговорили о Фенелоне, – продолжал Жакар, – и вот что я хочу вам сказать. Я сообщил владельцам сокровищ, что даю им два месяца на то, чтобы их забрать.
– А потом, сир?
– Я их конфискую.
– Сир! К кому-то весть об этом дойдет только через два месяца!
– Знаю. Тем хуже для них. Разве у меня есть выбор? Нет. Чудовищный экономический кризис. Братец сбежал, оставив мне пустую казну. Поневоле пойдешь на крайние меры.
Наймит промолчал. Если бы король с ним вовремя посоветовался, то обошелся бы без крайних мер. Но время упущено, прошлого не вернешь. Теперь критиковать бессмысленно.
– Кажется, у вас усталый вид, – продолжал Жакар. – Говорят, вы очень рано встаете, так что день был долгим.
Наймит догадался, что король хотел поговорить с канцлером с глазу на глаз, и тут же откланялся. Как только за ним закрылась дверь, король сердито спросил:
– Инферналь! Что с вами? Вы ревнуете?
– К кому, мой король?
– К нему, черт побери, к Наймиту!
– Разумеется, не ревную, ваше величество. Чудесный человек. Обворожительный. Правда, работает на вас только со вчерашнего вечера. И напомню, сюда его послали, чтобы вас уничтожить.
– Он не говорил бы об этом так спокойно, если бы выполнял это задание.
– Возможно, вы правы, сир, но пока он еще ничем не подтвердил своей преданности. Вместо имени – нелепое прозвище. Мы ничего о нем не знаем.
Жакар со стуком поставил стакан на мраморный столик.
– Беда ваша в том, Инферналь, что вы излишне подозрительны. Возьмем, к примеру, посыльную. Наймит прав: почему я должен обходиться без такой ценной помощницы? Конечно, вы мне скажете: мы не знаем того, не знаем этого, что, если вдруг, та-та-та-та. И о Наймите то же самое. Но я был бы последним дураком, если бы не воспользовался его советами.
Расстроенный герцог задумался: что, если Наймит, расхваливая Эсме, добивался своей личной выгоды, просто-напросто оттирал банкира от короля? Тогда он дьявол во плоти! И Жакар, хоть и обладал верным чутьем, все равно угодил к нему в сети. Герцог открыл рот, но король не дал ему и слова сказать:
– Вы ревнуете, Инферналь, этим все сказано. И я вам скажу почему: Стикс никогда не рычит на Наймита, а вам до сих пор обмазывает слюной панталоны.
Герцог постарался сдержаться. Он знал Жакара уже много лет. Он о нем заботился, поддерживал его, защищал. Поставил ему на службу свой ум, богатство, связи. Ради него подкупил половину Иса. Король молод и жаден. На троне он совсем потерял голову. Власть опьянила его. Это может плохо закончиться.
Инферналь не допустит несчастья. Он подозрителен? Нет, он предусмотрителен. Упорство и осторожность помогли ему собрать немалые богатства при Альберике и Тибо, а теперь он ясно ощущал: от хитреца и обманщика Наймита добра не жди. Сегодня же вечером он напишет письмо в Бержерак одному своему знакомому и получит сведения об этом втируше. Если против него найдется хоть какой-нибудь компромат, Инферналь раздавит его как таракана.
Pulsuz fraqment bitdi.