Kitabı oxu: «Обучение у жизни: становление психоаналитика»

© П.Кейсмент, 2008

© СГИ «Дарын», 2009

© ТОО «Шугыла»

© «Когито-Центр», 2009

Предисловие редактора

Представленная Вашему вниманию книга завершает серию изданий, включающих такие работы, как «Обучение у пациента», «Дальнейшее обучение у пациента», «Обучение на наших ошибках».

«Обучение у жизни» стало своеобразным отчетом Патрика Кейсмента о сотворении собственной психоаналитической самости.

Это очаровательное повествование о перипетиях внутренних размышлений и сил, сформировавших идентичность Кейсмента. Благодаря откровенному и честному изложению своих детских и юношеских сомнений, своих не всегда однозначных поступков в жизни и психотерапевтической практике, он становится тонко чувствующим и интеллектуальным проводником в мир сложных личных дилемм на пути становления аналитика-практика.

Удивляют и поражают степень самораскрытия автора, его признания и выводы о том, как можно жить и работать в состоянии неуверенности и неопределенности. Работа с очередным произведением Кейсмента стала лично для меня еще одной жизненной и профессиональной школой.

Уверена, что многим начинающим и даже опытным психотерапевтам, психоаналитикам будет приятно и полезно познакомиться с размышлениями британского психоаналитика Патрика Кейс-мента, касающимися многих секретов нашей профессиональной деятельности.

Анна Кудиярова,

Президент Казахстанской Психоаналитической ассоциации

Предисловие

Патрик Кейсмент написал необычную книгу. Те, кто знаком с темой его работ, узнают мотив «обучение у…», который характерен для его статей и книг, его отношению к пациентам и его подходу к предмету психоанализа. В данной книге он раскрывает эту тему еще глубже, говоря открыто о способах обучения у жизни и, в частности, обучения на событиях его собственной жизни. События, которые он выбирает, являются разносторонними и включают его размышления о своей семейной истории, где он, как полагали, был «трудным» ребенком, о конфликтных отношениях с членами семьи, о важных открытиях и болезненных моментах, о некоторых больших переменах, уходящих корнями в его анализ, например его решении о последующем изучении психоанализа.

Излагать собственный жизненный путь таким образом – смелый шаг; некоторые сказали бы – безрассудный, поскольку определенный набор житейской мудрости свидетельствует, что исследования о жизни аналитика, по сути, навязчивы. Кейсмент, зная об этой дилемме, проделывает это исследование, сочетая откровенность и чуткую заботу о читателе. Откровенности помогает, как мне кажется, его ощущение заново открытой свободы в связи с тем, что он, став пенсионером, прекратил частную практику.

Предусмотрительность по отношению к читателю состоит в предоставлении ему довольно подробной информации только для дальнейшего углубления темы книги об обучении у жизни. Нет ничего исповедального или всепрощающего в рассказе Кейсмента о себе.

То, что характеризует его самораскрытие, – сердечная непосредственность. В трудностях этого конкретного человека на пути своего развития через сложные перипетии детства, отрочества и молодости мы распознаем множество аспектов наших собственных сложностей, связанных с развитием и кризисами. Именно благодаря своей доверительности, Кейсмент сумел показать важные вехи своей формирующейся индивидуальности, не узурпируя тему книги и не тревожа читателя беспочвенно при обсуждении краткого периода своего психического расстройства в возрасте двадцати лет.

Еще одним способом прочитать книгу станет восприятие ее в качестве назидательной истории о неисчислимых ловушках, которые могут отвлечь нас от нашей аналитической задачи. Он обсуждает необходимость устанавливать границы и быть в состоянии сказать «Нет» ради целей анализа, необходимость удерживать ненависть в переносе и контрпереносе, последствия неудачного горевания, опасность уверенности и важность постоянной супервизии.

Книга заканчивается личными размышлениями о его жизни и опыте. Закончив книгу я ощутил, что никто, возможно, не сможет прочитать ее, не обучившись многому у нее и, что еще более важно, не будучи затронутым ею до глубины своей души.

Пол Вильямс,

Белфаст,

Декабрь, 2005.

Благодарности

Тех, кто внес свой вклад в эту книгу, больше, чем я смогу назвать или вспомнить. На каждом этапе моего жизненного пути на меня влияли окружавшие меня люди, и это обогащающее влияние отразилось на всей книге, за что я останусь благодарным вечно.

На разных этапах процесса написания данной книги многие коллеги и друзья помогали мне и поощряли меня продолжать писать ее. Я благодарен всем и каждому из них. Хочу выразить особую благодарность покойному Гарольду Стюарту, моему аналитику, который дал мне свое особое благословение, чтобы предать гласности то, что я открываю во второй главе. Никому я не обязан больше, чем моей жене, которая вдохновляла меня писать эту книгу, она верила, что мне еще есть что сказать, прежде чем ставить точку в этой серии книг «Обучение у…». Таким образом, ей пришлось еще раз потерпеть известное отсутствие мужа, поглощенного процессом письма. Хочу также еще раз выразить мою особую благодарность Джозефине Кляйн за ее квалифицированное редактирование рукописи, являющейся четвертой книгой, которую она помогла мне подготовить к публикации.

Как всегда, я обязан моим пациентам и супервизируемым, которые, как и прежде, стали для меня источником знаний и большого вдохновения, и хочу выразить, в частности, мою благодарность тем, кто дал разрешение издать некоторые выдержки из моей работы с ними.

Издатели и я желаем также выразить признательность за разрешение на публикацию изданных прежде материалов, часть которых дается в контексте глав или рассматриваемых вопросов.

Введение

Вся жизнь может оказаться источником нашего обучения, представляя для нас загадку в понимании требований самой жизни, будь это то, чем мы наслаждаемся, или опыт, влекущий за собой конфликты и боль. Пытаясь понять, чему я обучился у собственной жизни, я включил в данную книгу широкий диапазон событий, которые помогли мне рассказать, как я продвигался от юнца без ощущения направления в жизни, каковым я был, до аналитика, которым я позже стал.

Я считаю себя особенно удачливым, поскольку у меня не было никаких сомнений в том, что в качестве сферы деятельности мне нужен был именно психоанализ. Я включил в эту книгу некоторые детали моего кризиса в возрасте немногим старше двадцати лет, когда старые способы бытия потерпели неудачу на пути к крупному достижению, которое продолжает служить мне и сейчас. Тот эпизод послужил главным источником моей страсти к психоанализу.

В этой книге я воспользовался свободой, предоставляемой пенсионерам, поскольку теперь я не принимаю больше новых пациентов. Это позволяет мне подвергать себя риску самораскрытия, что обычно является нежелательным, пока мы еще заняты аналитической работой с пациентами и стремимся сохранять собственную анонимность, чтобы пациенты могли использовать нас для отражения значимых других в своей жизни, не ограничиваясь, насколько это возможно, слишком большим знанием о своем аналитике.

Я верю, что мои бывшие пациенты смогут справиться с моими самораскрытиями в этой книге. Я могу, однако, навлечь на себя большие неприятности со стороны моих коллег. Раскрытие чего-то обо мне может вызвать у некоторых из них соблазн выдвигать разные домыслы обо мне, возможно выстраивая гипотезы, чтобы увидеть меня в том или ином свете, но я надеюсь, что они примут во внимание, что такие предположения могут быть только «диким анализом». Используя аналитическую теорию, было бы легко, даже забавно соорудить кое-что из личных деталей, приведенных здесь. Но всегда сомнительно, насколько надежным может быть аналитическое предположение при отсутствии рассматриваемого человека. Я иду на этот риск сознательно, однако считаю, что мне нечего особенно бояться. Я – такой, какой я есть, и моя аналитическая работа такова, какой она состоялась. Остаюсь верным и тому, и другому.

Я делюсь различными эпизодами из моей жизни, некоторые из которых могли бы показаться не очень существенными сами по себе, но я включаю их, потому что они помогли заложить фундамент для моего последующего понимания жизни и, в свое время, сформировали также мое понимание психоанализа. Весьма часто я смеюсь над собой и приглашаю читателя посмеяться вместе со мной.

Я также включаю примеры своих ранних попыток применения теории к жизни в период моей работы инспектором по надзору за условно осужденными, и позже – в качестве семейного социального работника. Некоторые из этих примеров показывают неуклюжее и неправильное использование теории. Я полагаю, что многие из нас, особенно обучающиеся аналитики и психотерапевты, могут соскользнуть в подобное наивное использование теории. Эти примеры рассматриваются здесь для того, чтобы проиллюстрировать, как нельзя работать. Мы все сможем кое-чему научиться на них.

За время моей клинической практики мои психоаналитические взгляды во многом изменились. Одно очень важное изменение было связано с моей прежней верой в ценность «корригирующего эмоционального опыта». Я стал видеть, как это может отклонить аналитическую работу от нужного направления. В ходе моего исследовательского путешествия к психоаналитическим способам работы мне пришлось изучить важность ограничений сеттинга, говоря «Нет», когда клиент или пациент не на своем месте для испытания гневом, возникающим, когда клиент или пациент не получают того, что им требуется. Тогда я обнаружил, какая важная работа может быть проделана в негативном переносе, большая часть которой могла бы быть упущена, если бы аналитик или терапевт был слишком доступен как явно хороший и заботливый человек. Фактически, часто требуется гораздо больше усилий для того, чтобы оставаться в распоряжении пациента для выражения его гнева, даже ярости, чем быть слишком «хорошим», неуместно отклоняя его гнев.

Я включил в эту книгу статью, которую написал об отношении Сэмюэля Беккета к его родному языку, в частности, потому, что она может пролить свет на усилия истинной самости, стремящейся вырваться из объятий ложной самости. Для забавы я добавил некоторые подробности того, как была написана эта статья, и того, что последовало за проявлением к ней интереса Масуда Хана. Я полагаю, последнее проливает интересный свет на этого замечательного, но сложного человека.

Я также включил сюда главу о скорби, несмотря на то, что ранее она уже была издана, поскольку моя работа с людьми, которые имели значимые потери, как в их детстве, так и позже, в разное время была существенной частью моей клинической работы. Я многому научился благодаря этому.

В ходе моего становления в качестве психоаналитика я начал обнаруживать ключевую важность аналитического пространства, учась контролировать его с помощью проверочной идентификации с пациентом на сессии. Я часто писал о внутренней супервизии, и в седьмой главе я даю подробности того, как шли дела в ходе клинических семинаров, которые я обычно проводил и которые назывались: «Внутренняя супервизия в действии».

Я продолжаю выделять некоторые способы рассмотрения происходящего в кабинете, которые помогли мне развить то, что я называю клинической антенной. Я люблю изменять перспективу, чтобы оставаться чутким к различным возможным значениям, контролировать аналитическое пространство, а также осмысливать то, что, возможно, вторгается в аналитический процесс или влияет на него.

В последующих главах книги я размышляю над проблемами, обсуждения которых я встречал нечасто, включая совпадения и то, что могло бы быть телепатической коммуникацией, диагностическими снами и еще многим, что очаровало меня или привлекло мое внимание. Исследовать эти вопросы меня побудила обеспокоенность тем, что психоаналитики, похоже, часто думают, что они знают все лучше всех, придумывая аналитические объяснения жизни во всех ее проявлениях. В противоположность этому, я наслаждался моментами, когда происходило нечто, не так-то легко поддающееся объяснению.

Я возвращаюсь к проблемам уверенности и к отличной от нее неуверенности, которую я расцениваю как существенную установку для большей части нашей работы в психоанализе. Я также повторно поднимаю некоторые проблемы, связанные с религией. Должны ли аналитики продолжать отклонять верования других просто потому, что мы не разделяем их? Возможно, есть место для уважения и для того, чтобы помнить, что мы необязательно должны знать все лучше всех. И наконец, я оглядываюсь назад и пробую поместить в контекст, по крайней мере, часть пути создания этой книги.

Проблема конфиденциальности

Как всегда, я заинтересован в том, чтобы были защищены тайны пациентов, особенно когда некоторая клиническая работа публикуется для блага других. Я обсуждал эти вопросы весьма подробно в другом месте (Кейсмент, 2005а, Приложение II), и я остаюсь на позициях, обозначенных ранее.

Я продолжаю надеяться, что те пациенты и студенты, работы которых я использовал, оценят заботу, с которой я стремился защитить их анонимность. Любой, кто узнает себя или свою супервизированную работу среди виньеток, представленных здесь, я надеюсь, предпочтет остаться не узнанным кем-либо еще.

Часть первая
Развитие

Глава 1
Обучение у жизни¹

Введение

Многие аналитики могут найти истоки выбора или психоаналитической карьеры в своих собственных переживаниях. Вероятно, поэтому наша собственная жизнь будет влиять, иногда весьма глубоко, на наш подход к клинической работе. Таким образом, теоретическая ориентация, на которой мы в конечном счете останавливаемся, подход к лечебной работе и техника, которую мы начинаем предпочитать, возможно, были отобраны скорее субъективно, а не выбраны настолько объективно, как мы хотели бы полагать.

К сожалению, связи между жизненным опытом и клинической ориентацией редко исследуются открыто, вероятно, потому, что большинство аналитиков стремится держать свои личные дела вне общественной арены, и на это есть серьезные основания. Такое самораскрытие почти всегда загрязняет перенос, мешая клинической работе, которая находится в центре их профессиональной деятельности.

Меня часто спрашивали, как я стал психоаналитиком. Это вопрос, на который я обычно не мог отвечать свободно, по крайней мере, не во всех подробностях и не в печати, из-за того, что это могло бы повлиять на мою работу с пациентами. Однако теперь, когда я больше не беру новых пациентов, у меня нет такого ограничения. И я полагаю, что любой из прежних моих пациентов, который может прочитать то, что следует дальше в этой книге, будет в состоянии воспринять раскрываемые здесь вещи без излишних трудностей или беспокойства. Я надеюсь, что любые переносы ко мне будут достаточно проработаны для встречи с реалиями, которые сами по себе не подвержены какой-либо длительной идеализации.

Далее будут даны виньетки из моей собственной жизни и опыта, с комментариями о том, что я впоследствии начал видеть в этих примерах. В соответствующих местах я немного расскажу, как эти события повлияли на мое последующее видение клинической работы. Даже при том, что некоторые из этих виньеток, возможно, не кажутся особенно важными, для меня они стали иметь намного больше значения, чем было в самих событиях непосредственно в то время, когда они происходили.

Турецкие сладости

Как только закончилась Вторая мировая война, в моей семье стали появляться новые виды еды, о которой мы, дети, не слышали прежде. Одним таким особенным удовольствием была первая коробка турецких сладостей, появившаяся в нашем доме. Это была большая коробка с множеством восхитительных кубиков этой особой новой сладости, полностью глазурованной сахаром. Каждому из нас разрешалось взять «только один кусок» этого удовольствия после обеда. Это было правилом, бдительно контролируемым одним из взрослых в то время, когда коробка передавалась по кругу.

К моему стыду, о котором я со смехом вспоминаю даже теперь, я сделал некоторые полезные открытия об этих кусочках сладостей. Они не были одинаковыми по размеру, поэтому, если один из больших кусков укорачивался наполовину, то поверхность, на которой был сделан срез, можно было легко скрыть, присыпав ее сахаром. Этот кусок тогда выглядел точно так же, как все другие части. Или, чтобы быть более точным, он выглядел точно так же, как другие меньшие куски. Таким образом, я мог получать больше, чем моя ежедневная порция, не делая это явным для всех остальных. Однако, попробовав эту хитрость один раз, что было к тому же очень легко, я продолжал делать это и дальше. В результате кусочки становились все меньше и меньше, но никто, казалось, этого не замечал.

Хотя я продолжал выходить сухим из воды, совершая свое «преступление», не обошлось без чувства вины. Годы спустя, читая у Винникотта об антиобщественной тенденции (1956), я начал понимать этот исключительный опыт совсем по-другому. Я повторял свое преступление с бессознательной надеждой, что меня могут поймать. Но, поскольку мой проступок оставался нераскрытым, для меня не было никакой причины бросать это занятие. Я нуждался в ком-то, кто заметил бы происходящее и помог мне остановиться. Разоблачения не было, и я оставался наедине с ложной победой, продолжая ускользать от наказания. Моя более глубокая надежда, как я теперь понимаю, не осуществилась через родительское воздействие, которое я бессознательно разыскивал. Вместо того чтобы помочь мне прекратить эти «кражи», меня оставили с чувством вины, сохранявшимся у меня в течение многих лет.

Этот опыт пригодился мне в дальнейшей клинической работе. Еще со времени моей работы инспектором по надзору за условно осужденными и потом, во время психоаналитической практики, я мог распознавать ту бессознательную надежду, о которой писал Винникотт, когда описывал «антисоциальную тенденцию». Впоследствии я перефразировал Винникотта, написав:

[Винникотт] заметил, когда ребенок слишком долго лишен чего-то существенного для безопасности и роста, он, полный надежды, может отправиться на поиски недостающего символически, через кражу. Кто, кроме Винникотта, смог увидеть этот толчок бессознательной надежды даже в краже?

(Кейсмент, 2002c, xxii)

То был гений Винникотта, благодаря которому он смог увидеть это, и я был поражен, как часто его наблюдение было верно для тех, кто позже стал преступником, поскольку их бессознательная надежда не осуществилась.

Теперь скажи «Прости»

Судя по всему, в моей семье меня воспринимали как особенно трудного и требующего постоянного внимания ребенка. Таким образом, не удивительно, что меня часто наказывали за мое плохое поведение.

Однажды, когда мне было примерно десять лет, меня отослали в мою комнату, «чтобы остыл». Я отчетливо помню совершенно новое понимание ситуации, которое пришло ко мне в тот момент. Я неожиданно впервые понял, что действительно обидел своего отца. Кроме того, насколько я знаю, я впервые почувствовал реальное беспокойство за него. Это, я думаю, и стало моментом, когда я начал обнаруживать способность заботиться, о которой также пишет Винникотт (1963).

Однако дальше все было не так хорошо. Я помню, что, спускаясь вниз, чувствовал, что несу с собой нечто, подобное драгоценному подарку. Я чувствовал себя виноватым по моему собственному согласию и шел, чтобы сказать моему отцу «Прости» за то, что обидел его, сказать это, действительно подразумевая это.

Мои родители, конечно, не могли знать о преобразовании, произошедшим во мне, пока я оставался один в своей комнате. Как это обычно случалось, меня встретила моя мать, сказав мне: «Теперь, скажи “Прости” своему отцу»². Я помню чувство полной опустошенности. Чувство, которое я нашел в своем сердце и собирался высказать, оказалось полностью разрушенным. Я не смог сказать Прости» по требованию, поскольку это было совсем не то извинение, которое я держал в голове. Мне казалось, что выполнить то родительское требование (хотя оно было оправданно), означало предать подарок, который я пришел предложить. Я знаю, что тот подарок я не отдал, по крайней мере, тогда.

Позже я смог понять, что кризис, произошедший во мне в тот момент, был связан с обнаружением уровня истинной самости, которая имела совершенно другой порядок, чем все, соответствующее послушанию или хорошему поведению, и не обязательно ощущавшееся.

Я думаю, что мое последующее ощущение этого жизненно важного различия между послушным поведением и тем, что проистекает из истинной самости, зародилось именно в этот момент моей жизни. Это является также сутью того, с чем мы сталкиваемся в нашей клинической работе, и для пациента это намного более реально, чем любая поверхностная адаптация или согласие. Некоторые пациенты нуждаются в нас, чтобы тонко осознать это не только в своей собственной жизни, но также и внутри аналитических отношений.

Несмотря на то, что я почувствовал себя разбитым из-за того, что подарок моего первого истинного «Прости» не был передан или признан, то мгновение сослужило мне хорошую службу на все последующие годы. Некоторые из моих пациентов также, возможно, косвенно смогли извлечь выгоду из этого.

С тех пор я стал понимать, насколько естественным было то, что мне так часто помогали мысли Винникотта. Я неоднократно чувствовал облегчение, обнаруживая, что кто-то был там же, где и я, кто-то также предлагал понимание, которое было близко к моему опыту и так часто соответствовало моим собственным ключевым переживаниям.

В меня поверили

Не удивительно, что, будучи трудным ребенком дома, я оставался таковым, попав в школу-интернат. Ближе к концу моего пребывания там (в возрасте 13 лет) меня, как это часто бывало и прежде, вызвали в кабинет директора школы. Он был самым необычным человеком, сочетавшим в себе твердую дисциплину с несомненной привязанностью к ученикам, которые, в свою очередь, тоже его любили. Но, несмотря на мою любовь и уважение к этому директору школы, я оставался неисправимым. Итак, я снова ожидал большего «выговора» или большего наказания за какие-то мои последние проступки. Вместо этого директор школы прочитал мне короткую лекцию. Он сказал:

«У меня есть новости для тебя. Все учителя сейчас разочарованы в тебе. Мы перепробовали все, но ничего не помогло. По крайней мере, пробовали все, за исключением одной вещи. Никто не подумал о том, чтобы возложить на тебя какую-то ответственность, потому что никто не воспринимал тебя как способного к ответственности. Таким образом, я собираюсь взять на себя этот риск. Я собираюсь возложить на тебя ответственность и назначить тебя школьным префектом. Пожалуйста, не подведи меня».

Я был совершенно поражен сказанным. Никто никогда не воспринимал меня как способного хотя бы в самой малой степени отвечать за что-то. Меня воспринимали как «трудного» или «плохого», я имел репутацию, которую очевидно, заслужил, и я продолжал жить в соответствии с этим представлением обо мне. Но теперь, впервые, кто-то увидел меня способным быть другим. Тогда я решил, что я сделаю все, что смогу, чтобы оправдать доверие директора школы ко мне.

Это было глубоко новым опытом. Здесь было и подтверждение моего потенциала быть другим, и признание, которое шло вместе с ним и которого до тех пор всегда не хватало. Это очень отличалось и от того, что я чувствовал к другим. Таким образом, не удивительно, что позже я стал увлекаться понятием Александера о корригирующем эмоциональном опыте³. То доверие директора школы ко мне было явно «корригирующим». Это было также ключевым эмоциональным опытом. Возможно, думал я, именно это помогало вызывать изменения в людях.

Некоторое время я считал, что люди через заботу и веру в них, как в случае с условно осужденными клиентами и пациентами в психотерапии, могут начать ощущать себя по-другому и, таким образом, жить по-другому. Насколько бы это ни было верным, потребовалось много времени, прежде чем я стал понимать, что в этом представлении упускалось что-то очень важное.

Опыт прерывности и глубинного бессознательного

Особо могу выделить одно переживание, давшее мне поразительное представление о работе бессознательного. С того времени я остаюсь под сильным впечатлением от работы этой глубинной части ума, которая может среагировать так мгновенно, находясь в то время полностью за пределами нашего понимания.

Когда я еще только начинал интересоваться психоанализом, я пошел на концерт Растроповича, где он играл пьесу Дворжака для виолончели. Когда я добрался до своего места, я увидел, что сижу во втором ряду от сцены и прямо напротив солиста. Между солистом и мной не было больше почти никого, что позволяло мне чувствовать, как будто концерт играли только для меня.

Я не помню, слышал ли этот концерт прежде. Тогда, в этом самом интимно-уединенном положении (забыв обо всех на свете), я чувствовал себя поднятым на новый уровень существования; и, так как этот концерт не был мне знаком, последнее движение стало полной неожиданностью. Как раз в то самое время, когда, казалось, все заканчивалось, к виолончели присоединилась скрипка соло, и два инструмента вместе воспарили к невообразимым высотам царства музыки. Это стало совершенно уникальным переживанием для меня. Особенно я был рад, что пошел на этот концерт один, поскольку я чувствовал, что не смог бы перенести шок, если бы мне пришлось потом с кем-то разговаривать. Мне нужно было остаться нетронутым в этом заново открывшемся мире, который находился вне досягаемости слов.

Мне действительно нужна была длинная прогулка в одиночестве после того концерта, чтобы переживать и наслаждаться этим, очень медленно возвращаясь на землю. К сожалению, я обещал, что приду на вечеринку; и там я приземлился на землю со всего махом, под музыку Боба Дилана, которую включили настолько громко, что никто ни с кем не мог общаться. Это было шокирующим возвращением.

Только несколько недель спустя мне представился случай частично понять, что означало для меня то прерывание непрерывности. Я смотрел один телепрограмму о службе помощи детям в тогдашней Югославии. Нам показывали, как матерей в той стране поощряли выходить на работу, в то время как об их младенцах или маленьких детях заботились в детских садах. Это, как говорили, было более эффективным, чем если бы каждая мать заботилась об одном или двоих своих детях. При этом режиме за большой группой детей ухаживала единственная воспитательница, а матери освобождались, чтобы выйти на работу.

Нам тогда показали сцену, где годовалого ребенка, который был привязан к первой воспитательнице, передавали новой воспитательнице, которая должна была заботиться о ребенке в течение следующего года. Ребенок рвался к знакомой воспитательнице, пытаясь как-то уцепиться за нее.

В этот момент возник какой-то музыкальный фон. Я услышал только первые четыре ноты и внезапно зашелся в слезах, рыдая намного сильнее, чем когда-либо прежде. Этот плач, казалось, шел так глубоко изнутри меня, что я весь был пронизан болью. Я думал, что схожу с ума. Затем, постепенно, я снова стал замечать музыку. Это была виолончель, играющая с оркестром, и это была медленная часть, которая казалась знакомой, но я не мог узнать ее. Затем меня осенило, что это мог быть фрагмент из концерта Дворжака для виолончели. Я только что купил эту кассету и еще не успел послушать ее. Потом, когда я почувствовал себя достаточно восстановленным, я включил медленную часть и услышал те четыре ноты, которые слышал непосредственно перед моим плачем, – первые ноты медленной части.

В течение нескольких лет я считал это экстраординарным примером отсутствия чувства времени в бессознательном и мгновенности, с которой бессознательное может помнить и проводить связи. Только четыре ноты соединили меня с концертом, где я чувствовал себя настолько возвышенным; ноты, которые я слышал только однажды. Я думал, что мой плач был связан с разрушением того переживания, столь внезапно прерванного совершенно другой музыкой на вечеринке.

Годы спустя, когда я оказался наконец в анализе, я стал видеть это по-другому. Мой аналитик просто спросил меня: «О чем была программа?» Я тогда сказал ему, что она была о службе помощи детям, и описал происходившее в той телевизионной программе. Он просто выбрал одну деталь из нее: «Так это было о ребенке, которого передали новой воспитательнице». Ему не надо было больше говорить, поскольку я немедленно понял очевидную связь с моим собственным ранним опытом. Интересно здесь то, что я не позволял себе видеть такую очевидную связь до тех пор. Меня также передавали от одной няни к другой в первые годы моей жизни. Семейная память об этом состояла в том, что я бывал настолько трудным с каждой из них, что никакая няня не оставалась у нас дольше, чем на год или меньше. Таким образом, мой опыт привязанности постоянно разрушался. Неудивительно, что я заплакал, когда мне напомнили об этом вместе с эмоциональным переживанием так резко прерванного концерта.

Размышляя позже, я заметил, что только тогда, когда у меня установились надежные отношения (то есть, как только я почувствовал себя в моем анализе в достаточной безопасности), я смог позволить себе признать, что здесь скрывалось значение, выходящее за пределы музыки. Однако только несколько лет спустя я стал понимать еще более глубокий уровень моего плача, который существовал до любой из тех нянек. Моей первой привязанностью, естественно, была привязанность к моей матери, которую я, как мне казалось, потерял слишком резко, когда был передан той череде нянек. Вероятно, то раннее время, проведенное с моей собственной матерью, было музыкой только для меня, которую я, возможно, потерял тогда, внезапно и травматически, как будто навсегда. Таким образом, плач, в его самом глубоком смысле, шел со времени, которое было полностью вне любой сознательной памяти.

Согласие обучаться как психотерапевт: утверждение или послушание?

Мою первую терапию я начал в состоянии кризиса. Я был в глубокой депрессии и не видел никакого смысла или цели в моей жизни в отчаянии, которое продолжалось в течение нескольких лет той терапии. Поэтому для меня оказалось чрезвычайно важным, когда мой терапевт прервала очередной поток моих нападок на самого себя, сказав, что я, кажется, не осознаю своей одаренности. «Какой именно?» – парировал я. Тогда она попробовала убедить меня, что, по ее мнению, я мог бы стать тем, кого она называла «одаренным терапевтом», если б я позволил себе учиться. Я, естественно, почувствовал себя польщенным и, в конечном счете, подумал: «Почему бы и не учиться?» Это было лучше, чем вообще не иметь в жизни никакой цели.

Таким образом, я стал изучать психотерапию, но я воздерживался от первого учебного случая, пока не закончил все три года теоретического обучения. Никто не понимал, почему я это делал, и я тоже. Мое объяснение в то время состояло в том, что у меня не было кабинета. Но я не спешил также начинать поиски такой комнаты, которую можно было бы использовать в качестве кабинета.

После достаточно длительной задержки я наконец начал принимать пациентов. В течение долгого времени, они все, казалось, шли к улучшению. Но у меня возникло непростое ощущение, что я обманываю людей, чувство, которое стало еще более серьезным, когда я заметил на клинических семинарах, что другие терапевты говорили о «работе с отрицательным переносом», тогда как мои пациенты, казалось, воспринимали меня только положительно.

Теперь я начал ощущать, что мои пациенты шли на поправку, чтобы понравиться мне. Тогда мне и пришло в голову, что они могли реагировать в их терапии со мной почти таким же способом, каким я отвечал своему терапевту. Я стал обучаться, чтоб понравиться ей, поскольку мое решение обучаться, в действительности, не шло изнутри меня самого. Итак, оказалось, моим первым ответом на подтверждение моего потенциала, как с тем директором школы, возможно, было согласие с чьим-то лестным представлением обо мне. Ретроспективно, моя терапия, оказалось, была не больше, чем «анализ ложной самости». Она не проявляла радикального внимания к тому, что оставалось не признанным и не рассмотренным внутри ядра моей самости или в атаках на себя.

Все это прояснилось для меня самым драматичным образом. Я принял участие в гештальт-уикэнде вместе с некоторыми коллегами. Среди них была моя прежняя психотерапевт, которая, в том числе, хотела проработать свои отношения с другой коллегой (Доктором X.), которая также присутствовала. Как часть процедуры гештальта, пригласили Доктор X. ответить на те вопросы, что были заданы ей с «пустого стула» гештальт-терапии. Затем, в течение последовавших горячих обменов, мой прежний врач разрыдалась, признаваясь, что она не может справляться ни с каким открытым гневом или агрессией.

Случилось так, что, возвращаясь с последней сессии гештальта, я шел вместе с моим прежним психотерапевтом. И я сказал ей: «Я считаю, то, что случилось там между вами и Доктором X., очень тревожно, но это оказалось очень полезным для меня. Это помогло мне понять, почему я никогда не мог рассердиться на вас». На что она ответила: «А разве было то, на что можно было сердиться?»

Этот ответ стал причиной для последующего анализа. Я убедился, причем таким образом, что этого нельзя было не увидеть, что на протяжении всей моей весьма длинной терапии я никогда не мог проявить любой отрицательный перенос на моего терапевта. Любой гнев, обращенный к ней, даже когда это, возможно, было перемещенным гневом, всегда казался воспринимаемым лично и как нечто, чего она не могла выдержать. Мой психотерапевт всегда отклоняла это далеко от себя на кого-то вне врачебного кабинета. Результат состоял в том, что мое представление о своем собственном гневе, как слишком сильном для любого, казалось, регулярно подтверждалось. Не удивительно, что я был не в состоянии принять гнев моих пациентов, даже в переносе. Не удивительно также, что мои пациенты только казались поправляющимися, чтобы понравиться мне.

Теперь я столкнулся с новым кризисом. Я сумел увидеть, что имелись очень серьезные основания для того, чтобы я стал чувствовать себя обманщиком, как терапевт. Возможно, я должен был прекратить терапевтическую практику. Поэтому я искал лучшего аналитика, которого только можно было найти, чтобы он помог мне завершить мою работу терапевтом, без нанесения слишком большого вреда моим пациентам, или помог мне восполнить недостатки моей прежней терапии, чтобы я мог работать с пациентами более искренне.

В ходе той аналитической работы я принял окончательное решение обучаться на психоаналитика; решение, пришедшее на сей раз действительно изнутри меня самого, настолько сильно этот анализ отличался от моей предыдущей терапии. В частности, мне давали реальную возможность быть таким, каким я себя чувствовал, поскольку мне удалось обнаружить, что я был с тем, кто был в состоянии выдержать все, вне зависимости от того, что я «выкидывал» на него в процессе работы. Во мне, действительно, было много злости, и мой аналитик был готов предоставить себя для отражения любого человека, на кого бы я не чувствовал себя сильно рассерженным в настоящее время. Он мог выдержать это всегда, по мере необходимости, не защищаясь и не отклоняя это подальше от себя. Он мог вынести даже мой гнев, как будто бы направленный только на него, не отклоняя его. Только постепенно было введено понятие переноса, и это было вполне уместно. Мой гнев воспринимался скорее как нечто, как напрямую направленное на аналитика, что необходимо выдержать, чем как поспешно замеченный перенос или как что-то невыносимое (как с моим предыдущим психотерапевтом).

Ни одна из моих наиболее значимых клинических работ не стала бы возможной, если бы у меня не было этого совсем другого полезного опыта. Именно здесь я начал обнаруживать, насколько неадекватно понятие «корригирующего эмоционального опыта».

Человек, который предлагает себя как «лучшего, чем» кто-то другой, которого ощущали как «плохого» в прошлом пациента, не изменяет ничего из более раннего опыта пациента. Напротив, так называемый корригирующий опыт, вероятно, подтвердит внутреннее ощущение чувств, относящихся к раннему плохому опыту, как слишком сильных для любого человека. Поэтому, какой бы важной ни была определенная аффирмация на принадлежащем ей по праву месте, а для нее может быть найдено место и в анализе, я стал осознавать связанную с ней опасную тенденцию отклонять то, с чем следует встретиться. Продолжающееся влияние плохого опыта на самом деле нужно впустить в аналитические отношения, а не оставлять за их рамками.

Этот более поздний опыт в моем анализе также подчеркивает, как важно было повторно пережить то трудное поведение, которое я хотел подавить, чтобы соответствовать доверию моего директора школы ко мне. Необходимо было снова встретиться с тем поведением и понять его. К тому же недостаточно только переубедить себя в нем, как это было с моим директором школы, или вывести из него, как с моим первым психотерапевтом. Часто в «трудном» поведении содержится много существенных сообщений, которые были упущены прежде.

Быть «лучшей» матерью

Есть еще один путь, где стремление быть «лучше, чем» может стать разрушительным.

Когда у нас с женой появился наш первый ребенок, я стремился помогать во всем, как только мог. И тут мне пришлось многому научиться, в особенности пониманию того, что было полезным, а что нет. Я до сих пор с огорчением вспоминаю один случай: наш ребенок кричал, требуя, чтобы его покормили. Обычно мы ждали этого момента с бутылкой, нагретой и готовой к тому времени, когда ребенок должен был проснуться. Но в этом случае моя жена закрутилась со своими дневными заботами, я же был на работе, и бутылка, которую надо было нагреть, все еще стояла в холодильнике. Я помню, что был несправедливо критичным к своей жене по этому поводу, и ее раздраженный ответ прозвучал так: «Если ты думаешь, что ты такая хорошая мать, тогда иди и сам сделай это».

Я сразу нагрел бутылку и взял теперь уже очень расстроенную малышку, чтобы покормить ее. Я помню свою жену, так прокомментировавшую мои действия: «Почему бы тебе просто не взять все на себя и не делать это всегда?»

Я тотчас понял, что сделал что-то ужасное. Я встал между нашей дочерью-малышкой и ее матерью, поскольку предложил себя как «лучшую» мать. Я увидел, как при озарении, насколько разрушительным это могло стать. И единственным способом, годящимся для восстановления связи между ребенком и ее реальной матерью, было отступление от любой идеи быть лучшей матерью. Я помню, что уложил нашу малышку снова в ее кровать и поставил бутылку на стол возле нее, затем я ушел, оставив тогда дочку протестовать ее собственным способом, что она, конечно, и сделала. Моя жена подняла ее, успокоила и покормила, в то же время говоря мне: «Как ты мог сделать это? Как ты только мог вот так взять и оставить ее?»

Наша дочь, определенно, получила плохой опыт из-за действий своего отца, положившего ее назад и оставившего плакать. Однако здесь могло быть также важное продвижение от собственной презентации меня как лучшей матери до того, что я стал доступным как некто плохой, оставивший ее кричать. Моя жена тогда смогла стать скорее тем, кто сумел спасти ребенка от ее (в тот момент) отвергающего отца, чем моей женой, которой я приписывал роль отвергающей матери. Это также стало началом достижения лучшего баланса между нами в нашей совместной заботе о нашей дочери.

Кроме того, этот опыт привел меня к осознанию того, насколько разрушительной может быть конкуренция в вопросе о том, кто является лучшим воспитателем, будь это между родителями из-за их ребенка или между любыми другими воспитателями. Этот инсайт впоследствии привел меня к подчеркиванию акцента на понятии Винникотта о триаде воспитания⁴, в соответствии с которым мать нужно поддерживать как мать своего ребенка. Вместо этого мы слишком часто видим, что люди подрывают авторитет матери, говоря ей, что она сделала что-то неправильно, показывая, насколько лучше они сами могли бы сделать это.

При обучении аналитиков и психотерапевтов мы также обнаруживаем, насколько важна супервизорская триада с супервизором, поддерживающим психотерапевта как психотерапевта своего пациента. Вместо этого мы порой можем видеть супервизора, который подрывает авторитет супервизируемого, иногда даже принимая лечение пациента на себя, а супервизируемый чувствует себя низведенным до уровня виртуального посыльного между пациентом и супервизором.

Обучение на клинической практике

Анализ – это намного больше, чем предоставление инсайта; здесь есть также опыт отношений. Это может быть, однако, неправильно понято, и часто последствия этого ускользают из поля зрения.

Отходя от того, что защищал Александер, я стал сомневаться в любом преднамеренно корректирующем использовании аналитических отношений. Такое использование почти обречено быть манипулятивным, и любая очевидная выгода от него, вероятнее всего, будет краткосрочной, как при харизматическом лечении. Но мы не должны впадать в другую крайность, оставаясь, или думая, что мы можем оставаться беспристрастными аналитиками, которые избегают малейшего намека на эмоциональный контакт с пациентом.

Бессознательная откликаемость

В моей клинической практике меня часто поражало то, что мы, как аналитики, иногда впадаем в такие способы отношений с отдельным пациентом, которые могут быть связаны с историей самого пациента и неразрешенными делами из его прошлого.

Если, например, мы позволяем себе свободно плавающую откликаемость, о которой писал Сандлер (1976), вместо того, чтобы изо всех сил пытаться предотвратить ее из-за некоторой неуместной озабоченности техническими правилами, то можем обнаружить, что начинаем относиться к пациенту весьма чуждыми для нас способами. Это может не только озадачить, но, при случае, заставить нас почувствовать беспокойство или даже тревогу, подозревая, что мы серьезно ошиблись.

Конечно, мы стараемся не подводить наших пациентов. И когда нам кажется, что мы это делаем, мы пытаемся исследовать себя на любой личный контрперенос, который, возможно, внес в это свой вклад. Иногда мы можем обнаружить, что были вовлечены в бессознательный ролевой отклик, описанный Сандлером в той же самой работе. Тогда мы можем увидеть, что мы, кажется, «становимся» некоторой версией ключевых объектных отношений во внутреннем мире пациента, и тогда пациент сможет начать прорабатывать с нами те аспекты отношений, которые оказались нарушенными или в некотором роде нерешенными.

Точно так же мы можем быть вовлечены в такие способы отношений с пациентом, которые напоминают те, о которых писал Александер, т. е. когда в аналитических отношениях появляется что-то, само по себе имеющее прямое терапевтическое значение для пациента.

Однако ключевая разница здесь в том, как мы достигаем этого. Иногда мы добираемся до этого путем, который, скорее, определен бессознательным самого пациента и нашим собственным, часто бессознательным откликом на это, а не каким-то преднамеренным нашим выбором. Весьма часто мы можем даже начать вести себя подобно определенной версии плохого объекта из внутреннего мира пациента.

В другое время мы могли бы обнаружить, что вовлечены в связь с пациентом таким способом, который для него является совершенно новым. Но если была серьезная разлука, даже лишение, мы сможем увидеть, что ответ пациента на это новое поведение не обязательно является благодарным. Например, пациент может плохо отреагировать на что-то, что казалось хорошим опытом с аналитиком. Я предположил, что это является ответом на боль контраста⁵, и может появиться, когда пациент начинает понимать часть из того, что было серьезно упущено в его или ее прошлом, и, возможно, видеть это более ясно, чем когда-либо прежде. Я думаю, то, что пациент может испортить хороший опыт с аналитиком, не всегда связано с завистью. Это также может быть способом бессознательного поиска снижения боли контраста, уменьшения различия, поиском притупления боли от того, чего крайне не хватало пациенту.

Если мы вовлекаемся в отношения с нашими пациентами такими способами, может также случиться, что мы начинаем вести себя подобно некоторым наиболее травмирующим объектам из прошлого пациента. Когда это случается, мы можем легко обнаружить, что пациент использует нас для представления определенного значимого человека, который, кажется, подвел его, как во время травмы. Самое удивительное, что в этих случаях пациенты могут найти облегчение от своих интенсивных чувств и фантазий, которыми были охвачены прежде, в связи с постигшей их травмой, прорабатывая их через отношения с аналитиком, так бывает, если аналитик в состоянии адекватно управлять последующими переживаниями.

Мы часто находим, что ключевая фигура(ы) из прошлого пациента была, в некотором роде, не способна отреагировать чувства, которые пациент испытывал в критические времена. Пациент может находить облегчение, не только получая инсайт о сути тех событий. Может быть и так, что пациент нуждается в поддержании тех давних отношений, которые могут быть использованы таким путем, вместе с аналитиком, который сумеет пережить это без разрушения или мести.

В таких случаях мы сталкиваемся со многим, что выходит за пределы предоставления инсайта, и я не думаю, что есть какой-то способ подготовиться к этому, кроме нахождения дальнейшего пути вместе с пациентом, которому такой инсайт помогает, поскольку мы исходим из психоаналитического понимания. Но здесь функция инсайта, заключается, главным образом, в том, чтобы поддержать аналитика, пока аналитик поддерживает пациента в его переживаниях.

Еще одним специфическим открытием, которое я сделал в своей работе с пациентами, то, что для некоторых пациентов также является очень важным, что мы позволяем им интерпретировать нам. У пациентов весьма часто случались их собственные инсайты, которые не были адекватно оценены другими, и это наиболее верно для пациентов, которые были восприимчивыми детьми. Весьма часто бывает, что родители и другие люди чувствовали угрозу из-за странной восприимчивости ребенка к правде, которую эти взрослые предпочли бы оставить неосознанной или неизвестной даже для себя. Этим пациентам, возможно, нужен аналитик, который не только полон инсайтами, но также способный вынести их инсайты о нем или о ней.

Наконец, почти случайно, я натолкнулся на тему моей первой книги «Обучение у пациента». И как только данная фраза пришла мне в голову, она не оставляла меня в покое, хотя у меня не было никакого намерения писать книгу⁶. Поскольку я размышлял над ней, я стал осознавать, что она включает в себя большую часть из 20 предыдущих лет моей профессиональной жизни, в течение которой я научился многому у своих пациентов.

Однако, что более важно, я также стал понимать, что сама природа аналитических отношений, возникающих с каждым пациентом, вырастает из этого обучения, подобно тому как мать учится становиться особенной матерью, в которой нуждается ее младенец, на каждой стадии младенчества, и в более позднем детстве, и с каждым ребенком. Я полагаю, что мы также можем позволить себе учиться у наших пациентов таким динамичным способом, чтобы скорее стать тем аналитиком, который нужен нашим пациентам на разных стадиях любого анализа. Это может быть разительно отличным с каждым пациентом, и также может отличаться от происходящего у наших коллег. Я верю, что именно это является насущной сутью аналитического процесса.

Глава 2
Появляющееся чувство направления

Две дороги открылись в лесу, – и я,

Я выбрал менее проторенную,

И в этом была вся разница.

(Роберт Фрост, 1920)

Введение

Некоторые дальнейшие виньетки моего детства и молодости иллюстрируют странную прогрессию, приведшую меня, в конечном счете, в мир психоанализа. Они не только показывают, как может появиться ощущение направления даже в запутанной сети жизни, они также приглашают других задаться вопросом об их собственных корнях и путях, которыми каждый достиг своего нынешнего положения на своем жизненном пути.

Семейное окружение

Я был вторым из четверых детей. Мой брат был на два с половиной года старше меня, а две мои сестры были на семь и девять лет младше.

Я родился в семье, у которой были свои собственные крепкие традиции и семейные ожидания. Со стороны моего отца все мужчины до меня, в трех поколениях, служили в Королевском флоте. Мой дедушка был адмиралом, отец – капитаном, два его брата тоже были старшими военно-морскими офицерами, а затем и мой брат приобщился к флоту, позже став командующим. Хотя я очень отличался от моего брата, мне всегда казалось, что у семьи было невысказанное желание, чтобы я, в конце концов, обратился к восприятию вещей в том же самом духе и, возможно, также присоединился к флоту. В конечном счете, я стал «тем единственным, который откололся».

Сохранилась фотография, где я снят вместе со своим старшим братом, мы оба – в матросских костюмах. Ему было шесть с половиной лет, а мне приблизительно четыре. Мой брат стоит очень прямо, отдавая гордый салют нашему отцу, и выглядит очень правильным. Видно, что, в отличие от него, я салютовал не той рукой. Мне нравится думать об этом как о пророческом признаке моего другого пути, даже при том, что это, вероятно, только показывает, что тогда я еще не научился приспосабливаться.

Будучи трудным и/или другим

Меня часто воспринимали как «трудного», и я не сомневаюсь, что я таковым и был, но позже я начал думать, не было ли это, хотя бы частично, также моей попыткой отразить себя от давления, направленного на то, чтобы сделать меня другим, отличным от самого себя.

Я ясно помню время, когда мне было пять или шесть лет, и гостья нашей семьи настаивала на том, чтобы изменить пробор на моих волосах. До того дня пробор делался таким образом, который обычно считался присущим девочке. Когда моя мать возразила против этого вмешательства, женщина ответила: «Вы пытаетесь сделать из этого мальчика девочку. Он не должен делать пробор на этой стороне»⁷. Моя мать утверждала, что это происходит только потому, что у меня так растут волосы, на что эта женщина сказала «ерунда». Затем она продемонстрировала, что мои волосы растут естественным образом и ничто не мешает для разделения на стороне мальчика, где пробор и остается по сей день.

Придание смысла прошлому

Много лет спустя, мой аналитик высказал предположение, что у моей матери, возможно, был выкидыш, когда мне было от четырех до пяти лет. Его реконструкция была вызвана рассказом о моей странной способности распознавать раннюю беременность у женщин вокруг меня. Однажды я обнаружил это даже у той, чья беременность была только что подтверждена⁸. Другой элемент этой реконструкции был найден в том факте, что у меня развился колит, когда мне было пять лет. Интересно, что он не проходил, пока моей сестре не исполнился год, а мне к тому времени стало восемь. Таким образом, казалось, что я мог переживать свое более раннее желание избавиться от очередной беременности своей матери, как будто бы то желание было ужасно опасным, возможно, я даже чувствовал, что я убил ее ребенка. Поэтому, когда родилась моя сестра, для меня было очень важно видеть, что этот следующий ребенок жил. Возможно, тогда я начал чувствовать меньшую потребность наказывать себя внутренне, мой колит, кажется, объединял некоторую боль во мне с частым избавлением от чего-то внутри меня, казавшегося плохим, даже смертоносным.

Эта реконструкция придала смысл многому, что иначе было трудно понять, и моя гиперчувствительность к беременности исчезла сразу после того, как мой аналитик нашел смысл всего этого. Я все более и более убеждался в его гипотезе, и, наконец, спросил свою мать прямо: «Почему Вы никогда не говорили мне, что у Вас был выкидыш?» Она была явно потрясена тем, что я узнал об этом, говоря: «Кто сказал тебе? Никому из семьи никогда не полагалось знать об этом». Я гордо ответил: «Мне сказал мой аналитик».

Тогда я узнал, что выкидыш произошел вскоре после того, как мне исполнилось четыре года, но мне не хотелось спрашивать, каким был пол того потерянного ребенка. Я подозреваю, что это, возможно, была девочка. Наверное, тогда моя мать пробовала превратить меня в своего рода заменителя дочери. Примерно в том же самом возрасте она учила меня, таким женским искусствам, как вязание крючком и шитье. Это совпало с отсутствием моего отца, находившегося на военной службе, и позволило мне с большей готовностью идентифицироваться с окружавшими меня женщинами, чем с немногими мужчинами в нашей жизни. Это, возможно, позже помогло мне, до некоторой степени, работать с пациентами, которые заново переживали свои ранние отношения со своими матерями. Но для меня стало очень важным найти мужские образцы для подражания, чтобы достигнуть лучшего баланса в своей гендерной идентичности.

Если обратиться к тому времени, моя мать, возможно, забеременела как раз незадолго или в самом начале войны со всеми вытекающими отсюда сомнениями в будущем. Кроме того, впоследствии мой отец служил во флоте, далеко и в течение долгого периода времени. Таким образом, я могу представить, что ее беременность тогда, возможно, оказывала на нее огромные эмоциональные нагрузки, возможно, усиленные тревожным пониманием того, что военнослужащих в ходе войны иногда убивают. Эта беременность, возможно, ощущалась моей матерью как последний шанс иметь еще одного ребенка, возможно, также она надеялась, что после двоих сыновей у нее родится дочь.

Откуда берутся младенцы?

Одно семейное воспоминание, весело пересказанное мне тетей, относится к тому времени, когда мне было около пяти лет. Мы были отосланы с чаепития взрослых в жаркий летний день. Когда мы вернулись, я сказал своей матери, что все мы купались. Поскольку я вышел к чаю без своего купального костюма⁹, моя мать немного удивилась этому. Она спросила: «Среди вас были только маленькие мальчики или маленькие мальчики и девочки вместе?» Мне говорили, что я ответил: «Я не знаю. У нас не было никакой одежды». Я явно понятия не имел о поле, даже в том возрасте. Фактически я не решил гендерный вопрос, пока не родилась моя вторая сестра, а мне было уже девять лет. Только тогда я понял, что не может быть того, что с моей первой сестрой что-то не так. Она и моя вторая сестра отличались от меня, потому что они обе были девочками. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, обнаруживать эти вещи. Ясно, что у меня было запоздалое развитие.

Мой отец был далеко большую часть военных лет. Хотя он приезжал время от времени на короткие периоды отпусков, больше всего я помню его как отсутствовавшего. В связи с этим хочу рассказать один эпизод: когда мне было семь лет, я ехал поездом с моей матерью, державшей на руках мою младшую сестренку. В вагоне мы встретили дружелюбную леди, которая, чтобы начать беседу, спросила меня, моя ли это сестра. Мне говорили, что я гордо ответил «Да», после чего эта леди спросила (поскольку это было военное время), видел ли уже мой отец мою сестру. Моя мать вспоминала со смущением, что я ответил: «О, нет. Он был далеко в течение многих, и многих, и многих лет». Я явно еще не проработал, как делаются младенцы, или же я вытеснял любые мысли об этом.

Будучи невозможным

С четырех лет меня и моего брата обучала дома женщина, известная как наша «гувернантка». Она также считала меня очень трудным, но, несмотря на это, оставалась в течение почти семи лет. Она была первым человеком, который остался. Все мои няньки уезжали после очень короткого времени, так что именно с этой гувернанткой у меня был мой первый запомнившийся опыт – как с той, которая была готова «довести это до конца». Она сделала это намного позже, после того, как меня послали в школу-интернат. Меня отправили туда, когда мне было восемь лет, а наша гувернантка не уезжала еще почти три года.

Когда эта гувернантка, наконец, объявила, что она уходит, я, помню, плакал каждую ночь в течение первых нескольких недель, убежденный, что она уезжала, потому что я был настолько плох. Когда моя мать услышала об этом, она… стала заверять меня, что это никак не связано со мной. Это было, предположительно, потому, что наша гувернантка не хотела ухаживать за маленькими детьми. Однако, когда я стал взрослым, однажды я, моей второй сестре было тогда приблизительно около года, снова встретил эту гувернантку и сказал ей, что когда-то вообразил, что она уехала, потому что я был настолько труден. «Но это именно та причина, по которой я уехала, – сказала она. – Вы были просто невыносимым».

Еще одно воспоминание из времен с той гувернанткой, также сообщенное мне тетей, было о том, что обычно я приводил ее в бешенство своей готовностью превращать в бессмыслицу ее просьбу ко мне. Например, она пыталась заставить меня сконцентрироваться и говорила: «Патрик, вставьте ваше мнение после этого». Мне говорили, что я симулировал невежество по поводу того, что она подразумевала, отвечая: «Вставить мое мнение позади этого? Куда я вставлю его? Вставить это сюда или вставить это туда?» Я легко могу себе представить, почему она часто считала меня невозможным.

Это показательный пример того, как я мог приводить в бешенство, но его можно также рассматривать как раннее выражение моего нежелания, чтобы кто-то пытался управлять моим мнением или говорил мне, что делать с моим мнением. Интересно, что мы можем также увидеть в этом демонстрацию конкретного мышления ребенка.

Дети часто не спешат понимать метафору, а тем более сарказм. Я отчетливо помню время, когда находился в школе-интернате в возрасте девяти лет и мне преподавал директор школы. Меня вызвали в его кабинет, чтобы исправить мои предложения по латинскому языку. Пытаясь закончить еще одно предложение перед тем, как встать, я наполовину стоял, продолжая обдумывать глагол, чтобы закончить предложение. Он сказал тогда: «Не спешите». Я сел, чтобы закончить предложение должным образом, он же закричал на меня, обвинив меня в наглости. Подозреваю, что я часто бывал наглым, но в том случае я просто буквально понял его слова.

Школы

Мы жили очень замкнутой жизнью, окруженные, главным образом, другими членами семьи: тетями, дядями, кузенами и людьми, которые были «из того же самого круга», что и семья. Я также вспоминаю, что однажды, когда я был подростком, меня отчитали за то, что выправил воротник своей рубашки поверх свитера. Моя мать сказала, что я никогда не должен делать этого, поскольку меня «могут ошибочно принять за мальчика из простой школы». Степень снобизма, которая ужасает меня, когда я думаю об этом.

Попыткам общаться с людьми, не похожими на нас, препятствовали. Мне запретили кататься на велосипеде с мальчиком, которого я встретил в наших окрестностях, потому что он был «деревенским мальчиком». Еще в школе-интернате, не имея родственников, живших поблизости, я чувствовал себя в школьные каникулы изолированным и одиноким, особенно после того, как мой брат пошел служить в Королевский флот, когда мне было 15 лет. Это привело к моей интровертированности и защитной самодостаточности. Для меня также было трудно привыкать к дому после коммунальной суеты и беспорядков школы. Я вспоминаю случай, произошедший в начале одних из школьных каникул, когда я пытался привлечь внимание моей матери, аналогично вниманию учителя классе, и говоря ей: «Сэр, сэр, пожалуйста, сэр», не осознавая, что говорю. Моя сестра также напомнила о случае, когда я обратился к своей матери со словами «Мой дорогой мужчина» – это выражение часто произносилось в Винчестере.

Я уже писал о том, что я был невозможным в подготовительной школе до тех пор, пока моего директора не осенила мысль сделать меня школьным префектом. Все оставшееся время в школе я был образцом добродетели, но это не означает, что я стал в корне другим человеком. Вместо этого я научился принимать покладистый вид, что действовало на людей, наделенных властью, поощрялось и восхвалялось ими. Этот способ жизни напоказ, даже при утаивании большей части моих настоящих чувств, казался именно тем, что требовалось, чтобы тебя приняли.

В моей следующей школе, Винчестерском колледже, у меня не было причин играть префекта, так как от этой возможности меня отделяли годы. В результате ужасный и проблематичный ребенок, которым я был на самом деле, появился опять. Это то, чем я по большей части был известен, пока соблазнительное влечение власти вновь не начало давать о себе знать. Так я вновь стал послушным для того, чтобы меня выдвинули префектом по общежитию, а затем школьным префектом.

Я получил свои «О»-уровни, когда шел первый год практики измененной формы экзаменов. В то время не давали оценок, просто отмечали «зачет» или «незачет». По каким-то причинам я так мало волновался по поводу экзаменов, что даже не заметил, что не получил письмо с результатами, которое директор пообещал выслать каждому во время школьных каникул. Я также не подумал спросить об этом, когда начался следующий семестр. Экзамены совершенно улетучились из моей головы, пока я не услышал, как другие мальчики сравнивают свои результаты. Казалось, что у меня было ничтожное чувство соперничества с другими, по крайней мере, в отношении экзаменов, за одним важным исключением.

На одном уроке математики я обнаружил, что задания очень легкие и получил 100 % за мою первую недельную «внеклассную работу» (аналог домашней работы в школе-интернате). Другой мальчик, который остался в памяти как близкий друг того времени, также получил 100 %. В результате, каждую неделю этой четверти я соревновался с ним, боясь получить балл ниже, чем максимальный, что продолжалось на протяжении всей четверти. На основании результатов четверти я попал в лучшие ученики класса, но в результате сдачи заключительных контрольных за семестр я скатился на дно. Я искал в учебнике примеры, подобные данным в задании, чтобы сверить способ моего решения, и стал таким зависимым от сверки с учебниками, что мне не удалось интернализировать то, что мне нужно было усвоить. Итак, блестящие успехи на поверхности с отличными результатами на протяжении семестра маскировали скрытую неспособность учиться. Вся моя домашняя работа этого семестра была основана на копировании способов решения с учебников, а не на нахождении решений самому. Тот опыт был очень полезным.

Результаты тех экзаменов были наиболее достоверной оценкой моих способностей. К сожалению, в школе это расценили как нечто несвойственное мне и преждевременно перевели меня в продвинутый класс. Там я полностью не оправдал ожиданий учителей и был переведен обратно, в менее успевающий класс, где мне пришлось учить то, что я не смог выучить раньше.

Привязанности

В мой последний школьный год мои родители были в Германии, поскольку отец был направлен туда после войны в составе вооруженных сил Британии. Во время моих последних пасхальных каникул у меня появился шанс принять участие в обучающих курсах Королевской школы церковной музыки, когда старшие хористы из кафедральных соборов по всей Британии собирались вместе, под началом Королевской школы, чтобы петь в течение двух недель в избранном кафедральном соборе. В тот год это событие проходило в Винчестерском кафедральном соборе, и мне посчастливилось получить разрешение и присоединиться к хору Королевской школы на две недели обучения и кафедрального пения. Это означало, что я остался в Винчестере на начало моих каникул, под присмотром учителя музыки и его жены, заменявших мне родителей в последний год в школе, пока мои собственные родители были за границей.

Оставшиеся две недели этих каникул мне пришлось самому заботиться о себе, блуждая среди членов моей разросшейся семьи, так как родители решили, что мне «не стоит тратиться» на путешествие, чтобы присоединиться к ним всего лишь на две недели. Итак, после скитаний между различными дядями и тетями я закончил свое путешествие у престарелой бабушки по отцу. Хотя она мне нравилась, находиться с ней долго было для меня утомительным. Поэтому я решил вернуться в общежитие школы на три дня раньше. Я отпросился у своей бабушки, сказав, что каникулы закончились, и отправился назад в Винчестер. Там хозяйка общежития согласилась предоставить мне постель до начала семестра. Я совершенно очевидно проявлял сильную привязанность к своей школе.

Так же, как и моя подготовительная школа, Винчестер стал самой стабильной частью моей жизни. Мои родители жили в 17 различных домах примерно равное количество лет. Я вспоминаю, что часто просыпался в своей постели, обнаруживая, что мне необходимо какое-то время, чтобы понять, где я. В каждой же из школ мое место оставалось прежним, по контрасту с моими домами, которые продолжали меняться.

Привязанность к школе проявилась особенно сильно, когда наступило время уезжать по окончании последнего семестра. В последние часы моего пребывания здесь, я смог увидеть, насколько сильно я привязался к стенам этого места. Когда все уже упаковались и уехали, я, едва лишь подумав, что вряд ли увижу их снова, провел очень много времени, гуляя вокруг здания и изливая слезы последнего «прости» капелле, музыкальной школе, где я провел так много часов, и всему, что было значимо для меня. Я демонстрировал привязанность, скорее, к месту, чем к людям. Слишком часто люди были для меня ненадежными. Они продолжали оставлять меня, и мы продолжали оставлять людей, поскольку переезжали из одного дома в другой. Здание же школы всегда оставалось неизменным.

Заигрывание с определенностью

В последний школьный год я попал под влияние евангелистских христиан, которые втянули меня в другую форму приспособленчества. Я думаю, это могло привлечь меня тем, что выглядело как род нонконформизма, отличающегося от религии, которую преподносили дома или в школе.

Вместе со многими другими мальчиками меня завлекли в «летний лагерь», где группа энтузиастов-евангелистов смогла найти возможность играть на восприимчивых юных умах. Нам предложили «надежное и бесспорное спасение» и не оставили камня на камне от прежних верований, чтобы обратить мальчиков к евангелистскому взгляду на то, как быть христианином. Я вспоминаю (с большой неловкостью) последние несколько дней, когда во время вечерней молитвы нас попросили помолиться за «двух мальчиков, которые все еще не впустили Иисуса в свои сердца»¹⁰. Я знал, что был, очевидно, одним из них.

После открытия, что я оказался одним из двух, не вступивших в процесс обращения, я нерешительно принял инициацию от человека, назначенного быть моим руководителем. Тогда он провел меня через ступени принятия моей «греховности» и предложенных благословений спасения. Хотя я пришел к заключению (для себя), что не почувствовал какой-либо разницы по сравнению с тем, что было раньше, было определенно что-то, что проникло в меня тогда и от чего я не мог избавиться еще несколько лет.

Со смущением я вспоминаю, как возвращался домой из этого лагеря и требовал от моих родителей осознать, что они, несомненно, не стали пока еще настоящими христианами. Они были весьма преданными членами своей местной церкви, принимая ритуалы заутренней и причастия без вопросов. И тут возник я, со своими дерзкими требованиями посмотреть на «ошибку их пути», чтобы они присоединились ко мне в евангелическом умонастроении, к которому меня привели. Для меня, подростка, который чувствовал себя как в море без какой-то реальной цели, казалось, что это новое знание обеспечивало то, чего мне не хватало. Это было завораживающе определенным. На какое-то время мне показалось, что я обрел чувство направления, даже миссию в жизни.

Отсюда выросла идея, что мое призвание, возможно, быть священником. Эта идея так или иначе присутствовала во мне несколько лет. Тем не менее, можно представить, что она не была встречена в моей семье с большим энтузиазмом. «Какие карьерные перспективы могут здесь быть?» – спрашивал заботливый дядя, который затем наполовину ответил на свой вопрос: «Я предполагаю, что ты можешь продолжить и стать епископом». Я сомневаюсь, что преуспел бы, если бы принял сан, заявив, что чувствую призвание стать епископом! Я так и не пошел дальше идеи и не предпринял каких-либо шагов на этом пути.

Служба в вооруженных силах

После Винчестера я просто пошел служить в армию, которая тогда все еще была обязательной. Скорее потому, что этого нельзя было избежать, я, поощряемый моим отцом, попросился служить во флот. Точнее, от тех из нас, кто выбрал флот, требовалось вступить в RNVR (добровольческий резерв ВМС). Мне пришлось пройти через учебную часть, известную как викторианские казармы в Портсмуте, в заведении, о котором я позже слышал, что его признали «непригодным для человеческого проживания». Моей задачей в течение шести недель было мытье туалетов. Я делал это с большой энергией, мысленно напевая гимн Джорджа Герберта, где были такие строки:

 
Научи меня, мой Бог и Король,
Во всем видеть Тебя,
И все, что я делаю,
Делать так, как будто это для Тебя.
Слуга с такой установкой,
Сделает нудную работу божественной.
А кто очищает пространство ради Тебя,
Делает это и служит прекрасно.
 

Я, в конце концов, отдраил туалеты до такой непорочной чистоты, что пытался преградить путь каждому, кто хотел их использовать. После этого моя учеба заключалась в подготовке к званию офицера снабжения. Это было в подразделении ВМФ в Йоркшире, которое называлось HMS Ceres. Обучение включало в себя мгновенное выполнение всех команд, если мы не маршировали на плацу, и демонстрировать, в общем, что у меня есть все, что нужно настоящему офицеру. От нас ожидали демонстрации того, что было известно как «OLQ’s» (офицерские качества), или, как говорили военнослужащие «oily q’s» «ойликьюз»¹¹. Предполагалось, что нас будут оценивать по тому, насколько мы соответствуем ожиданиям.

Конечно, это хорошо сочеталось с той моей стороной, которая была готова отодвинуть мои настоящие чувства в жизни, чтобы завоевать признание тех, кто был у власти. И я заслуженно получил офицерское звание и был направлен курсантом в Глазго на HMS – флагман средиземноморской флотилии, под командование адмирала флота лорда Льюиса Монбаттена.

Встречая реальных людей

На моем следующем корабле, HMS Айсне, у меня была возможность в течение трех дней посмотреть Рим. Это была часть программы, предложенной Монбаттеном. Он хотел предоставить морякам шанс познакомиться с видами столицы, пока они служили в Средиземном море.

В Риме я встретился с шестью моряками с моего корабля, и мы провели эти три дня, осматривая город вместе. За это время я узнал таких людей, как матросы, более близко, чем это было возможно для меня ранее. Это стало возможным только благодаря тому, что мы все были в обычной одежде.

Позже с меня потребовали написать отчет об этих трех днях. В моей сводке об этом опыте я написал, что, наряду с очевидными выгодами, представленными возможностью осмотреть Рим, одним из наиболее значительных приобретений для меня стал полученный шанс узнать матросов. Будучи все это время вместе с ними, я пришел к открытию, что, когда мы не разделены знаками отличия, мы можем объединиться на одной общей основе. Без формы мы были обычными людьми.

За этот рапорт мне объявили выговор и сказали, что я совершенно не понял причину, по которой мне дали разрешение на эту экскурсию. Мне следовало либо посмотреть город одному, отдельно от моряков, либо я должен был взять их под свое начальство и промаршировать с ними по Риму, чтобы они выполняли мои приказы. Мне сказали, что у меня могла бы появиться ценная возможность покомандовать людьми. Вместо этого я «показал неуважение к форме» и даже мог быть подвергнут за это взысканию.

Как положено, мой доклад был представлен флотскому офицеру, ответственному за такие экскурсии, который затем препроводил его Монбаттену. Когда рапорт вернулся ко мне, я обнаружил, что мой заключительный параграф был выделен, а на полях была пометка. Монбаттен выбрал его сам для того, чтобы процитировать во Флотском отчете как пример, какие результаты могут быть достигнуты теми, кто пользуется преимуществами предложенной им схемы.

Этот опыт в дальнейшем стал для меня чем-то вроде маяка. Я встретил реальных людей, по-видимому, впервые в моей жизни, причем я не был защищен униформой или статусом. Я начал воспринимать жизнь за пределами изолированного мира моей семьи или интерната, или, в самое последнее время, кают-компании на борту корабля. Частично из-за тех памятных трех дней я продолжал искать возможность быть с реальными людьми, и, таким образом, я стал задумываться о тех, кто, в отличие от меня, казалось, избежал давления, заставляющего приспосабливаться к другим.

Университет

Еще обучаясь в Винчестере, я подал документы в Тринити-колледж в Кембридже. Странно, но, оглядываясь назад, я понимаю, что меня приняли просто на основании интервью. Почему-то считалось само собой разумеющимся, что я бы прошел мой «А» уровень, оценок тогда не ставили. Я выбрал физику, что было естественным, потому что я был призером школы по этому предмету.

Позже мой отец обнаружил, что ВМС могли вносить плату за мое обучение в университете, если бы я выбрал специальность инженера-электрика. Мне бы также платили жалованье во время моего пребывания в Кембридже. Если бы это произошло, я бы подвергнул себя опасности быть втянутым в «семейный бизнес» вопреки себе. Я не мог вынести даже мысли об этом, поэтому написал в Тринити, отозвав свой выбор физики и предложив экономику.

Я не знаю, почему я выбрал ее, так как вскоре я обнаружил, что, возможно, никогда ничего в ней не пойму.

Тем не менее, я оставил без изменения заявление о своем желании изучать экономику, пока не приехал в Кембридж. Там я встретился со своим тьютором, который сказал мне, что в первую неделю я могу опять поменять свой выбор, но что выбрать? Я признался, что не знаю, и он стал по списку перечислять возможности. В конце он был несколько озадачен, потому что я называл ему причины, почему я не могу представить, что изучаю любой из этих предметов, а других там не было. Подумав, он предложил следующее: «Самая слабая отговорка была представлена вами по отношению к антропологии. Вы сказали, что не знаете, что это. Для вас может оказаться полезным посещение лекций на факультете антропологии в течение двух недель, после этого приходите ко мне снова». Я немедленно навел справки о значении антропологии и выяснил, что она определяется как «изучение человека – включая женщин». Это звучало многообещающе!

После рекомендованных двух недель я совершенно утвердился в намерении изучать антропологию и, во многих отношениях, сожалею, что не остался на данном факультете на все три года. Во время первого года обучения я стал изучать важнейшую дисциплину, поддерживающую ум открытым, особенно при попытках понять, как другие проживают свою жизнь и как структурированы и устроены общества, отличающиеся от нашего собственного. Ранее я никогда не встречался с этой идеей. Она позволила мне узнать больше об этом подходе с открытым разумом и об «инаковости других». В дальнейшем это стало центральной идеей в моем подходе к психоанализу.

Во время этого первого года я пришел к решению за оставшиеся два года прослушать II часть теологии. Для меня это было проверкой моей ранней идеи стать священником, а также шансом учиться у Гарри Вильямса¹², который был деканом капеллы в моем колледже. Он был одним из самых ярких умов того времени в Кембридже.

Одной из вещей, которым я научился у Гарри, было понимание кризиса как прорыва вперед. В прошлом у него было свое собственное, довольно серьезное расстройство, после которого он несколько лет ходил к психотерапевту. Он рассматривал это как предоставленную ему возможность избавиться от старых идей, старых способов бытия, старых догм и идей определенности, получить шанс открыть жизнь заново и найти в ней новый смысл. Это воспламенило мое воображение, но я никогда не применял этого к моему собственному опыту.

Учась в Кембридже, я понял, как наши предположения о людях могут глубоко влиять на наше отношение к ним. Я посещал проповеди, которые читал Мервин Стоквуд (впоследствии ставший епископом Сусворка) в университетской церкви Святой Марии, которая в это время обычно заполнялась до предела. Я был очень впечатлен его проповедями, но мне была отвратительна его манера подачи, когда Мервин Стоквуд обращался к пастве, он кривил рот и говорил только одной его стороной рта. В результате у меня быстро развилась интенсивная неприязнь, так как я рассматривал это как манерность. Почему, думал я, он отравлял такие отличные проповеди такими отталкивающими манерами их подачи? Однако позже я узнал, что он перенес серьезный удар. С тех пор ему приходилось продолжать проповедовать, не принимая во внимание то, как он может при этом выглядеть. Ему приходилось работать только одной стороной своего лица, чтобы компенсировать другую, утратившую способности к движению. Я был в шоке. Я составил себе совершенно неправильное суждение об этом человеке на основании восприятия его только через мои представления о нем. Это был наиболее поучительный урок. Тогда я в первый раз понял, что мы относимся к другим на основании представления о них, которое есть в нашей собственной голове. Только позже я узнал, что это – то, что психоаналитики имеют в виду под «объектными отношениями».

Что делать?

Я вышел из Кембриджа со степенью, но без каких-либо планов. Я знал лишь то, что я, возможно, не стану священником.

Не имея никакой идеи, относительно моей дальнейшей жизни, я подыскивал какой-нибудь способ, как провести этот год. Тогда мне посчастливилось услышать о программе в Шеффилде, предназначенной специально для семинаристов, тех, кто был в процессе подготовки к поприщу священника, и это давало им шанс поработать и поучиться в контексте индустриального общества перед последними шагами к принятию сана. Здесь я присоединился к нескольким другим молодым людям, все они были на полпути к принятию рукоположения, учились в теологическом колледже. Хотя мое собственное будущее не было для меня столь ясным, я поддерживал с ними связь, поскольку имел степень по теологии.

Первые шесть месяцев в Шеффилде я работал на фабрике, производящей сталь и стальные магниты. Я был взят подручным каменщика, что подразумевало подвоз тележки с раствором, когда это было нужно, и просто любую другую черную работу, выполняемую, когда я не был занят с каменщиком.

Я должен был делить работу с парнями из так называемой «строительной бригады». Они пристраивали помещения, поэтому работы было очень много. Нужно было копать котлованы и туннели для новых мостовых весов, набрасывать лопатой мокрый бетон в тележки (по норме 5 тонн в час для каждого мужчины с лопатой, а я был одним из них), учиться бросать кирпичи вверх на 30 футов (без вращения), где их ловили и складывали в кучи на леса для каменщика.

Под землей, копая туннель для мостовых весов, я работал рядом с ирландцем, который любил называть меня Пэт (что я терпел, хотя обычно не люблю, чтобы меня так называли). Однажды, оторвавшись от работы, он посмотрел на нас, оба мы лежали на животах, с черными от грязи лицами, и сказал мне: «Видел бы тебя сейчас твой отец, Пэт!» Несомненно, для моего отца было бы шоком увидеть своего сына, выбрасывающего землю лопатой из туннеля, работающего руками, как крот на дне ямы, рядом с этим пьяницей-ирландцем.

Следующие шесть месяцев в Шеффилде были проведены «в общине» с пятью ординантами и харизматичным каноном Рональдом Волзом – нашим духовным лидером и пастором. В это время для меня стало ясно, что священником я не стану. Вместо этого я подал заявление на интервью с ICI на повышение квалификации в области управления персоналом, неправильно написав слово «персонал» в письме-заявлении. Принят я не был. Позже я обратился с заявлением в Министерство внутренних дел для прохождения обучения по специальности инспектора для условно осужденных. В этом случае от меня требовался диплом в области социальных наук, для чего я начал учебу в Барнет Хауз, Оксфорд.

Кризис

Во время учебы в Барнет Хауз моя жизнь начала разваливаться на куски и я почти перестал спать. (Когда я начал писать об этом, то не собирался раскрывать здесь подробности, но затем я убедился, что некоторые мои объяснения могут помочь ограничить догадки читателя.) Две вещи выбили меня из колеи. Девушка, с которой я связывал свою жизнь и собирался жениться, заболела болезнью, от которой должна была умереть. Некоторое время спустя она решила выйти замуж за моего друга. Я потерял не только ее, я чувствовал, что потерял также единственный способ справиться с ее умиранием, который мог себе представить: быть с ней до конца.

Вот почему я не мог спать. Через неделю после этого я обратился за помощью к моему терапевту, который направил меня в местную клинику для душевнобольных, где, как он сказал, мне могут помочь справиться с бессонницей. У меня было десять дней, чтобы подняться на ноги перед тем, как отправиться к первому месту моей учебной практики по работе с условно осужденными. Главврач клиники предложил мне провести неделю в частной палате, где мне могут предоставить сон, в котором я нуждаюсь, и этого будет достаточно, чтобы поставить меня на ноги. Это казалось идеальным решением.

Я приехал, как мы и договаривались, в пятницу вечером и обнаружил, что меня никто не ждал. Главврач, с которым мы говорили, уехал на выходные. Я держался из последних сил и по-прежнему не мог уснуть ни на секунду. Я чувствовал, что меня просто подставили, и у меня не было сил справиться с этим новым кризисом, я ощущал приближающийся коллапс. За неимением другого выбора я согласился на время оформиться в приемную палату госпиталя. Мне дали только десять минут на разговор с врачом приемного отделения.

Последующие размышления

Я уверен, будь у меня больше времени на разговор с психиатром, который меня принимал, я просто не смог бы еще раз подробно пересказать всю мою историю, помня о том, что меня ужасно подвели. Все, что мог, я уже рассказал главврачу два дня назад.

Это первое разочарование из всего, что я тогда прошел, было лишь одним из многих. Все, что происходило в этой клинике, само по себе было сильнейшей травмой. Но в моей дальнейшей клинической работе этот опыт стал мощным стимулом для того, чтобы максимально избегать риска повторения травмы пациента.

С тех пор я стал рассматривать травму как «то, с чем нельзя справиться одному». В том госпитале я был невыносимо одинок, мне не к кому было обратиться. С нашими пациентами мы можем, по крайней мере, быть вместе, когда они встречают и прорабатывают опыт ранней травмы, поскольку она переживается заново в курсе аналитической работы с нами. Пациентам действительно необходима достаточная поддержка в виде эффективных (и аффективных) взаимоотношений с нами. Также им необходимо начать доверять нашему аналитическому холдингу, если они собираются работать с этим опытом травмы с нами, подобно тому, как я описал случай с обожженной пациенткой (г-жой Б)¹³.

Я был ужасно зол на главного врача за то, что он забыл сделать соответствующие распоряжения и обеспечить мне то, о чем мы договаривались. Фактически, я чувствовал себя слишком разгневанным, чтобы говорить еще с кем бы то ни было, пока у меня не появится шанс поговорить с ним лично. Тем не менее, несмотря на то, что в ту пятницу и всю субботу я ни с кем не разговаривал, к воскресенью я совершенно оправился от первоначального шока и заинтересовался другими пациентами, находящимися в моей палате, некоторые из которых иллюстрировали диагнозы, знакомые мне по курсу моего обучения. По крайней мере, один пациент был психотиком, один – маниакально-депрессивным, один – алкоголиком, у которого возникали повторяющиеся эпилептические припадки, если он воздерживался от алкоголя, и еще один – очень депрессивный больной, которого лечили наркотическими препаратами. Этого последнего все время поддерживали в спящем состоянии, почти 24 часа в сутки, чтобы обеспечить ему длительную паузу после перенесенной недавно травмы.

Утром в понедельник я встретился с главным врачом, проводившим обход, и спросил его об обещанной мне палате. В ответ он просто объявил, что мне не собираются разрешать пользоваться частной палатой. Он сказал: «Вы слишком больны для этого». У меня не было никаких идей относительно оснований для этого решения, пока нянечка позже не сказала мне, что это из-за того, что я молчал всю субботу. Тем не менее, даже при этих условиях, не понимая, почему меня держали в приемном отделении, я остался на неделю, чтобы отдохнуть. Странная жизнь в палате была необычной, но весьма поучительной, хотя часто шумной и иногда совершенно шокирующей.

В конце первой недели, когда я готовился покинуть госпиталь, чтобы в следующий понедельник отправиться к месту прохождения практики, я решил прояснить, как скажутся на вождении автомобиля лекарства, которые я принимал. Но, когда я сказал об этом сестрам, они объяснили мне, что я не могу уехать. Только тогда я узнал, что мое обучение в МВД приостановлено; и это без единого слова мне, не говоря уже о каком-то обсуждении со мной, хорошо это или нет.

Никто в госпитале не взял на себя труд пояснить мне что-то, или хотя бы поговорить о том, что я был в состоянии шока от кумулятивной травмы, произошедшей в моей личной жизни. Мне нужно было время, чтобы проработать этот опыт. Мне также нужно было поговорить об этом с кем-то, кто смог бы помочь мне примириться с этим, и, может быть, помочь мне понять, почему я был так выбит из колеи этим переживанием.

Странно, хотя главный врач знал (из первичной консультации), что со мной происходило, его лечение этого знания не отражало. Меня лечили так, как если бы я страдал от эндогенной депрессии, что, по-видимому, не предполагает ничего, кроме медикаментозного лечения. Большую часть времени я так был накачан лекарствами, что едва мог ходить, и меня, единственного в палате, держали на постельном режиме.

В довершение ко всему, я обнаружил, что у меня – аллергия на лекарство, которое мне давали. В итоге я весь распух и покрылся сыпью, и это начало сводить меня с ума. Приходилось даже привязывать мои руки к спинке кровати, чтобы предотвратить расчесывание во сне, потому что иногда я просыпался от того, что расчесывал себя до крови. В конце концов, мне дали какой-то крем-антидот, и он помогал, пока не закончился в выходные. Тогда мне сказали, что до понедельника мне ничего не выпишут, мои жалобы в расчет не принимались и не были переданы дежурному врачу, могущему исправить этот недосмотр.

Глупо, но в отчаянии я начал использовать пиритон, который взял с собой в госпиталь. Он был выписан мне ранее от сенной лихорадки, и мне пришло в голову, что он может помочь успокоить сыпь.

Я уже испытывал суицидальные настроения, моя жизнь в любом случае разваливалась. В дополнение ко всему, что случилось со мной раньше и вызвало у меня такую сильную бессонницу, теперь было приостановлено и мое обучение в МВД. К тому же со мной обращались так, как будто у меня нет прав или своего ума. И в довершение ко всему, у меня появился этот неконтролируемый зуд, который совершенно сводил меня с ума.

В эту ночь я продолжал принимать пиритон, увеличив дозу и надеясь, что он в конце концов как-нибудь поможет и уменьшит сыпь. Казалось, что все вдруг потеряло смысл. В конце концов, я пришел к выводу, что если бы я умер, это сослужило бы госпиталю хорошую службу. Итак, я выпил всю бутылку, а она была почти полной.

Это было моей ошибкой. С этого момента главврач мог использовать мою попытку суицида, чтобы оправдать то, что меня держали в госпитале, какими бы ни были настоящие причины для этого. Я понял, что я в капкане, не ведаю о своих правах, и никто в госпитале или за его воротами, не защищает меня и не пытается выяснить что-либо обо мне. Моя жизнь, казалось, фактически подошла к концу.

Во время этого длительного периода отчаяния я написал моему бывшему тьютору Гарри Вильямсу, зная, что он также проходил через такой кризис. Я до сих пор еще помню его ответ. В своем письме он написал: «Переживание Страстной пятницы может продолжаться долго и может казаться, что это будет длиться бесконечно. Но, поверьте мне, Патрик, в свое время вы придете к своей Пасхе. И все будет совсем не так, как прежде». Как он был прав!

И только к концу моего пребывания в госпитале я узнал, почему мне не разрешили пользоваться частной палатой, как это предлагалось вначале. Когда вокруг никого не было, медбрат-испанец отвел меня в сторону, так, чтобы он мог поговорить со мной наедине, и сказал, что у него есть кое-что для меня. Он сказал, что знает, что я бы не попал в эту палату в любом случае. Затем он объяснил мне, что главврач известен тем, что никогда не признавал свои ошибки. Он забыл, что частная палата, предложенная мне, была на ремонте, но не смог признаться мне в этом.

Главврач мог бы извиниться. Он мог либо позволить мне не ложиться в госпиталь, может быть, выписав снотворное, либо поместить меня в более подходящую палату. Вместо этого он использовал мое гневное молчание, чтобы оправдать то, что со мной обращались как со «слишком больным для того, чтобы держать меня в частной палате». Продолжая маскировать свою оплошность, он проинформировал МВД, что я, видимо, слишком болен, чтобы продолжать обучение. Из этой простой неспособности признать свою ошибку и выросло все остальное. Не удивительно, что в результате этого я стал интересоваться ошибками, необходимостью признавать их и учиться на них.

То, что сказал мне медбрат, позднее было подтверждено другими наблюдениями. Например, когда предписанный мне постельный режим уже подходил к концу, другие пациенты принесли мне письмо, адресованное надзирательнице и которое они всех просили подписать. Они просили перекрасить дневную комнату этой палаты, которая была покрашена в такой темный оттенок серо-зеленого цвета, что почти весь свет, поступавший через окна, поглощался, даже когда за окном было солнечно, в той комнате без искусственного света было невозможно даже читать. Пациенты закончили это письмо словами: «Трудно себе представить, что в такой обстановке кто-то может быть в каком-то ином состоянии, кроме депрессивного».

Чувствуя себя гораздо лучше с тех пор, как со мной поговорил медбрат, я также подписал это письмо. Но внизу страницы места не было, и я поставил свою подпись на единственном остававшемся свободном месте сверху, над списком подписавшихся, и еще добавил: «Ваш, очень депрессивный Патрик Кейсмент», далее же шли другие имена.

Результаты были потрясающими. Главврач ворвался в палату как шторм и подбежал прямо ко мне, так как он думал, что это я все затеял (мое имя было первым в списке), со словами: «Я не потерплю, чтобы выбор мною цвета панелей подвергался обсуждению». Затем он повернулся ко всей палате и сказал: «Я распоряжусь, чтобы каждому пациенту этой палаты была назначена принудительная трудовая терапия, чтобы у вас не было времени для написания критических заметок наподобие этой».

В этой палате единственным примером трудовой терапии, которому я был свидетелем, был мастер оксфордского колледжа (теперь также пациент этой палаты). Он сидел в углу и своими толстыми пальцами, похожими на пучок бананов, пытался сделать корзину из прутьев. Это задание, очевидно, считалось для него самой подходящей трудотерапией! В то время мы не слышали о какой-либо более креативной работе, чем та, которую трудовые терапевты применяют повсеместно.

Ответом пациентов на этот новый приказ было категорическое нежелание ни при каких обстоятельствах отправляться плести корзины. Я не знаю, как на самом деле пациенты с этим справились, но слышал, что они все «бастовали», пока главврач не отменил этот приказ.

Через некоторое время после выписки я в последний раз слышал об этом главвраче. Я приехал с другом, чтобы показать ему, где я был, и, встретив одного из знакомых мне сотрудников клиники, узнал, что у главврача вскоре после того, как я выписался, нашли какое-то расстройство, от которого он не оправился. Меня эти новости не удивили.

Другим странным аспектом моего пребывания в этом госпитале было то, что меня использовали в чьем-то исследовательском проекте. Похоже, они хотели показать, что настроение может быть изменено вслед за изменением типа телосложения. Я читал о типах телосложения в ходе моего курса и поэтому знал, что изначально меня классифицировали как эктоморфного (астеническое телосложение). Классически этот тип характеризуется как «тощий и голодный». В клинике настаивали, чтобы я ел сверх нормы все время моего пребывания в ней, наряду с этим меня лечили так, что в течение более чем трех месяцев я находился в лежачем положении. Когда я наконец покинул госпиталь, у меня был большой лишний вес и совершенно другой тип телосложения, так называемый эндоморфный тип, который описывают как «толстый и веселый». Но это изменение не остановило мою депрессию и блуждания в поисках смысла жизни. Конечно же, я не стал веселым.

После выписки мне предложили психотерапию – это был мой первый опыт такого рода. Я уже знал о технике молчания, которая рационализировалась вокруг идеи, что первые слова, сказанные пациентом, будут наиболее значимыми.

Меня подвергли такому виду молчания, как будто я находился с роботом (позже я узнал, что этот психотерапевт был такого рода психоаналитиком). Я отказался играть в эту игру. Моя ситуация была слишком тяжелой, чтобы играть в игры.

Я все еще чрезвычайно злился на клинику, чувствуя, что пребывание там почти разрушило мою жизнь. Психотерапевт же была частью штата госпиталя, так что мой гнев сквозь мое молчание был направлен на нее. В итоге, после трех совершенно молчаливых сессий, во время которых ни один из нас не произнес ни единого слова, я сказал ей, что считаю все это пустой тратой времени, имея в виду безвыходное положение, возникшее между нами. Она просто поймала меня на слове, согласилась со мной и выписала меня. Она не сделала ничего, чтобы выяснить, хочу ли я получить еще какую-то помощь, или хотя бы, почему я думаю, что это пустая трата времени. Она даже ни разу не спросила меня, почему я пришел в госпиталь или почему согласился приходить к ней.

Я оставил этот госпиталь с чувством, что удачный суицид был бы как раз тем, чего они все заслужили. Чем они помогли мне, кроме того, что сделали мою жизнь почти невыносимой? Но я также начал задумываться над проблемой поиска лучших способов лечения пациентов.

За 17 недель моего пребывания в госпитале в качестве пациента я провел всего 15 минут наедине с доктором: десять минут – когда я устраивался и пять – во время выписки. В остальное время я говорил с главврачом только во время обходов, всегда присутствии младших докторов. Убеждение, что человека в отчаянии, достаточном для того, чтобы совершить суицид, можно выписать без каких-либо дискуссий или вопросов, казалось странным. Я определенно решил найти что-то лучшее.

После выписки от меня потребовали встретиться с покойным доктором Стюартом Принцем, тогда консультантом МВД и юнгианским аналитиком, чтобы определить, достаточно ли я здоров, чтобы закончить свое обучение. Он сказал мне после консультации, что предпочитает верить больше моей оценке произошедшего, чем отчету, полученному из госпиталя. Он не видел причин, по которым я не мог бы закончить обучение в МВД.