Kitabı oxu: «Зона 51»

В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова.

Дизайн обложки: Юлия Межова.

Published by permission of Tachyon Publications LLC (USA) and JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Copyright © 2021 by Patrick O’Leary

© Сергей Карпов, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Посвящается Сэнди

Тайны значат подавление, и историю часто подавляют с помощью насилия, затуманивают культурной апроприацией, намеренно уничтожают или переписывают в ходе колонизации, в многолетнем культурном газлайтинге. По определению «Википедии», «тайная история» – это ревизионистские толкования вымышленной или истинной истории, которую намеренно подавляют, забывают или игнорируют официальные историки.

Марта Уэллс. Речь на Всемирном конвенте фэнтези 2017 года

Я рассказал вам только 5 процентов того, что случилось.

Ремонтник телевизоров. Гость ¹

Шафер – 2018

Это случилось через год после того, как Белый дом возглавила звезда реалити-шоу.

Я ехал домой с собрания АА, слушал привязчивую мелодию цирковой каллиопы из дурацкой рекламы (ну, сами знаете эти дурацкие джунгли – я имею в виду, джинглы, – которые потом из головы не выкинешь), ехал по Кэсс-авеню, Детройт, в самую холодную зимнюю ночь за двадцать лет. По ощущениям – ниже сорока. Забавно. Следующей песней по радио шла песня «В лесу» ² Леона Рассела. И я вспомнил, как Рассел рассказывал, что спрашивал африканского певца, как сказать на зулу «потерялся в джунглях». А тот не понял, потому что, видимо, африканцы в джунглях не теряются.

Эстакады превратились в катки – из автомобильных глушителей наверх вырывались облака влаги и мгновенно застывали, – машины всюду скользили по черному льду. Чуть приоткроешь окно в ночь – и время от времени слышно такой визг шин и грохот металла, будто там бунты шестьдесят седьмого, если не хуже.

Детройтские зимы легендарны – влажные, серые и грязные; поэтому мичиганцы и переезжают во Флориду. Ветер гнал пар из канализационных люков на дорогу, перед лобовым вспорхнула стайка перепуганных дроздов – и привлекла внимание к силуэту тощего бродяги впереди: парусила на ветру зеленая военная форма, над длинной седой бородой вырывалось облачками кашля дыхание, хлопали резиновые сапоги, незастегнутые и жалкие. Он помахивал чумазой белой сумкой, набитой всеми его пожитками.

Я увидел, как он споткнулся и рухнул ничком на эстакаде над I-94, и тут же остановился. Пока до него добирался, думал, он уже помер. Не повезло. Перевернул его: глаза выпученные, борода вокруг губ замерзла сосульками, будто морской огурец в литорали. Прям демонический Санта-Клаус, а воняло, как от бара в «счастливые часы».

Высокий черный мужик, когда-то в прошлом – явно красавец.

Я его посадил и сказал, что подвезу до ближайшей ночлежки Армии спасения. До сих пор передергивает от его голоса. Я хорошо запомнил ту ночь; этот голос я не забуду никогда. Думаю о нем уже годами и сомневаюсь, что смогу его передать. Так что давайте просто процитирую человека, который сказал красивее меня. Человека, который описывал совсем другой голос в рецензии для журнала о джазе. Ллойд, пианист из подвального хранилища завода по разливу «Кока-Колы». Вы с ним еще познакомитесь.

«Это был ночной голос – песнь тоски, поведанная призрачной мелодией помятого саксофона в неведомой тональности музыкантом в голой съемной комнате в большом городе, – искорка среди ночи. Дымит в дешевой алюминиевой пепельнице у незаправленной постели сигарета. Пульсирует в венах алкоголь. Он сидит босым на матрасе и ласкает своего последнего друга – потертую кривую трубу из белого золота, с перламутровыми кнопками и клапанами. Его голос выдыхает через инструмент в пустую комнату, щемящий звук поднимается с дымом, и тот вьется вокруг голой лампочки на потолке».

Неудивительно, что никто не слушает бомжей – кому захочется услышать такой-то голос?

А если вам странно, что я сам себя перебиваю и даю поговорить другим голосам, так привыкайте. Это не только моя история. Целый хор чудил жаждет быть услышанным. И каждый дождется своей очереди.

– Спасение? – пробормотал незабываемым голосом старый бродяга. – Спасение?!

– Это тут рядом, – успокоил я его. Взял за загрубевшую руку и повел к машине. – В такую ночь любой бы поскользнулся.

– Я не поскользнулся, – еле шевелил языком он, хмуро таращась на свой белый мусорный пакет. – Меня толкнули!

Я открыл для него дверцу со стороны пассажира, и он одарил меня подозрительным взглядом, но все-таки положил белый пакет на пол и подоткнул под сиденье, когда сел сам. Воняло от пакета ужасно.

– Имя-то как? – спросил он, когда мы наконец устроились в машине и он грел дрожащие руки над отоплением.

– Адам, – ответил я.

Я будто сказал «Моисей», или «Клод Рейнс», или «Спартак». Или все эти трое одновременно.

– Господи! Адам?!

– Точно, – сказал я. – Расслабься. Будем там через пять минут. – И тут же отвернулся к дороге.

Он начал сипеть/смеяться.

– Адам Паньюкко?

Я присмотрелся к нему.

– Я тебя знаю?

– Не уверен, – он рыгнул. – Помнишь мою свадьбу?

Я быстренько перебрал про себя целый список пьяных родственников – тех, кого видел только на свадьбе и больше нигде.

– Свадьбу?

Он долго и громко смеялся.

– Ага. Ты был моим шафером.

Бросили – 2018

Зовите меня Бомбой. Все так зовут.

Когда в грубых чертах того человека-горы наконец проступило знакомое лицо, я задался вопросом, не кажусь ли таким же незнакомцем ему.

Моим пассажиром оказался сам Уинстон Куп.

Уинстон Куп, мой лучший друг по колледжу. Он же – самый умный человек, что я встречал. О нем все говорили, что он далеко пойдет: знаменитость кампуса, Будущая Звезда. Выпускник с отличием. Все с отличием. Выдающийся бегун, поставил такие рекорды, что их до сих пор не побили. Уинстона Купа ждала слава, что бы он ни выбрал: языки, литература, химия, математика. А он взял, записался в армию, и отправился во Вьетнам. Наш последний контакт – когда он прислал свою статью в научном журнале. Что-то о переводе с вьетнамского.

А если подумать, я и правда припоминаю свой короткий хмельной тост на его свадьбе в Вегасе, десятки лет спустя, когда наши пути ненадолго пересеклись и мы работали в одном месте.

– Брак. Брак – это когда не умеешь жить один.

Как же все смеялись.

А потом, видимо, началась жизнь.

В общем, как и в первый вечер нашего знакомства, я привез его к себе в квартиру в детройтском пригороде. Потребовал, чтобы он принял душ. Сделал ему бутерброд, дал пару таблеток «Ибупрофена», постелил в гостиной. Он отрубился в мгновение ока и захрапел, как гроза. Сам я засыпал еще час.

Наутро я обнаружил, что многое из моей старой одежды – почти его размера. А за кофе он начал рассказывать, что с ним случилось. И уже скоро я вспомнил его манеру говорить.

От тех дней у меня остались странные отрывочные воспоминания. Его замученный голос. Пугающие шаги в комнатах, где я годами жил один. Как Куп раскладывает солитер на кухонном столе – шлепает картами по столешнице. Как Куп опирается на подоконник: глаза закрыты, греется на солнышке, будто довольный кот. Как плывут по коридорам незнакомые запахи. Как он рявкнул, когда я предложил сжечь его белую сумку с вонючими шмотками. Дрыхнущий Куп в моем кресле для отдыха перед мерцающим голубым светом телевизора. Как он до смерти меня напугал одним утром – сбрил свою санта-клаусовскую бороду и на секунду я принял его за незнакомца – точнее, решил, что его кто-то выследил.

И молчания.

Молчания я вспоминаю с облегчением. Потому что когда он говорил, его слова уничтожали все мое уютное ощущение покоя. После его слов не оставалось ничего. Мир был уже не тот, что я знал. Лишь развалины, выжженные на пути разрушений, который он проложил в стремлении свести последние счеты.

В конце концов я понял, насколько он опасен, но было уже поздно – Вернулась наша дружба из прошлого. Я его уважал, я ему доверял – и да, я его любил.

И сказать по правде, я по нему скучал.

Под конец я понял, что мое единственное спасение – забыть. Выслушать его, да; не мешать, конечно, излить свою тяжелую историю, – ведь так поступают друзья. Но когда он закончил, я понял, что за угрозу он представляет. Я надеялся, наша дружба спасет меня от воспоминаний.

Знаю, знаю: вам пока еще ничего не понятно.

Обещаю: скоро поймете.

Тут дальше будет похоже на монолог. Но на самом деле это происходило урывками, с паузами, часами молчания. Днями сна. Еды и кофе. Я смотрел, как мой старый друг собирает свою жизнь по кусочкам. Начал он с конца – или, вернее сказать, с начала своего падения.

Начал он с того, как завершился его брак.

– Самое худшее, когда тебя бросают, – что тебя вычеркивают из собственной истории. Всю жизнь живешь в этой… сказке. В самой старой истории на свете. Ты мужчина и влюблен в женщину. Вы пара. Вместе. Вместе переносите все: приключения, ошибки, глупости, грипп. Учитесь любить друг друга в самые тяжелые моменты и ранить друг друга – в самые уязвимые. Учитесь прощению. Спотыкаетесь, взлетаете. Проходите через все. Понимаешь?

Я кивнул. Казалось, я понимаю.

– Потому что, конечно, это путешествие хреновое, зато ваше. Вместе. Ты это ценишь. Целыми днями носишь в себе улыбку любимой. Иногда только это и придает сил. Воспоминание о том, чем вы были.

Он почти улыбнулся. Будто почти прикоснулся к воспоминанию о счастье, хотя от самого счастья теперь не осталось и следа.

– Вот что такое брак. И ночь за ночью узнаете истории друг друга, закрепляете связь воспоминаниями. Вместе смеетесь. Делитесь секретами в темноте. Узнаете тайны тел друг друга – эти знакомые открытия никогда не надоедают. Будто сплетаетесь вместе, пока не становитесь единой тканью, как гобелен – как история ваших жизней. Я хоть сколько-нибудь понятно говорю?

Я сказал, что все чертовски понятно. По его лицу было видно, что натянутая паутина, уходящая в прошлое, нет-нет да звенит еще порой от удовольствия, ее дрожь еще до него доходит.

– Поездка на зеленое озеро, где она рассказала самое ужасное, что с ней случилось. Трехдневное молчание после дурацких истин, которое закончилось фантастическим сексом. Чертова дверь-сетка, которая все стучала и стучала, пока обоих не пробило на смех. Общие пустячки.

Тут он заплакал. И не мог продолжать еще два дня.

Помню, мы ушли с отвратительного фильма и сидели в холодной машине, пока она нагревалась. От дыхания запотело лобовое стекло.

К тому времени я уже не удивился, когда он ни с того ни с сего продолжил.

– Понимаешь, пока я находился внутри этой истории любви, я и не понимал, как мне повезло. Принимал самые важные вещи за должное. Я знал, зачем живу, к чему иду и за кого сражаюсь. Я был спасен.

Спасение. Опять это слово.

Лобовое стекло стало прочищаться. Куп продолжил:

– Меня часто не было дома из-за службы. За границей. И во всех приключениях по всему миру у меня в голове оставалась одна картинка, неподвижный и незыблемый факт. Но вот эта самая картинка счастливой семьи? В реальном мире она тем временем рассыпалась. Слышишь?

– Что?

– Птица.

– Вроде что-то было. Я думал, визг тормозов.

– Мне кажется, все же ворона. Обычно их в такой темени не слышно.

Какое-то время мы прислушивались к ночи.

– Ну и, может, однажды вечером, – продолжил он, – после очередной долгой поездки ты возвращаешься домой.

(Я заметил, как он перешел на второе лицо, словно это повсеместная вещь, которая может случиться с кем угодно.)

– И все меняется. Видишь в окно, как любимая говорит по телефону с кем-то еще, пока ты пьешь пиво на темном заднем дворе. Может, она превращается у тебя на глазах в прекрасное чудовище. Смеется. И ты видишь, как любовь обезоруживает ее лицо – морщинки радости, искорка предвкушения. И думаешь: точно так же она раньше смеялась со мной.

Запотевшее лобовое стекло медленно прояснялось снизу, словно поднимался занавес.

– А потом – страх. Как кошмарная песня, которую никак не выкинешь из башки.

И однажды тебя ставят перед фактом: она тебя больше не очень-то и любит. Конечно, так она не говорит, она добрый человек. Просто она сомневается; ей нужно подумать, ей нужно пространство для роста. И заверяет тебя, что, может, тебе так не кажется, но она не хотела тебя ранить.

И вот сегодня ты спасен изнутри истории своей жизни: чей-то возлюбленный, чей-то муж, чей-то лучший друг. Сегодня косишь газон и пробиваешь засор в туалете, а завтра вдруг уже изгнан: стоишь снаружи своей жизни, смотришь внутрь.

Будто конец осени – резкие заморозки. И становится только холоднее.

По ночам он замолкал – говорил, у него от этого кошмары. Говорил только рядом с окнами, откуда видно небо. Будто птица, которой всегда надо знать, что есть выход.

– Кровать пустеет. Тело как бы съеживается внутрь себя. Ты будто упал с большой высоты и теперь парализован. Или тело все еще падает, где-то там, наверху. Потому что оно точно не здесь. Здесь нет ничего.

Долгий взгляд на неторопливое облако.

– И иногда по утрам можешь только открыть глаза, таращиться в потолок, чувствовать это самое ничего и думать: а чью жизнь я живу? Это же не моя жизнь! Кто я теперь? Кто я, если не чей-то возлюбленный, не чей-то муж, не чей-то друг? – Он что-то вспомнил и покосился на меня. – У тебя тоже так было?

Я сказал, что да. Все в точку. Но не прибавил: где ты был, Куп? После аварии. Ты не позвонил. Даже не подумал – или подумал? Прислал открытку? Помню только, что мне его не хватало.

– И вот день за днем, – продолжил он, – теряешь историю своей жизни.

Наконец, Куп мог говорить, только когда мы ехали на машине. Без цели – вообще-то ему даже больше нравилось, когда мы просто набирали крейсерскую скорость и катались. Я видел: его утешает кокон голубого салона. Он почти всегда брал свой спасительный якорь – вонючую белую сумку со шмотками.

– Ну и начинаешь пить.

Сначала – чтобы заглушить боль. Потом, когда не помогает, ради забвения. Отрубаешься в барах. Просыпаешься в такси. Рассказываешь свою историю незнакомкам и потом с ними трахаешься. На утро уже не помнишь, как их звали. Идешь на работу с похмельем. И выживаешь. Но это только полжизни. Жизнь, которую не живут. Делаешь вид, будто живешь, а на самом деле ты выхолощенная оболочка.

– Я помню, – сказал я.

– И самое странное – никто даже не замечает! Друзья, соседи, коллеги – все стараются что-то сделать. Кто соболезнует. Кто говорит, что она им все равно никогда не нравилась. Но они все равно что мухи, только жужжат над головой. Уходишь на долгие миссии. Тянешь за ниточки, которые больше не может проследить никто. Посещаешь ужасно важные встречи с влиятельными людьми. Сообщаешь критически важные данные начальству. Тебе жмут руку. Дают медали. А потом поражаешься, как это никто не заметил, что тебя там даже не было!

И так месяцами. Годами. И вот однажды просыпаешься. Обоссавшись кровью. И работы нет уже девять месяцев. Ранняя отставка. Золотые часы. Приличная премия. Благодарим за службу. И ни один из друзей, коллег или собутыльников не узнает, во что ты превратился.

И Куп посмотрел на меня.

– Даже шафер.

Помню, он не назвал ее имя. Будто его было слишком больно произнести.

Учебный курс алкоголизма – 1955

Наверное, меня всегда тянуло к таким героям, как Куп; из-за моей врожденной стеснительности их яркий свет горел еще ярче. И я увязывался за ними, прятался в их кильватерной струе, барахтался на волнах, смотрел со стороны, пока они шли на риск. Я был тихим парнем в тенях, чтобы потом нежиться в отсвете их славы, рассказывать их истории, ничем не рискуя. Меня все устраивало.

Куп был моим капитаном. Я – его последователем. Это он и прозвал меня Бомбой.

И когда Куп выдыхался или просто больше не мог продолжать, он спрашивал обо мне. Я знал, что спросит. После своих бесстрашных монологов он обычно находил время для меня.

Я начал с того, что показывал, как я его понимаю: бухло. Или «Сок Времени», как его звал наш приятель Руди.

Вы же знаете, что алкоголики пьют, чтобы избавиться от времени, да? По-моему, для нас нет ничего страшнее пустого часа.

Меня научил пить мой дядя Боб. У него был низкий рокочущий голос, который всегда начинался с медленно раскатистого гула, как когда заводишь газонокосилку. «У-у-у-у-ху-х-х, подай-ка „Строс“, Адам». Я делал глоток сам и передавал. У Боба всегда было в избытке гласных, так что слова растягивались, будто он пьян, даже когда трезв. «Хо-ор-о-о-ош „Стро-ос“». «Норма-а-ально-о-о порыбачили». «Никто-о-о».

Его философия (которую он заставил меня заучить): «Не беги, если можешь идти; не иди, если можешь присесть; не сиди, если можешь лежать; и не лежи, если можешь поспать». Научил меня силе энтропии. Будешь долго сидеть – и рано или поздно за тебя все сделают другие.

Безотказная система, которая не подводила его годами. Он хорошо устроился на сталелитейке в Сагино, где читал журнальчики и раздавал инструменты из запертой клетки в, наверное, единственном тихом уголке этого шумного и задымленного завода. Возвращался домой с работы, раздевался догола, вскрывал «Строс» и шлепался в ванну. Его жена Грейс суетилась за ним, собирала одежду, поднимала брошенную крышечку от бутылки, спрашивала, что он будет на ужин. Она была робкой серой мышкой, первый муж ее регулярно бил, так что Боб, наверное, казался удачным вариантом.

Я встретил Грейс на его похоронах – она вся расклеилась, обнимала меня, как давно потерянного сына. Ну знаете такую внезапную близость, которой скорбящие награждают тех, кого произошедшее затронуло не так сильно. Грейс схватила меня своей крошечной ладонью и сказала:

– Он был хорошим человеком.

Да не особо, подумал я. Но хотя бы прикольным.

В ее глазах стояли слезы, и мы любовались дядей, лежащим в его светло-голубом костюме, и тогда я решил сказать лучшее, что пришло в голову о покойном Бобе.

– Он был моим любимым дядей.

– А ты для него был вторым, – честно ответила она, кивая на моего двоюродного брата Джонни, который уже выглядел как без пяти минут Боб. – Ему нравилось, что Джонни подносил пиво без напоминаний.

А, так он был его ретривером. А я тогда кем?

– Он говорил, ты умеешь трепать языком. У тебя всегда была какая-нибудь история наготове.

Я улыбнулся.

– А он умел меня посмешить, – сказал я, и это была правда, а заодно вроде утешило ее.

Когда умер мой папа, дядя Боб остался без старинного друга по охоте на оленей, поэтому каждую осень забирал меня еще до первого света и мы гнали 250 километров на север, в его охотничьи угодья. Мне было девять, а Боб был обычно либо с похмелья, либо все еще пьяный, поэтому просил что-нибудь рассказывать, чтобы не вырубиться за рулем. Я три часа подряд болтал без умолку – пересказывал комиксы о Серебряном Серфере, романы, которые я читал, «Жизнь Бейба Рута», «Жизнь Тая Кобба», а когда кончался материал, я начинал сочинять сам.

И только много лет спустя до меня вдруг дошло: я был в ужасе. Иногда его тяжелые веки опускались, машина виляла – и мне приходилось орать: «И ТОГДА ПРИЗРАК ОТКУСИЛ РЫЦАРЮ БАШКУ И ВЫПЛЮНУЛ В ОЗЕРО!» И Боб вздрагивал, возвращался обратно по правую сторону от желтой черты и косился на меня.

– У-у-у-у-уххх, что-то не помню никаких призраков, – ворчал он.

– Это ты невнимательно слушал, – говорил я.

После всплеска адреналина его хватало еще километров на пятьдесят, а потом он начинал опять клевать носом, и я прибегал к: «НАГАЯ БОГИНЯ БРОСИЛА СВОЕ ЗОЛОТОЕ ПЛАТЬЕ В ПЛАМЯ!»

Он дергался и говорил что-нибудь типа: «Ооооо, богиня?» А я придумывал, как встроить этот эпизод в сюжет.

Потом мы шли до нашей лежки в лесу, где дядя Боб занимал свой трон, укладывал ружье поперек коленей и откидывался на упавшее дерево в своей оранжево-коричневой охотничьей форме. Прическа у него была как у меня – полубокс с чубчиком на челке, придающим характер. Я пристраивался рядом, он угощал своими сигаретами «Тейритон». Я кашлял, а он злодейски хихикал. Было свежо – типичный осенний день в Мичигане, когда так и знаешь, что кто-то где-то выйдет погонять в футбол.

Мы всегда возвращались на одну и ту же лежку, куда он ездил еще с моим папой. Ферма к северу от Гейлорда, лес на краю кукурузного поля. Меня охота не интересовала. Но нравился Боб. И нравилось выбираться из дома, чтобы не слушать, как мама рыдает весь день напролет. Да и для Боба охота тоже была скорее поводом. Ни разу за все пять лет не видел, чтобы он что-то подстрелил. Для него это была возможность воспользоваться правом мужчины взять два ящика «Строса» в лес на севере и нажраться, чтобы при этом не пилила жена.

Он все утро сидел и наблюдал за птицами; я читал или рисовал рожицы в блокноте, а Боб пил и дремал; когда заходило солнце, он палил три раза в небо. И хихикал. Этот момент мне нравился больше всего.

Этот – и чтение.

Так бы там и сидел, погрузившись в книжки и рисунки. Мне хотелось, когда вырасту, рисовать комиксы. Монстров там. Супергероев. Особенно я любил лица. Начал рисовать их карандашом на картонных крышечках бутылочек из-под молока, которые нам давали на школьный обед.

– Это кто? – спрашивал Боб, склоняя голову на бок и приглядываясь к очередному рисунку.

– Не знаю, – говорил я. – Просто рисую лица. – Рисовать портреты я так и не научился.

Это стало нашей привычкой. «Это кто?» – спрашивал он, и мы оба знали ответ.

Время от времени он просил почитать вслух. Кажется, ему это нравилось, хотя время от времени он зевал и говорил: «Ооооааа что-то скучновато, Адам». И как бы перекидывал ствол ружья в мою сторону. И я тогда особенно старался, чтобы слова так и пели, доводил уровень эмоций до оперного, и тогда Боб довольно кивал и щадил меня. Конечно, на самом деле он бы меня не пристрелил; я практически уверен.

Читал я книжки старше своего класса. У меня был неконтролируемый доступ к книжкам в мягких обложках моего папы – включая все романы Джона Д. Макдональда о Трэвисе Макджи. «Кошмар в розовом». «Расставание в голубом». «Одинокий серебряный дождь». Дяде Бобу они нравились, особенно самые знойные эпизоды. Он всегда говорил, что от лесного воздуха и бухла у него так и зудит. Олениху бы сейчас. Ну и все такое.

Много лет спустя я понял, что эти истории были единственным проблеском культуры в жизни Боба. Он смотрел матчи «Тигров» по телику, бухал с друганами в баре, каждую неделю ходил в церковь с Грейс и слушал проповедь из Библии, но жизнь у него была довольно ограниченной. Ни просвета истины или красоты, ни намека на искусство. Наверное, я заполнял для него вакуум, так что в конце концов он был благодарен.

Потом я понял, что Боб просто не выносил скуки. Наверное, потому и пил. Для алкоголика скука – это пустая воронка, которая притягивает всю тьму, как черные дыры втягивают материю. Если ты трезвый и тебе скучно, глазом моргнуть не успеешь, как к тебе выстраиваются для разговора по душам все прошлые ошибки и проступки. Неудивительно, что священники пьют. Сидят взаперти в темной исповедальне, в ожидании, когда незнакомцы раскроют им свои худшие стороны. Это готовое описание ломки в двух словах, а любой здравомыслящий алкоголик быстро ее запивает.

– Ад, – согласился со мной Куп.

– Ад. Беспросветная тьма. Почти физическое, липкое ощущение, как тонешь сам в себе.

Короче, я говорил про ружье, пиво и как читал вслух. Такая краткая схема наших поездок.

Однажды я спросил Боба, каково ему в браке. В глазах у Боба промелькнуло выражение чистейшей искренности – я такое уже отлично знал. Значит, будет вешать лапшу на уши. Он улыбнулся и ответил:

– У-у-у-у-ухххх… ну… Лучше не бывает.

– В последние недели он не поднимался с постели, – рассказывала мне на похоронах Грейс. – Вколол себе два шприца морфина. Потом сказал: «Иди сюда, милая, я тебя обниму и скажу, как я тебя люблю».

Она так задрала нижнюю губу к носу, что казалось, будто у нее нет зубов.

– Я так и сделала. Мы так и сделали. Он так и сделал. А потом умер.

Может, это они еще неплохо устроились: собутыльники противоположного пола. Но не знаю. Получше, чем у многих, наверное.

Куп молчал.

Я навсегда запомнил дядю Боба, как он вставал, будто для него это большой труд, кряхтя на каждом движении, тушил сигарету в горе окурков у ног и уходил отлить, пропадая в лесу. Скоро слышался громкий протяжный пердеж, потом короткая пауза, а потом – злодейский смешок Боба.

– Но ты так и не рассказал, как он научил тебя пить, – сказал Куп.

– Не рассказал? Он со мной делился. Иногда даже давал мне целую банку. Или не возражал, если я сам брал. Я напивался с одной.

Я посмотрел на Купа.

– Все время, что я был с ним, я был пьян.

Оче-сука-видно – 2018

Я заметил, что Куп смотрит на мое лицо.

– Чего?

– Я и забыл, что у тебя шрам на губе. – Он потер свою верхнюю.

– Та авария.

Куп поморщился.

– Но мне нравится. Делает тебе человечнее, несовершеннее.

Я скривился. Кто тут совершенный? Это я-то? Это Куп у нас – перфекционист. Что он вдруг несет?

– В последний раз, когда мы говорили, ты устраивался на госслужбу.

Я не стал упоминать, что его внезапное и многолетнее молчание сильно меня задело. Очевидно, я в нем нуждался намного больше, чем он – во мне. Если Уинстон Куп – комиксовый герой, то я – доктор Ватсон. Он – поэзия; я – самая унылая проза. Я не был сказочно одаренный, не обладал дьявольским обаянием, немногого достиг; девушки на меня и не смотрели. Зато я был надежен. Рабочая лошадка. Моя карьера фотографа, может, и не полна шедевров, зато я работал на совесть: свадьбы. Выпускные. Семейные портреты. Я был, что называется, «убежденный холостяк». Очевидно, мне было суждено увековечивать лучшие моменты жизней, которые я не жил. Я проработал в одной компании десятки лет. Но ни разу не просиял, ни разу не был звездой, тем парнем перед всей комнатой, в лучах софитов, окруженным овациями. Да и не больно-то хотелось. Мне всегда казалось, что такие парни – пустозвоны, которые под конец жизни болтают без умолку в барах. Они собирали последователей, а не друзей, толкали речи, приковывали к себе все внимание, а когда кончались аплодисменты – а аплодисменты всегда кончаются, – выглядели довольно одиноко. Как вот Куп, например. И много лет я думал, что его постигла та же судьба. Это даже утешало.

– О чем мы говорили в последний раз? – Куп нахмурился. – Освежи-ка память.

– Сорок пять лет назад? Ты позвонил мне по межгороду, сказал, что ты в армии и не знаешь, когда снова выйдешь на связь. Казалось, ты нажрался. Пробило на ностальгию?

– А, да. Логично. Вообще, это было после Вьетнама.

– ЦРУ? Языки или что-то типа? – сказал я.

– Что-то типа, – отозвался он кисло.

– Я однажды встретил одноклассника, и он сказал, что ты ремонтируешь телики.

Куп усмехнулся.

– Мне это еще показалось странным. Так чем ты занимался на самом деле, Суперзвезда?

Он это стерпел. Заслужил. Обоим было понятно, что мы немало покатались на поезде неудачников.

Но потом его пауза заполнила комнату, как молчание после неудачного анекдота. Почему? Куп уже несколько дней делился самым сокровенным. Что такое-то? Только что излил душу, доверил самый худший кошмар. А теперь вдруг секретничаем?

Тогда это было даже смешно. Два старинных собутыльника на закате лет делятся байками из боевого прошлого. Нам обоим было семьдесят три. Давно прошло время отрицаний и оправданий. Нам, насколько я знал, уже не сражаться на войнах, не покорять горы. Жизнь осталась в зеркале заднего вида, какие уже теперь драмы и сожаления. Вот я был балбес.

– Уинстон? Ну чего?

О, если бы это было так просто. Смотреть в машине на старинного друга на соседнем сиденье и думать: «А все это и правда помогает. Кажется, он приходит в себя».

Теперь меня передергивает от воспоминания.

Знал бы я то, что знаю теперь, – сказать, что я бы сделал? Вежливо бы попросил его проверить заднее правое колесо – а то вроде что-то приспустило. А когда бы он вышел, втопил бы педаль, рванул, разбрызгивая гравий и слякоть, и оставил его стоять на двухрядном проселке в морозный день в середине января, в мичиганской глуши. В рекордно холодную зиму за десятилетия.

Даже бы в зеркало не взглянул. Даже не вернулся бы к себе в квартиру собирать манатки. Сразу уехал бы как можно дальше и быстрее. Может, в Канаду. За мост Блю-Уотер. Нашел бы город, чтобы в нем раствориться. И никогда, до самого конца своей сраной жизни больше не произнес бы имя Уинстон Куп.

Но он же мой друг.

У него беда.

А я – балбес.

Вот я и задал самый обыденный вопрос. Чтобы вернуться к норме. Чтобы выбраться из опасных вод жизненных неудач. Я спросил, где он работал.

Заиграла песня Гарета Диксона «Два поезда» ³. Успокаивающая. Мягкая. Просто идеально, думал я.

Он пожал плечами и ответил:

– Я был коллекционером. Специализировался на памяти. Или забвении. Уже сам не знаю.

Я видел, с каким облегчением он это сказал. Сколько он держал это в себе?

– Можешь рассказать?

– Ну теперь-то, видать, придется. Из-за того, что не рассказывал, я и закончил так, как закончил.

– Ты не просил налить.

– Я уже год не пью. А ты?

– Тридцать.

– Ночь, когда ты меня подобрал, – это мой первый запой с тех пор, как я завязал.

Мы помолчали. Он подлил себе еще кофе из термоса, поправил старый красный халат, которым я с ним поделился, и уставился в окно. Снаружи было где-то минус двадцать шесть. Мы неслись по писаному белым по белому пейзажу – поля сменялись разреженными лесами, порой мелькала темная ферма. В каком-то смысле это был спокойный, мирный момент.

Скоро вся моя жизнь перевернется. Как вспомню, так вздрогну.

Куп сказал:

– Я тебе никогда не рассказывал, как с ней познакомился?

Выход – 1972

– Какого черта они делают?

Вот что подумал Куп, когда впервые его прочитал.

Это было длинное уравнение мелом на доске. Опасность не крылась в цифрах. Она подразумевалась. Как поля страницы подразумевают, что в них заключена история. Как что-то скрывает знак «Не входить». Или как стена намекает, что по ту ее сторону что-то есть.

Куп наткнулся на уравнение во время своей ориентации на базе, когда его руководитель, британец доктор Джонсон, забежал в лабораторию за папкой с документами.

Они вошли в темное помещение. Джонсон включил свет. И потом, когда Куп узрел цифры на доске, его болтовня затихла на заднем плане.

Большинству бы это показалось чепухой – ну, уравнение и уравнение. То, что Куп оказался одним, наверное, из сотни людей на планете, которые могли понять его смысл, – явно неслучайное совпадение. А то, что он единственный, кто может его решить, тогда знал только Куп – и то лишь в виде смутного постепенного осознания, что ответ лежит где-то у края его луча света в мире, на грани тьмы.

Когда они уходили, Джонсон заметил его внимание.

– Ах, это. Да, загадочка. Совет на заметку. Не стоит открывать такие двери.

– Почему? – спросил Куп.

– Почему? – Доктор Джонсон посмотрел на него, как на ребенка, который спросил, почему нельзя прыгать в бездонную пропасть. – Дорогой мой мальчик. Потому что иногда это только вход. А выхода нет.

Куп только улыбнулся, отметив про себя его британский акцент.

Почти всю первую неделю ориентации ему объясняли, чего не замечать, о чем не задавать вопросов, чего не знать. Правила базы. Никуда не ходить без зеленого, синего или белого бейджика. Не спрашивать о странных звуках. Не спрашивать о Четырех Главных. Не заглядывать в конструкторские хранилища. Ангары прототипов. Держаться подальше от медчасти. Всегда вводить код на вход и на выход. Если надо о чем-то спросить, никогда не спрашивай в письменной форме. Всегда – за закрытыми дверями. Вопросы опасны.

– Не выходи за черту.

Вот священное правило базы. Цветная геометрия для всего этого гигантского объекта (целого музея Гуггенхайма, вкопанного в пустыню вверх ногами), которая диктовала передвижения и допуски.

Зеленая линия – инженеры.

Синяя – медики.

Белая – научные разработки.

Линии охранялись солдатами.

Но он заметил, что его рекрутер, Человек В Синем Костюме, никогда не носил удостоверения или бейджики. Никогда никому не отвечал. Плевать хотел на все линии.

Хочу быть как он, подумал Куп.

Через неделю он спросил доктора Джонсона, кто работает над тем уравнением. Джонсон посмотрел на него так же, как в первый раз.

– Это только для Глаз.

Ох уж этот жаргон.

– Это для Своих. Темное Джуджу ⁴.

– Ну ладно вам. Кто?

– Кейти.

То еще были времена, когда все мужчины откликались на фамилии, а женщины – на имена.

Кейти была высокоуважаемым ученым, доктором медицины и капитаном воздушных сил, которую он иногда замечал в столовой, читающую роман и грызущую зеленое яблоко. Она ходила по синей линии, так что носила лабораторный халат и синий бейджик: медик. Красная оправа ее очков так и бросалась в глаза.

Однажды он положил рядом с ее красным лотком зеленое яблоко, поставил на стол свою большую белую кофейную чашку и сел рядом.

– Ты новенький.

Он улыбнулся; значит, замечала.

– Тебе что, восемнадцать? – спросила она.

– Двадцать семь. Но спасибо. Я надеялся, тебе понадобится математик.

Она посмотрела на него.

– Я хорош.

– Знаю. Я читала твое досье. Там сказано «Языки».

Так она его знает! Он улыбнулся и ответил:

– Я полимат.

– Тогда почему занимаешься кодами?

– Я и в этом хорош.

– Коды – это тупик. Противоположность науки. Делать знание менее познаваемым.

Он уже немного влюбился в нее – прямо там.

– Я видел доску.

– Доску.

– Доску в кабинете. Ты знаешь, какую. Такая головоломная загадка, что ее даже можно не прятать. Она сама себе маскировка.

Она обвела его взглядом.

– Это такой умный способ сказать, что ее никто не понимает?

– Ага.

Она сняла красные очки и пожевала кончик заушины.

– Ну вообще-то и правда умно.

– Я так и думал.

– Что делаешь в три?

В три они вместе стояли перед доской и молча изучали цифры.

– Это физика. Причем тут медики?

Она замкнулась так резко, что ему послышался стук двери.

– Ты имеешь в виду – что здесь делаю я?

Он поморщился, как от боли.

– Надо было выразиться лучше.

– Уж наверное.

– Прости. Когда это произошло? – спросил он.

– Незадолго до конца войны.

Потом они молча сидели в углу лаборатории и пили кофе из белых чашек.

– Значит, они случайно сделали дверь.

– Можно сказать и так.

– Дверь куда угодно.

– Примерно. Вообще-то так они это и называют. Где Угодно.

– И теперь не могут закрыть?

– В целом да.

– Ну, надо сказать, это было охренительно глупо.

– Нет, – ответила Кейти. – Это было потрясающе. Глупо было дальше.

– И что было дальше?

Она посмотрела на него.

– Какого цвета у тебя глаза?

– Мне пофиг. Что было дальше?

– Это только для тех, кому надо знать.

– Мне – надо.

От того, как она на него посмотрела в ответ, у него запело все тело. Он надеялся, что сумел это скрыть.

Подписали бумаги. Дали одобрения. (Самое скучное Куп пропустил ради меня.)

– И что было дальше? – повторил он свой вопрос.

– Мы смогли достаточно уменьшить портал, чтобы увезти от «Тринити».

– «Тринити»?

– Эпицентр взрыва. Первый атомный полигон. Что тут смешного?

– Прости. Потом расскажу.

– Иногда это темное окно. Иногда – дверь. Однажды кто-то забросил туда кошачий хвост – бог весть зачем, – а вернулась уже змея.

Ее голос слегка повышался; он не осознавал маниакальньных ноток.

– Погоди, – сказал Куп. – Стоп. Значит, через него может пройти живая материя?

– Очевидно.

– Это же главное открытие…

– …в истории мира. Да. – Она долго смеряла молодого человека оценивающим взглядом. – Готов сделать это трудом всей своей жизни?

– Еще как!

И когда увидел ее реакцию, влюбился уже по-настоящему.

– Боже, ты как маленький мальчик. Даже не задумался.

– Капитан. Я не думал ни о чем другом с тех пор, как увидел доску.

– Труд твоей жизни. Всей жизни, Куп. Потому что может потребоваться и это.

Молодой человек подумал: сейчас она скажет что-нибудь офигительное. Сейчас скажет, что ей сто лет. Скажет, что в портал может войти только она. Что она Третья Кейти. Что каждый раз, как возвращается, она новая Кейти. Скажет…

– Эй. Придурок. Повнимательней.

– Я тут, – ответил он, приходя в себя.

– А хочешь… посмотреть?

Пришлось долго-долго идти по длинной белой линии, по бесконечному зеленому коридору, который все заворачивал, заворачивал и заворачивал. Мимо четырех странных стеклянных будок с охранниками. На полпути Куп сказал:

– Прям как Фрэнк Ллойд Райт проектировал.

Кейти посмотрела на него.

– Так это Фрэнк Ллойд Райт и проектировал?

– Втайне.

И вот они стояли перед дверью с надписью красными буквами: «Уборщик». Она посмотрела на свои часы.

– Чего мы ждем? – спросил Куп.

Долгое пневматическое шипение с той стороны.

– Этого, – сказала Кейти.

Они вошли в темный чулан. Запахи чистящих средств и сырых губок не могли отвлечь от того, как себя чувствовало все его тело: они с ней еще никогда не были так близко. Он ощущал аромат ее шампуня. Оказалось, чулан – это лифт, уходящий вниз на бог знает сколько этажей.

– Ты везде таскаешь эту стремную белую чашку? – спросила она. Куп поднял ее в шуточном тосте.

– Практически.

Когда лифт наконец открылся, она помедлила на пороге и сказала:

– Ближе подходить не стоит.

– Нет?

– Нет. Иди сюда.

Он стоял рядом с ней и смотрел в очередной зеленый коридор с белой линией. В пятнадцати метрах от них находилась зеленая дверь странной формы. Перекошенная, будто ее навсегда сдвинуло с места землетрясение. С дверью что-то было не то.

– Когда ты успела накраситься синей помадой? – спросил Куп.

Кейти улыбнулась, но не ответила.

– Твой начальник сказал, что ты должен это увидеть. – Она воскликнула: – Готовы!

Стоя рядом с ней в дверях, Куп не мог не заметить, как зеленоватый оттенок стен коридора оттенял пушок на ее щеках. Он понимал, что пялится; гадал, как она отреагирует на его восхищение. Может, примет за похотливое и неуместное в ее научной жизни. Надеялся, что когда-нибудь она так же посмотрит на него.

(Это мне напомнило, что я сам однажды сказал Купу о девушке, в которую влюбился. «Когда она на меня не смотрит, меня будто нет». Забавно. Не помню ее имени.)

– Сосредоточься, обалдуй, – сказала Кейти.

Куп улыбнулся и усмехнулся.

Потом дверь в конце коридора с шипением открылась, и из нее вышел ошарашенный и моргающий ребенок в старомодной белой ночнушке. Увидев Купа, он помахал бледной ручкой. Куп помахал в ответ. Потом ребенок увидел зеленую дверь и охнул, и побежал к ней. Дверь не открылась, но ребенок промчался прямо сквозь нее и исчез.

Потом Куп спросил:

– Дверь в другое измерение?

– Что это вообще значит? – спросила Кейти.

– Знаю. Уже сам понял, что глупость ляпнул.

– Мы не знаем, что это.

– Параллельные миры?

– Мы не знаем.

– У меня прям мурашки по коже.

– Меня в первый раз стошнило, – сказала Кейти.

– Зачем правительству дети?

Она посмотрела на него.

– Что ты видел в коридоре?

– Ребенка в ночнушке. А что видела ты?

– Маршмэллоу размером с табуретку. Не переживай. Кто-то видит кошек. Они для всех разные.

– Они?

– ВД. Не валяй дурака. Синий Человек сказал, что ты их уже видел. Мы называем их ВД.

– ВД, – повторил Куп.

– Да. Это значит…

– Воображаемый Друг.

– Точно.

– Мой был совсем не такой.

Кейти улыбнулась при виде его все еще ошеломленного выражения лица и сжалилась.

– Ну ладно. Вот что нам известно. Это местный биологический вид. Вероятно, существует столько же, сколько и люди. Симбиоты с необычной формой камуфляжа.

– Погоди-погоди-погоди, – сказал Куп.

Она подождала. Досчитала до десяти.

– Ладно, давай дальше.

– Обычно ВД просто исчезает, когда вырастает ребенок, или прикрепляется к другому ребенку. Насколько мы поняли, атомная бомба их проявила. В тот день тысячи ВД стали «реальными» – что бы это ни значило. Портал их пробудил.

– То есть та странная дверь.

– Тогда они и вышли на свет. С того дня это стало меккой, которую стремится посетить каждый ВД, совершить паломничество. Никто не знает, зачем.

– А они не оттуда?

– Что ты не понял в словах «местный вид»?

– А что по ту сторону?

Кейти пожала плечами.

– Мы только знаем, что чем ближе они к порталу, тем больше теряют свой камуфляж. Мы это называем «Выход».

– Погоди. – Куп поднял руку и скривился.

Она улыбнулась и опять досчитала до десяти.

– Капитан? Это…

– Безумие?

– Я хотел сказать «полный трындец».

– Наверное, можно было придумать название и получше.

Он уставился в ее расширенные зрачки.

– Я не про название.

– Я знаю.

– Можно серьезный вопрос?

– Конечно.

– Ты хотела бы провести со мной ночь?

– Да.

– Да?

– Да.

Через два месяца они поженились.

И были счастливы, потом нет, потом опять счастливы. И так много лет. Детей у них не было. Но они создавали вместе нечто особенное. И создали. А потом потеряли.

– 2018

Наверное, это клише – уделять особое внимание финалам, выбирать всего один яркий момент из целой колоды и делать вид, будто он особенно значителен. Но удержаться от этого трудно. В одно из их последних мгновений вместе я видел, как Куп снова любуется подсвеченным пушком на ее щеке с тем же изумлением и восторгом, что и во время описания их первого посещения жуткого зеленого коридора. Резкий свет из окна бара отражался от белой гармошки, которую кто-то оставил на стуле; озарял серебряные крылья на ее погонах и ее лицо. Хотя Куп знал эту щеку десятки лет, он будто увидел ее впервые, будто это иллюзия, оптический обман, видимый только в редких и особых условиях. Когда мы кого-то теряем – кого-то настолько близкого, как возлюбленная, – нам остается неразрешимая загадка. Наверняка он не раз задавался вопросом: а знал ли я ее на самом деле?

А знаете, что самое странное? Знаете, о чем я не подумал, когда Куп рассказывал этот бред? Я ни на секунду не подумал: у моего старинного приятеля Купа поехала крыша.

Я верил каждому слову.

Правдоподобный альтернативный сценарий – 1957

– «Инсценировать падение»?

– Да. Вы все правильно услышали.

– Генерал?

– Я хочу, чтобы вы инсценировали падение.

– Сэр?

– Что-то непонятно, полковник?

– Где именно, сэр?

– Думаю, в Неваде.

– Падение чего?

– Прототипа.

– Они не летают.

– Ему и не надо летать. Только разбиться в падении.

– Сэр. Можно узнать, зачем?

– Люди начинают интересоваться. Нам нужен правдоподобный альтернативный сценарий. Разошлите во все газеты. Пусть у них поедет крыша. Будут говорить об этом годами.

– Сэр, кто полетит?

– Выберите троих.

– Любых?

– Да.

– Критерии?

– У вас же их там сотни, да? Выберите самых раздражающих.

– Это несложно.

– Инсценируйте падение. Пусть обломки получит ближайшая военная база. И заберите прототип.

– Вас понял.

– Теперь самое главное, слушайте внимательно. Подчеркните секретность миссии для каждого встречного. Сообщите каждому командиру. Каждому на месте происшествия. Чтобы знал каждый рядовой.

– Умно. Новости распространятся, как пожар.

Генерал улыбнулся.

– И незаметно оповестите парочку случайных штатских.

– Да, сэр. Инсценировать падение. Оповестить армию. Забрать обратно обломки и прототип, требуя соблюдать секретность на каждом шагу. Что с прессой?

– Поговорите с местным командиром. Скажите, что это «испытания высотного летного костюма». Что это «манекены».

– Сэр? Разрешите сказать?

– Разрешаю.

– Этот план… какой-то знакомый.

– Это вы про Розуэлл ⁵?

– Мне сказали, что он в списке «Не Вслух».

– Полковник. Это вы мне так говорите заткнуться?

– Никак нет, сэр! И в мыслях не было.

– Розуэлл – мое детище.

– Не знал, сэр.

– Получилось с манекенами – получится и с кошками.

– Так точно.

– 1958

– Генерал?

– Да, полковник?

– Разрешите доложить.

– Докладывайте.

– Миссия прошла успешно на девяносто восемь процентов, сэр. Идеальное падение, аппарат и большая часть экипажа возвращены, обломки расчищены, приказы о секретности распространены, гражданские что-то увидели, все казармы только и говорят, что об НЛО, наш сценарий об «испытании высотных летных костюмов» широко освещен.

– Похоже, это отличная работа, полковник.

– Благодарю, сэр.

– Но есть один вопрос.

– Сэр?

– Девяносто восемь процентов?

– Так точно, сэр.

– Я так понимаю, два процента неудачи связаны с экипажем?

– Совершенно верно, сэр.

– Докладывайте, полковник.

– Сэр. Ожидалось, что экипаж погибнет при падении, но он не погиб.

– Не погиб?

– Не погиб.

– Выжил? Значит, слабенькое было падение.

– О нет, сэр – очень шумное, очень жесткое. Взрыв слышали за километр.

– Хмм. Звучит, будто выживание крайне маловероятно.

– Именно так, сэр. Но, похоже, пилоты без ведома команды подготовки, э-э, каким-то образом, э-э, усовершенствовали свою защитную систему, повысили устойчивость, добавили смягчающие материалы и так далее.

– Неужели?

– Боюсь, что так, сэр.

– Прошу прощения, полковник, но это означает, что они заведомо знали о назначении миссии.

– Мы уже проводим расследование, сэр.

– Значит, выжили.

– Выжили, сэр. Один тяжело пострадал, но мы вернули его на базу и ожидаем практически полного выздоровления.

– Практически полного. Хмм. А остальные двое?

– На свободе, сэр.

– Неужели?

– Да, сэр. Но… э-э, над их возвращением работают наши лучшие кадры.

– Уж надеюсь. Значит, надо понимать, все остальное сработало?

– И очень зрелищно, если спросите меня, сэр. Отличный план.

– Но двое на свободе.

– Примерно так.

– Я должен знать что-то еще?

– Наши ученые настаивают, чтобы я доложил об одном нюансе.

– И о каком же?

– Двое сбежавших – это самые важные из, ну, наверное, можно назвать их инженерами, что ли, или… учеными.

– Навигатор?

– Меня особенно просили не называть это слово.

– Вы потеряли Навигатора?

– Судя по всему. И еще… э-э…

– Только не Солдата?

– Боюсь, что так, сэр.

– Вы потеряли Навигатора и Солдата?

– Судя по всему. И похоже, что это именно они отвечают за, э-э, основную часть данных на нашем, э-э, РПМ.

– Данные о стелсе.

– Меня просили не называть это слово, сэр.

– Близнецы? Вы потеряли Близнецов?! Да как такое возможно? Я же сказал – выбрать кого угодно!

– Мы и выбрали, сэр. Мы и выбрали, но, похоже, в последний момент произошла, э-э, ну, замена, и никто ее не заметил, потому что, ну, вы знаете, они все выглядят одинаково.

– Господи.

– Так точно, сэр.

– А третий? Пострадавший?

– Да, должен сказать, это нас тоже удивило, сэр. Он их, ну, эм-м, наверное, его можно назвать…

– Их Голова.

– Да, сэр.

– Их Папа Римский, – сказал генерал.

– Так точно, сэр.

– Мы чуть не потеряли их Папу.

– Нет, он в безопасности, сэр. Я гарантирую. Хотя тяжело пострадал и находится в реанимации. Им занимается наш лучший врач.

– Полковник?

– Сэр.

– Когда будете докладывать об операции следующему вышестоящему офицеру, воздержитесь от упоминания девяносто восьми процентов. Все ясно?

– Так точно, сэр.

– И вы освобождаетесь от командования. Я хочу, чтобы вы покинули базу в течение трех часов.

– 2018

Я очень долго хмурился. Наконец я спросил:

– Ну то есть там была какая-то дыра?

Куп кивнул.

– Из которой появлялись какие-то существа?

– Ага.

– Настолько засекреченные, что пришлось притвориться, будто это все НЛО и инопланетяне.

– Ага.

– Бред какой-то.

– Знаю.

– А ты тут при чем? – спросил я.

– Ну. Давай приведу пример. Мое последнее дело.

Человек с медузой – 2016

Двое незнакомцев чокнулись бокалами на длинных ножках. И хихикнули.

– Ну брось, – уговаривал Куп, делая глоток и откидываясь на спинку дивана, на котором проведет ночь. – Ты обещал. Давай самое странное, что с тобой происходило.

Коротышка, который пригласил его к себе из бара, снова хихикнул.

– Ну ладно, ладно. Помню, в ту ночь дул сильный ветер и качал сосны – казалось, будто великан задувает свечи. От порывов скрипела дверь.

Все случилось внезапно. Я ел начос и смотрел телик, и тут посмотрел на свою голую руку. И подумал: это моя рука? Для чего она мне? Типа, будто у меня выросла новая конечность, будто я никогда не замечал, что она у меня растет из плеча. И тогда я посгибал пальцы, будто наблюдал за каким-то существом в аквариуме. За осьминогом?

И тут понял, что мою руку, так сказать, примеряет кто-то другой. У кого руки никогда не было. Знаю, звучит бредово, но больше не знаю, как это описать.

И тогда я пошел спать. Решил, что на сегодня с меня хватит. Надо расслабиться. И вот я в пижаме, смотрю на свой аппарат ИВЛ на тумбочке. У меня апноэ, и эта штука – просто спасение: целая ночь полноценного сна после многих лет бессонницы.

Коротышка замолчал с таким видом, будто заглядывал в темную пещеру и сомневался, что хочет заходить.

– Продолжай, – сказал Куп.

– И аппарат почему-то выглядел по-другому. Клубок серых ремешков, которые надо затягивать на голове. Прозрачный пластиковый треугольник – наверное, его можно назвать дыхательной трубкой, – который надевается на нос и рот, как у водолаза. Прозрачная пластиковая трубка с белыми колечками, уходящая в черную пластиковую коробочку с блоком питания, откуда подается постоянный поток воздуха в трубку, чтобы регулировать дыхание.

– Я их видел, – сказал Куп.

– Ладно. Дослушай. Смотрю я на эти три части. Маска. Ремешки. Трубка. И тут я увидел существо. Или представил, что это существо. Или казалось совершенно естественным, что этот странный набор медицинских деталей создали по образу некоего существа. Которое было живым. Процветало. И, вообще-то, идеально эволюционировало как раз для того, чтобы процветать.

Я сразу вспомнил медуз. Прозрачный купол, который пульсирует и «дышит». Щупальца корчатся в поисках еды, питания – или, если понадобится, чтобы жалить для своей защиты. И еще такая мишура, или длинные нити от воздушных шариков, или, наверное, хвосты, которые направляют движение в воде, как руль, чтобы плыть против течения.

И тут пришло ужасно странное воспоминание.

Очень четкое, очень давнее воспоминание из детства. Как я лежал в колыбели и смотрел на пятна лунного света на голубом потолке спальни. Там появилась тень, прозрачная тень. Она колебалась в воздухе. Потом я увидел, что это на самом деле три тени, которые водят хоровод. Одна – змея. Другая – чаша. А третья – куб. Они сошлись вместе. Чаша завертелась и опустилась на куб. Потом змея подключилась ко дну куба.

Коротышка зажал рот рукой. Убрав руку, сказал:

– Тут меня что-то поцеловало. Прямо в губы. Тепло и успокаивающе.

Он с удивлением уставился на незнакомца, сидящего на его диване.

– Почему я это вообще тебе рассказываю?

– Тебе нужно выговориться, – сказал Куп.

– Ну да, наверное. Снять камень с души.

– Вот именно.

– Но…

– Что – «но»?

– Но. Почему я это рассказываю тебе? Я тебя даже не знаю.

– Как это не знаешь? Мы в баре познакомились.

– Ну да, в баре. Просто.

– Слушай, – сказал Куп, вставая и потягиваясь. – Это самое обычное дело в мире. Встретил незнакомца. Ощутил родственную связь.

– Ладно. Да.

– А у меня еще лицо располагающее.

– И правда. Но это же не…

– Что – «не»?

– Не объясняет, почему я тебе рассказываю самое…

Куп поднял руку, чтобы он замолчал.

– Слушай, – сказал он. – Неважно. Люди думают, они сами выбирают, кому доверять. Кому открываться.

– А нет? – спросил коротышка.

– Нет, – сказал Куп. – Доверие не подчиняется воле. Как и память.

На следующее утро человек с медузой не вспомнит о вчерашнем посетителе. В лучшем случае останется гложущее ощущение отсутствия. Ощущение, что таинственный высокий черный силуэт унес с собой многолетнее мучительное воспоминание о другом посетителе. И полузабытый шепот поцелуя.

Коллекционер – 2018

– То есть, – сказал я, – ты собираешь странные истории?

– Я специализируюсь на потере памяти, – сказал Куп. – Имена и названия, которые никак не получается вспомнить. Хлопья, которые ел в детстве, – такие уже даже не производят. Первая девушка, которую ты поцеловал. Твой двоюродный дед, который доставал у тебя монеты из уха.

– Дедушка Джош.

– Это мой дедушка.

– Знаю, ты рассказывал. Он еще играл за «Гарлем Глоубтроттерс».

– Нет! Он играл за «Вашингтон Дженерас».

– За неудачников то есть.

– Заткнись. Они иногда выигрывали.

– Когда им разрешали.

Куп нахмурился.

– Можно договорить-то?

– Прости.

– На чем я остановился?

– Память.

– Да. Как бабушка рассказывала тебе секрет своего вишневого пирога, пока ты сидел у нее на коленях. Ты никогда не забудешь ее аромат: тальк, мука, спелая вишня. Но до сих пор не можешь вспомнить простейшее название приправы, которая, по ее словам, делала пирог «долькой рая на земле».

Понимаешь, память – это дубликат. Копия оригинала. И с самого начала копия неточная, потому что снимается твоим ограниченным восприятием. Воспоминанию предстоит долгий путь в твой разум – как кинозвезда входит на стадион, пролезая через толпу фанатов и папарацци.

Это целый путь. Когда оно становится воспоминанием, оно уже пробилось через миллион препятствий, только чтобы отпечататься на разуме. Нам это кажется само собой разумеющимся. Но правда проста: если задуматься, какую полосу препятствий она выдерживает, то кажется чудом, что мы вообще что-то помним. Большая часть наших воспоминаний – как строки на странице в маленькой книжке из гигантской библиотеки трудов, которые никто не потрудится открыть.

И вот это драгоценное воспоминание остается на задворках разума на недели, месяцы, а то и годы. И потом однажды – пшик. Исчезает. Мы говорим, что оно стирается, заменяется чем-то, ну, поважней – за наше внимание соревнуется целая армия воспоминаний. Но это все метафоры. А правда в том, что нам неизвестно, как мы получаем воспоминание, храним или теряем. Полная загадка.

Труд моей жизни – исследование памяти.

И я потерпел крах. Полнейший.

Он постучал пальцами по голове под седыми кудрями.

– Эта священная библиотека, сундук сокровищ всего человеческого сознания, которое мы все принимаем за должное, – черный ящик.

Мы себя утешаем метафорами безопасности. Воображаем Форт-Нокс. Непреступную крепость.

Ну-ка, не задумываясь. Твой лучший друг в колледже?

– Ты, – сказал я.

– Блин. Ладно. Помнишь девушку, в которую влюбился в четвертом классе?

– Да.

– Процитируй, что она тебе говорила. Какого цвета были ее глаза?

Я рассмеялся.

– Забыл.

Он улыбнулся.

– И я. Мы все. Все мы забываем. Но.

И вот тут мой мир изменился. На одном этом слове. «Но». Я вроде бы помню, как мы в тот момент проезжали серую ферму – крыши покрыты снегом, темный сарай, где в кружке сгрудились коровы, задрав замерзшие морды в небо и мыча, будто странная цирковая каллиопа.

Но.

– А если бы кто-то мог контролировать процесс забвения? Если бы – ну – живое существо выработало естественный способ вызывать забвение в качестве защитной тактики? Как хамелеон становится невидимым, сливаясь с окружением?

– И ты… такое встречал?

Он кивнул.

– Ты знаешь такое существо?

Он уставился себе под ноги и кивнул.

– Это была твоя работа?

Он кивнул.

– Забываемость как камуфляж? – спросил я. – Так бывает?

– Ага. Можно стоять рядом с этим существом в метро – и оно будет так же невидимо, как все окружающие люди, только еще больше. Они не оставят следов на песке памяти.

По дороге домой я пытался, но все никак не мог это представить. В итоге сидел дома и таращился на большую белую чашку Купа, которая бесцеремонно восседала на моем журнальном столике.

Куп продолжил с того, на чем остановился.

– Можно смотреть на них в упор – и не видеть. Может, ты прямо сейчас смотришь на такое создание. И скажешь: «Это дерево, фонарь, урна, белка». То, что тебе легче всего забыть.

– Погоди. А камеры? Черт, да сейчас у всех есть камера в телефоне.

– Хорошая мысль. Наверняка существует куча записей этих невидимых созданий.

– Наверняка. Такое скрыть невозможно.

– Невозможно? Ты забываешь… – он улыбнулся, – …важный момент. Сначала нужен зритель. Оператор должен навести камеру на то, что его интересует. Какой-нибудь случайный куст он снимать не станет.

– Но я же о том и говорю! Даже если он снимет что-нибудь случайно, на пленке-то оно останется! – Ох как я гордился собой. Не каждый день ставишь шах и мат Уинстону Купу.

– Есть два вида зрителей, – сказал он. – Тот, кто снимает, и тот, кто смотрит. Где происходит процесс запоминания? Внутри нас или снаружи?

– Внутри.

– Вот именно. Можно в упор смотреть на это… ну назовем это существом… и все равно его не видеть. Вообще-то его – или их – видели мы все, и не раз. И все мы забыли.

– Как это возможно?

– Не знаю. И при этом я изучал их годами.

– Так их нельзя увидеть?

– Нет, еще как можно. Мы их все время видим! А вот запомнить нельзя. От их кожи исходит скрывающий аромат. Если увидишь – их уже нет. Если почуешь – они стирают память. Даже если пробиться за эту пелену забвения, все равно увидишь только чистый лист, что-то настолько потрясающее, что ты в это не поверишь. В разуме не найдется места, куда их уложить. Что проще? Забыть? Или бороться с загадкой? Иметь дело с дискомфортом, с непониманием… Или – честно? – ужасом.

– Ужасом? – переспросил я.

– Да! Ну, это же рука без отпечатков пальцев! Лицо без цвета. Господи. У них даже рта нет!

Мы допили кофе. Но его история только начиналась.

– Жить начинаешь с мыслью, что мир познаваем. Что нужно только усердно собирать факты и однажды все сложится. А если так и не сложится? Если будет только безумнее и безумнее?

У моей работы не было названия. Я коллекционер. Я собирал истории, как антрополог собирает мифы. Но истинной целью было стирать эти истории. Следить, чтобы они не распространялись.

– Почему? – спросил я. Он улыбнулся.

– А это уже другая история.

Что оттуда вышло – 1958

У базы были идеальные показатели по безопасности, пока не потеряли военного врача по имени Сэнди.

Она стала первой жертвой. Первой человеческой жертвой.

Однажды ассистент спросил у нее:

– Эй, хочешь, покажу кое-что реально странное?

– Ллойд. Если это очередная твоя дурацкая теория.

– А ты смотри.

Он показал видеозапись того, как очищал тело.

– Смотри-смотри.

– Ну, тело. И что?

– Нет. Ты смотри. Вот… здесь! – И он показал на отражение в наблюдательном окне. То, что легко пропустить, если смотришь на труп.

– Закрылось, – сказала она.

– Закрылось.

– Почему оно закрылось?

– Я включу еще раз. Теперь со звуком.

Теперь стало слышно, как Ллойд рассеянно напевает – раздражающая привычка, к которой привыкали все, кто с ним какое-то время работал. Его навязчивое пение. К нему цеплялся отрывок мелодии или бессмысленная строчка – и он напевал их снова и снова, пока кто-нибудь не скажет: «Ллойд!» И тогда он усмехался и затыкался.

– Что ты поешь? – спросила она.

– Одну из их фразочек.

– Какую?

– «Проснись – и нас нет, как снов».

– Звучит знакомо.

– Знаю. Из-за ритма.

– Из-за снов.

– Это музыкальная фраза. Семь тактов.

– «Проснись – и нас нет, как снов».

На следующий день они встретились в холодильной камере. И снова повторили фразу, с другим телом. Сработало как по волшебству. Будто мышечный рефлекс, реагирующий на раздражитель. Очень странный и специфичный раздражитель.

– А с живыми так действует? – спросила она.

– В смысле, душит ли их это?

– Господи! Нет! Я не об этом!

– Похоже, что может.

– Только без самодеятельности, Ллойд.

Она решила, что он так с ней заигрывает. Ллойд любил ее пугать. Есть такие парни – даже при общении с начальником. Ну знаете, как уговаривать девушку прокатиться на самом страшном аттракционе?

На следующий день он хотел ей кое-что показать.

– Смотри сюда. Смотри.

– Теперь еще и открывается!

– Это как вербальный код.

– Пробовал другую фразу?

– Мы уже все перепробовали.

– И?

– Ну. Те, которые оказывают эффект, все похожи. Одинаковый ритм. Как в поэзии. Но одна фразочка делает кое-что совсем странное, – сказал он со своей придурковатой улыбкой.

– Покажи.

Он произнес фразу – и Сэнди закричала, когда тело распалось на три части.

Через неделю Сэнди напевала себе под нос, пока проводила анализы и записывала показатели рядом с чуланом уборщика, перебирала гипнотические фразы одну за другой, как тут увидела на датчике необычный всплеск. Потом услышала странный далекий звук, будто опять лопнули водопроводные трубы. Она собиралась пойти к завхозу, когда стены вокруг сотряс глубокий рокочущий рев. Она побежала и удалилась уже на сотню метров, когда из зеленой двери показалось белое рыло.

Выцветшая голова альбиноса с поблескивающей кожей. Вместо рта – разрез, который как будто рос все больше и больше, протискиваясь в дверь, пока наконец не выломал деревянный косяк. Большинству солдат этого хватило – они бросились бежать. Немногие оставшиеся стреляли, и там, где пули пробивали белую плоть, появлялись черные дырки. Они быстро зарастали. Выходных отверстий не было.

Сплошь голова, рот и шея. Ни рук, ни ног, ни крыльев. Вылезая, оно все корчилось взад-вперед, ломая зеленые стены и разбрасывая белую плитку пола, но не кончалось.

Как будто змеилось бесконечно.

Одно это было ужасно, пока длинная тонкая ухмылка не распахнулась, раскрывая темный рот – зияющую беззубую пасть, которая проглотила Сэнди целиком.

Потом погиб десяток солдат. Змей глотал по трое за раз.

Белая туша ползла по лужам крови, пока отделение Z не перекрыли железными воротами – и на время змею удержали.

В коридор подали газ. Оно заснуло с глубоким урчанием, отдававшимся в коридорах вокруг. Потом проснулось и сожрало двух подошедших солдат в химзащите.

Огнеметы не помогали – белая шкура дымилась, выступал огненный пот. И оно сожрало солдат вместе с оружием.

По охранным камерам было видно комнаты с перепуганными ВД, которые по трое забивались в углы.

Потом все упоминали о том, какие звуки они издавали. После многих лет тщательных исследований ученые с шоком обнаружили, что у ВД есть еще полный диапазон выражений.

Наконец главный ВД, еще приходивший в себя после травм, полученных во время неудавшейся попытки побега, вызвался поговорить с существом.

– Я знаю его язык.

Все глаза были прикованы к экранам, когда Человек В Синем Костюме медленно толкал маленького белого человечка через руины отделения Z. (Потому что существо уже обошло железную преграду и пробурилось через известняк за стенами. Оно основательно разрушило лабораторию, заодно пробуя на вкус хранившиеся там жидкости и смеси. Похоже, ему нравилось стекло.)

Видеть, как две фигурки идут по ничейной земле, было большим облегчением. Кому-то это напомнило подношение белого флага. Мирное выражение малыша и неторопливый путь навстречу огражденной зоне и ужасу чудовища казались почти нормальными.

Никто не помнил, когда его начали звать Папой. Говорили, он самый мудрый из ВД; точно самый старый.

Его загадка усиливалась из-за необычной иерархии базы. Все узкоспециализированные отделы почти не делились между собой данными. Это давало богатую почву для слухов. И у каждой лаборатории была своя область исследований и своя теория об общей цели базы. Одним ВД казались пришельцами. Другим – подводным народом. Третьи считали, что те выросли в пещерах, как многие существа-альбиносы, – в кромешной тьме. Мало кто знал, что это такое на самом деле. И у всех, кто встречал Папу, оставалось свое впечатление. Слухи гласили, что он говорит на самом старом языке – таком древнем и первородном, что в существующих земных языках от него не осталось и следа. Так или иначе, его понимал только один человек. Человек В Синем Костюме. Тот, кто переступал все линии. Тот, кто не отвечал ни перед кем.

Пока Папа катился по разрушенным коридорам к пасти дракона, его маленькое тельце словно колыхалось, как белая риза жреца. Перед последней дверью высокий Синий Человек наклонился что-то спросить – и на миг показалось, будто он поправляет ризу, готовит Папу к появлению: знак уважения алтарного служки перед тем, как священник начнет службу. Наконец Папа отправился дальше сам.

Услышав, как кто-то приближается, отдыхавшая змея фыркнула, приподнялась и развернула свою тушу, по-прежнему уходившую через проделанный туннель до самой двери, откуда она появилась.

Увидев коротышку, змея быстро заскользила по коридору навстречу, потом вздыбилась, насколько позволял потолок, и распахнула пасть.

Папа произнес семь слов. Их услышал только Синий Человек.

Чудовище застыло, потом пискнуло. Пасть закрылась. Массивная белая голова опустилась перед Папой, а тот положил на свирепое рыло свое маленькое крылышко и ласково погладил.

Он что-то прошептал. А потом змея стала удаляться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, как скручивающийся шланг, пока не пропала в чулане.

Раздался долгий скорбный стон.

И потом – тишина.

Когда часы спустя Синего Человека спросили, какими словами Папа усмирил змею, тот ответил:

– Он назвал ее Сестра Хвост. И велел пока уйти спать.

– 2018

– Вот теперь я точно ничего не понимаю.

– Ты погоди, – сказал Куп. – Я только начинаю.

Два соглашения – 1958 и 1973

– 1958

Святого, как его называли в официальной обстановке, доставил в конференц-зал прикованным к белому инвалидному креслу высокий Человек В Синем Костюме. Вокруг встали шестеро вооруженных охранников. Его подкатили во главу длинного стола. По одну сторону сидели военачальники, по другую – руководство базы: ученые, инженеры и врачи.

Вел собрание один маленький человек в черном костюме. Линзы его очков были толстые, а голос – высокий. Ни в коем случае не внушительная фигура, но быстро стало очевидно, что все его уважают и что он умело руководит происходящим. Да, юрист.

Когда он заговорил, великан в синем костюме присел на корточки рядом со Святым в белом кресле, наклонился к его головной чаше, напоминавшей коренастый гриб на тоненькой ножке, и приготовился переводить.

Коротышка в черном костюме поклонился, потом начал.

– Позвольте открыть собрание с уверения: мы все собрались здесь с благими намерениями. Нам сообщили, что вы хотите своего официального признания лидером вашего народа.

Глаза Святого сверкнули, как полированный обсидиан:

– Я хочу того же, что хотим все мы, – ответил он голосом человека в синем. – Я хочу, чтобы меня помнили.

– Мы понимаем. Мы хотим наделить вас титулом «Высший ВД» и почетным обращением «Ваше Святейшество». Этот официальный статус уникален для вашего рода. И относиться к вам будут со всем уважением, подобающим такому титулу. У вас будет своя постоянная комфортная резиденция, отдельно от других.

– Я услышал ваше предложение. Я ценю ваше уважение, которое заложено в ваших словах. Признаю, что оно соблазнительно. Но я чувствую, что оно… не безусловно.

– Вы, как всегда, весьма проницательны. Ваше Святейшество, отлично зная, как вас почитает ваша паства, мы просим подать хороший пример. Наша работа здесь очень сложна. Для нее важен порядок. Мы просим, чтобы вы попросили свой народ подчиняться.

Синий Человек выслушал, кивнул и заговорил.

– Я понимаю, почему для вас важно восстановить порядок после такой катастрофы. Но я был бы плохим предводителем своего народа, если бы не желал для них добра. Что я могу дать им взамен за сотрудничество?

– Мы предлагаем сделать вас хранителем самого уникального места на земле. Мы хотим, чтобы вы приняли Дверь под свою ответственность.

Это, похоже, удивило белого человечка.

– Правда?

– Да. И в знак доброй воли мы позволяем вам выпускать по дюжине ваших в год.

– Дюжине.

– Да. Отныне и впредь вы Привратник. Никто не войдет и не выйдет без вашего дозволения. Это постоянная должность. Мы только просим, чтобы вы попросили ваш народ поделиться их дарами. Позвольте нам учиться у вас и дальше. И контролируйте опасное создание, что вошло в наш мир.

– Итак. Ваша защита – за мой комфорт и их рабство?

– Ваше Святейшество. Мы можем долго спорить о словах. Но одно неоспоримо. Это предложение – лучше всего, что сейчас есть у вашего народа. Вы станете их Великим Вождем. Вы получите все блага и свободы, что в разумных пределах соответствуют вашему званию.

– А взамен вы продолжите эксперименты.

– Да.

– Они причиняют нам боль.

Юрист вздохнул.

– Что поделать? Эта технология очень важна – это основа нашей обороны. Мы живем в опасном мире. Мы имеем право защищаться.

Зал чувствовал, что переговоры зашли в тупик, за длинным столом обменивались жесткими взглядами. Настал переломный момент. Человек В Синем Костюме прошептал Святому. Существо склонило голову. Синий Человек перевел:

– Телевизоры. Мы хотим много телевизоров.

Собравшиеся с большим трудом сохранили серьезные лица.

– Договорились, – сказал юрист.

– 1973

Через пятнадцать лет сцена повторилась практически в точности. Только теперь Синим Человеком был Куп, Папа обходился без коляски, а во главе стола со стороны военных сидела женщина.

Маленький юрист в черном костюме постарел, но по-прежнему вел собрание.

Папа заговорил через Купа.

– Я просил об этом собрании с благими намерениями. Все эти годы мой народ сотрудничал с вами. Мы поддерживали порядок на базе. Волнения были сведены к минимуму. Ваши эксперименты проходили без помех.

Среди генералов началось ворчание, но все знали, что это правда.

– Я требую дополнение к нашему соглашению.

Встал, побагровев, самый старый генерал. Золотые звезды дрожали на его плечах.

– Вы не в том положении, чтобы требовать! Ваша капитуляция была безусловной! Мои войска понесли тяжелые…

Юрист поднял обе руки.

– Генерал. Прошу.

– Это же бессовестно!

– Генерал, я знаю, как вы относитесь к этому вопросу. Но мы договорились, что нашим представителем буду я и только я.

Весь зал услышал, как Синий Человек прошептал:

– Маразматичная сволочь.

Папа кивнул.

Старый генерал сел.

Юрист утер губы платком, сложил его и заткнул обратно в нагрудный карман.

– Ваше Святейшество, вы говорили о дополнениях?

К залу обратился Синий Человек.

– Первое: раз в год вы разрешите говорить с вашим Фараоном.

Зал зашумел.

– Зачем?

– Чтобы убедить его отпустить всех моих подопечных.

В зале послышались тихие возражения.

– Раз в год? – повторил юрист.

– Да.

– Потребуются высокие меры безопасности.

– Разумеется.

– Вашей змеи там не будет.

– Конечно нет.

– Вы же понимаете, что президента нельзя заставить сюда прийти.

– Понимаю. У одного из нас есть свобода воли.

– Ладно. Мы передадим просьбу.

Многие генералы сложили руки на груди и заворчали.

Синий Человек сверился с Папой, потом стал отсчитывать по пальцам – большой, указательный, средний. Человечек застыл, потом закрыл глаза (и сразу показалось, будто у его белой чашеобразной головы и нет никаких глаз – они пропали). Все вздрогнули, когда он открыл их снова и склонил голову, словно получил печальные вести. Потом он кивнул.

– Второе: мне было позволено отпускать дюжину из моего народа каждый год. Я хочу увеличить число до трехсот.

– Сотня.

– Две сотни.

– Сотня. Боюсь, это наше окончательное предложение.

Папа накрыл оба больших глаза крылом, потом убрал его и с мольбой посмотрел в потолок, потом пожал плечами – жест, к которому он явно не привык, потому что получилось комичней, чем задумывалось.

Синий Человек прочистил горло.

– Договорились.

Многие ученые кивали друг другу, радуясь, что выиграли этот раунд хотя бы математически.

Папа и Куп тихо спорили. Склоненные головы, жестикуляция.

Наконец Куп сказал:

– Ну хорошо. Цветные телевизоры.

Человек в черном костюме удивился.

– Конечно, это мы обеспечим.

Куп сердито уставился на Папу, потом сказал залу:

– Мое последнее условие. Больше никаких убийств.

Неподвижность вокруг стола напоминала о залах суда во время чтения обвинений; другим вспоминался момент, когда в зеркале заднего вида сверкают полицейские мигалки. Кое-кому – как над ними склоняется рассерженный родитель и задает вопрос, на который они не могли ответить.

– Ваше Святейшество?

– Экспериментируйте сколько хотите. Узнавайте от нас с помощью своей науки что хотите. Спрашивайте. Осматривайте. Записывайте. Мы будем сотрудничать. Но больше никаких убийств.

– Ваше Святейшество. Мы знаем, что ваш род… очень хрупкий. Разве мы можем нести ответственность за все несчастные случаи в лаборатории?

– Больше никаких несчастных случаев. Больше никаких убийств.

Посовещались генералы. Посовещались ученые, инженеры и врачи. Их руководители у главы стола кивнули маленькому юристу.

– Мы согласны.

– Я бы хотел встретиться с вашим Фараоном как можно скорее. Как его зовут?

– Ричард Никсон.

Папа с удивлением посмотрел на Человека В Синем Костюме, который невозмутимо перевел за ним:

– Этот урод?

Первый приехавший президент – 1976

Арахисовый Фермер ⁶ болезненно улыбнулся маршмэллоу, сидевшему в плетеном кресле напротив, и высокому Человеку В Синем Костюме рядом. Попытался сам себя убедить, что перед ним во всех отношениях обычное маршмэллоу. Да, гигантское – вообще-то даже размером с табуретку. И да, говорящее. Но в остальном – самое обычное говорящее маршмэллоу. Оставалось только улыбаться.

По сигналу президент достал из кармана недорогого голубого пиджака сваренное вкрутую яйцо. Четыре агента Секретной службы позади него выпрямились по струнке.

Он поставил яйцо на белый круглый стол. И посмотрел на него так, будто увидел впервые. Потом нахмурился и прикусил верхнюю губу.

– Прекрасно, – сказал маршмэллоу. – Благодарю, господин президент. Это ненадолго.

– Вы не против, если я почитаю?

Куп наклонился вперед и сказал:

– Нет, сэр, пожалуйста.

Президент кивнул и потом как будто недолго боролся с неприятной и неприличной мыслью. Он, бывший учитель воскресной школы, привык, что подобная мимолетная порочность посещает в самый неудачный момент. Знакомая битва. Президент тихо усмехнулся, достал большую семейную Библию, всегда занимавшую в его детстве особое место. Положил тяжелую книгу на белый стол – когда он вошел, стол выглядел безликим, как отполированная слоновья кость, но при ближайшем рассмотрении оказался изящным и красивым: как полированный рог нарвала, как ириска, он переливался белым, канареечным и другими цветами, которые бывший инженер со своим математическим складом ума описать не умел.

Президенту почудилось что-то невозможное. Но и это было знакомо. За жизнь он часто дежурил на палубе подводных лодок. Он страстно любил ночное небо. Видел невыразимую, упоительную красоту звезд, ту красоту, что Господь посеял в небесах взмахом своей могучей ладони. И видел странности, что не раз навещали наш маленький зеленый мир бог знает откуда и бог знает зачем. Он никогда не рассказывал об этих странных явлениях. Даже любимой жене. Хотя в начале политической карьеры и чувствовал себя обязанным влиться в паству (так сказать) и сознаться в самых обыденных из этих встреч. Господь знает мою душу, думал он. Я не совершенен. У всех нас есть секреты. Но я патриот. И если моя должность обязывает хранить безопасность нашей страны молчанием, быть посему. Бог и маршмэллоу мне свидетели. Хоть я не могу рассказать обо всем, что знаю, зато я могу хранить присягу, так помоги мне Господь. Он читал книгу Иова, когда услышал Синего Человека:

– Господин президент?

Он поднял взгляд и обнаружил, что держит вареное яйцо в правой руке. Он оглянулся и передал его агенту Секретной службы.

Высокий молодой человек в синем костюме поклонился.

– Благодарим, что пришли, сэр.

Президент болезненно улыбнулся и поднялся.

– Не забывайте Библию, – сказал маршмэллоу.

– 2018

Я попытался начать предложение. Вообще-то уже не первый раз. И каждый раз ничего не получалось. Слова останавливались прямо перед тем, как слететь с языка. Все было либо слишком глупо, либо слишком очевидно. Я все еще пытался вернуть свой мир обратно на его орбиту.

– Так ты встречался с президентом?

Мы оба посмеялись над выбором вопроса.

Куп рисовал круги на инее пассажирского окна.

– Встречался со всеми живыми.

Телепат – 1982

– Даже не знаю, с чего начать, – сказал человек. Глаза у него были такие, будто он не спал много дней.

– Начинайте откуда хотите, – сказал Куп.

– Красивая роза.

– Спасибо.

– Забыл, что символизирует белый цвет.

– Я тоже.

– В общем… я люблю свою жену, но она не затыкается.

– Ясно.

– Как бы каждый день висит на телефоне с сестрой в Омахе. Они вдвоем всю жизнь перебирают. И довольно скоро она начинает… типа, вскоре она практически орет по телефону. Иногда гадаю, что о нас думают соседи.

– То есть громкая.

– Очень громкая. И вот он говорит-говорит – и вдруг как ляпнет что-нибудь, чего бы лучше не говорила, что-нибудь про чековые книжки, или наши финансы, или что-нибудь личное.

– Вы это с ней обсуждали?

– Конечно. В смысле, нет. Собираюсь. Однажды. Если будет можно. Боюсь ее обидеть.

– Но вы ей доверяете.

– О, это конечно. Доверяю. Просто…

– Боитесь, что она что-нибудь сболтнет.

– Да.

– О вашей работе.

– Да.

– Ну, формально говоря, если она выдаст государственные тайны, ее ждет суровое наказание.

– Правда?

– Ну конечно.

– Насколько суровое? – Казалось, его эта перспектива привлекает.

– Вплоть до пожизненного лишения свободы.

– А что будет со мной?

– Если вы делали что-нибудь незаконное, на вас будут наложены очень строгие санкции.

– Мистер Куп, я не понимаю, что тут незаконного. Как бы, это даже не наш биологический вид.

– Теперь мы подходим к тому, о чем вам нельзя рассказывать жене, да?

– Черт, да я даже собственному начальнику об этом рассказать не могу.

– Он не знает?

– Она. У нас так иногда бывает. У вышестоящих допуск ниже, чем у нас, чтобы ничего не выдать, когда они ежемесячно докладываются своим начальникам. Мы их как бы избавляем от лишнего.

– Любопытно.

– Вообще-то ничего необычного. Отличный способ сохранить суперструктуру невидимой для гражданских. Понимаете, почти все наши начальники временные и часто меняют должности. Политические назначенцы, сами понимаете.

– Правда?

– А то. Новая администрация в Белом доме – новый шеф у нас. Они как послы. Посещают церемонии, проводят мероприятия, перекладывают бумажки. Сидят для виду. А всю работу делают простые работяги вроде нас. Это правительство. Это не настоящий мир.

– Я тут просто задумался.

– О чем?

– При такой невидимой суперструктуре не существует никакой подотчетности. Никакого надзора. Ни одна ветвь правительства не контролирует, что здесь происходит. Вы и вся организация… неуязвимы. Сами собой командуете.

– Ну да, более-менее. Но если честно? Верхушке это не очень интересно, пока мы даем результаты.

– Результаты?

– Данные. Технологии. И они понимают, что без бюрократии и лишних бумажек работа идет быстрее. Мы бы в жизни ничего не сделали, если бы на все пришлось просить разрешение. Мы бы никогда не собрали ВД.

– Ладно. Уже ближе.

– Видимо, про нашу иерархию больше неинтересно?

– Нет. Эту тему вы хорошо раскрыли. ВД?

– Даже не верится, что наконец-то поговорю об этом с кем-то кроме психотерапевта! Фух! От них толку мало, быстро сворачивают на дурацкие вопросы о ложной эмпатии.

– Чувствуете облегчение?

– Да.

– Продолжайте.

– Я здесь работаю уже много лет. Прошел всю подготовку. Получил максимальные оценки на всех уровнях.

– Другими словами, вы профи.

– Я невероятно компетентен в своей работе. Я, наверное, один из всего двух людей на планете, кто может этим заниматься.

– Ясно.

– И я больше не могу.

– Ясно,

– Правда не могу.

– Ясно. Вы расслабьтесь. Дать салфетку?

– Нет, спасибо. Просто. Я здесь застрял. Я не… Я не могу… Уходить-то некуда.

– Лингвистика, да?

– Вроде того.

– Вроде того?

– Я обучил одного из них английскому. И помог составить глоссарий языка существ, которые не могут говорить и не хотят нам ничего рассказывать.

– Вау. И как у вас получилось?

– Я телепат.

– Ясно. Вы… читаете мысли?

– Да.

– Как это получилось?

– Они меня научили.

– То есть…

– ВД. Но, в отличие от них, я могу только принимать мысли, а не посылать.

– Зачем они вас научили?

– Хотели помочь.

– Телепатия. Чтение мыслей.

– Да?

– Мои тоже можете прочитать?

– А то. «Вот же долбанутый придурок. Почему ему просто чего-нибудь не пропишут? Господи».

– Господи.

– Вы не торопитесь. Все нормально. Знаю, такое не каждый день увидишь.

– Господи боже.

– Как я уже сказал, нас таких только двое.

– О боги.

– Вы же понимаете, что можете больше не задавать вопросы вслух. Можете просто… вот да, просто думать.

– Знаете, я бы, наверное, все равно хотел…

– …произносить их вслух. Как и большинство людей.

– Я и забыл, о чем мы говорили.

– Обо мне.

– Да. Ну да. Хорошо. Пожалуйста. Продолжайте.

– В общем, мы с моим напарником Ллойдом закончили глоссарий. Хватило всего-то тридцати ВД.

– Хватило тридцати?

– В смысле, нам пришлось убить всего-то тридцать.

– З-з-з-з-зачем вы их убивали?

– Они… сопротивляются. На их языке «слова разума» священны. Нашу работу можно сравнить… ну, наверное, можно называть ее «изнасилованием разума». Это для них унизительно.

– Могу себе представить.

– Это большое преступление. Для них мысль – как бы изящный обмен чувствами и данными. Прямо-таки танец. Они делятся знаниями с блаженством. А когда заставляешь отдавать? Они чувствуют ужас, унижение. Чувствуют, что предают священное доверие своей расы. Это мерзкое состояние, и долго они его выносить не могут. Очень чувствительная раса. Надавишь слишком сильно – и они лопаются, как попкорн.

– Лопаются?

– Теперь вы думаете – «убийцы». Вы меня не жалейте, мистер Куп, говорите прямо, что думаете. Я же все равно знаю.

– Вы лопнули тридцать?

– Ну плюс-минус.

– И сколько это заняло времени?

– Всего? Пятнадцать лет.

– Это того стоило?

– Не знаю. Пятнадцать лет сверхурочной работы, шесть-семь дней в неделю. Полная секретность. Жена думает, я болван. Слышали бы вы, как она обо мне говорит. Стоило того? Не знаю. Мы разработали новую зубчатую броню на основе их меха. Мы освоили маскировку – то, что мы зовем РПМ.

– РПМ?

– Радаропоглощающий материал. Дайте срок – и мы сделаем бесшумным любой пропеллер. Черт, покройте любую ветряную турбину дента-краской – и ее эффективность увеличится втрое. Но нефтянка этого никогда не допустит. Посмотрим, что еще. А! Мы открыли новый участок человеческого мозга, с помощью которого однажды сможем быть добрыми по усилию воли.

– Это бы нам не помешало.

– Но неважно – я выгорел. Как и моя начальница. У Кейти сил больше, чем у кого угодно, но даже ей хочется выкинуть глоссарий в мусорку.

– Об этом нам известно.

– Вы ее не вините – работа такая. А. Так вы ее знаете, да?

– Почему вы так говорите?

– У вас разум… помрачнел.

– Забудьте.

– Ладно.

– Вижу, вас многое тревожит.

– Это точно.

– Не волнуйтесь. Я все исправлю.

– Надеюсь. Скажите, а каково это? Забирать воспоминания?

– Не могу разглашать.

– Как вы этому научились?

– Они научили. Как вас.

– Вы знали, что у них нет вальса? Они не могут его слышать.

– Не могут или не слышат?

– Это уж вы мне скажите. Такое ощущение, у них в мозгу не хватает какого-то участка.

– Может, участка добра. Мне стоит знать, как вы об этом узнали?

Он заплакал.

– Нет.

– Ладно. Расслабьтесь, все хорошо.

– То есть, как бы, я даже вас не вспомню?

– Нет.

– Ох, замечательно. Просто хочется, чтобы все это уже прекратилось.

– Прекратится.

– 2018

– Так чем конкретно ты занимался, Куп? – спросил я.

– Следил, чтобы правда не всплывала. А когда всплывала, я ее стирал.

– Похоже, ты избавил его от душевных мучений.

– Это громко сказано.

Куп себя наказывал. Я это называю профилактическим жестоким обращением. Такое бывает у алкоголиков. Если причинить себе боль раньше, чем это сделает кто-нибудь другой, тогда тебе уже не так тяжело. Хотя бы кажется, что боль у тебя под контролем. Может, ты ее даже заслуживаешь, что ли. Дешевый приемчик, работает недолго. Рано или поздно становишься ловчее своего мучителя. И тогда он уже не нужен.

Куп отвернулся к окну. Красные кленовые листья счастливо трепетали на ветру, то танцевали, то замирали, то танцевали, то замирали. Воздух был проснувшимся на вкус.

– Я тебя сразу предупрежу, Паньюкко. Скоро я перестану тебе нравиться.

Истории, что папа приносил домой, – 1985

Куп поставил перед собой белый диктофон и сказал:

– Теперь вы расскажете о своем папе.

В детстве папы никогда не было рядом.

– Наверное, как в большинстве семей в пятидесятых, – кивнул Куп.

Да. Успешные карьеристы. Мать – домохозяйка. Но мой папа был другим. Я это знал.

– Откуда?

По его историям. Когда он все-таки бывал дома, он рассказывал самые лучшие истории на свете. И как будто подтверждал все мои фантазии о нем. Он герой. Он шпион. У него есть суперспособности. Так ведь думают дети. Он будто улетал на совершенно секретные миссии и не мог говорить о них никому – даже маме.

«Ты мне никогда ничего не рассказываешь, – говорила она. – Я будто замужем за незнакомцем».

– Вас это беспокоило?

Нет! Черт, он же мой папа. Мы знали, что он инженер. Что еще о нем знать.

– И ни разу не спрашивали его о работе?

Мне было все равно. Я просто был рад его видеть в те редкие времена, когда он все-таки появлялся. Когда он возвращался домой, это каждый раз было событие. В доме снова пахло мужчиной. Мама готовила его любимый ужин – мясной рулет. Он играл со мной в салочки до самого заката. И потом укладывал меня спать и рассказывал свои истории. Боже, что за истории.

– Например?

Всякое безумие. Никогда не считал, что у папы богатое воображение. Но что он рассказывал – он мог бы книжки писать. Мог бы прославиться.

– Прославиться?

Давайте я вам обрисую. Человек каждый день надевает костюм. Белая рубашка. Черные блестящие туфли. Черный галстук, который он будто никогда и не снимает. Садится за кроссворд, раскуривая трубку. Я приношу ему домашку – и он отвечает: «Можешь справиться и лучше, сынок». Я знал, что он какой-то инженер. Но с тем же успехом он мог быть продажником, фермером, мясником. Короткая стрижка – я о ней говорил?

– Нет.

Самый обычный человек, какого только можно найти. Но когда он меня укладывал и садился рядом… как другим становился. И голос становился мягким и хрипловатым. Он словно рассказывал то, что ему не терпелось выпустить. Что он держал в себе всю жизнь. И единственное место, где это можно рассказывать, – моя спальня. Я чувствовал, что это особая привилегия. Даже честь. Я и слов-то таких не знал, пока не вырос, но помню каждую историю. Каждый вечер. Его черная трубка на фоне плаката Микки Мэнтла у меня на стене. И та лампа, с ковбоем на лошади.

Никогда не забуду один вечер, одну историю. Про волшебного белого мальчика с длинным хвостом, который умел летать. Он летал так быстро, что его никто не мог найти. Однажды ночью он летел под полем звезд, загляделся на них и заснул, и упал в зеленый океан. Его спас матрос, поймав в свою сеть, и научил говорить на языке розовых людей. Его отвели к королю розовых людей и попросили научить, как делать так, чтобы исчезали секреты, и он научил. Тогда его попросили научить, как делать так, чтобы исчезали истребители, и он научил. Но когда его попросили научить, как стирать целые участки мозга, он отказался. И когда попросили научить, как построить настолько большое ухо, что оно слышит всех людей и даже их самые темные тайны, отказался. И за это его посадили в белую комнату, кормили самой невкусной едой и разрешили разговаривать только с одним человеком.

Тем, кто курил трубку.

Человек с трубкой был хорошим – честным, достойным человеком. Он не одобрял, как розовые люди обращаются с мальчиком, но и ничего против сказать не мог. И тогда он решил с ним подружиться. Может, тогда бы он рассказал секреты, которые хотели знать начальники.

И при этом его плен стал бы не таким неприятным. И каждый день он встречал мальчика по-доброму. Ласково задавал вопросы. Но, хоть мальчик и вел себя вежливо, на важные вопросы от начальников все равно не отвечал. А вытянуть ответы – это была работа Человека с Трубкой. Его долг.

И через десять лет мальчик сказал, что ему уже пора.

Человек с Трубкой ответил, что это невозможно. Он их гость.

То есть пленник, – ответил мальчик. Вы сами учили меня точности. Говорить без обиняков.

Ну хорошо, – сказал Человек с Трубкой. – Тогда пленник. Но ведь тюрьма уютная, да? И кормят хорошо. Тут удобно и есть все, чего можно пожелать.

Кроме свободы, – ответил мальчик, упавший со звезд.

Может, тебе дадут и свободу, если ты сделаешь подарок, – сказал Человек с Трубкой.

Какой? – спросил мальчик.

Твой хвост, – ответил Человек с Трубкой. Если отдаешь свой хвост, взамен тебе дадут все, что пожелаешь.

И мальчик, упавший со звезд, отдал свой хвост.

А ему дали все, чего он желал. Власть. Золото. Еда. Престиж.

– Престиж? – спросил я.

– Это как слава, – пояснил папа.

– Как у Микки Мэнтла?

– Да.

А после долгой паузы я спросил:

– Пап? Его же отпустили, да? Не стали держать вечно. Против его воли. Да?

Папа встал с кровати и посмотрел в окно на луну.

– Его никогда не отпустят, – сказал он.

Через две недели его уволили, и нам пришлось переехать в Мэдисон. Там он устроился преподавателем.

– 2018

– Куп, – сказал я. – Ты говорил с сыном. Почему не говорил с отцом?

– Отец был хорошим солдатом. Не заслужил, чтобы к нему приставали. – Уинстон заметил, что я не понял. – Я опрашивал его по телефону. Он был сдержан. Сказал про сына. И я перекрыл эту утечку.

– Утечки. Проект, о котором ты рассказываешь… Такие масштабы… Такая сложность. Столько народу. Как тут можно перекрыть все утечки?

– Ну, люди уходят. Люди умирают. Люди соглашаются взять деньги. Иногда достаточно даже угрозы. А иногда… недостаточно.

Изобретатель – 1988

Уинстон нервничал, так что мы поехали обедать. Он запил три аспиринки высоким бокалом колы и слопал парочку хот-догов с миской чили. После этого вроде подуспокоился. Тогда я и узнал, что при людях можно рассказывать самые поразительные истории – а никто и бровью не поведет. Например:

В баре сидит азиат, потягивает мартини и гоняет в нем пальцем две оливки. Линзы его очков толстые, как донышки бутылок «Кока-Колы». Он ругается на телевизор. У него нью-йоркский акцент.

На следующий вечер он там же. Тот же «счастливый час» со скидками, то же мартини. Ругается на телик, и тут замечаешь, что там показывают рекламу. Не берешь в голову. Тебя тоже бесит реклама.

Следующий вечер. Ну ладно, может, у тебя есть жена, вы ссоритесь и она не понимает, какая у тебя работа. Ты обязан сидеть в этом самом баре. И обязан пропустить парочку – и кто бы сомневался, Кола-Мартини снова там, и ты замечаешь, что он никогда не снимает черный галстук. И снова ругается. Рекламируют матрасы. Ну знаешь рекламу, шведские матрасы с особой пеной, на которой остается отпечаток тела?

На следующий вечер угощаешь его, и он сразу же твой друг. Естественно, показывают рекламу. И опять он повторяет:

– Хреновы воры.

– Кто? – спрашиваешь.

– Да шведы эти долбаные. Это наше детище. А они купили его за гроши.

– Что купили-то?

И он смотрит на тебя. Уже в таком состоянии, что поводит головой, окидывая тебя взглядом сверху донизу. Видно, что он считает себя намного умнее тебя. И в конце концов приходит к выводу, что ты безобиден.

– Ну кровати.

– Эти самые проминаемые матрасы?

– Никакие они не пронимаемые. И плесени в них не бывает, этот вопрос мы тоже решили. Как и возгораемость. И запах. Аналогично с зудом. Идеальный материал. А они что сделали? Свели все к превращению газа в пену – то есть самой простой части формулы. Не истинная структура. Не чудо. Заставили нас делать кресла для космонавтов. Блин! Да мы могли изменить весь мир. Могли строить неуязвимые бункеры. Адаптируемые боеприпасы. Черт, могли производить машины, которые выдерживают любое столкновение и проезжают тысячу километров на одном галлоне!

– Мы же вроде говорили про… как оно там называется… ну, пена с памятью.

Он фыркает.

– Пена с памятью. Пена с памятью! Да это пена с амнезией. Она забывает все, что ты с ней делаешь.

Ну и вы переходите в кабинку, устраиваетесь поудобнее. Он уже на третьем-четвертом мартини и не затыкается. Поглядывает на белый сигарный футляр у тебя в нагрудном кармане так, будто хочет спросить: «Будешь это курить?» Хватает коктейльную салфетку.

– Представь себе алюминиевую фольгу. – Комкает ее в шарик. – Сминаешь. Только мятой она не остается. Возвращается в предыдущую форму. Раз! И еще, это не алюминий, а только похоже на алюминий. – Последнее слово он произносит с трудом, еле ворочая языком. – Намного крепче. Бьешь молотком – а он даже не гнется. Направяешь на него горелку – а он даже не нагревается. Но применяешь мозги и кожу – и он гнется. Боже, какая красота.

– Металл?

– Мы назвали это металлогубкой. Но они не поняли, что это такое! Только и хватило воображения, как на удобство Джонни Гленна в кабине. Они решили, раз «губка», значит, мягкая. Вот и искали мягкие применения. Изоляция. Герметики. Космические шлемы. Идиоты. Я им твердил: материал не мягкий, а умный. Это дзен. Он гнется, мнется, поглощает удары. Он течет. Это металл-ниндзя. Только с виду мягкий. Ждет, когда противник устанет, а потом его душит.

Он схватился за голову и покачал ею.

– Они не поверили, – уточнил я.

– Не-е, они и не слушали. Тогда мой партнер отнес разработку шведам и променял на угловой кабинет и жену-блондинку. Последние двадцать лет курит вот такие дорогие сигары, глазеет в окно и ни фига не делает.

– Но не ты.

– Конечно не я. Я застрял. Ему достались все деньги и слава, а мне – шиш с маслом.

– Знакомая история. Изобретатель не получает славу. Получает только тот, кто сумеет продать изобретение на рынке.

– Изобретатель? – с улыбкой переспросил любитель мартини. – Изобретатель?! – Он качнул свой бокал и уставился на оливки, устремившиеся по орбитам. – Братец, я гений, но это все-таки не я родом с другой планеты.