Kitabı oxu: «100 дней Фолклендов. Тэтчер против Аргентины»

Name: 100 дней Фолклендов. Тэтчер против Аргентины
ISBN: 978-5-00222-464-7

Сэнди Вудворд, Патрик Робинсон

Şrift:

Война и мир

Woodward S.

One hundred days: the memoirs of the Falklands battle group commander

Annapolis, Md.: Naval Institute Press, 1992

Глава 1
Удар по эсминцу «Шеффилд»

Самолеты летели на высоте 5000 футов в режиме радиомолчания над густыми белыми облаками. Под крылом осталось скалистое, почти лишенное растительности побережье. Реактивные двигатели двух одноместных ракетоносцев морской авиации обеспечивали в экономичном режиме скорость 400 узлов¹. Они следовали в сомкнутом строю курсом на восток.

Послав родной Аргентине приветствие рассеивающимся турбулентным следом, они вышли из зоны управления полетами авиабазы Рио Гранде на острове Терра дель Фуэго (легендарная Огненная Земля), расположенном к югу от пролива Магеллана. Там базируется Вторая морская истребительно-штурмовая эскадрилья капитана 2 ранга Хорхе Колумбо.

Два пилота морской авиации – капитан-лейтенант Аугусто Бедакаррац и лейтенант Армандо Майора – из группы опытных летчиков, специально отобранных для выполнения особо важных миссий с использованием системы «Этандар/Экзосет», считающейся наиболее серьезной и реальной угрозой для моих авианосцев, после решения некоторых технических проблем были в воздухе на пути к цели. Их самолеты французского производства «Супер Этандары» с дополнительными баками топлива, каждый литр которого был на счету для полета на дальность 860 миль, несли по одной противокорабельной самонаводящейся крылатой ракете «Экзосет». Ее вес составлял полтонны, вес боевой части – 364 фунта, скорость полета 650 узлов на сверхмалой высоте. Она способна серьезно повредить и даже потопить любой корабль.

Был вторник, 4 мая 1982 года, десять часов утра. Британия вела войну в Южной Атлантике. Однако время для сторон, ведущих боевые действия, было разным. Для Аугусто Бедакарраца и Армандо Майоры – 10.00 утра, а для британской ударной группы в Южной Атлантике было уже 13.00. Как ни парадоксально, но войны могут быть выиграны или проиграны вследствие несогласованности действий во времени. Британская ударная группа в Южной Атлантике сознательно пользовалась временем по Гринвичу, как и ее вышестоящее командование в Великобритании.

Время по Гринвичу обычно использовалось для сообщений британскими военными. Поэтому и в Англии, и на острове Вознесения, и на наших кораблях часы показывали одно и то же время. Вы, возможно, спросите зачем? Кому понравится вставать в четыре часа ночи и ложиться спать в семь вечера? Однако это сводило к минимуму ошибки, связанные с планированием действий операторами, находящимися в разных часовых поясах. Может, это было и не самым лучшим решением, но оно каждый день давало нам одно важное преимущество – три дополнительных часа для подготовки к боевым действиям. Поэтому когда Бедакаррац и Майора поднялись в воздух с Рио Гранде в 10.00 утра по местному времени, у нас уже было 13.00, и у нескольких тысяч британских моряков, находящихся за 400 миль от берегов Южной Америки, было время ланча.

Наши корабли были построены в стандартный боевой порядок для отражения атаки воздушного противника. План на этот день был довольно прост. Я хотел, чтобы мы находились в северо-восточном секторе всеобщей исключительной зоны. Я особо не спешил, поскольку высадка разведывательных групп SAS и SBS² на острова намечалась с наступлением темноты. Под покровом ночи мы должны были как можно ближе подойти к островам и таким образом сократить время полета «вертушек» с разведывательными группами до минимума. Приближаясь к островам, занятым противником, мы прощупывали каждую милю своего пути.

Мы шли вперед, в основном не зная о местоположении надводных сил противника, как будто исчезнувших со времени оживленных событий минувшего воскресенья, когда был потоплен крейсер «Генерал Бельграно». Особое внимание уделялось западному направлению, откуда ожидали «Этандаров» с «Экзосет». На их обнаружение и оповещение королей о противнике у нас было только 4 минуты. В глубине души мы надеялись, что аргентинцы все еще не сумели подготовить эту сложную систему к действиям на войне.

Получить эти жизненно важные 4 минуты можно было только при условии постоянной работы радаров для освещения воздушной и надводной обстановки и при поддержке постоянной радиосвязи. Противник не обладал особенно хорошей системой обнаружения и целеуказания, но и у нас тоже был серьезный пробел в системе ПВО: отсутствие самолета дальнего радиолокационного обнаружения. Поэтому я рассчитывал, что наше преимущество будет заключаться во всесторонней связи между кораблями и самолетами, несмотря на риск обнаружения аргентинцами нашего местоположения по работе средств связи.

Командование ударной группы ВМС Великобритании полностью владело обстановкой. Все были уверены в том, что воздушные удары против нас неизбежны, особенно после потопления аргентинского крейсера. Буэнос-Айресу, вероятно, следовало как-то загладить эту неудачу.

В то утро я разговаривал с тремя или четырьмя командирами кораблей по закрытому каналу УКВ-радиосвязи, получившему подходящее название «кудахталка». Приглашая на переговоры по этому средству связи, говорили примерно так: «Сэр, адмирал хочет говорить с вами по «кудахталке».

Ожидание атак аргентинцев с нашей стороны не было чем-то определенным во времени и действиях, мы просто находились в повышенной готовности ко всему, что может случиться в следующую минуту. Это был всего лишь четвертый день войны, и Королевские ВМС не имели опыта участия в конфликтах такого масштаба на море со времен второй мировой войны.

Хотя в глубине души каждый из нас все еще надеялся, что ракетная система не готова для использования на войне, однако все же все мы предполагали, что придется столкнуться с атаками «Этандаров», каждый из которых нес одну ракету «Экзосет». В своем дневнике я отметил: «Ракет у них примерно пять. Будем надеяться, что одна из них неисправна, две промажут, а остальные не поразят чего-то жизненно важного». В моей профессии это называется «уменьшение опасности» – своего рода мыслительный процесс, после которого чувствуешь себя лучше. Мы ожидали подхода «Этандаров» на сверхмалой высоте (50 футов). Для поиска целей они должны подняться до 200 футов (сделать «горку») и включить на короткое время радар. Если они нас не обнаружат, то «ныряют» на сверхмалую высоту, идут дальше и снова делают «горку» для следующего радиолокационного обзора, рискуя при этом быть обнаруженными нашим радаром или станцией радиотехнической разведки по излучению радара их самолета еще до того, как они спрячутся внизу. Это и должно дать нам те 4 минуты для постановки радиолокационных помех – ложных отвлекающих целей (сокращенно – ЛОЦ) для головок самонаведения ракет.

Однако развитие такого сценария событий имеет свою проблему: когда постоянно ожидаешь атаки противника, всё, что появляется на экранах наших радаров – стая чаек, альбатрос, даже фонтан кита – может показаться операторам радаров пуском ракеты. Две стаи морских птиц, никак между собою не связанных, кажутся отдельными целями, приближающимися со скоростью 500 узлов. Каждая вторая отметка на экране радара может казаться именно тем, чего вы боитесь. Но игнорировать такие отметки на войне нельзя – это может быть и настоящая ракета.

Все утро к нам шел поток донесений об обнаружении подобных «целей». На «Инвинсибле» (мозг нашей ПВО) к подобным предупреждениям об атаках, которые не подтверждались, относились всё более и более скептично. «Подтвердите». «Повторите». «Проверьте». «Уточните». «Не придавать значения» Это было стаккато – отрывистый язык неопределенности. Каждые несколько минут что-то случается. Каждые полчаса что-то заслуживает пристального внимания. Каждый час палец зависает над кнопкой постановки ЛОЦ. Так война, особенно на начальных стадиях, действует на каждого ее участника. Но ничего, абсолютно ничего не произошло в то утро. Яркое и солнечное небо над спокойным морем не предвещало никакой угрозы.

Бедакаррац и Майора поднялись на высоту пятнадцать тысяч футов для первого рандеву с самолетом заправщиком KС-130 «Геркулес», переоборудованным из транспортного самолета. Он дозаправил «Этандары» горючим на удалении 150 миль от аэродрома. Штурмовики по-прежнему соблюдали радиомолчание и наводились по радио старым патрульным самолетом «Нептун», который также стремился обнаружить британский флот.

Для пилотов, не имеющих необходимого опыта, дозаправка в воздухе является сложным маневром. Самолеты должны лететь вплотную друг к другу с одинаковой скоростью, пока длинный шланг-трос соединяет их между собой. Предыдущая дозаправка, двумя днями ранее, закончилась для аргентинцев неудачей. Но сегодня у них все прошло хорошо.

Бедакаррац и Майора устремились на восток к «Гермесу», британскому авианосцу водоизмещением 29000 тонн, с борта которого я пытался управлять локальной войной, которую уже считал неизбежной. Между Нортвудом³ и мной было согласовано, что значительное повреждение «Гермеса» или «Инвисибла» (второго нашего авианосца) может привести к отказу от Фолклендской операции.

Схема атаки «Шеффилда» самолетами аргентинской авиации:

1 – базовый патрульный самолет Р-2Н «Нептун»;

2 – линия радиосвязи;

3 – ударный самолет «Супер Этандар»;

4 – луч бортовой РЛС самолета Р-2Н «Нептун»,

5 – точка пуска ПНР;

6 – уход ударного самолета от цели;

7 – ПНР «Экзосет»,

8 – эсминец УРО «Шеффилд»

Аргентинские пилоты начали постепенное снижение для заключительного сближения и атаки. До ударной группы оставалось двести восемьдесят миль. Каждые пять минут они приближались на тридцать три мили к зоне нашего радиолокационного обнаружения. Самолеты летели с полными баками горючего в сомкнутом строю, пытаясь удержать высоту пятьдесят футов. Пилоты использовали кривизну земной поверхности для того, чтобы быть невидимыми для наших передовых радаров, лучи которых распространяются прямолинейно. Опасаясь себя выдать, аргентинцы даже не использовали свои радиостанции. При такой скорости и высоте полета они сосредоточены только на одном – не упасть в море. Без сомнения, это был трудный и нервный полет одиночек.

Но есть и другое одиночество, известное только командиру корабля дозора, одного из трех или четырех кораблей, которые составляют первую линию обороны, далеко выдвинутую от основных сил в направлении ожидаемой угрозы. Вокруг вас обманчивая тишина. Вас не прикрывают огневые средства основных сил. Если повезет, вы сможете прикрыть друг друга. У вас много времени, чтобы подумать о судьбе своего корабля и своих друзей. Вряд ли кому-нибудь нравилось быть на корабле дозора. Всем известно, что он первым примет удар противника и скорее всего будет уничтожен. Классическая тактика борьбы с авианосцами состоит в том, чтобы вначале несколькими самолетами уничтожить корабли дозора, а затем через образовавшуюся брешь нанести основной удар. А если удар наносится с моря, то любой дозор – легкая добыча для находящейся в умелых руках подводной лодки. Одиночный корабль особенно уязвим, группа из двух или трех кораблей более эффективна в применении различного оружия для обороны, особенно для последующего контрудара. Все командиры подводных лодок это знают. Независимо от национальности и подготовки, все они для нанесения удара предпочитают иметь дело с одиночным кораблем.

В то утро мы выставили радиолокационный дозор в составе трех эсминцев УРО проекта 42, довольно небольших кораблей водоизмещением 4000 тонн. Далеко справа от меня был «Ковентри» под командованием весьма аристократичного капитана 1 ранга Дэвида Харт-Дайка. Слева – «Шеффилд» под командованием капитана 1 ранга Сэма Солта – офицера ростом пять футов и четыре дюйма, физически полная противоположность Харт-Дайку, но тоже опытного офицера, которого я знал, ценил и уважал на протяжении многих лет. В центре находился «Глазго». Все эти три корабля вместе обеспечивали широкий противоракетный щит. «Глазго» командовал сорокалетний капитан 1 ранга Пол Ходдинотт, до этого командовавший атомной подводной лодкой «Ривендж» с баллистическими ракетами «Поларис». Он относится к той категории людей, которые не подведут.

Я полностью доверял всем троим командирам кораблей, знал их лично и по службе. Из моего собственного опыта командования «Шеффилдом» пять лет назад я знал, какая незавидная работа им предстоит. Время от времени я разговаривал но «кудахталке» с каждым из них. Пол потом мне рассказывал, что его прямая линия связи с боссом придавала уверенности персоналу ЦКП⁴ «Глазго». Они даже рисовали карикатуры, где он изображался на связи со мной. Уши у всех на ЦКП были нарисованы примерно в четыре раза больше их натурального размера, а два человека даже висели вверх ногами на кабельных трассах, проходящих над столом Пола: «Докладывайте, сэр!»

Вообще-то я ежедневно разговаривал с несколькими командирами кораблей, особенно с теми, которые находились в уязвимой позиции, хотя мне и не приходило в голову, что я таким образом поднимаю моральный дух экипажей кораблей. В то же время четкий и уверенный голос человека на другом конце линии связи всегда поднимал и мое настроение, независимо от того, что они на самом деле чувствовали.

Пол Ходдинотт был одним из них. Он был настоящим морским волком, и, как он считал, некоторые его предки служили еще в Испанском Мейне⁵. До сего дня он хранит ценнейшую реликвию – часы дедушки, показывающие время приливов и отливов на плимутском внутреннем рейде. В период второй мировой войны его отец служил инженером-механиком на эсминцах в Средиземном море. Один из его прадедов был лейтенантом ВМС во времена первой мировой войны, а другой – лейтенант Кент (из резерва Королевских ВМС, кавалер ордена «За заслуги») – офицером-подводником и погиб в море в 1917 году, когда военный транспорт «Отранто» затонул в штормовом море недалеко от острова Айлей у западного побережья Шотландии.

Я знал, что в случае любой опасности Ходдинотт будет редко, если вообще будет покидать ЦКП. В это утро я уже разговаривал с ним, и он как раз высказал мнение, что аргентинцы сегодня нанесут удар с воздуха ракетами «Экзосет». С этим я не мог не согласиться, хотя это был всего лишь один из возможных вариантов. В своем дневнике он написал: «…Сегодня мы ожидаем решительного ответного удара. Наиболее опасным и неприятным с нашей точки зрения и наиболее привлекательным для них является удар «Супер Этандарами» с ракетами «Экзосет». Позже Пол сделал пометку: «Эти слова были написаны еще до рассвета 4 мая 1982 года, в 10.55 по Гринвичу». Он уже запретил использование в течение светлого времени суток спутниковой системы связи SCOT, которая могла помешать обнаружению работы радара «Этандара».

Командиры всех трех кораблей дозора хорошо представляли себе опасность, которой они подвергались. Они знали, что если самолеты противника сделают «горку» и получат радиолокационный контакт, то аргентинские пилоты атакуют ракетой первую же цель, которая появится на экране их радаров. «Ковентри», «Глазго» и «Шеффилду» оставалось надеяться только на собственные ракетные комплексы и системы самообороны. Единственным утешением в такой ситуации была мысль о том, что ЛОЦ сработают, а если нет, то ты не одинок и если не сможешь по какой-либо причине поразить атакующую ракету – это сделают два других корабля дозора.

Но все они, и Харт-Дайк, и Ходдинотт, и Солт знали, что их положение очень уязвимо. Предстояло выяснить, насколько эффективным в этой обстановке окажется эсминец проекта 42. Быть начеку – это все, что они могли сделать, и это все, что я от них требовал.

Приблизительно в восемнадцати милях восточнее кораблей дозора располагалась моя вторая линия обороны, состоящая из фрегатов «Эрроу», «Ярмута», «Алакрити» и большого, но устаревшего эсминца «Глэморган». За ними были три вспомогательные судна – «Олмеда», «Ресурс» и «Форт Остин», которые одновременно служили и ложными целями для радаров противника. И только за ними «Этандары» могли найти свои настоящие цели: «Гермес» и «Инвинсибл», у каждого из которых был свой «голкипер» в виде фрегата проекта 22. Рядом с «Инвинсиблом» находился «Бриллиант» под командованием энергичного и словоохотливого капитана 1 ранга Джона Коуарда, «Гермес» прикрывал «Бродсуорд», которым командовал Билл Каннинг, мой старый и надежный друг. Два 4400-тонных фрегата, в основном предназначенные для уничтожения подводных лодок, были оснащены прекрасными противоракетными системами самообороны «Си Вулф». Эти новые эффективные зенитные ракетные комплексы имели прекрасную репутацию. В ходе испытаний «Си Вулф» сбивал 4,5-дюймовые высокоскоростные артиллерийские снаряды, которые использовались в качестве целей. Это была система самообороны, но мы надеялись, что ЗРК с такими характеристиками сравнительно легко справится с большими и менее скоростными, чем артиллерийский снаряд, ракетами «Экзосет».

Фрегат F88 «Бродсуорд» охраняет флагман адмирала Вудварда авианосец R12 «Гермес»

Такой боевой порядок может показаться сложным, тщательно продуманным способом прикрытия находящихся под угрозой авианосцев. Он таким и являлся (был взят из практики Королевских ВМС, но усовершенствован применительно к ситуации в Южной Атлантике). Это был классический боевой порядок для отражения атак с воздуха, который любой хорошо подготовленный офицер штаба за пять минут нарисует вам на клочке бумаги. Усовершенствования этого боевого порядка, по моим расчетам, должны были компенсировать отсутствие воздушного радиолокационного дозора. Основное отличие от схематических изображений на бумаге состояло в том, что все это происходило в условиях реальной войны. На кораблях ударной группы были задействованы все возможные средства обнаружения. Мы ожидали удара, который считали неизбежным.

«Этандары» находились приблизительно в 150 милях к западу от нас, когда я оставил ФКП⁶ на борту «Гермеса», чтобы быстро пообедать. Бедакаррац и Майора в это время как раз входили в безоблачную зону, которая окружала нас, и это упрощало им пилотирование на сверхмалой высоте, над самыми волнами. А в нескольких сотнях футов над ними пространство прочесывали лучи британских радаров, которые не могли увидеть быстро приближающиеся «Этандары».

На «Этандарах» был установлен радар «Агава» французского производства, и обнаружение его работы, как и самого самолета, мы связывали с сигналом «хэндбрейк». Действуя очень быстро, мы могли бы обнаружить излучение радара и его распознать. Мы также могли уничтожить ракету, запущенную после этого, но только при условии быстрых и четких действий.

«Этандары» оставили старый «Нептун» далеко позади, но их боевой курс был определен заранее. Они знали, что если рискнут и через 100 миль сделают «горку» до высоты 120 футов, то их радары почти наверняка обнаружат большой корабль, находящийся в пределах дальности стрельбы «Экзосет». Они могли быть достаточно уверены и в том, что это будет британский корабль. Но у них, если они хотят уцелеть, не будет никакой возможности для полной идентификации контакта до пуска своих ракет.

В 13.50 я возвратился на ФКП. На «Глазго», все еще передовом корабле нашего дозора, капитан 1 ранга Ходдинотт сидел посередине центрального командного пункта в своем высоком кресле-вертушке. Он, как и вся его команда, был в светло-желтом хлопчатобумажном противопожарном капюшоне и в перчатках для предупреждения ожогов лица и рук на случай, если ракета попадет в корабль и взорвется. По ударной группе действовала готовность «Угроза воздушного удара – Белая», что было по сути тоже, что и «Все чисто» времен второй мировой войны. У нас не было убедительных признаков того, что атака против нас уже началась. Следующей ступенью повышения боевой готовности является «Угроза воздушного удара – Желтая», означающая признаки развития удара. «Красная» – означает БОЕВАЯ ТРЕВОГА. Противник наносит удар.

ЦКП современного корабля с людьми, сидящими за компьютерами и средствами управления, для постороннего является одним из самых странных мест на земле. Туда никогда не проникает солнечный свет. Там вообще почти ничего не светит, разве что любопытное сюрреалистическое янтарное свечение экранов, красные огоньки большого количества индикаторов и клавиатур и время от времени желтая подсветка информационных панелей. Помещение требует тишины и почтения, создавая атмосферу интенсивной сосредоточенности, подобную библиотечной, но здесь каждая склонившаяся фигура одета в капюшон, из-под которого видны только невыразительные глаза. Каждый имеет для связи наушники, наподобие тех, что носят пилоты гражданских авиакомпаний, с тонким современным микрофоном перед скрытыми под капюшоном губами. Каждый оператор подключен к определенной системе. Тихое журчание их донесений идет, возможно, в штурманскую рубку или на другие посты корабля, или по радио на ЦКП других кораблей.

По внутренним линиям связи командир может подключиться к разговору офицера боевого управления⁷ с оператором гидроакустической станции или к оператору взаимного обмена информацией, ведущего разговор с оператором надводной обстановки, или к управляющему огнем ЗРК и ЗАК⁸, разговаривающему с командиром поста надводной обстановки, возможно, к разговору старшины сигнальной вахты с сигнальщиком на мостике. Он может слышать голос вахтенного офицера на ходовом мостике, громко оповещающего: «Самолет, левый борт 90, неопознанный, низколетящий». Жизнь в странном подпалубном мире ЦКП никогда не останавливается. Системы связи являются своего рода подземельем этой вавилонской башни – масса слов, наушников, микрофонов и странного жаргона. ЦКП – калейдоскоп светящейся информации, пальцев, бегающих по клавишам и кнопкам, пришельцев в капюшонах, у которых не видно шевеления губ, но их бестелесные голоса никогда не смолкают.

Почти в центре всего этого находится старший офицер боевого управления⁹, которому помогает офицер боевого управления. При отсутствии командира корабля их обязанность – координировать всю информацию и действовать в соответствии с ней. Они принимают решение об объявлении БОЕВОЙ ТРЕВОГИ, действия во время которой подчиняются уже своим, особым правилам, и весь экипаж выполняет четко регламентированные и отработанные до автоматизма действия, каждое из которых может быть отменено только командиром корабля.

13.56. «Этандары» делают «горку» до высоты 120 футов. Они выравнивают полет. Бедакаррац бросает взгляд на экран своего радара и видит отметку цели. Рука в перчатке находится менее чем за один фут от кнопки включения «Экзосет». Майора делает то же.

ЦКП «Глазго», как и остальных кораблей, заполнен людьми, потеющими под своими капюшонами. Время 13 часов 56 минут и 30 секунд. Горячий воздух помещения и полумрак усугубляют напряженность. Ударная группа все еще находится в готовности «Белая тревога», когда молодой старший матрос Роуз дует в свой свисток и произносит слова, от которых, как скажет потом Пол Ходдинотт, волосы на затылке стали дыбом:

– Радар «Агава»!

Старший офицер боевого управления «Глазго» капитан-лейтенант Ник Хоукярд реагирует незамедлительно:

– Степень достоверности обнаружения?

– Уверен! – докладывает Роуз. – Имею три засечки с последующим кратковременным захватом. Пеленг¹⁰… 238. Режим поиска.

Ходдинотт поворачивается, чтобы посмотреть на большой прибор UAA 1¹¹. И он, и Хоукярд видят, что пеленг Роуза совпадает с двумя отметками на экране радара дальнего воздушного обнаружения старшего офицера боевого управления. Дальность 45 миль.

– Радар прекратил работу! – докладывает Роуз.

Хоукярд по линии внутренней связи командует:

– Старший офицер боевого управления, вахтенному офицеру. Объявите боевую тревогу. Немедленно!

Наверху на мостике лейтенант Дэвид Годард объявляет по кораблю: «Боевая тревога!»

Хоукярд, не сводя глаз с картинки на своем большом плоском настольном экране, включает УКВ-радио и оповещает все корабли:

– Срочное сообщение! Я «Глазго», «Агава»!.. Пеленг 238, совпадает с целью 1234…, пеленг 238…, дальность 40! Прием!

«Инвинсибл» отвечает:

– Понял. Прием.

Роуз докладывает снова:

– «Агава» возобновил работу, пеленг 238!

Старший оператор радиоэлектронной борьбы, сидящий рядом с Рузом, подтверждает второе обнаружение. Операторы надводной и воздушной обстановки наблюдают на своих экранах отметки целей и также подтверждают обнаружение:

– Две цели. Пеленг 238, дальность 38 миль, курс 70, скорость 450 узлов.

Хоукярд Ходдинотту:

– Это два «Супер Этандара». Без сомнения, только что поднялись. Возможно, вот-вот пустят ракеты.

Вот теперь ЦКП «Глазго» действительно оживает. Эти люди на сто процентов подготовлены именно к таким действиям. Это в конце концов именно то, для чего они здесь.

– Поставить ЛОЦ! – командует Хоукярд. Фигура в капюшоне в другом конце помещения – главный старшина Аян Эймс – сжатыми кулаками бьет по большим (такие легко нажать в спешке) клавишам управления стрельбой реактивными снарядами постановки пассивных помех. Хоукярд по радио снова оповещает всю ударную группу:

– Я «Глазго»… – и здесь он вспоминает, что должен говорить «хэндбрейк» – наш сигнал об обнаружении работы радара «Агава». Хоукярд поспешно поправляет себя:

– «Хэндбрейк», пеленг 238!

В это же время пальцы оператора воздушной обстановки старшего матроса Невина барабанят по клавиатуре, стараясь выдать полную обстановку по подходящему противнику, целями 1234 и 1235, в систему взаимного обмена информацией «Линк 10». Затем, повернувшись, чтобы увидеть своего сменяющего оператора электронной обстановки старшего матроса Хьювита, стоящего рядом в готовности принять вахту, быстро передает ему вахту и почти летит по крутым ступенькам трапа на верхнюю палубу помочь перезаряжать пусковую установку реактивных снарядов постановки ЛОЦ. Позднее он признается, что никогда в своей жизни не бегал так быстро.

Пока старший матрос бежит, Хоукярд снова включает УКВ-радио и пытается убедить начальника ПВО на «Инвинсибле», что эта атака реальная. Но безуспешно. Ходдинотт с тревогой слышит, как повышается голос Хоукярда, отчаянно пытающегося убедить начальника ПВО, что это очень серьезно, а не только еще один нервный «призрак».

Он оповещает снова:

– «Инвинсибл», я «Глазго». Цель 1234 – пеленг 235, дальность 35, групповая из двух, скоростная. Цель 1234 совпадает с пеленгом на «хэндбрейк». Прием.

Начальник ПВО ударной группы, который в то утро уже имел дело с тремя или четырьмя подобными «паниками», хочет иметь больше доказательств. Он слышал крик «хэндбрейк» чаще, чем «доброе утро», и не собирался без полной уверенности давать команду на использование драгоценных реактивных снарядов постановки ЛОЦ, количество которых на кораблях с каждым днем быстро уменьшалось.

«Инвинсибл» отвечает:

– Понял. Прием.

Но он должен был знать, что по крайней мере «Глазго» уверен в своем оповещении! Все, кто был тогда на связи в сети управления оружием, слышали звуки стартующих реактивных снарядов пассивных помех «ву-у-уш», которые вскоре станут нам всем хорошо знакомыми.

С поста РЭБ¹² «Глазго» Роуз докладывает снова:

– «Хэндбрейк» в режиме захвата.

Бедакаррац находится в точке пуска ракеты. Ходдинотта охватывает ужас от неопровержимого свидетельства того, что большая ракета находится на пути к его кораблю. В течение следующих нескольких минут задача «Глазго» удерживать свое место среди окружающих его «облаков» разрывов реактивных снарядов с дипольными отражателями – ЛОЦ, которые должны увести ракеты от корабля. Но «облака» дрейфуют по ветру и необходимо все время корректировать курс и скорость корабля.

Командир корабля командует вахтенному офицеру:

– Лево двадцать пять по компасу. Удерживать скорость, равную скорости дрейфа.

В 14.02 пилоты производят пуск ракет и выполняют левый вираж. Ракеты устремляются на цели, захваченные их головками самонаведения. Пилоты не имеют ни малейшего представления о том, по какому кораблю они прицелились, и не собираются оставаться, чтобы это выяснить. Они знают только одно: на их экранах появилась отметка приблизительно в нужном районе океана. Они быстро уходят, ныряя к самой воде, под лучи наших радаров, курсом на запад.

Мы их больше не обнаруживали.

Почти одновременно на экране радара «Глазго», быстро передвигаясь по нему, появляются две желтые отметки, такие маленькие, что их можно видеть только периодически.

– Цель скоростная. На сближение. Пеленг 230, дальность двенадцать миль!».

Ходдинотт приказывает сбить цели ракетным комплексом «Си Дарт».

Хоукярд снова приказывает своему управляющему огнем ЗРК «Си Дарт» Эймсу: «Сбить цели 1234 и 1235 «Си Дартом!». О ужас! Радар системы управления ЗРК не может захватить маленькие низколетящие цели на такой дальности. Расчет ЗРК делает все новые попытки, но напрасно: отметки пропадают и снова появляются. Напряжение нарастает. Командир нервничает. Хоукярд вызывает «Инвинсибл», предлагая увести два штурмовика «Си Харри-ер» из сектора стрельбы «Глазго». Но ФКП авианосца отвечает, что они считают воздушный удар ложным.

Старший офицер боевого управления «Глазго» в отчаянии, он почти кричит в радиосети:

– ЛОЖНЫЙ?! ПО НАМ НАНОСЯТ УДАР! ЦЕЛИ 1234 и 1235 – пеленг и дальность совпадают с «хэндбрейком»!

«Инвинсибл» по-прежнему не соглашается.

Эймс не прекращает попыток взять на сопровождение «Экзосет» комплексом «Си Дарт». Цель стремительно приближается. Ему кажется, что ракета ударит «Глазго» в районе мидель-шпангоута¹³, где расположен ЦКП. Как и многие другие, он готов смириться со своей участью.

Капитан 1 ранга Ходдинотт первый с огромным облегчением осознает, что «Глазго» спасен: одна из ракет направляется к «Шеффилду», другая – проходит мимо.

«Шеффилд». Командир Солт отсутствует на ЦКП. Корабль все еще не поставил ЛОЦ. Ходдинотт позднее вспоминал, как он с беспокойством спрашивал Хоукярда: «Что, черт возьми, происходит на «Шеффилде»? Но тот ответил, что «Шеффилд» не отвечает.

В двадцати милях от нас на малом эсминце, названном в честь города, известного своей нержавеющей сталью, события приближались к трагической развязке. Проблема номер один состояла в том, что когда «Этандары» включили свои радары на излучение, «Шеффилд» использовал систему спутниковой связи SCOT на передачу. Это его и погубило.

Отсутствие капитана 1 ранга Солта на ЦКП (он сразу после обеда находился в своей каюте) было следствием неблагоприятного стечения обстоятельств, а не плохого управления. Он имел полное право находиться в своей каюте. Командир корабля, если он хочет сохранить свою работоспособность, не может все время находиться на вахте. У него должно быть время для отдыха, и он должен доверять своим подчиненным.

Вторая проблема состояла в том, что важность сообщений с «Глазго» не была должным образом оценена. На корабле произошел какой-то провал в действиях ЦКП, и ничего не было предпринято. Более того, ни самолеты, ни ракеты не были обнаружены радарами «Шеффилда». Если бы предупреждение «Глазго» было принято на ЦКП «Шеффилда», то постановка ЛОЦ, возможно, спасла бы корабль от поражения ракетой. Возможно, что «Шеффилд» своими собственными радарами смог бы обнаружить «Этан-дары» и подходящие ракеты. Они в конце концов были на четыре мили ближе к «Шеффилду», чем к «Глазго»; правда для «Шеффилда» они были намного меньшими радарными целями, чем для «Глазго». Самое обидное заключается в том, что «Шеффилд» отлично проявил себя в подобной ситуации всего несколько недель назад при выполнении ракетных стрельб в районе Гибралтара. Как же теперь, на войне, он мог действовать хуже?

Какова бы ни была причина, но в 14.03 «Шеффилд» не поставил ЛОЦ. На ходовом мостике лейтенант Питер Волпоул и лейтенант Брайан Лейшон обнаружили справа по носу двигающийся прямо на корабль дымящийся след в шести футах над водой на дальности порядка мили. Остались считанные секунды. Один из них схватил микрофон и закричал:

– РАКЕТНЫЙ УДАР ПО КОРАБЛЮ!

В 14.04 «Экзосет» попала в правый борт посередине корабля, в нескольких футах выше ватерлинии. Было сомнение в том, что боевая часть ракеты взорвалась, однако несколько человек погибли сразу. Начался большой пожар. Высокая температура, дым и угарный газ, заполнявшие помещения корабля, привели к гибели моряков. Многие из них погибли как герои. «Шеффилд» стал первым британским кораблем, пораженным вражеской ракетой после второй мировой войны. Почти сорок лет спустя.

Пробоина была размером четыре на пятнадцать футов и тянулась от отсека вспомогательных механизмов до носового машинного отделения. Повреждения, вызванные ударной волной, распространились вверх, вплоть до нижней надстройки ходового мостика. Корабль наполнился плотным удушающим черным дымом. Вытекающее топливо поддерживало пожар. Давление воды в пожарной магистрали упало до нуля. Управление рулем не действовало, но большие газовые турбины «Олимпус» каким-то чудом работали.

Более чем в двадцати милях от «Шеффилда», на ФКП «Гермеса», мы находимся в боевой готовности «Воздушная тревога – Белая». Начальник ПВО на «Инвинсибле» еще не убедился в необходимости ее изменения. Я еще ничего не знаю о трагедии. На ФКП веду разговор с офицером штаба о плане действий на вечер. Когда, несколько минут спустя после удара по «Шеффилду», мы получили первое сообщение, в нем не было никаких деталей. «На «Шеффилде» взрыв!» и более ничего определенного. Принимаю это к сведению, но разрешаю действовать согласно утвержденному ранее плану. Время 14.07 по Гринвичу.

Взрыв? Он мог быть следствием многих причин: пожара, взрыва газового баллона, неисправности систем оружия и так далее. Причин не счесть. Могла быть торпеда и даже ракета. Мысли проносились в моей голове. Но тогда почему нас на флагманском корабле не оповестили?

Я терпеливо ждал и только спросил:

– Связь с «Шеффилдом есть?

– Да, сэр, – ответили мне.

По крайней мере это хороший признак. Но корабль молчит. Я внимательно слежу за действиями кораблей и самолетов в районе событий.

«Эрроу» и «Ярмуг» начинают двигаться к «Шеффилду». Мне кажется, что это верные действия. Поступило сообщение от «Глазго». Он оставил свою позицию в дозоре и полным ходом следует к «Шеффилду». Теперь мы знаем – случилось нечто весьма серьёзное, хотя и не известно, что именно.

Мы видим спешащие на помощь вертолеты. Картина проясняется. Единственное, о чем я думаю: «Если это была ракета, то следующая в любой момент может поразить и нас». Направляю сигнал «Глазго»: «Занять позицию для прикрытия «Шеффилда». Другое приказание «Эрроу»: «Окажите помощь «Шеффилду». В вашем подчинении «Ярмут» и вертолеты».

Но я не имел намерения вникать в детали и должен был отбросить любое искушение это сделать, разве что события будут развиваться совсем плохо. Спустя несколько минут, мы, наконец, получаем донесение от эсминца: он действительно поражен вражеской ракетой. И теперь от «Инвинсибла» идет оповещение по кораблям: «Атака «Этандаров!» Подтверждаю, атака «Этандаров». Вероятно, с применением «Экзосет»!

Информация продолжает поступать медленно и методично. И хотя я вижу, что «Эрроу», «Ярмут» и вертолеты рядом с «Шеффилдом», напряжение на ФКП «Гермеса» нарастает. Такое впечатление, что не принимаются все возможные меры для спасения эсминца. Один из моих офицеров штаба восклицает:

– Адмирал, вы должны что-нибудь предпринять!

Но я достаточно вежливо отвечаю:

– Нет. Оставьте это.

* * *

Я не хотел отдавать поток детальных распоряжений, находясь в двадцати милях от бушующего огня, который угрожает, если достигнет ракетного погреба ЗРК «Си Дарт», взорвать эсминец вместе с экипажем, а также любой другой корабль или вертолет, находящийся рядом. Во-первых, я все еще точно не знал, что именно случилось; во-вторых, не хотел загружать радиосвязь; в-третьих, я не хотел препятствовать поступлению к нам информации и давал возможность хорошо подготовленным специалистам на месте выполнять свою работу и просить у нас то, что им необходимо. Мы на «Гермесе» позаботимся о том, чтобы они это получили. Сейчас они меньше всего нуждались в потоке вопросов с флагманского корабля. Кроме того, я им доверял. Они, находясь рядом с «Шеффилдом», делали то, что было необходимо.

Пережив проявление первых признаков паники на своем ФКП, я дистанцировался от деталей спасательных работ. Как любому военному, мне непозволительно паниковать в любой ситуации. И я всеми силами старался создать среди подчиненных атмосферу доверия, выдержки и спокойствия.

Я сказал себе довольно строго: «У нас проблема. На четвертый день войны мы, похоже, потеряли эсминец из состава дозора. Я был к этому готов и скорее всего это не последняя потеря. Я по крайней мере сейчас не ощущаю никакого шока и не могу позволить себе примитивные эмоции подобных затуманивающих мой разум желаний немедленной мести. Я справлюсь с этим, как меня учили. Теперь у нас есть брешь в противовоздушной обороне: два корабля внутренней линии ПВО оставили свои позиции. Они ушли на левый фланг, и мне нужно решить, как лучше всего перестроить остальные корабли».

Я прекрасно понимал, что, воспользовавшись нашим замешательством, достаточно организованный противник может и должен как можно скорее нанести повторный удар. Мы полагали, что находимся на предельной дальности возможных атак «Этандаров». Поэтому я отдал приказ ударной группе спокойно следовать на восток. В тоже время мы продолжали бороться за живучесть охваченного пламенем «Шеффилда» и жизнь его экипажа.

Пожар на корабле, кажется, выходил из-под контроля. Люди капитана 1 ранга Солта просили переносные помпы, которые мы им отправили вертолетами. Персонал поста обслуживания компьютеров оставался на своих местах до последнего, чтобы обеспечить работу систем обороны корабля. Все они погибли. Главный старшина Бригс несколько раз возвращался в помещение носовой аварийной партии, чтобы вытащить оттуда оборудование, и погиб от угарного газа.

Вертолеты «Си Кинг» доставили на палубу «Шеффилда» газотурбинные водяные насосы вместе со специальными противопожарными средствами и дыхательными аппаратами. «Ярмут» поливал «Шеффилд» с правого борта, а «Эрроу» – с левого из всех доступных пожарных стволов. Передавались пожарные рукава. Это была ужасная битва, и ее мы проигрывали. Пламя неумолимо подбиралось к ракетному погребу «Си Дарт».

В какой-то момент гидроакустикам «Ярмута» показалось, что они слышат шум торпеды. Прекратив спасательные работы, «Ярмут» начал поиск подводной лодки. Это повторялось снова и снова, девять раз. Девять торпед! Впоследствии мы поняли, что это были за «торпеды». Это были шумы маленькой надувной спасательной лодки, жужжащей вокруг «Шеффилда» и помогающей бороться с огнем. Командир корабля капитан 2 ранга Тони Моргон не мог в это поверить, возможно, не верит и по сей день!

После полудня командир Солт, принимая во внимание все возрастающую опасность взрыва, отдал приказ оставить корабль. Команда была снята вертолетами и доставлена на фрегаты.

Сэм Солт прибыл на борт «Гермеса» сразу после этого. Я увидел слезы на его глазах, но, несмотря на это, мужество не покидало его. Мы старались вести разговор в обычном соответствующим обстановке тоне, чтобы не выпустить из-под контроля ситуацию, но, боюсь, из-за волнения я менее всего сочувствовал ему. Годы спустя Сэм поведал мне, что я ему тогда прямо сказал: «Я подозреваю, что кто-то был чертовски беспечен». Точно помню, что в разговоре с Солтом я понимал, что он и я не имели права терять самообладание.

Крик «адмирал, вы должны что-нибудь предпринять», девять ложных торпед, потрясение Сэма Солта, равно как и мое, – все это были травмы сражения. Они по-разному отражались на каждом из нас, но для всех этот день был общей болью. Паника, беспокойство и стресс – все это очень заразительно. Но потеря эсминца не должна была затуманить наш разум.

При ликвидации кризисной ситуации ключевым элементом является управление. В этой ситуации лично для меня было важно продолжать управление ударной группой и, в частности, ситуацией с «Шеффилдом». Необходимо было спасти людей, избежать ненужного риска. Но в первую очередь важен был самоконтроль, подавление паники во всех ее формах, любыми средствами. Я принял как факт, что «Шеффилд» более не числится в боевом составе моей группы. Его экипаж не мог быть пожарной командой на борту корабля, который в любой момент может взлететь на воздух от взрыва ракетного погреба. В то же время оставить корабль как трофей для врага я не мог, а попытка отбуксировать его грозила в любой момент закончиться взрывом и повреждением другого корабля.

В некотором смысле аргентинцы сами решили проблему «Шеффилда». Мы получили информацию о том, что их подводная лодка, возможно, направляется в район атаки «Шеффилда» для уничтожения кораблей, оказывающих ему помощь. Такой поворот событии был мне на руку. Я организовал своего рода «теплый прием» для аргентинцев, если они вдруг пожелают прийти. «Шеффилд» внезапно перестал быть нашей проблемой. Его новая роль состояла в том, чтобы стать необычным, сделанным из горящего металла, «козлом на привязи», только на плаву. Не пропадать же ему зря.

Однако на этом наши неприятности не закончились. Через час после удара по «Шеффилду» три «Си Харриера» поднялись с «Гермеса» для атаки аэродрома Гус Грин в надежде застигнуть там несколько самолетов. Возвратилось только два, третий был сбит огнем средств ПВО, когда летел над самой водой. Он упал, объятый пламенем, в воду у самого берега и пропахал пляж и поросшие травой дюны у взлетно-посадочной полосы. Оставшиеся в живых пилоты были уверены в том, что пилот морской авиации лейтенант Ник Тейлор был убит снарядом, поскольку он не катапультировался. На кораблях ударной группы скорбили о его гибели и, должен признаться, к исходу дня я был очень подавлен.

Я решил, что не должен больше рисковать нашими драгоценными «Харриерами», посылая их для бомбардировки хорошо защищенных аргентинских позиций кассетными бомбами с малых высот. Просто я не мог позволить себе терять самолеты ПВО (их количество и так было ограничено, а во всей стране их насчитывалось только тридцать четыре) при выполнении задач, которые они решают не очень эффективно. Лучше подождать прибытия «Хар-риеров GR 3» Королевских ВВС, от которых пользы для ПВО мало, но которые предназначены для атак наземных целей. И если «Си Харриерам» все же придется бомбить, то только отдельные, очень важные, цели или действовать с больших высот. Это не очень точно, зато намного безопаснее.

* * *

Тем временем «Шеффилд» продолжал гореть. Пламя медленно пожирало корабль, палуба раскалилась, краска на надстройке выгорела или вздулась пузырями, но огонь пока еще не дошел до ракетного погреба. Сэм Солт хотел возвратиться на корабль и оценить возможности возобновления спасательных работ. Решение было отложено до следующего дня: я не хотел рисковать людьми и вертолетом. Кроме того, несчастный «Шеффилд» даже в случае ликвидации пожара был настолько сильно поврежден, что уже не имел не только никакой военной ценности, но и не годился даже как металлолом.

Тогда у меня было много поводов для расстройства, слишком много забот, чтобы позволить себе роскошь поддаться потрясению, сантиментам и любым другим эмоциям и чувствам о корабле, который когда-то был моим «домом». Теперь он для меня стал только статистикой. Я, конечно, понимал, что его потеря будет иметь далеко идущие последствия для тех, кого это касается непосредственно, а также повлияет на тактику борьбы с воздушным противником в будущем.

Повреждения «Шеффилда»

В глубине души я считал, что такого не должно было случиться, и, возможно, резко высказал Сэму Солту свое мнение. Мы встали перед необходимостью повысить боеготовность для того, чтобы выжить. Гибель «Шеффилда» была жестоким уроком, из которого мы должны сделать правильные выводы. Внезапная смерть в этих холодных, неуютных, продуваемых ветрами южных морях по меньшей мере непривлекательна, как бы ни диктовал это долг, особенно если учесть многие годы подготовки, которую мы прошли для того, чтобы избежать такой неприятной «возможности».

Поэтому я спокойно работал в своей стальной небольшой каюте в надстройке «Гермеса», которую называют «островом». Окруженный первоклассными офицерами штаба, я все*таки чувствовал себя одиноким. Я составил список уроков, которые мы должны извлечь из атак «Экзосет». Это будет основой первичного оперативного анализа сегодняшних событий. Что произошло на самом деле? Откуда прилетели «Этандары»? Как они сюда долетели? Можем ли мы среагировать на них быстрее? Почему «Шеффилд» не поставил ложные отвлекающие цели? Сможем ли мы перехватить самолеты после атаки? Правилен ли наш боевой порядок? Являются ли наши мероприятия достаточно продуманными? Много вопросов, но пока не слишком много ответов на них. А эти ответы нужно срочно найти.

Вечером, когда «Шеффилд» все еще горел, мы возобновили нашу повседневную деятельность. Высадка разведгрупп прошла по плану, спецназ высаживается на острова по расписанию, все вертолеты возвращаются вовремя. Жизнь ударной группы входит в нормальное русло. Резко возросла бдительность в отношении новых атак ракет «Экзосет». Я смог начать планирование наших дальнейших действий не в последнюю очередь потому, что был удовлетворен тем, что ударная группа снова сбалансирована и ситуация с «Шеффилдом» под контролем.

Так закончился этот трагический день войны. Что в это время происходило в Лондоне, лучше знают другие. Мы обычно узнаем об этом от наших семей. Что касается моей семьи, то в этот день она была в Кавалерийском клубе. Мою сестру и жену Шарлотту пригласил на обед мой шурин, должно быть, по какому-то радостному поводу. Новости из района боевых действий были хорошие, и это давало повод полагать, что вскоре я буду дома. Но среди обеда жена заметила официанта, который тихо переходил от одного стола к другому, сообщая какие-то, довольно важные новости. Когда в конце концов он подошел к их столу, то сказал: «Я очень сожалею, эсминец Ее Величества «Шеффилд» потоплен в районе Фолклендских островов». Это было шоком, тяжким известием для всех в зале, где многие были связаны с военными. Они поняли, что аргентинцы на самом деле реальный и хорошо оснащенный противник. «С этого момента, – припоминает Шарлотта, – я перестала относиться к Аргентинским ВМС, как к чему-то из Гилберта и Салливана¹⁴.

Мои чувства лучше всего выражает запись в дневнике, датированная тем днем. «Пасмурный день. Незначительные события до 14.15, когда запущенная с «Этандара» ракета «Экзосет», поразила мой старый «Шеффилд». Пишу эти строки через 10 часов после трагедии. Эсминец все еще горит, и я надеюсь, что они непременно придут полюбоваться своей победой, и тогда я их порублю».

Это, собственно, все, что я написал той ночью. Почти все. Следующие пять строк были по поводу излишне нервозных действий «Ярмута» и его «девяти торпед», самой невероятной последовательности событий. «Никто никого не поразил, – записал я. – Строгий сигнал, переданный мной на корабли соединения, сделал свое дело». Три строчки, которые я пропустил, позволили мне выпустить пар и почувствовать себя значительно лучше. Сегодня они не имеют существенного значения.

В полночь я вышел подышать свежим воздухом на мой небольшой открытый мостик на «острове» над палубой. Я смотрел в ночное небо на юго-запад, туда, откуда сегодня прилетели «Этандары». Там далеко, на большом пустынном острове Огненная Земля – крайней точке Южной Америки, где скалистые Анды спускаются к самым бушующим водам мирового океана, где находится кладбище моряков, отмеченное призрачным мысом Горн, расположена их база. Немногим больше 430 миль от места, где я сейчас стою.

Я ощущал готовность к битве. Моя деятельность как командующего на театре военных действий была четко определена. Я должен находиться сзади и следить за всем, что происходит, оценивать шансы, достижения, потери и определять, как склонить баланс в нашу пользу. Я не должен вникать в детали и принимать поспешные решения, основанные на неподтвержденных данных. Я знал, многие из моих подчиненных, особенно молодые офицеры, горели желанием ударить по аргентинцам немедленно всем тем, что мы имеем. Но я не играл в эту игру. В соответствии с главной директивой на операцию «Корпорейт»¹⁵ я должен достичь трех целей: нейтрализовать ВМС и ВВС противника; успешно высадить наши войска на берег и потом оказать им всестороннюю воздушную, огневую, материально-техническую поддержку для того, чтобы наши войска вынудили аргентинские силы на островах безоговорочно капитулировать. Это необходимо выполнить к середине-концу июня и, конечно, с минимальными для нас потерями.

Я напомнил себе принципы ведения войны, особенно тот, который называется «удержание инициативы». Он в частности гласит: если ваши действия заставляют противника принять непредусмотренные им решения в условиях дефицита времени на их обдумывание, то есть вероятность, что более половины этих решений окажутся ошибочными. Если же вы даете противнику возможность действовать по подготовленному им сценарию, то ошибаться он будет редко. Подталкивайте его, беспокойте его, изматывайте его, заставляйте его спешить.

Точно так же в условиях обороны. Если противник наносит по вам удар, как это произошло с «Шеффилдом», нельзя поддаваться ему. Его инициатива не должна влиять на вас. Спишите со счетов «Шеффилд», но не списывайте еще два корабля только потому, что вы пошли ошибочным путем в результате инстинктивной реакции на неожиданный удар.

А сейчас я должен, несмотря на пережитое, попытаться заснуть. С этих пор наши действия должны быть тщательно спланированы. Ключевым словом является «управление»: управление нашими действиями, управление нашей обороной и управление людьми перед лицом опасности.

С какой бы стороны ни смотреть, я готовился к этому в течение большей части моей жизни, хотя и надеялся, что такого не случится. Однако этот день уже оставил свой след в военно-морской и военной истории. Британский боевой корабль поражен крылатой ракетой. Это первое серьезное нападение на британский военно-морской флаг за последние десятилетия. Я спрашивал себя, как же я оказался в центре этих событий. Я никогда не претендовал на особое место в истории. Не претендовал на него и экипаж «Шеффилда», двадцать человек из экипажа которого погибли.

Глава 2
Подводник

Особенные амбиции никогда не были присущи семье Вудвордов. У моего покойного отца, Тома Вудворда, сына лейтенанта морской артиллерии, их точно было немного. Он закончил свою скромную банковскую карьеру достаточно успешно – главным кассиром отделения Барклай – банка в Ланчестоне. Насколько я понял, это был его собственный выбор, возможно, связанный с любовью к Западной Англии. Моя мать была согласна с ним.

Может быть, к этому имели отношение три года, проведенные отцом в траншеях первой мировой. За всю историю моей семьи, которая прослеживается на протяжении 300 лет, только один человек – генерал Форстер, который в восемнадцатом веке был сторонником Бонни Принца Чарли¹⁶ и чью фамилию я ношу между Джоном и Вудвордом, может считаться важной персоной. Но надо признать, что он был довольно далеким родственником по линии матери моего отца.

Я почти не сомневаюсь в том, что у генерала не было особенных военных успехов – за свою жизнь он не выиграл ни одного сражения. Он был, скорее, «придворным генералом», что было модно в ранней Георгианской Англии. Его главным талантом оказалось то, что он появился в нужном месте в то время, когда Принц Чарли решил включить в свою команду видного протестантского военного. И хотя это не предотвратило жестокого поражения якобитов в сражении у Куллоден¹⁷, я не могу насмехаться над карьерой офицера, которому выпадает случай оказаться в нужном месте в нужное время.

Как и все Вудворды, я с рождения не стремился в лидеры, до присвоения мне в 1981 году звания контр-адмирала оставался обыкновенным военно-морским офицером, и, как большинство корнуэльцев, был вполне доволен своей судьбой. Я действительно никогда особо не задумывался о своем дальнейшем продвижении по службе. Когда был лейтенантом, то думал о том, что неплохо бы стать и капитан-лейтенантом, а будучи капитаном 2 ранга надеялся стать капитаном 1 ранга. Однако за всю свою карьеру я не потратил и секунды для поиска пути, который привел бы к назначению в Совет Адмиралтейства. Впрочем, так и произошло: меня туда не назначили.

После всего вышеизложенного многие читатели могут удивиться (я уверен, что большинство моих сверстников удивлялись): тот ли Сэнди Вудворд из Роял Боро оф Кингстон находился той роковой ночью в Южной Атлантике на мостике авианосца «Гермес», командовал военно-морским флотом стоимостью в миллиарды фунтов стерлингов и несколькими тысячами моряков, а вся нация внимательно следила за ним? В то время я особо об этом не думал. Стечение обстоятельств и нескольких маловероятных событий сыграли свою роль. Для кого-то все сложилось неудачно, а мне повезло.

Возможно, это даже вызовет у вас мысль о странном способе управления военно-морскими силами. Но истина заключается в том, что нужно учитывать такие важные факторы, как учеба, техническая подготовка, принципы руководства и традиции, которые были проверены и отшлифованы Королевским флотом на протяжении столетий. Создание резерва хорошо подготовленных старших офицеров, каждый из которых в любой момент мог бы принять командование оперативным соединением британских ВМС, было основой политики адмиралтейства, начиная еще со времен Дрейка. Были, к примеру, два других плавающих адмирала¹⁸, которые, безусловно, могли командовать оперативными группами Фолклендского соединения не хуже, а может быть, даже лучше, чем я. Было также несколько адмиралов высшего ранга с большим опытом и знаниями, отнюдь не меньшими, чем у каждого из нас. Но когда флоту Ее Величества приказывают выйти в море, это выполняется исключительно быстро, а я, проводивший в то время учения флота в районе Гибралтара, был ближе других из плавающих командующих к Южной Атлантике.

Большинство людей полагает, что процесс, в результате которого британские ВМС делают из школьника в коротких штанишках командующего, способного возглавить самый большой со времен второй мировой войны флот, который отправляется от берегов Британии, является достаточно совершенным. Без сомнения, когда британское командование решило послать меня на юг, я для них не был «темной лошадкой». Я служил вместе с ними на разных должностях в течение тридцати шести лет и был одним из той вымирающей породы офицеров, которые начинали службу в темно-синей форме сразу после подготовительной школы в возрасте тринадцати лет. В моем случае – с 1946 года. И произошло это, как и все со мной, немного случайно.

Мои родители дали частное образование моему волевому и независимому старшему брату Джиму и такой же самостоятельной, по-своему независимой, сестре Лиз и в результате исчерпали все свои личные сбережения. Они смогли послать меня только в Стаббингтон Хауз – подготовительную школу с репутацией военно-морского «питомника», несколько выпускников которой стали адмиралами, а двое – кавалерами креста Виктории. Я неплохо окончил школу с развитой способностью к элементарной математике благодаря терпению и вдохновению моего исключительного преподавателя – г-на Вуда.

Поэтому было решено, что лучший способ получить частное образование за небольшую плату – выиграть стипендию в королевский военно-морской колледж Дартмут, известный как «Британия». Он располагался среди эдвардианского великолепия примерно в сорока пяти милях на юго-восток от Дартмура, на южном побережье Девона. В то время они предлагали порядка тридцати стипендий в год, требуя для поступления проходной балл, равный восьмидесяти процентам от стандартного вступительного экзамена в общественную школу. Я едва получил этот балл, думаю, как раз достаточный для последнего места, и был приглашен пройти медкомиссию и ужасное собеседование. Испытываемый мной ужас отнюдь не уменьшился от появления по дороге к старому зданию Адмиралтейства в Уайтхолле на пятке моего носка огромной дырки.

Я сидел перед группой офицеров с непроницаемыми лицами, практически парализованный беспокойством о своем носке. Без сомнения, проводившие собеседование старались быть максимально дружелюбными, но я едва мог давать вразумительные ответы на вопросы. Когда, наконец, пришло время покинуть комнату, я позаботился о том, чтобы, пятясь к выходу из комнаты, скрыть голую пятку. Мне показалось, что до двери полторы мили, а офицерам, вероятно, что я был подобострастен перед ними. Долгое время мне думалось, что офицеры должны были многозначительно кивать друг другу: «Это хороший, воспитанный мальчик… знает свое место… не хочет поворачиваться задом к старшим по возрасту и положению… таких не так-то много теперь… Мы возьмем его».

Так в самых первых числах нового, 1946 года, я стал первокурсником в Королевском военно-морском колледже «Британия». Это большое учреждение – основа Британских ВМС двадцатого столетия. Даже название «Британия» имеет имперский оттенок, хотя на самом деле колледж назван в честь одноименного большого старого трехпалубного линейного корабля, отслужившего полстолетия основным учебным судном Флота и ошвартованного в устье реки Дарт. В 1905 году колледж открыл король Эдвард VII. Его огромное здание из красного кирпича и белого камня было спроектировано сэром Астоном Веббом, создателем фасада Букингемского Дворца. На лужайке размещалась громадная, вырезанная из дерева раскрашенная голова, когда-то украшавшая форштевень старой «Британии», а куранты на часовой башне в течение суток отбивали не часы, а вахтенные склянки – обязательно не больше восьми за исключением Новогодней полночи.

В колледже в мирное и военное время поддерживались все лучшие флотские традиции. Ожидалось, что каждый из кадетов получит обширные знания по военно-морской истории наряду со знаниями по общеобразовательным предметам: географии, математике, английской литературе, иностранным языкам и так далее. Нам преподавали искусство мореплавания, основы инженерной подготовки, учили маршировать и выполнять упражнения с винтовкой, ходить под парусом и управлять моторными лодками, плавать и стрелять, подавать сигналы световым и флажным семафором и еще многим полезным для молодых офицеров вещам.

Колледж был не только местом обучения, но и символом британской морской мощи. Даже его местоположение было тщательно выбрано. Он находился на высоком утесе, возвышающемся над устьем реки. За ним были воды Английского канала – воды Джервиса и Худа, Хоука и Родни, Хау и Нельсона, Фишера и Джеллико, Паунда и Каннингема. Нас не учили (как это, возможно, делалось для наших сверстников в мире привилегированных частных учебных заведений или в средних школах), что такие люди должны восприниматься как герои. Нашей инструкцией было нечто вроде: «Такие люди всегда командовали флотами Королевских ВМС, и с них вы должны брать пример».

Не припомню, чтобы я был восхищен кем-то из них, но тем не менее отдельные истории остались в памяти. Про адмирала лорда Хау, который разбил французов в Атлантике «героического первого июня» 1794 года; про адмирала Кодрингтона, капитана «Ориона» при Трафальгаре, который преподнес туркам тяжелый урок; про адмирала Джона Джервиса, наставника Нельсона, человека, который способствовал его продвижению на должность командира эскадры и которому был пожалован титул графа Сент-Винсента после известной победы в 1797 году над испанцами в Атлантике к юго-западу от Португалии. Меня также учили военно-морскому фольклору: словам адмирала лорда Хоука перед сражением в бухте Киберон, когда он, предупрежденный одним из своих офицеров о чрезвычайной опасности штормового мелководья, которое защищало французский флот, сказал: «Я благодарю вас за выполнение ваших обязанностей – предупреждение меня об опасности. А теперь поверните меня лицом к врагу». Я знал о подвигах адмирала Виконта Худа в Вест-Индии и о большой победе адмирала сэра Джорджа Родни у берегов Доминики в 1782 году. Мне было известно о безвыходном положении, в которое попали адмиралы Джеллико и Битти в боевых действиях против немецкого океанского флота в Ютландском сражении первой мировой войны. Я знал об удивительных подвигах адмирала Каннингема у мыса Матапан и Таранто в период второй мировой войны. Смерть адмирала Нельсона и его прощальные слова: «Слава богу, я исполнил свой долг» – производили на нас огромное впечатление. Лично меня всегда глубоко трогало письмо Нельсона, которое он послал своему прежнему боссу, адмиралу Джервису перед последним сражением. «Без Вас я ничто», – написал он. Так оно воспринималось всеми нами.

Несмотря на внимание ко всем прекрасным традициям, хорошо помню, что с самого начала у меня на это была своя точка зрения. Первое, что ты должен сделать, узнав о традиции, спросить, какое отношение это имеет к сегодняшнему дню, подвергнуть ответ сомнению, поинтересоваться, существуют ли причины для того, чтобы хранить эти традиции сегодня, спустя много лет. Это плохой обычай, поскольку он не воспринимался благожелательно и не распространялся на приказы прошлой недели так же, как на указы прошлого столетия. Я держал эти мысли при себе и эту свою точку зрения сохранил по сегодняшний день.

Кроме поддержания традиций, большая часть жизни флота организуется по правилу: «Это мы всегда делали так и обычно были правы». Отклонение от этой линии осуждается. Я называю это синдромом «няне это не понравилось бы». Однако и «мнение няни» должно подвергаться сомнению. Хотя няня, скорее всего, в целом права, она может ошибаться в конкретном случае. Я не люблю утверждения о непогрешимости, даже своей, и подобно многим психиатрам, полагаю, что отсутствие сомнения в себе – первый признак безумия. Сначала это было моим интуитивным подходом, а в последующие годы стало осознанным правилом. Ничто не может быть гарантировано на 100 процентов только потому, что «так говорит няня». И я строго возражаю против такого предположения. Я считаю это интеллектуальной ленью. Всякий раз, когда мы говорили об истории и традициях в Дартмуте, я часто задавал несколько неудобный вопрос, почему эта традиция все еще применима, а если она не применяется, то почему мы ее вообще обсуждаем. Но задать этот вопрос вслух я не мог – не хватало храбрости отстаивать свои юношеские убеждения, меня хватало только на бормотание.

У меня нет ни малейшего сомнения в том, что такое мое мнение приходилось не по вкусу и моим друзьям, и критикам. Но спустя годы я вспоминаю, что в инженерных вопросах и, несомненно, в военно-морской философии для достижения душевного равновесия, которое приходит с пониманием, мне приходилось вникать в мельчайшие подробности работы того или иного механизма. Одним словом, я был любознательным. С одной стороны, у меня было бесконечное терпение выяснять все неясности. С другой – не оставалось времени для тех, кто хотел занять его тривиальностями.

Однако Дартмут в последующие годы в значительной степени выиграл сражение за то, чтобы сделать меня «таким, как все». Советы моих преподавателей в форме – «Вудворд, закрой рот» – со временем смягчились и стали звучать примерно так: «…попытайтесь согласиться, что мы здесь находимся значительно дольше, чем вы», – или: «…действительно, имеется много способов убить кота…», – или: «не правда ли, что так это звучит более разумно?» Таким образом они усмиряли мои возмущения, обучая меня не соглашаться более тактично. Это была первая ступень длительного, глубокого, индуктивного морского обучения, которое учит человека приспосабливаться, промывает ему мозги в соответствии с требованиями Королевских ВМС, давая уроки, продолжающиеся потом всю жизнь.

Отдавая должное формальности, следует заметить, что я начал службу в ВМС 5 января 1946 года вместе с остальными кадетами моего курса не в Дартмуте, а в Итон Холле, большой родовой усадьбе герцогов Вестминстерских около Честера. Поместье было преобразовано в обширный лагерь даже с собственной взлетной полосой и служило в качестве базы колледжа Королевских ВМС, эвакуированного из Дартмута после попадания в него бомбы в первые месяцы войны. Часть главного здания Итон Холла была выделена для размещения вновь прибывших тринадцатилетних кадетов, представленных дому Дрейка для первых двух семестров учебы.

Я ехал в Чешир из Западной Англии поездом с тремя пересадками. Мне казалось, что каждый последующий поезд был еще больше переполнен, чем предыдущий. Пришлось найти себе место в коридоре и одиноко там сидеть на своем зеленом морском чемодане, чувствуя себя неловко в новой военной форме. Итон Холл не был похож на все, ранее мной увиденное. Хотя я этого тогда не знал, но большинство людей ничего подобного ранее тоже не видели. Это был гигантский частный дом, спроектированный Альфредом Ватерхаусом, такого же размера, как и его другое готическое сооружение – музей естествознания в Саут Кенсингтоне, только хуже. По правде говоря, он представлял собой массивный дворец, описанный одним из биографов Его Светлости как «нечто среднее между судами на Флит Стрит¹⁹ и станцией Святого Панкраса.

Так или иначе, это был мой дом до конца летнего семестра. Когда я закрываю глаза и обращаюсь к воспоминаниям, то все еще могу слышать поразительную музыку с большой колокольни, примерно размеров Биг Бена, которая возвышалась над колоссальным особняком самого богатого человека Англии. Она возвышалась надо мной в первое утро на построении, когда я, пытаясь согреться, бежал вместе с моими сокурсниками по гравию вокруг замерзшего декоративного фонтана и, споткнувшись, упал. Я разбил колено и порвал новые брюки первого срока. Колено сильно кровоточило, и меня увели, чтобы перевязать. В итоге мне на четыре дня раньше, чем моим товарищам, выдали короткие брюки. Это отличало и стесняло меня на последующих построениях той недели. Думаю, это был единственный случай за все четыре года пребывания в военно-морском колледже, когда я чем-то выделялся.

Вскоре я был в лучшей за всю мою жизнь физической форме. Помещения колледжа располагались на обширной территории. Чтобы добраться из класса в класс с книгой под мышкой, нужно было иметь выносливость бегуна на средние дистанции. Я вспоминаю себя бегущим полмили, иногда под проливным дождем, с занятий по английской литературе в лагере «D» Ниссен-хат назад к главному зданию, окруженному сотнями акров садов, сходящимися к нему пятью подъездными аллеями, каждая длиной в две мили. Занятия по математике проводились на пятом этаже в какой-то противной коморке, и совсем не легко было добраться туда из лагеря «D» за отведенные для этого пять минут. Эту проблему я обязательно должен был решить. Мне не хотелось пропускать ни минуты урока английской литературы, поскольку моим преподавателем был не кто иной, как неординарный, с большим чувством юмора К. Н. Паркинсон (известный законами Паркинсона). Он дал нам не так много знаний по литературе, зато был потрясающим преподавателем геральдики. Я также не хотел опаздывать на уроки математики, которая мне очень нравилась. К счастью, я обнаружил, что математические задачи можно решать, даже запыхавшись от быстрого бега.

Как вы себе уже представили, это было ужасное место, где легко было потеряться. Абсолютный хаос в коридорах, на лестницах и ни одного указателя. Итон Холл стал тем местом, где я осознал, каким ужасом является опоздание на флоте. Моим периодическим ночным кошмаром в течение многих лет был не тонущий корабль или взбешенный капитан, а то, как я потерялся в огромном, наподобие лабиринта здании и каждую минуту осознавал, что опаздываю все больше, больше и больше.

Летом, как и было положено, я отправился в Дартмут, где мне предстояло отучиться еще десять семестров. Меня разместили в Сент-Винсент-хауз, одном из пяти старейших зданий, названных в честь адмирала Джервиса. Ничего значительного с этого момента не произошло: мое обучение не вызывало никаких сложностей. В летние периоды я занимался строительством и плаванием на моем собственном ялике; в зимнее – спортом, избегая агрессивных спортивных игр.

В 1949 году я закончил четыре года учебы восьмым из сорока четырех кадетов, три из них станут адмиралами. За все это время я не сумел ничего выиграть: никаких академических призов, никаких спортивных вымпелов, даже вымпел моего дома, которым обычно награждались за общественную деятельность в последнем учебном семестре. Ноль. Это был выдающийся пример полной без-результативности, обеспечивающей совершенно чистый послужной список. Я вообще не заслужил никакой награды в период между наградой за Священное писание в возрасте семи лет и рыцарства в возрасте пятидесяти.

В заключение этого веселого, довольно счастливого и интересного времени мой офицер-воспитатель и наставник дали мне характеристику, содержащую фразы: «… он никогда не сможет реализовать свои способности, пока не изживет в себе некоторую интеллектуальную лень… Его мировоззрение очень узкое; слишком много уделяет внимания своим поискам и для мальчика его способностей очень несведущ о мире вокруг него…, склонный к безответственности, в настоящее время недостаточно напорист, нерешителен, слабо развит дух товарищества.» Я не спорю ни с одним из этих утверждений. И всегда думал, что это даже лучше, чем я заслуживал. Но принимая во внимание то, что я был среди первых двадцати процентов моих сокурсников, я иногда задавался вопросом, что же они должны были сказать о парнях из последних двадцати процентов.

Как бы там ни было, но в первую неделю нового, 1950 года, меня послали на практику на 10000-тонный трехтрубный учебный крейсер «Девоншир». План стажировки состоял из двух частей. Первая – мы работали на корабле как «не очень знающие моряки»: драили, мыли, полировали, чистили, скоблили и красили под аккомпанемент нецензурных слов. Вторая половина практики предназначалась для профессионального обучения. Это было не самое подходящее время для обучения морскому делу. Погода в том январе была морозная и каждое утро перед завтраком мы должны были драить деревянные верхние палубы, ходя босиком по парящей, с льдинками у шпигатов воде. Результатом этого было покалывание в пальцах ног перед тем, как их вообще перестанешь чувствовать. Все это играло очень важную роль в становлении офицера, и я остаюсь сторонником изучения профессии с самых низов. Ведь офицер может приказать матросу снять ботинки и драить палубу, не взирая на погоду. Но, проделав это сам несколько раз в середине зимы, он дважды подумает о том, стоит ли отдавать такой приказ.

В середине января мы уходили далеко от берегов послевоенной Англии с ее карточной системой и нехваткой почти что всего, направляясь в Вест Индию. Мы шли на юг через Бискайский залив, потом на юго-запад, следуя вдоль пассатов к Тринидаду. Мы спали в гамаках и выполняли всевозможную работу на корабле: в котельном и машинном отделениях, в штурманской рубке рядом со штурманом, на ходовом мостике с вахтенным офицером. Мы работали с боцманской командой или с рулевыми, выполняли обязанности рассыльного командира корабля или «адъютанта», следуя за ним весь день. Мы ходили на шлюпках, практиковались в выполнении стрельб из четырехдюймовых пушек, составляли сигналы, грузили запасы на корабль, бегали туда-сюда, наполняя этим каждый день и большинство ночей. Это была интересная жизнь, которая очень сильно отличалась от школы. Никогда не забуду, как, стоя на коленях рядом с большим латунным стопором (зажимом для очень больших канатов) в желтом утреннем свете залива Кингстон на Ямайке, надраивал его и в приподнятом настроении ожидал завтрака со свежими фруктами в таком количестве, которого мы не видели шесть лет.

Мы посетили Барбадос, Гренаду, а также Виргинские острова, и единственной тучей на горизонте была моя почти полная неспособность осознать важность всех вахтенных и корабельных расписаний. Это создало для меня много проблем, поскольку может показаться, что управление на флоте осуществляется с помощью объявлений и сообщений на доске объявлений. В моем случае так и было, ведь проходят месяцы, а в моем случае годы, прежде чем начинаешь понимать команды, которые звучат по корабельной трансляции, искаженные морским жаргоном и северо-восточным английским народным диалектом, известным как «джорди», свистки, называемые «боцманскими дудками», сигналы горна, каждый из которых приказывает сделать что-либо определенное. Если ты не в состоянии понять вахтенные и корабельные расписания, ты не сумеешь найти даже вход в этот морской лабиринт. Жизнь тогда может стать запутанной и неприятной, поскольку руководство решит: ему следует объяснить, что нужно больше стараться.

Вахтенные и корабельные расписания определяют место каждого на корабле: что, где и когда они должны делать; где есть, спать и работать; уточняют, какие нести вахты, что и с кем нужно делать на вахте. Они определяют обязанности каждого и в базе, и в море, даже где, но не когда покинуть корабль. Вся ваша жизнь разложена по полочкам этими корабельными расписаниями. Но в возрасте семнадцати с половиной лет я не придавал этому особого значения, главным образом потому, что не смог найти расписание в течение нескольких дней. Когда же я его отыскал, то не понимал многого из того, что там было сказано. При этом я не подозревал, что важным условием понимания было чтение «суточных приказов», иначе я бы уделял последним больше внимания.

Так в течение нескольких недель вся система жизнедеятельности на корабле оставались для меня полной тайной. Мы придерживались тропического расписания, на которое перешли примерно через неделю после начала плавания. Этого я не замечал до тех пор, пока мы не прибыли в родные воды и не вернулись к зимнему расписанию, что привело меня к окончательному замешательству. Каким-то образом с помощью друзей и моего офицера-наставника я выкарабкался. По любым критериям я был крайне неорганизован. Хотя это в некотором смысле было забавно.

На Пасху нам дали две недели отпуска. Потом мы отправились на север вокруг острова Ян Майена в Нарвик и Скапа-Флоу – названия, вызывающие определенные образы у формирующегося военно-морского офицера, и наконец возвратились в Девонпорт. К концу второго похода я разбирался не только в жизнедеятельности корабля, его экипажа, его вахтенных и корабельных расписаниях, но также и в том, как увильнуть от работы, выглядеть занятым, избежать грязной работы, неплохо провести время, что, как я думаю, было частью того, для чего нас туда послали. Я прошел практику на учебном крейсере без позора, узнав значительно больше, чем представлял ранее. В характеристике отмечался мой энтузиазм, если не внешний вид или пунктуальность.

Так, прослужив в Королевских ВМС почти пять лет, я в возрасте восемнадцати лет стал мичманом. По крайней мере я всегда находил объяснение столь длительной службы тем, что не мог уволиться по своему желанию без уплаты моим отцом за четырехлетнее обучение, что было маловероятно. Нам не нужно было давать «подписку», никакой контракт не составлялся и при этом от нас не требовалось приносить присягу на верность, как это должен был сделать каждый в армии. Мне всегда говорили, это потому, что армия однажды взбунтовалась – с тех пор ей никогда полностью не доверяли! И с той поры говорят «Королевские ВМС» и «Британская армия».

На воротнике у меня появились две белые нашивки, и я был «…направлен для дальнейшего прохождения службы…» на плавбазу подводных лодок «Мейдстоун», находящуюся на переоборудовании в Портсмуте. Тот факт, что меня послали не на крейсер, линейный корабль или авианосец, а на плавбазу, ясно говорил о том, что меня оценили как угодно, но только не подающим большие надежды. Подводники к таким тоже не относились – немного пахли, вели себя не слишком хорошо, пили слишком много. Их считали людьми с плохими привычками, служащими на консервных банках, а профессиональная репутация их плавбаз была еще ниже. Но «Мейдстоун» была внушительной и большой. Это было 10000-тонное судно, предназначенное для инженерного обеспечения, технического обслуживания кораблей и размещения штаба эскадры, в которую входило примерно восемь подводных лодок. Плавбаза была плавающим штабом, хранилищем запасов, мастерской и гостиницей для экипажей лодок, которые базировались рядом с нею. На ней находились мастерские для ремонта машин, обслуживания торпед, различных приборов, гидравлики и так далее. И на этой плавбазе была дюжина нас, мичманов, познающих службу на большом корабле и начинающих впервые командовать настоящими матросами.

Через десять месяцев я получил новое назначение на 8000-тонный крейсер «Шеффилд», который только что вышел из ремонта и модернизации. Это был быстроходный, хорошо спроектированный боевой корабль, имеющий на вооружении девять шестидюймовых пушек, восемь четырехдюймовых и много многоствольных 40-миллиметровых артустановок «Бофорс», расположенных повсеместно. Мы принимали его на верфи в Чатеме и вели до Мори-Ферта, где должны были в течение сверкающей северной весны и лета ввести его в строй. К концу этого лета я стал старшим мичманом. Моя зарплата составляла 10 фунтов в месяц, из которых я экономил 5 фунтов главным образом из-за отсутствия возможности их потратить. Это был старый Королевский флот, который заставлял тебя тяжело работать и ждал благодарности за его благодеяния и заботу о твоем профессиональном обучении.

Но были также и проблемы. Война, которая согласно своей сущности делала жизнь на боевом корабле суровой, жестокой и короткой, закончилась не так давно. Рядом с нами находилось довольно много людей, страдающих от старого несчастья с современным названием «стресс». «Контузия», «судороги», «отсутствие воли» были более точными, хотя и менее корректными его определениями. Невежды иногда описывали это явление даже как «трусость», возвращаясь назад к тем временам, когда в британских вооруженных силах было очень много глупых споров о самом понятии «стресс». Стоит напомнить, что стрессы со всеми ужасами, которые они заставляют испытывать благородного, храброго человека, были тогда такой же реальностью, как и сегодня.

Странное поведение таких людей на послевоенном флоте проявлялось разными способами, в основном разительным изменением поступков. Тихий прилежный человек становился заядлым спорщиком. Чертовски общительный – замкнутым. Многие так и не смогли это преодолеть, а большинство никогда не подавали виду, что они чем-то отличались от других людей. Были люди, которые после военных волнений находили жизнь скучной. Их мотивация сильно упала, а вместе с ней и нормы личного и профессионального поведения. Это приводило к снижению уровня обучения и воспитания молодых офицеров, карьерам многих из которых так и не суждено было состояться.

Поэтому попасть на корабль с действительно высококлассными офицерами всегда было удачей для молодого мичмана. Кстати, удача сопутствовала мне чаще, чем обычно. Я служил под руководством ряда по-настоящему выдающихся морских офицеров. Все они впоследствии занимали высокие командные посты. Они учили и натаскивали меня, поощряли, а иногда и давали пинка. Без них я бы никогда не смог стать тем, кем я стал. В то время все запросто могло пойти по-другому, особенно для такого неуверенного в себе и свободного от обязательств молодого офицера, каким был я.

Осенью 1951 года я перевелся с «Шеффилда» на «Зодиак», прекрасный эсминец, способный развивать ход в тридцать два узла при любых условиях и вооруженный четырьмя 4,7-дюймовыми пушками и восемью торпедными аппаратами. Он базировался в Портленде, где находился учебный дивизион. Мне было девятнадцать лет, но я по сути все еще оставался школьником. Все отмечали мою незрелость. Вспоминаю, что когда я прибыл на борт, главные старшины выглядели старыми, как Бог, а командир корабля, капитан-лейтенант, выглядел даже несколько старше. Ему было около тридцати семи. Командира звали Джефф Вардл. Он был замечательным человеком, несколько раз смотрел в лицо смерти: его субмарина была потоплена в самом начале войны, и он провел в лагере военнопленных почти всю войну. Оттуда он четыре раза бежал, четыре раза его ловили и в конце концов он оказался в Колдице. Из лагеря Джефф вышел несломленным и с новым ремеслом – стал опытным специалистом по открыванию замков. Он мог за несколько секунд пройти через любую дверь, и никто на «Зодиаке» не волновался о потере ключа.

Старшим помощником командира был двадцатишестилетний лейтенант Ричард Клейтон, редко сходивший на берег, очень ответственно выполнявший свои обязанности, с неизменными двумя стаканами «Драй Сэк» перед обедом. Херес в отличие от старпома мне нравился, хотя к последнему я всегда питал уважение. Он был сыном контр-адмирала. Когда дело касалось работы, обладал тяжелым, жестким нравом. Клейтон действительно заставил меня досконально изучить весь корабль, поручая работу в каждой боевой части.

Через четыре месяца мне присвоили звание младшего лейтенанта, и я получил свою первую золотую нашивку. Это был серьезный прогресс. Задолго до окончания отведенного времени меня допустили к самостоятельному несению вахты на ходовом мостике в море. Я помню, как, находясь на мостике несущегося в ночи корабля и время от времени ощущая удары волн о его корпус, чувствовал сильное волнение от возложенной на меня ответственности за безопасность корабля и его экипажа. Теперь-то я знаю, что командир корабля держал себя в трехсекундной готовности вступить в управление на случай, если бы я сделал что-то неправильно. Но я ощущал себя лично командовавшим этим эсминцем. Это был опьяняющий опыт – мне не было еще и двадцати.

Иногда мне позволяли замещать штурмана. Это мне нравилось больше всего и нравится до сих пор. Двадцатичетырех летний штурман лейтенант Пол Гриннинг, сын замечательного храброго командира эсминца в период второй мировой войны, был моим хорошим другом и наставником. Меня никогда не удивляла их дальнейшая карьера: Клейтон закончил службу адмиралом, сэром Ричардом Клейтоном и главнокомандующим ВМС метрополии; Гриннинг – контр-адмиралом, флагманским офицером королевской яхты. В конечном счете контр-адмирал сэр Пол Гриннинг стал главой королевского хозяйства²⁰.

Мне было жаль оставлять «Зодиак» и идти на берег, как оказалось, почти на два года. План моей подготовки требовал пройти обучение на курсах младшего офицерского состава в Королевском военно-морском колледже в Гринвиче. Курс объединял углубленное изучение некоторых наук с потрясающими правилами военного мышления и письма. Нас учили логическому мышлению и правилам изложения своих мыслей на бумаге. Книги, изданные в то время в Соединенных Штатах и подававшиеся как величайшие достижения в области интеллектуального управления со времен Сунь-Цзы, просто перефразировали руководящие документы штабов Королевских ВМС того времени.

Нам также предложили один предмет для изучения на выбор. Я избрал фортепьяно, уверенный в том, что ничего существенного за отведенные уроки я не достигну, но зато у меня будет свободное время. «Свободные часы» стали моим предметом на выбор, хотя я вряд ли могу отнести его к «выбору». Я также весьма много узнал о гонках борзых на стадионе в Нью Кроссе. Этого не было в учебном плане, но мы должны были получить всестороннее образование, и собачьи гонки в этом отношении не менее полезны, чем посещение ночных клубов Вест Энда.

Атмосфера, созданная среди красивых палладианских зданий колледжа в Гринвиче (одни были спроектированы Иниго Джонсом, другие – сэром Кристофером Уореном), способствовала учебе и, конечно же, была для всех нас источником вдохновения, поддерживая нашу веру в то, что мы были значительно более цивилизованная, образованная и организованная группа, чем когда-либо могли бы стать армейские офицеры. Однако глубокого спокойствия, которое приходит вместе с превосходящим интеллектом и тягой к знаниям, для нас было совсем не достаточно, и мы чувствовали себя обязанными осуществить тщательно спланированный и подготовленный рейд к нашим военным соратникам из Королевской военной академии в Сандхерсте. Это была во всех отношениях успешная операция.

Мы пробрались мимо охраны, проехав на автомобилях вдоль парадной аллеи из гравия, оставляя на ней глубокую колею, и «побелили» несколько статуй генералов. За нами тащились рулоны туалетной бумаги и мы вели себя подобно… младшим лейтенантам на хмельной вечеринке. После этого отошли, оставаясь непойманными. Молодые джентльмены из Сандхерста вряд ли оценили нашу шутку, а начальнику академии совершенно изменило чувство юмора, и он рассказал обо всем капитану нашего колледжа.

Наш капитан, сэр Энтони Маерс был вызывающим уважение спортсменом и несгибаемым командиром-подводником, ставшим впоследствии контр-адмиралом, кавалером креста Виктории, ордена Рыцаря Британской империи и дважды кавалером ордена «За заслуги», известным во флоте как Крэп Маерс. Обеспокоенный не только преследованиями армейских офицеров, но и возможностью выставления большего счета за причиненный ущерб, он выстроил всех нас перед собой и устроил разнос за незрелость, глупость и безответственность, ни словом не упомянув наши реальные достижения. Ведь не так-то просто прорваться через укрепления британской армии и так их унизить.

Крэп тем не менее полностью не утратил чувство юмора и живописно закончил свою лекцию жестом, которого и следовало ожидать от человека, не только удостоенного креста Виктории за дерзкий подводный рейд в гавань Корфу, но и в значительной мере способствовавшего атаке на штаб генерала Роммеля в Северной Африке. «Это было исключительно позорное поведение, – рычал он. – Отлично выполнено!»

Я окончил Гринвич с оценкой «альфа» по курсу штабных дисциплин и со скромной оценкой «гамма с минусом» по академическому курсу. Целый семестр после этого ушел на «технические курсы» в Портсмуте. Это была вторая восьмимесячная часть тяжелой утомительной работы в «школах». Мы изучали предметы, связанные с авиацией, навигацией, торпедным делом и противолодочной войной, артиллерийским делом, электрооборудованием, использованием разнородных сил флота, администрированием и т. п. Во всем этом было два странных упущения: мы не изучали использование двигательных энергетических установок и подводные лодки. Возможно, считалось, что в этом нет необходимости. Два или три предмета пошли у меня довольно хорошо, а остальные – от «умеренно» до «средне». Волнения перед непрекращающимися экзаменами к тому времени уже не было. Они их устраивали, я их сдавал. Казалось, я сдавал их всю жизнь: что будет дальше?

Мне было двадцать один. Руководство желало знать, хочу ли я, молодой лейтенант, попробовать себя на командных должностях во флоте: заняться артиллерийским делом, противолодочным, штурманским, связью, авиацией? Даже такой неизвестной мне вещью, как подводные лодки… «Соглашайтесь, Вудворд!» – говорили мне.

«Я вообще-то не знаю», – типичный для моей карьеры ответ. После этого я получил письмо, в котором предлагалось прибыть для прохождения службы на «Долфине», альма-матер ужасных подводников. Меня «назначили добровольцем» на курсы подготовки подводников. В письме также сообщалось, что если мне эта служба не понравится, то я могу после восемнадцати месяцев подать заявление об уходе, и тогда мне будет позволено уйти в течение трех с половиной лет. Это казалось разумным. В такое же положение попали еще семь или восемь моих сокурсников. Мы, образно выражаясь, оказались в одной лодке.

Так при относительно странных обстоятельствах началась подводная карьера Вудворда. Она закончилось спустя тридцать два года, когда я был в моем собственном понимании все еще «придавленным» человеком. Размышляя о моей службе в последующие годы, прихожу к выводу, что это назначение оказалось очень удачным, хотя и было сделано росчерком пера кадровиков. Ведь на подводной лодке от тебя требуется стать гражданином с Первого Дня. Ты должен повзрослеть очень быстро. Служба подводника не похожа на службу на надводных кораблях, которые, вообще говоря, имеют тенденцию не тонуть, а если все же это случается, то экипажу предоставляется шанс на спасение. На подводных лодках, которые погружаются довольно быстро, заранее предполагается, что вы понимаете и умеете работать на любой материальной части на борту субмарины. От меня, таким образом, требовалось стать не только полуинженером, но и научиться быть по очереди артиллеристом, штурманом, связистом, электромехаником, торпедистом, акустиком до того, как я мог надеяться продвинуться за шесть лет в командный состав. Мне было разрешено по кругу своих обязанностей брать на себя ответственность за самую разнообразную работу, что мне больше всего нравилось.

Постепенно я понял, что такая служба полностью соответствует моему вкусу. Мы учились понимать лабиринты трубопроводов, кабелей, гидравлических, воздушных, фановых систем, электрические и балластные системы, системы управления двигателями, батареями, моторами, насосами, клапанами, торпедной стрельбой и управления кораблем, сигналы тревог. Список бесконечный. В итоге предполагалось, что мы сможем быстро найти в полной темноте любое оборудование и на некоторой материальной части работать в таких условиях.

Последнее проверялось лейтенантом (впоследствии он стал вице-адмиралом) «Табби» Сквайрсом. Это был еще один инструктор, который относился ко мне лучше, чем я того заслуживал. Он встретил меня у носового люка субмарины, где проходил экзамен. Люк был открыт, внутри была кромешная тьма. «Спуститесь и восстановите работу всего электрооборудования», – сказал он.

Я нерешительно спустился вниз. Внутренний голос подсказывал мне, что решение следует искать в кормовой части моторного отсека, в так называемом «преобразователе». Ничего сложного: найти его, «включить» (на морском жаргоне «врубить») выключатель и работа электрооборудования будет восстановлена. Однако я не был уверен в себе, когда спускался в темноту, и, врубив в порядке эксперимента нужный выключатель и заставив его искриться, отскочил назад. Это был опасный и глупый поступок. «Табби» наклонился, погасил дугу раньше, чем все начало плавиться, и испытующе ждал. Я предпринял новую попытку и сильно толкнул выключатель, что вызвало еще большую электрическую дугу и повторные быстрые действия «Табби». Последовала вторая выжидательная пауза. Наконец он врубил выключатель вместо меня и, когда стало светло, достаточно любезно сказал: «Хорошо, я принимаю экзамен за то, что вы знаете, какой рубильник нужно включить, даже если не знаете, как он работает».

Так окончилось четырехмесячное обучение на берегу, и меня направили на мою первую субмарину. Это была 800-тонная подводная лодка «Сэнгвин», базировавшаяся на Мальте в Средиземном море. Я начал службу как офицер-торпедист и примерно через шесть месяцев был назначен штурманом. Это была реальная ответственность, возложенная на меня моим компетентным, приветливым и очень симпатичным командиром Брайаном Бейнхэмом. Он был ростом шесть футов и пять дюймов и весом порядка восемнадцати стоунов²¹ и мог распрямиться, только находясь под рубочным люком, ведущим на мостик.

Мы ходили из одного конца Средиземного моря в другой. В Бейруте один из членов нашего экипажа, теперь адмирал, спросил метрдотеля в очень престижном ночном клубе, сколько стоит исполнительница ганца живота. В ответ услышал с безупречным оксфордском акцентом: «Намного больше верблюдов, чем вы, молодой человек, можете себе позволить». Гибралтар – о котором так много воспоминаний, Триест, Венеция, Неаполь, Ла Специя, Палермо, Алжир, Аннаба – города с их неповторимой и поразительной жизнью. Проживание стоило дешево, поездка по берегу в Катанью стоила два шиллинга, но, простите, десять пенсов за бутылку красного вина и большую тарелку тушеного мяса. А самая замечательная прогулка на побережье могла стоить всего десять шиллингов.

Не могу не упомянуть о жизни в сказочном замке Форт Святого Анджело, построенном на обрыве скалы с видом на Большую гавань, простиравшуюся в 120 футах под ним. Мальтийским рыцарям было чем гордиться. В моей памяти воскресают крутые дороги к верфи, «пронзительные крики, звоны и запахи», которыми известна Мальта, церкви с часами, показывающими разное время для того, чтобы сбить с толку дьявола, и подводная лодка, пахнущая горячим маслом и новой краской.

Через год службы на «Сэнгвине» на лодку прибыл новый командир. Мне повезло еще раз. Это был блестящий, умный и обходительный офицер с тонким чувством юмора, что делало его таким хорошим наставником для молодого офицера. И меня не удивило, что он стал адмиралом, сэром Гордоном Тейтом, и вторым морским лордом.

В конце 1956 года меня послали в Барроу-ин-Фернесс, в качестве наблюдателя за строительством первой субмарины нового класса «Порпойс» и члена комплектующегося экипажа. Это была 2300-тонная, огромная по сравнению с небольшой «Сэнгвин», подводная лодка. После двух лет пребывания на судостроительной верфи мы наконец добрались до моря с еще одним прекрасным командиром Брайаном Хатчингсом, который, несомненно, стал бы адмиралом, если бы рано не ушел в отставку по личным мотивам. В конце концов он вырос до руководителя компании «Джон Льюис», что по большому счету отнюдь не плохо. Я прослужил с ним полтора года, пока его первый лейтенант²² Табби Сквайре не принял должность командира лодки. Это произошло за несколько месяцев до моего ухода.

В 1960 году мне было уже двадцать восемь, но я не имел возможности подумать серьезно о девушках или женитьбе, тем более что Брайан Хатчингс не одобрял женитьбу своих «молодых офицеров». У меня не было больших денег, чтобы тратить их на девушек, особенно после того, как приобрел превосходный «сан-бим» марки III с двигателем 2,25 литра и салоном ралли. Машина без проблем развивала скорость 100 миль в час. Катание на этом роскошном спортивном автомобиле каждый месяц практически «вычищало» мою зарплату, но оказалось сомнительным преимуществом для серьезного ухаживания за мисс Шарлоттой МкМетри. Шарлотте нравилась машина, которая явно была дорогим приобретением, а это, естественно, вызывало сомнения в моей практичности.

Я решил обе проблемы одним махом, преподнеся ей свою любимую машину в качестве свадебного подарка. Рассуждал так: будет почти невозможно найти деньги для другого свадебного подарка. И когда «соглашение» было наконец заключено, ответственность за практические вопросы легла на ее плечи – бремя, которое ей пришлось нести большую часть нашей совместной жизни. Миссис «Чарли» Вудворд в течение недели после возвращения из свадебного путешествия обменяла лихой «санбим» марки III на «мини».

Мы поселились в Госпорте в маленьком георгианском доме, который стоил значительно дешевле «санбима». Это была вторая большая финансовая сделка моего брака. Я привлек в помощь мою тещу, чтобы убедить агента снизить цену дома с 1200 фунтов до 600. Я правильно выбрал доверенное лицо для ведения переговоров. После довольно защищенной жизни кадета и офицера я был невежественен в коммерческих вопросах. Проведенная операция меня удовлетворила, однако мрачная реальность гражданского меркантилизма быстро все расставила на свои места.

– Довольно хорошая цена, не так ли? – спросил я одного из рабочих, который приводил наш дом в порядок.

– С вас взяли за это шестьсот фунтов? – ответил он недоверчиво. – Вас ограбили…

Следующим этапом моей жизни стало самое трудное испытание для подводника – курсы командного офицерского состава «Перископ», известные повсюду как «Перишер»²³. Половину отведенного на учебу времени мы проводили на юге на тренажере плавбазы «Долфин», а половину – на севере, на подводной лодке в море. «Перишер» в то время разрушал карьеру офицеров: двадцать-двадцать пять процентов слушателей не проходили курс и ко времени моего прибытия ни один из них не продвинулся дальше капитан-лейтенанта. Суровый, но необходимый учебный процесс «Перишера» «ломал» некоторых молодых офицеров. Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из нас прошел бы курс, если бы имел физическую возможность увидеть предельные разрешенные границы безопасности – несколько футов и секунды, разделяющие приближающиеся фрегаты и подводную лодку.

На мое счастье, нашим командиром снова был Хатчингс. В круг его обязанностей на ответственной должности Преподавателя будущих командиров входило провести нас через самые суровые испытания. Он должен был раз и навсегда выяснить, кто из нас сможет безошибочно просчитать в своей голове ситуацию, которая разворачивается на поверхности моря над нами, решительно, эффективно и безопасно командовать субмариной. К окончанию курса «Перишер» эта воображаемая картина, мимолетная и эфемерная для некоторых, острая и ясная для других, включала не только обычные рыбацкие лодки, паромы, острова, яхты и т. п., но также содержала основную вводную – пять фрегатов Королевских ВМС, рвущихся к нам на полной скорости с целью испортить нам настроение. С Брайаном не всегда было легко работать. В случае незначительной ошибки он обычно взрывался и начинал говорить возбужденно и напыщенно. Если вы к этому непривычны, то можете сильно расстроиться. Однако если вы совершили действительно серьезную ошибку, он спокойно делал все возможное для того, чтобы помочь выйти из сложившейся ситуации. Он был очень суров, и ему было невозможно повесить «лапшу на уши». Обычно он обращался ко всем нам как к своим «бесполезным офицерам», не стесняясь делать это перед экипажем корабля или совершенно незнакомыми людьми. Главным было помнить то, что он на самом деле так не думал. Не так ли?

В своей основе курс был предназначен для того, чтобы проверить способность выносить стрессы и нагрузки в предельно сложных условиях, что уже способствовало подготовке и удаче. Лично я был хорошо подготовлен, и для меня это не представляло сложностей. Мое обучение на «Перишере» было полностью посвящено реализации возможности персонального, бесценного общения с четырьмя будущими адмиралами. На «Порпойсе» в течение более двух лет меня непосредственно обучал Брайан Хатчингс. Он учил меня быть уверенным в себе и меньше беспокоиться о чувствах других, когда я ясно видел путь вперед. Это, конечно, накладывает определенный отпечаток на психику нормального человека, но на это приходится идти.

Ключ к успеху или причина неудачи подводника частично обусловлены именно этим плюс способностью удержать в уме обстановку, которая разворачивается на поверхности. Для примера (пусть это и не очень хорошая аналогия) – представьте, что вы высунули голову из люка на Пиккадилли, бросаете один быстрый оценивающий взгляд вокруг, быстро спускаетесь назад и пытаетесь вспомнить все, что увидели. Идея состоит в том, чтобы запомнить обстановку и так точно рассчитать момент следующего «выхода на поверхность», чтобы при высовывании вашей головы из люка над ней не оказались колеса «дабл-деккера». Промахи на «Перишере» являются естественным и часто встречающимся явлением. Самое большое беспокойство вызывало то, что ошибки обходятся слишком дорого для людей и оборудования. Первая большая ошибка будет означать конец карьере. Именно это огромное напряжение обычно является причиной неудач несчастного слушателя «Перишера».

Я наряду с четырьмя другими офицерами через это прошел и по возвращении на плавбазу был вызван, как и полагалось, преподавателем. «Юный Вудворд, – сказал он, верный признак, что сказано будет совсем не то, что имеется в виду, – вопреки моим ожиданиям, вы сумели все пройти». После трех лет нашего знакомства я знал, что на это лучше не реагировать. Он продолжал: «Вообще-то вы все выполнили весьма хорошо. Я предоставляю вам право первого выбора из имеющихся вакансий на должность командира. Куда бы вы желали пойти служить?»

Я невозмутимо ответил ему: «Предпочел бы управлять «Дредноутом». Это была первая британская субмарина с ядерной установкой водоизмещением 3500 тонн. Она стала гордостью подводной флотилии, еще будучи не спущенной на воду. Субмарина находилась в нескольких световых годах от пределов досягаемости таких лейтенантов, как я. Такое явное нахальство дало ему подходящий материал для рассказа веселой истории в штабе адмирала, придуманной им по возвращении на юг. Тем временем он устроил мое назначение командиром «Таэрлесса», которое состоялось 19 декабря 1960 года. Эта подводная лодка была совсем не такой, как «Дредноут», но для меня она стала самой лучшей субмариной в мире. Первый день пребывания в должности командира корабля без преувеличения является самым светлым днем в жизни любого офицера Королевских ВМС.

«Таэрлесс» была хорошо отработанной и модернизированной субмариной класса «Т» времен второй мировой войны. Она была известна как «обтекаемая Т-лодка» или «юркая «Т». Мы вместе с капелланом официально вводили ее в строй 25 апреля 1961 года. Я обратился к экипажу корабля, прибегнув к благословению Всевышнего «этого корабля и всех тех, кто служит на нем». Мы произносили слова из Псалма 107 для тех, «которые ходят под водой и делают свое дело в открытых морях». Затем я предложил экипажу помолиться, повторяя гаэльское благословение 1589 года…

– Кого вы боитесь, видя, что Бог-Отец с вами?

– Мы ничего не боимся.

– Кого вы боитесь, видя, что Бог-Сын с вами?

– Мы ничего не боимся.

– Кого вы боитесь, видя, что Святой Дух с вами?

– Мы ничего не боимся.

Капеллан произнес молитву сэра Фрэнсиса Дрейка, которая содержит слова, сказанные им перед выходом на встречу с Армадой: «Сохрани нас от опасностей моря и от жестокости врага; да будем мы охраной для нашей наиболее милосердной, доброй Владычицы королевы Елизаветы и ее доминионов». Затем все мы спели «Отче наш всемогущий, спаси», гимн моряка, и я формально вступил в должность командира подводной лодки первой линии с экипажем примерно шестьдесят человек. Всего шесть дней назад мне исполнилось двадцать девять, я был лейтенантом с выслугой шесть лет. Этот день стал знаменательным для меня. Я вспоминаю длинный путь, пройденный маленьким неизвестным «воином», который когда-то, в 1946 году, сидел на своем чемодане в переполненном поезде, пытаясь найти дорогу к Итон Холлу. Но служба в ВМС заключается в том, что ты продвигаешься все выше и выше по служебной лестнице до тех пор, пока не свалишься с очередной ее ступеньки.

Год командования «Таэрлессом» у родных берегов был полон хорошими событиями и прошел в славной компании. Можно выделить один важный эпизод, произошедший однажды по возвращении после длинного и трудного дня инспектирования моего корабля. Мой командир эскадры стоял на мостике и беспристрастно смотрел вокруг. В то время как я пессимистично размышлял о том, как мы сработали, его продолговатое лицо с острыми очертаниями было невозмутимо. Маршрут подхода к плавбазе, пришвартованной в бухте Ротсей в Клайд Вик, проходит через акваторию, часто заполненную приближающимися к финишной линии яхтами, на которых, без сомнения, много важных местных персон. Более всего они обеспокоены тем, как «подрезать» своих противников, а не тем, чтобы уступить дорогу рабочему классу. Чтобы ошвартоваться вовремя, я должен был прокладывать свой курс между лидеров, приводя в бешенство рулевых яхт класса «дракон». В итоге лодка пересекла финишную линию, находясь между двумя лидирующими яхтами. Я нервно осмотрелся вокруг – мой комэск спокойно улыбался. Убежденный рыбак, он воспринимал всех яхтсменов как неизбежную неприятность и финиш третьим на подводной лодке в гонке яхт класса «дракон» в Клайд Вик его очень порадовал. Инспекция прошла успешно.

В начале 1962 года я оставил «Таэрлесс» и провел шесть прекрасных месяцев на противолодочном фрегате «Фалмут», базировавшемся в Лондондерри. Затем на целый год возвратился в военно-морской колледж в Гринвиче, чтобы пройти подготовку по ядерному реактору. Это был очень специальный курс, предназначенный прежде всего для офицеров инженерного профиля. Теперь, будучи уже капитан-лейтенантом – две широкие и узкая полоски на рукаве, я столкнулся с самой трудной работой, которую когда-либо выполнял. Этой работе не помогала даже самая мерзкая за последние несколько лет зима. Последний из больших смогов случился в ноябре. Чтобы добраться до работы пешком требовалось тридцать минут, а ехать на машине – сорок пять. В феврале выпал снег, пролежавший шесть недель, и я ходил на лыжах в парке Гринвича. В нашем доме мы собрали все электрические камины на мансарду, чтобы исключить замерзание водяной системы. Как раз в эту холодину и родилась наша дочь Тесса.

Математика началась там, где я ее оставил более десяти лет назад, равно как и все другие предметы, необходимые для понимания теории процессов, проходящих в ядерных реакторах и их устройствах. Два часа на выполнение домашнего задания выкраивались в основном ночью. Мы изучали все, начиная от химии воды и до теории относительности Эйнштейна в трехмерной алгебре. Кроме того, в последнем, третьем, семестре у нас был курсовой проект по разработке реактора. Я сдал работу с огромным облегчением за три недели до истечения срока. Несколько дней спустя меня спросили, могу ли я быть так любезен ответить на вторую половину вопроса.

Экзамен у меня приняли, и я продолжил учебу на пятимесячных противолодочных курсах. Потом меня временно назначили командиром «Грэмпеса» (на период завершения работ на «Вэлианте» в Барроу-ин-Фернессе). Я стал старшим помощником капитана 2 ранга Питера Герберта, еще одного знаменитого человека, закончившего службу как адмирал сэр Питер Герберт, кавалер орденов Бани и Британской империи.

«Вэлиант» водоизмещением 3500 тонн была первой британской атомной торпедной подводной лодкой, известной как «флотская субмарина». На лодке был установлен водяной реактор высокого давления, который обеспечивал ей такую скорость, которую я никогда прежде под водой не испытывал. Ее длина составляла 282 фута, несколько больше, чем у «Дредноута», ширина – 32 фута. Лодка имела три палубы, кроме верхней, и управлялась подобно огромному, очень медленному самолету без иллюминаторов с экипажем в 100 человек. Она базировалась в Клайде.

Мы ввели ее в состав флота и провели целый ряд испытаний оборудования, что всегда требуется от головного корабля в своем классе. Последним из таких испытаний, проведенных до моего ухода с лодки, был переход в подводном положении от Шотландии до Сингапура. Моя служба на «Вэлианте» закончилось в 1967 году с присвоением мне звания капитана 2 ранга. Это важно, поскольку при выдвижении на высшие должности на это обращается большее внимание, нежели на сдачу экзаменов или выслугу лет. Ты получаешь золотой шнурок на козырек фуражки и становишься такой себе «начальствующей фуражкой», которая видна всем.

После этого мне дали самую желанную для всех моряков работу – преподавателя на «Перишере». Моя подготовка к педагогической деятельности заняла одну неделю, которую я провел с действующим преподавателем капитаном 2 ранга Сэмом Фри. Это была, возможно, самая трудная неделя бывшего «перишера». Однажды, когда фрегаты разворачивались для повторного прохода над нами, мы по-быстрому обедали, находясь на перископной глубине. Сэм спокойно сказал, даже не глядя в перископ: «Они развернулись».

– Откуда ты знаешь? – спросил я, зная, что все пять фрегатов находятся по крайней мере в шести милях от нас.

Я не мог понять, как он узнал, что они повернули. Но самое странное было в том, что и он не мог этого объяснить. Я осторожно расспрашивал его, но напрасно. Он понятия не имел, как он это узнал. Просто знал и все. Это серьезно угнетало меня. Как перенять опыт человека, «работающего» на шестом чувстве? Чему же я мог научиться от мистика в темно-синей форме?

Трюк с фрегатами был только началом. Сэм также мог сообщить, не глядя на секундомер, когда прошла минута времени с точностью до секунды. Он не прекращал говорить, пока делал заметки. Я задавал себе вопрос, почему работа преподавателя была такой желанной. В преподавателе слушатель видит человека, который исправит ошибки и спасет его. если что-то пойдет не так, ведь в конечном счете за все отвечает преподаватель. Теперь же ответственность будет полностью лежать на мне.

Первые несколько месяцев были очень нервозными. В течение первого курса я сбросил полтора стоуна веса, пока заново изучал все, что знал как «перишер». Только после этого я смог должным образом сконцентрироваться на учебном процессе. Я преподавал математические принципы расчета времени и правила безопасного управления подводной лодкой. Особое значение придавал развитию сообразительности и наблюдательности. Например, субмарине требуется целая минута времени на погружение с перископной глубины на безопасную глубину, то есть значительно глубже, чем осадка приближающегося надводного корабля. «Перишеру» требовалось выполнить это с запасом всего в десять секунд. Таким образом, преподавателю остается приблизительно пять секунд для того, чтобы при необходимости исправить его ошибку, которую он совершил в «борьбе с противником» – фрегатом, который с грохотом проносится над вашей головой.

Иногда, слушая нарастающий шум приближающихся винтов, я, затаив дыхание, наблюдаю за показаниями глубиномера, считаю секунды, беспокоясь о фрегатах на обоих флангах и о том, удастся ли найти время, чтобы подвсплыть для быстрого взгляда на судно-цель за кораблями охранения до того момента, как один из фрегатов нас «переедет». «Заполнить быструю. Восемьдесят футов… Продуть быструю… Быстрая продута, кингстон быстрой закрыт… Снять давление с быстрой» – рев вырывающегося на свободу сжатого воздуха. «Быстрая вентилирована, вентиль быстрой закрыт…» Последовательность действий, команд и докладов об их исполнении. При этом необходимо сохранить в голове ясную надводную обстановку, а время работает против тебя. Для совсем не многих это небеса под водой. Для большинства – самое тяжелое испытание, а для некоторых – просто кошмар. Чтобы стать действительно хорошо подготовленным офицером, все это должно нравиться.

И наконец после месяцев целенаправленного любопытства я открыл для себя то, что определялось, по выражению Сэма Фри, инстинктивно: «Они развернулись». Просидев целую вечность в том же месте, что и он, надеясь на божественное вдохновение, я натолкнулся на разгадку. Она заключалась в изменении тона сигналов гидроакустических станций фрегатов, которые прослушиваются по громкоговорителю в центральном посту субмарины. Это акустическое явление, известное как «эффект Доплера», вы ощущаете каждый день в изменяющемся тоне работающей сирены проезжающей мимо машины скорой медпомощи. И как только я идентифицировал это как источник шестого чувства Сэма, мне удалось использовать некоторые довольно простые математические методы вместе с несложным электронным оборудованием для выполнения основной работы, что позволило получать удивительную, ранее недоступную нам информацию.

Это только один пример из жизни подводника. Используя все свои чувства, ты должен следить за всем, что происходит вокруг тебя: как внутри лодки так и вне ее. Звук остановившегося насоса, отметка на индикаторе, переключение клапана, шипение сжатого воздуха, треск разрушающейся трубы. Способность быстро реагировать на ключевую информацию дает дополнительные решающие секунды, так необходимые для принятия правильного решения в случае потенциальной опасности. Шум моря за пределами субмарины обманчив. В этом шуме кто-то пытается скрыться, сознательно маскируясь под шумы естественных обитателей моря, которых огромное множество. Мы даем собственные жаргонные названия для многих странных шумов: «жареная рыба», «плач младенца», «щелканье креветок», «военная рыба» и много других. Это может быть и веселый свист морских свинок, и позывной крик самца-кита или касатки. Среди этой какофонии вы слушаете вашего врага: корабль или субмарину, а иногда и самолет. У каждого из них своя «мелодия».

Убить или быть убитым – здесь не место для беспечных. Даже винт безобидного судна говорит о многом. Сколько судно имеет гребных винтов. Сколько лопастей у каждого гребного винта. С какой скоростью они вращаются. В большинстве случаев этого бывает достаточно, чтобы судить о типе судна, его курсе и скорости. Вам остается определить дальность до цели, и «решение на стрельбу» для уничтожения врага готово.

Подобно моим предшественникам, мне приходилось «заваливать» примерно одного из пяти «перишеров». Я очень не любил это делать, и меня удивляло, что при сообщении такого рода новостей они обычно улыбались. Какое-то мгновение они были рады, что все наконец закончилось. Они были не в состоянии воспринимать любую информацию. Они не только не могли справиться с заданиями в течение последних нескольких дней, но у них появились первые симптомы реального постоянного стресса. Разумеется, я не мог допустить, чтобы такие офицеры прошли в командование.

К тому времени в составе сил постоянной готовности мы имели три атомные субмарины: «Дредноут», «Вэлиант» и «Уорспайт». После двух лет службы в качестве преподавателя и шести месяцев усовершенствования игры в гольф на курсах объединенных штабов видов вооруженных сил меня назначили командиром «Уорспайта». Лодка носила имя прославленного линейного корабля первой и второй мировых войн, бывшего флагманского корабля адмирала Каннингэма в бою у мыса Матапан. Этот корабль закончил свой путь на мели в бухточке Пруссия около мыса Лендс Энд.

Я прибыл на новый «Уорспайт» в начале декабря 1969 года. Для меня это было хорошее время. Я уже приобрел опыт командования подводной лодкой и больше никто не обвинял меня в незрелости. Я был настоящим капитаном 2 ранга Вудвордом, который прошел через жернова флотской службы и был не хуже других подготовлен выполнять свою работу.

Первая неделя моего командования стала тяжелой почти для всех на борту. В понедельник, во время обеда я спустился вниз, в старшинскую кают-компанию, чтобы встретиться в неформальной обстановке со старшинами за полпинтой пива. Прежде, чем покинуть центральный пост я приказал первому лейтенанту Джеймсу Лейборну: «После сеанса связи на перископной глубине погружайтесь на глубину 400 футов с дифферентом десять градусов. Затем скоростью пятнадцать узлов следуйте в точку выполнения следующего упражнения».

Внизу в кают-компании мы беседовали со стаканами в руках. Через несколько минут дифферент на нос начал увеличиваться, что для меня не было неожиданностью. Все замолчали… Я увидел чрезвычайно взволнованные лица людей. Минуту спустя мы выровняли дифферент, и беседа медленно, очень медленно возобновилась. К своему ужасу, я отметил, что даже самые бывалые люди теряют самообладание от обычного изменения глубины. Похоже, что они прошли через неосознанный, всеохватывающий страх подводника, когда внутренний голос говорит: «Корпус лодки разрушится примерно на глубине 1500 футов и если при скорости пятнадцать узлов нырять с дифферентом десять градусов на нос и ничего не предпринимать, то через шесть минут свет потухнет уже навсегда».

Понятно, что этим людям, костяку моей команды, такая назойливая мысль приходила на ум слишком часто. Дифферент до тридцати градусов должен быть для лодки достаточно «нормальным». И если эта лодка готовится к войне, то скорость следует увеличивать. Моя новая субмарина была небоеспособной. Я был очень удручен.

Спокойно допив свой стакан, я возвратился в центральный пост, чтобы сообщить об увиденном первому лейтенанту.

– О-о, – сказал он, – разве Вы не знали?

– Чего я не знал? – спросил я.

А дело было в том, что «Уорспайт» двенадцать месяцев назад столкнулся с айсбергом, маневрируя на предельных углах, и дважды сильно повредил надстройку своей рубки («плавник»). Лодка благополучно вернулась домой, но многие из команды этого не вынесли. Двадцать четыре члена экипажа оставили подводную службу по собственному желанию. По-видимому, с того дня, чтобы сохранить остальных, лодка в обычных условиях никогда так энергично не маневрировала.

Но у меня на этот счет было иное, отличное от бывшего командира, мнение. Я решил «побросать» лодку, осуществляя маневрирование, известное на флоте как «раскачивание». Я предупредил каждого о том, что буду делать. Как только они привыкли к этому, я начал «качать» лодку без предупреждения. Днем и ночью и так всю неделю. Должен заметить, что мне самому это не очень нравилось. В пятницу я снова решил выпить по стакану пива со старшинами в их кают-компании. Как только я оставил центральный пост, мы с Джеймсом запустили свои секундомеры. Я сказал ему: «Ровно через семь с четвертью минут выходите на скорость двадцать узлов, положите дифферент тридцать градусов на нос и сделайте побольше шума, как будто бы у вас проблемы в центральном посту». Через семь с половиной минут никто не обратил на это внимания. Никто даже не пролил свое пиво.

В условиях такого психологического напряжения выигрываются или проигрываются сражения. Печально, но эти испытания нам стоили еще одного члена экипажа, который попросился в тот уикэнд уйти. Но это пошло на пользу оставшимся девяносто семи. Годы спустя оказалось, что проблемы были у еще одного подводника. Я совершенно случайно обнаружил, что человек, которого я знал как тихого, довольно сосредоточенного парня, раньше таким не был. Когда-то он был веселым, шумным и коммуникабельным человеком. Я иногда задавался вопросом, сколько лет своей жизни он провел в тихом ужасе. Печально, что его не заметили в напряженной жизни «Уорспайта», полной происшествий и волнений во время плаваний в Северной Атлантике и Средиземном море. В течение следующих восемнадцати месяцев в компании замечательных людей я узнал много интересного и получил почти такое же удовлетворение, какое я испытывал, будучи преподавателем.

В 1972 году я был отозван на берег и с противоречивыми чувствами отправился в Королевский колледж оборонных исследований на площади Белгрейв. Ежедневно я совершал поездки из Сурбитона, где мы недавно купили дом, к вокзалу Виктория и шел пешком в колледж, где вместе с четырьмя другими офицерами в моем звании выполнял различную административную работу и одновременно неофициально посещал лекции. У меня сложилось плохое впечатление о работе, на которой я оказался и которая включала в себе все лакейские задания за исключением разве что подметания полов. Мне нужно было быть вежливым с бригадирами, которые были невежливыми со мной, и заботиться о незначительных потребностях любого слушателя, который думал, что у него может быть проблема. Мне приходилось быть одновременно «мистером «сделай это» и «туристическим гидом фирмы Кука». Я даже провел на своем ломаном французском экскурсию для высокопоставленного иностранного студента и его жены на катере по Темзе от Вестминстера до Гринвича.

Все это было не то, ради чего я пошел служить в ВМС. Не понравилось мне и то, что с меня немного попытались сбить спесь. Моя жена прояснила мне ситуацию, решительно заявив, что несколько месяцев покорности пошли бы мне на пользу, поскольку я стал слишком самодоволен. Для меня это было слабым утешением, так как на этой ступени моей карьеры после командования новейшей действующей британской ядерной субмариной я не привык, чтобы со мой спорили или меня критиковали. Я даже не привык, чтобы меня перебивали! Поэтому я вовсе не был признателен Шарлотте за ее слова.

Как жаль, что имея в то время возможность заняться многими хорошими делами, я не воспользовался представившейся возможностью, поскольку был в дурном расположении духа. Но это продолжалось только один год вместо двух по плану. Совершенно неожиданно мне стало известно, что меня включили в списки на продвижение в капитаны 1 ранга, и если я не сделаю чего-нибудь абсолютно непростительного, то через шесть месяцев буду иметь четвертую нашивку.

После этого я воспринимал колледж более положительно и начал думать о том, чем бы я как капитан 1 ранга мог заняться в течение восьми или девяти лет, пока буду в «списках капитанов 1 ранга». Эта историческая фраза зародилась задолго до Нельсона. Вы со временем продвигаетесь по списку вверх, время идет, и в конечном счете вы достигаете вершины, чтобы стать адмиралом или уволиться. Тогда мне было сорок, я был так же молод, как и любой другой капитан 1 ранга и, казалось, действительно мог бы продвинуться на вершину служебной лестницы, даже если ступеньки будут скользкими. В конце моего пребывания в колледже мой босс в заключительной характеристике высказал в мой адрес несколько добрых замечаний, но в заключение ужалил – он охарактеризовал меня как имеющего «…очень сильный характер». Под этим, я уверен, он подразумевал то, что я постоянно обо всем спорил и однозначно давал понять, что не люблю эту свою работу так же, как и он.

Глава 3
Вторжение Аргентины

Я думаю, что из всех воинских званий в вооруженных силах звание капитан наиболее романтично. Оно вызывает в воображении образы морских головорезов и сорвиголов. Это звание вдохновляет морской фольклор, где стерта грань между фактом и вымыслом, между морскими разбойниками и королевскими офицерами, пиратами и авантюристами. Имена некоторых из них – Блай²⁴, Кук²⁵, Ахаб²⁶, Кидд²⁷, Морган²⁸ и Хорнблауэр²⁹ – стали легендой.

Д. Ф. Вудворд, если позволите мне некоторое литературное преувеличение, присоединился к ним летом 1972 года капитаном 1 ранга Королевских ВМС и был этим весьма горд. В то время я еще не занял место на капитанском мостике большого военного корабля и не начал командовать. Вместо этого я купил новый зонтик, совершенно новый портфель в ежедневно в 7.40, как и четыре миллиона жителей лондонских пригородов, следовал по маршруту Сурбитон – вокзал Ватерлоо.

Каждый день я поднимался на пятый этаж главного здания Министерства обороны в Уайтхолле. Больше не было морских пейзажей, среди которых я так долго жил, больших шотландских озер, западных островов, открытого моря и неба. Вместо этого из окна моего офиса была видна часть массивной гранитной статуи Богини Плодородия, которая охраняет северный вход в здание. Довольно странный символ у двери Министерства обороны, но было бы слишком дорого его демонтировать после того, как Министерство торговли переехало из здания, которое досталось нам.

От офицеров, которым присвоено звание капитан 1 ранга, в современных Королевских ВМС обычно требуют «убедительного прохождения службы». Общее правило таково: вам в течение следующих восьми-девяти лет будет предложено четыре или пять должностей, после чего вы или станете контр-адмиралом, или вас формально поблагодарят за службу и обойдутся без ваших услуг. Последнее известно как «выпадание из верхней части списка капитанов 1 ранга» и для большинства является плохой новостью. Получив звание капитана 1 ранга, вы должны немедленно встретиться с офицером, который руководит всеми назначениями на должности капитанов 1 ранга. У вас спросят, желаете ли вы специализироваться в сфере политики или военных операций, в вопросах приобретения вооружения и техники или работы с личным составом, а возможно, вы хотите стать атташе. Могут даже, как я однажды слышал, предложить уволиться, поскольку они произвели в капитаны 1 рангов больше людей, чем намеревались.

Я относился к этому вопросу довольно просто: я мог бы заняться подводным делом, применяя там свой практический опыт; мог бы командовать надводным кораблем или сосредоточиться на работе в Министерстве обороны, предпочтительно в области политики. Во-первых, для того, чтобы понять, как работает штаб; во-вторых, применить на практике свои знания. Любая другая комбинация ограничила бы мое дальнейшее продвижения в военно-морском флоте.

Сначала я работал в управлении военно-морского планирования в Уайтхолле. Меня назначили помощником начальника управления по боевому применению. Эта должность предполагала много работы с Военным советом ВМС³⁰. Назначение я встретил с некоторым волнением, представляя себя втянутым в водоворот канцелярщины и бюрократического мусора – сущего проклятья для боевого офицера, привыкшего к управлению атомными субмаринами. Я также боялся, что не будет веселой кают-компании, обществом которой я наслаждался в период всей моей предыдущей карьеры; самодисциплины, которая была для меня и таких, как я, образом жизни. Я представлял себе унылые и запущенные казенные помещения с их обитателями, говорящими на каком-то непонятном и чужом жаргоне. Впервые за долгое время я был бы чужим, неважно капитаном 1 ранга или нет.

Конец моего первого гипнотического рабочего дня тоже не прибавил уверенности. Когда мы вместе с полковником Королевских ВВС вышли из здания, я пожелал ему «доброго вечера» и приготовился прогуляться пешком через Хангерфордский мост назад к станции Ватерлоу. Это ошеломило полковника.

– Дружище, не нужно ходить Хангерфордским мостом, – сказал он, – этот мост известен как мост для младших чинов. Мы, офицеры, ходим по Вестминстерскому мосту.

Недооценка социального статуса мостов была не единственной моей ошибкой в течение первой недели работы в Министерстве. Вопреки моим взглядам на государственных служащих, основанным на законах, которым меня еще в юности обучал сам Паркинсон, я нашел, что люди в управлении были необычайно эрудированы, общительны и хотели мне помочь в адаптации к новой службе. Мы занимались широким кругом очень интересных задач: от брифинга Первого морского лорда по дискуссионным внутренним проблемам ВМС до подготовки официальных документов для Военного совета ВМС практически по всем вопросам, начиная с характера морских десантных операций и заканчивая потребностью в новом истребителе на новое столетие. Стратегия, тактика, закупка военно-морских систем и кораблей. Личный состав, обучение, тенденции в развитии стран мира и Альянса. Какой флот потребуется Британии в 2010 году? Как продолжительна будет следующая война? С кем мы будем воевать? Что представляет собой британская морская политика?

Мои новые служебные обязанности касались всего спектра политики Королевских ВМС. Одним из моих первых поручений было задание помощника начальника штаба ВМС, контр-адмирала Генри Лича, впоследствии ставшего Первым морским лордом: «Напишите мне, пожалуйста, на одном листе бумаги все задачи и функции Королевских военно-морских сил, к следующей среде». Это было темой целого ряда книг, написанных за последние годы Мэхеном, Барнеттом и Кейблом, но в то же время это было и хорошим трехдневным упражнением для человека с узким кругозором подводника, пришедшего в незнакомые коридоры Министерства обороны.

Еще одна поставленная нами задача состояла в выработке обоснованного взгляда руководства Королевских ВМС на то, сможет ли Британия защитить географически отдаленную колонию в Южной Атлантике, известную как Фолклендские острова. Шел 1973 год, и уже тогда мы рассматривали возможность реализации угрозы аргентинского правительства захватить силой то, что они называли своими «Мальвинами». Нам казалось, что правительство Ее Величества будет бессильным что-либо предпринять для того, чтобы их остановить. Мы не могли разместить достаточно большие силы непосредственно на островах и не смогли бы доставить туда подкрепление за то время, которым будем располагать. Тщательное изучение неизбежно приводило к единственному заключению: невозможно. Странно, но вопрос об освобождении островов от аргентинцев, если они их оккупируют, никогда не поднимался.

В дополнение ко всему этому я должен был изучить штабной язык. Без этого невозможно выжить в Министерстве обороны. Мне следовало выучить «профессиональные фразы», которыми оперирует начальник управления морского штаба: «форма и содержание», «клин», «дифференцированные ответные действия», «военные годы», «сокращение», «боевая подготовка», «задачи сил», «ядерная достаточность» и тысячу других. Они выражали глобальные понятия, которыми оперировало Министерство обороны. Мне на их усвоение потребовалось около года. Но без этого словаря шансы достигнуть определенного положения в высшем командовании незначительны.

Заканчивался 1973 год. В стране назревали политические изменения, и наше управление это остро ощущало.

Зимняя забастовка шахтеров, как и предполагало большинство букмекеров, привела к поражению Эдварда Хита и приходу к власти лейбористов на всеобщих выборах в феврале 1974 года. Для нас это означало новый оборонный анализ³¹ с масштабными сокращениями в первую очередь бюджета Министерства обороны. Главной нашей задачей и основными нашими усилиями стало путем преувеличения мрачных последствий этих сокращений избежать намечаемого урезывания военного финансирования.

К счастью для нас, новый премьер-министр Гарольд Вильсон не собирался возвращать Дениса Хили в Министерство обороны, которым он руководил с 1964 до 1970 года. Вместо этого он назначил его канцлером³², что все мы сочли очень полезным. Хили был настроен сократить расходы на оборону, но, будучи разумным человеком на таком ответственном посту и имея огромный опыт работы в вооруженных силах, он всегда был готов выслушать и скорректировать свои взгляды перед лицом упрямых фактов. Он был очень похож на госпожу Тэтчер, хотя я сомневаюсь, что им обоим понравится такое сравнение.

Когда Хили спорил, он подкреплял свои доводы знаниями, приобретенными в результате множества ошибок, совершенных в течение своего предыдущего пребывания в Министерстве. Теперь этот опыт пошел ему на пользу. В отличие от господина Нотта в 1981 году он понял, что сокращения не могли состояться за одну ночь, а потому и не пытался их реализовать. Система «Поларис» с ее относительно высокой политической и финансовой значимостью была явной проблемой. Хили это хорошо понимал. Ему было ясно, что она должна быть сохранена. В противоположность Хили Гарольд Вильсон принял свою обычную роль фокусника – удовлетворить всех. Помню, после прослушивания его выступления на тему «Полариса» накануне всеобщих выборов я был твердо уверен, что он хотел бы сохранить «Поларис». Однако обсуждая его программу с моим знакомым – противником «Полариса» – выяснилось, что тому казалось, что Вильсон достаточно ясно дал всем понять, что «Поларис» должен быть снят с повестки дня. Всё это, конечно же, не могло быть основополагающими принципами, на которых должны основываться документы морского штаба независимо от того, отстаивать «Поларис» или нет.

Быть или не быть «Поларису»? Не думаю, чтобы кто-то из нас это знал. Во всяком случае я не знал, но был уверен в одном: господин Вильсон никому не позволит знать, о чем он на самом деле думает, и он знал, что необходимо делать. Было совершенно ясно, что «Поларис» должен развиваться, а вся сложность состояла в том, чтобы люди, ратующие за ядерное разоружение, голосовали за лейбористов. Никто не сомневается, что они оба, Вильсон и его приемник Джеймс Каллаган, достигли этих целей.

В ходе оборонного анализа, сразу после занятия Вильсоном своего поста, моей задачей было составить краткую сводку Первому морскому лорду адмиралу сэру Майклу Поллоку о том, как развиваются события, что предпринимают два других вида вооруженных сил, чтобы за счет военно-морских сил избежать сокращения расходов. Заместитель сэра Майкла, заместитель начальника Главного морского штаба, тогда вице-адмирал сэр Теренс Люин, отслеживал большую часть моей работы в этом направлении. Восемь лет спустя они оба проявляли намного больше живого интереса к тому, что я должен был сказать. Сэр Майкл потому, что его сын был старшим пилотом 846 эскадрильи «джунглей», совершавшей ночные боевые вылеты на вертолетах «Си Кинг 4» с «Гермеса» для доставки спецназа на Фолклендские острова; Сэр Теренс потому, что к 1982 г. он стал начальником штаба обороны, тем человеком, от которого Кабинет Министров требовал профессионального военного совета.

Летом 1974 года я возвратился к службе в подводные силы и переехал с семьей еще раз на север, в Фаслейн на Клайде. Я стал теперь начальником учебного центра подводников со штатом примерно из 100 человек, которые помогали мне в подготовке экипажей вновь построенных или вышедших из ремонта подводных лодок.

Представленная в таком виде задача звучит достаточно просто. Но процесс подготовки субмарины и ее экипажа для включения в состав полностью боеготовых кораблей – это всесторонний и обычно изнурительный процесс как для экипажа, так и для тех, кто его готовит. Моя работа состояла в том, чтобы установить стандарты безопасности и требования к уровню боевой подготовки, затем подготовить людей в соответствии с этими стандартами и наконец проверить, что они действительно отвечают этим стандартам. Я, таким образом, стал одновременно инспектором с вытянутым лицом и улыбающимся полезным наставником, который больше поддерживал, нежели заставлял. Это была полностью новая организация и я не получал благодарностей от моих подопечных. Возможно, я недостаточно улыбался и слишком часто рубил с плеча. Всегда трудно найти и удержать правильное соотношение между такими двумя линиями поведения. И если говорить откровенно, то я сначала «рублю», а потом улыбаюсь, если на это останется время.

Я оставил эту работу в 1976 года для того, чтобы принять командование первым моим надводным кораблем – эсминцем УРО проекта 42 «Шеффилд». Оно, как оказалось, не принесло мне большого удовольствия. Корабль принес мне много трудностей и разочарований. «Шеффилд» был первым небольшим кораблем нового класса эсминцев противовоздушной обороны, весьма подходящим для решения возложенных на него задач. В соответствии с планом в течение шести месяцев после моего прибытия корабль должен был выполнить обширную программу заводских испытаний. Мне следовало провести отработку корабля для включения его в состав действующих сил флота до конца 1977 года.

«Шеффилд». Фото 1980 г.

Но этого не произошло. Сложная новая компьютерная программа управления оружием, поступившая на корабль за неделю до моего прибытия, «зависала» каждые четыре минуты. Хорошо, что не было войны. Мы могли использовать артустановки, систему «Си Дарт» или даже гидролокатор отдельно, но заставить их работать одновременно было невозможно. Новая компьютерная программа была настолько плохой, что я решил возвратиться к старой, ранее отвергнутой, версии и попытаться улучшить ее. «К сожалению, сэр, боюсь, мы не сохранили копию»… И не в последний раз я раздраженно стонал на «Шеффилде».

Мы стали в сухой док на восемь недель, но новые проблемы продлили этот срок до четырех месяцев и включили полную очистку пескоструйкой и окраску подводной части корпуса корабля. Ко всему этому «Шеффилд» должен был сопровождать королевскую яхту на параде кораблей флота на Спидхеде возле Портсмута – чрезвычайно редкая церемония в честь празднования серебряного юбилея Ее Величества. Это была большая честь для корабля и 250 членов его экипажа. Передо мной стояла трудная задача. Если за два оставшихся месяца дела пойдут хорошо, то мы будем готовы вовремя. Но учитывая последние события на корабле, я очень боялся поломки на параде на глазах всего мира. Поэтому с огромным нежеланием я попросил, чтобы «Шеффилд» отставили. Что и было сделано. Позже, только из упрямства, корабль доказывал мое заблуждение каждые двадцать четыре часа, показывая мне, что отработка идет нормально и в срок.

Однако наши осенние испытания принесли дополнительные неприятности. Рули и стабилизаторы были слишком шумными, а в ходе испытательных артиллерийских стрельб по берегу у мыса Рат ряд поломок оборудования заставил меня усомниться в том, что артустановка вообще будет стрелять, когда в этом возникнет необходимость. Такое положение не радовало, ведь мы могли оказаться в ситуации, когда само наше выживание будет зависеть от того, сможет ли она стрелять. Нам пришлось заменить зубчатые передачи первой ступени в двигателях. Это была титаническая работа. Котлы не кипели. Испарители не испаряли. Дизель-генераторы «ушли на каникулы». Установки для очистки сточных вод не очищали. Даже белая краска на переборках становилась желтой практически на глазах. Из 406 дней командования «Шеффилдом» я провел в море только девяносто шесть. И ни в один из этих дней «Шеффилд» не находился в состоянии полной боевой готовности.

Я старался сделать с кораблем всё возможное, чтобы довести его до нужного состояния и ввести в строй. При этом испытывал большое удовлетворение от работы с его отличным экипажем. Однако корабль серьезно разочаровал меня во многих отношениях. В то же время он достаточно хорошо подтвердил одну истину – несмотря на громадные инвестиции в современные автоматизированные системы, в конечном счете все зависело от людей, которые ими управляли. Навыки и опыт, как и хорошее руководство, являются главным условием качественного выполнения любых задач.

К январю 1978 года «Шеффилд» был наконец готов к своему следующему жизненному этапу, но я должен был передать корабль новому командиру, которому предстояло командовать им в течение следующих восемнадцати месяцев. Мое время истекло, и я возвратился в Лондон для того, чтобы еще раз присоединиться к жителям лондонской пригородной зоны. На этот раз в должности начальника управления военно-морского планирования, моего старого управления в Министерстве обороны, находящегося прямо над гранитной грудью монумента. На самом деле это назначение чуть не состоялось. Контр-адмирал Джон Филдхауз, командующий флотилией подводных лодок, хотел, чтобы я был его начальником штаба. Он был уверен в том, что это большая честь, от которой едва ли можно отказаться.

Когда он спросил меня об этом, я ответил ему:

– Сэр, я бы не хотел.

– Почему нет?

– Я никогда не вызывался добровольцем служить на подводных лодках и не являюсь им сейчас, – сказал я, предполагая, что он уже знает о моей работе в управлении планирования и сможет почувствовать юмор в таком ответе человека, который провел лучшие пятнадцать лет службы в подводном флоте.

Однако вскоре выяснилось, что он не знал о моем назначении и посчитал такой ответ совсем не смешным. Высказал он это весьма недвусмысленно, положив начало таким профессиональным отношениям между нами, которые никак и никогда нельзя было назвать комфортными. Однако, оглядываясь назад, могу утверждать, что они не принесли никому из нас большого вреда.

Итак, заняв место главы самого престижного управления морского штаба, я руководил работой помощников начальника управления: по боевому применению; по НАТО (вел наши отношения с Альянсом); по перспективной военно-морской политике (планировал на тридцать лет вперед); по «Поларису» (вел все морские и ядерные дела) и по корабельному составу (руководил всеми исследованиями, которые касались стоимости, объемов, возможностей и ресурсов, направленных на создание флота). Я разрабатывал вопросы, отражающие политику и стратегию военно-морского флота на ближайшие годы, для рассмотрения их Военным советом ВМС, который их тщательно исследует, исправит и в конечном счете одобрит. Работа начальника управления планирования была престижной – каждый четвертый становился первым морским лордом. И как следствие, это был очень желанный пост для честолюбцев. Для меня было большой честью исполнять эту должность в течение трех лет, дольше чем любой другой начальник управления за последние пятьдесят лет.

Моим первым начальником был адмирал сэр Теренс Люин, Первый морской лорд с 1977 по 1979 год. Я вступил в должность в начале лета 1978 года, и мы вместе наблюдали последние месяцы жизни правительства лейбористов. Менее чем через год они ушли, и мы с большим интересом ожидали, кого госпожа Тэтчер назовет своим министром обороны. Это назначение в значительной степени определило бы напряженность нашего предстоящего периода самоанализа. Министром обороны был назван старый выпускник Итона Фрэнсис Пим, высококвалифицированный, бодрый политический деятель, отличившийся на войне как офицер кавалерии, который, занимая должность до перетасовки в Кабинете Министров, зарекомендовал себя, возможно, слишком большим другом военных.

В 1979 году сэр Теренс завершил свое пребывание в должности Первого морского лорда и передал дела более строгому адмиралу сэру Генри Личу, который уже в двадцать лет управлял одной из пушек на линейном корабле «Дюк оф Йорк» той ночью 26 декабря 1943 года у норвежского мыса Норд-Кап, когда был разбит и потоплен 31000-тонный немецкий линейный крейсер «Шарнхорст». Сэр Генри был сыном капитана 1 ранга, женился на дочери прославленного командира времен второй мировой войны, адмирала сэра Генри МкКола. Он служил артиллерийским офицером и командовал фрегатами и эсминцами. Перед тем, как занять этот высокий пост, он прошел должности начальника управления планирования и командовал флотом. Его кредо было простым: все, что хорошо для военно-морских сил – хорошо для Великобритании. Он был потрясающим начальником и одним из лучших Первых морских лордов за всю историю страны. Если он и был недостаточно хитер с политическими деятелями, то его за это не стоит критиковать. Зато он настойчиво защищал интересы ВМС и обладал большим обаянием и невозмутимостью в критической ситуации.

Без сомнения, наиболее серьезной проблемой, возникшей в это время перед командующими всех видов вооруженных сил, была новая система стратегического вооружения «Трайдент». По сравнению с ней система «Поларис» напоминала рыночный фейерверк. «Трайдент» вызывала большой накал страстей в палате общин всякий раз, когда ее там обсуждали. Она, как любой большой проект, не была дешевой. Вопрос как всегда стоял так: стоит ли этот проект таких денег в сравнении с другими обычными и ядерными, системами? Это была и остается потрясающе эффективная система, средство сдерживания самого сильного противника в мире. Развернутая на подводной лодке, неуязвимая для любого упреждающего удара, она несет до 128 независимо наводящихся на цели боеголовок.

В 1979 году расстановка политических сил была ясной. Майкл Фут, лидер кампании за ядерное разоружение и член лейбористской партии, как и большинство его коллег, выступал против покупки этой совершенной системы. Однако г-жа Тэтчер и ее новый министр обороны, банкир в очках и адвокат, господин Джон Нотт, были глубоко убеждены в необходимости проекта и поддержали его. Но для нас основным был вопрос: из чьего бюджета будут заплачены деньги за «Трайдент»? «Не из нашего!» – кричали бы руководители армии. «Конечно, не из нашего!» – визжали бы ВВС. И военно-морским силам, на вооружение которых поступит эта ракетная система, пришлось бы за нее платить. Разве что для финансирования «Трайдента» в оборонном бюджете будет предусмотрена специальная статья.

Для меня, если бы кто-нибудь спросил мнение простого начальника управления морского штаба, все было ясно. Но если бы политические деятели спросили меня о моей поддержке «Трайдента», я бы постарался выглядеть неопределенно… – полезный и недооцененный талант в Министерстве обороны. Я понимал, что заинтересованность военно-морских сил была очевидной, но я бы заявил, что система «Трайдент», подобно «Поларису», является политическим средством воздействия, а не только системой вооружения Моя точка зрения была бы такова: проект как таковой в целом не представляет никакого реального интереса для Королевских ВМС. «Трайдент» – это система национальной обороны, а не требование одного вида вооруженных сил. И если все три вида вооруженных сил выступают против перспективы оплачивать «Трайдент» из своих бюджетов, то министру обороны пришлось бы распределять затраты равномерно или найти дополнительные средства для проекта. Такой была бы моя официальная точка зрения. Но такая уклончивая, даже нечестная, тактика не была принята в расчет, и в 1981 году «Трайдент» был включен в бюджет военно-морских сил, за счет чего сокращения нашего финансирования были вдвое больше, чем в сухопутных войсках, и в семь раз больше, чем в Королевских ВВС.

Тот период был эмоциональным во многих отношениях. В результате зачастую очень язвительных споров военно-морской министр Кит Спид потерял свой пост, как и Кристофер Мехью в 1966 году за решение постепенно сокращать большие авианосцы. Формальные дебаты по вопросам обороны, которые должны были проходить в течение двух дней в палате общин, открылись 19 мая 1981 года. Г-н Спид быстро изложил свое основополагающее мнение о том, что принятые решения «нанесут серьезный вред эффективности Королевских ВМС». Он выразил чрезвычайное беспокойство тем, что оборонный анализ может оказать продолжительное разрушительное воздействие на надводные силы флота. В итоге требование оппозиции о сокращении расходов на оборону и пересмотре проекта «Трайдент» было отвергнуто 313 голосами против 232.

Но через пять недель Джон Нотт выступил перед палатой и зачитал свое заявление по вопросам обороны. Он предлагал не сохранять авианосец «Гермес» и, возможно, «Инвинсибл»; постепенно сокращать десантные силы; избавиться от девяти эсминцев и фрегатов; сократить от 8000 до 10000 человек личного состава – примерно 15 процентов рабочих и служащих; закрыть военно-морскую верфь в Чатеме, месторасположения нашего самого большого комплекса переоборудования атомных субмарин; значительно сократить работы на Портсмутской базе. И все это параллельно с дальнейшим сокращением сил берегового базирования, учреждений, складов и хранилищ топлива.

Я завершил свое пребывание в должности начальника управления планирования за несколько дней до дебатов в парламенте, однако разделял тревогу и недоверие, поселившиеся тогда в военно-морских кругах. Такие огромные изменения за короткое время не выполнить. К этому прибавлялась продажа авианосцев – «Гермеса» в Индию, а «Инвинсибла» в Австралию. Это означало досрочный вывод из боевого состава 12000-тонных десантных вертолетоносцев «Феарлесса» и «Интрепида» и двух десантных кораблей типа «Сэр Галахад» или «Сэр Тристрам». Дополнительные сокращения фрегатов, эскадренных миноносцев, обслуживающего персонала и средств обеспечения обуславливали то, что мощь Королевских ВМС долгое время будет оставаться на самом низком уровне. Невозможно описать, насколько расстроенными все мы были.

Мы приводили самые веские аргументы, но их не услышали. Эти доводы, какими бы разумны они ни были, вне всякого сомнения, были неудобны. Джон Нотт обладал холодным сердцем профессионального банкира, что не компенсировалось холодным разумом военного историка и еще меньше знаниями ВМС. Его военные познания ограничивались опытом лейтенанта стрелков гуркхов³³, в двадцатилетием возрасте. С тех пор прошло двадцать пять лет. Это было заметно. Единственными, кто бы его поддержал, были алмиранте Хорхе Аная и его коллеги. Но с ними не советовались.

С моим отъездом из министерства я получил официальное письмо, в котором значилось: «Я уполномочен сообщить Вам, что Ее Величество Королева благосклонно утвердила присвоение Вам звания контр-адмирала с 7 июля 1981 года и Ваше назначение командующим флотилией подводных лодок…». Мне предстояло сменить моего старого наставника Табби Сквайрса, но это уже не был подходящий случай для напоминания о том, что я не доброволец для службы на субмаринах.

Однако в самих лучших традициях ВМС или, возможно, по неизвестной мне веской причине мое назначение в течение нескольких недель было изменено. Я был переназначен командующим первой флотилии и стал, таким образом, одним из трёх плавающих адмиралов Королевских ВМС. Мне было сорок девять.

Моя новая штаб-квартира находилась в Портсмутской базе, на красивой Георгианской террасе. Офисы располагались на первом этаже, а этажом выше мне предоставили уютную квартиру с двумя спальнями. По пятницам вечером я совершал поездки назад в Сурбитон.

Я командовал одной из трех надводных флотилий ВМС, которая состояла из двадцати двух эсминцев и фрегатов. В качестве флагманского корабля необходимо было выбрать один из двух 8000-тонных эсминцев УРО класса «каунти» – «Энтрим» или «Глэморган». Я остановился на последнем. Его сильное вооружение включало ЗРК «Си Слаг» и «Си Кэт», спаренные 4,5-дюймовые артустановки и четыре пусковые установки «Экзосет». Кораблем командовал мой старый друг Майк Барро. Мы поступили на службу в ВМС в один и тот же день. Он стал одним из двух старших капитанов у кадетов в Дартмуте. Майк был родом из Гемпшира и являлся ветераном среди командиров кораблей Королевских ВМС. Он был отличным яхтсменом. Его отец тоже рапсе командовал кораблем.

Новая моя работа заключалась в принятии таких мер, благодаря которым корабли флотилии во всех отношениях соответствовали бы требованиям, предъявляемым к кораблям первой линии. Это обуславливало много перемещений с корабля на корабль (а они могли находиться где угодно) и раздачу кому кнута, кому пряника в зависимости от обстоятельств. От меня требовалось подготовиться к выполнению обязанностей командующего оперативным соединением, состав которого мог изменяться от двух фрегатов и танкера до полноценного соединения разнородных сил с авианосцем и полным набором сил поддержки. Наши задачи могли простираться от патрулирования в Аравийском морс до участия в третьей мировой войне в любом уголке земного шара. Это была очень захватывающая перспектива.

В море я вышел в конце лета на несколько дней. Только в ноябре я планировал провести один месяц на «Глэморгане» в Средиземном морс. Там предстояло провести учения с участием флотов Греции, Франции, США, Омана по мерс того, как мы будем совершать переход в Персидский залив, чтобы присоединиться к учению «Армилла патрол».

Я вместе со своим штабом прилетел в Италию, на историческую базу Неаполь, и прибыл на «Глэморган». Мы пошли на юг, затем на восток к Египту и далее прошли Суэцким каналом (для меня это было впервые). Там я увидел известного фокусника, который из множества своих одежд доставал дюжины однодневных цыплят, но никогда ни от одного из них не было слышно писка до тех пор, пока они не появлялись в его руке или у вашего уха. Он собирал с экипажа за представление 80 фунтов, но цыплят не отдавал.

Мы повернули на восток и на север по заливу Акаба для короткого официального визита в Иорданию, затем пошли вниз по Красному морю, проводя учения с французами в районе Джибути. После этого мы легли на курс в направлении пакистанского Карачи, находящегося в нескольких сотнях миль на северо-восток, для встречи с авианосной ударной группой США в Аравийском море. Сердцем авианосной ударной группы США был их ударный авианосец «Корал Си». Он имел на борту примерно восемьдесят самолетов, что было более чем в два раза больше, чем на корабле типа «Гермес». Авианосец представлял собою плавающие воздушные силы под командованием контр-адмирала Тома Брауна, и я должен сказать, что его деятельность в регионе имела значительно большие последствия, чем моя.

В то время ситуация в Персидском заливе была очень изменчива: американских заложников все еще удерживали на Ближнем Востоке, кровопролитная война между Ираном и Ираком продолжалась. Адмирал Браун был занят вполне реальными проблемами; он был готов к любым неприятностям. Однако адмирал согласился поработать с нами в течение двух – трех дней и был достаточно любезен, позволив мне спланировать и провести последние два двадцатичетырёхчасовых учения.

Для меня были ясны задачи, которые нам предстояло отработать. Ударная группа США со всем своим охранением и самолетами, находилась в открытом море. Их задача состояла в перехвате моих сил, которые прорывались через охранение авианосца с целью его «уничтожения» раньше, чем мы «уничтожим» их. Адмирал Браун таким замыслом был вполне удовлетворен. Он мог обнаружить надводный корабль противника на удалении более двухсот миль, спокойно за ним следить и нанести по нему удар на удобном для себя удалении любым из его шести ударных самолетов-ракетоносцев. И это был только первый рубеж его обороны. По любым современным военным стандартам он был почти неприступен.

У меня были «Глэморган» и три фрегата плюс три судна Королевского вспомогательного флота: два танкера и корабль снабжения. Все фрегаты были противолодочными кораблями и не могли причинить серьезного вреда авианосцу, разве что протаранить его. Только «Глэморган» с его четырьмя ракетами «Экзосет» (дальность стрельбы двадцать миль) мог нанести реальный ущерб «Корал Си», и адмирал Браун знал это. Таким образом, мой флагманский корабль был единственной угрозой для него и единственной реальной его целью.

Мы должны были начать не ранее чем в 12.00 пополудни и с удаления не менее двести миль от американского авианосца. Он располагался в центре обширного пространства чистой синей воды, под ясными синими небесами. Реальная видимость – 250 миль. Адмирал Браун был в центре хорошо защищенной исключительной зоны, а у меня не было даже преимущества местной облачности, уже не говоря о тумане, дожде или сильном волнении. Никакого прикрытия. Никакого места для укрытия. И никакой собственной авиационной поддержки…

Я приказал моим кораблям разделиться и занять позиции по окружности радиусом двести миль от авианосца к 12.00 и затем так быстро, как только возможно, его атаковать (своего рода морская атака легкой бригады с разных направлений). Все было бы хорошо, если бы за три четверти часа до момента, когда мы должны были начать, не появился американский истребитель, обнаруживший нас и поспешивший домой сообщить боссу: он нашел то, что искал. Наше место и курс известны! Мы не могли «сбить его» – учение еще не начались! Мы могли проиграть учение еще до его начала. Оставалось ждать американского воздушного удара по «Глэморгану» сразу после того, как только они смогут его нанести.

Несмотря на это мы должны продолжать действовать, и нам ничего не осталось, как сделать наш лучший выстрел. Это вынудило меня изменить курс в восточном направлении и идти с максимально возможной скоростью по дуге радиусом двести миль в противоположном направлении. Через три часа мы услышали, как американские ударные самолеты направились в район, находящийся приблизительно в ста милях западнее нас. Они ничего там не обнаружили и улетели обратно. Однако в течение дня они один за другим нашли все мои корабли, кроме одного, – «Глэморгана», а он был единственным кораблем, который обязательно нужно было остановить, поскольку только он был способен потопить авианосец.

Наконец американцы «нанесли удар» по моему последнему фрегату. Когда же солнце село за Аравийским морем и наступила ночь, «Глэморган» повернул в двухсотмильную зону. Сумерки сменились полной темнотой, и я приказал включить на корабле все огни и все возможные фонари, которые только можно было найти. Мы намеривались создать видимость круизного лайнера. С мостика мы выглядели подобно плывущей новогодней елке.

Мы неслись в напряженной ночи по направлению к американскому «Корал Си», все время слушая международные радиочастоты. Естественно, что в конце концов один из командиров американских эсминцев по радио попросил нас идентифицировать себя. Мой доморощенный пародист Питер Селлерс, уже проинструктированный заранее, ответил с самым лучшим индийским акцентом, на который он был способен: «Я лайнер «Равалпинди», следую из Бомбея в порт Дубаи. Спокойной ночи и удачи!» Это звучало как пожелание главного официанта из индийского ресторана в Сурбитоне. Американцы, проводившие «ограниченную войну», обязаны были поверить и позволить нам пройти дальше. Быстро летело время до тех пор, пока мы с нашей ракетной системой «Экзосет», нацеленной на авианосец, не оказались ровно в одиннадцати милях от него. Они все еще продолжали считать наши огни огнями «Равалпинди», идущего по своим безобидным делам.

Однако постепенно их начали одолевать сомнения. Признаки замешательства стали заметными, когда охранение авианосца слишком взволновалось и два больших эсминца «открыли огонь» друг по другу над нашими головами. Мы слышали по радио только их великолепную ругань. В это время один из моих офицеров спокойно вызвал авианосец, чтобы обрушить на Тома Брауна ужасную новость – мы готовы отправить его корабль на дно Индийского океана, и он уже ничего не может предпринять. «Мы произвели пуски четырех «Экзосет» двадцать секунд назад», – добавил офицер. Ракетам до «попадания» в авианосец оставалось лететь примерно 45 секунд. Это составляло приблизительно половину того времени, которое оставалось у «Шеффилда» шесть месяцев спустя.

У «Корал Си» не оставалось времени на постановку ЛОЦ. Американцы, как и мы, знали, что авианосец был уже небоеспособен. Они потеряли такой «критически важный» для их миссии корабль вместе с воздушными силами на нем.

Понятно, все мы ликовали, хотя и были немного смущены. Мы понимали, что Том Браун серьезно озабочен проблемами реального мира, а наше специфическое положение беззаботных «цыплят» было обусловлено той бесспорной уверенностью, что при любых обстоятельствах нас фактически никто топить не собирался. Анализ этих событий очень скоро позволил восстановить ощущение реальности и проанализировать тот полезный опыт, который мы приобрели. Это было важное учение. Из него я извлек два жизненно важных урока. Первый – не увлекаться только одной стороной действий, так как при этом рискуешь пренебречь другой. Второй – в ограниченной войне, при идеальной погоде, под покровом темноты один довольно старый эсминец, крейсер или иной корабль способен сблизиться на удаление одиннадцати миль от современного ударного авианосца, находящегося в боевом охранении. Мы это сделали, сблизившись с ним вплотную с удаления более чем двести миль и при наличии над нами самолетов ДРЛО³⁴, а также армады ударных самолетов, действующих против нас. Мы доказали, что это возможно сделать.

Мораль состоит в том, что если в таких условиях вы будете командовать ударной группой – будьте предусмотрительны: в условиях плохой погоды вас могут победить. Это особенно верно, когда вам противостоит решительный противник, готовый потерять несколько кораблей ради уничтожения вашего авианосца. Противник таким будет всегда, поскольку на авианосце находятся все ваши воздушные силы. С потерей авианосца вся военная кампания будет, вероятно, завершена. Через шесть месяцев мне пришлось столкнуться с подобной ситуацией, но в тот раз война была реальной. Благодаря этим нескольким часам учений с «Корал Си» у меня сложилось ясное представление о том, как нужно действовать.

Второе учение с американцами было также неожиданным по своей концепции. Я написал сценарий для локальной ограниченной войны между двумя относительно малыми государствами, каждое из которых поддерживалось одной из сверхдержав: СССР или США. Идея состояла в демонстрации того, что два государства могут сами довести войну до конца без вмешательства сверхдержав. Вспомните, это было во времена «холодной войны», когда президент Рейган только приступил к восстановлению американской военной мощи. Я должен снова констатировать: мои американские друзья не относились к этому серьезно и быстро расширяли вопросы до такой постановки: «Давайте начнём войну на уровне третьей мировой».

Понятно, что на этот раз они уничтожили «Глэморган» в начале учения. Это было справедливо. Без сомнения, мы по-прежнему были для Тома Брауна наименьшей проблемой. Я же по какой-то странной, почти предопределенной, причине очень старался выяснить, как использовать «исключительные зоны боевых действий» в своих интересах. Это касалось тонкостей Правил ведения боевых действий³⁵ (ПВБД) при переходе с мирного на военное время. Почти все, что я понял и чему научился за те сорок восемь часов, через шесть месяцев оказало решающее влияние на мои действия на войне в Южной Атлантике. У меня сформировалось ясное представление о некоторых трудностях обороны авианосца, я узнал преимущества и недостатки исключительных зон, а также то, как важно тщательно изучить детали ваших ПВБД – ведь они составлены совместно политическими деятелями и военными. Именно эти знания понадобились мне следующей весной.

Я часто размышлял об этой удивительной для меня удаче. Когда я приобретал тот опыт, то никогда не думал, что буду когда-либо его использовать. Одно правило укрепилось в моем сознании – если враг окружает вас, двигаясь по краю исключительной зоны боевых действий, ни в коем случае не позволяйте ему продолжать это делать. Нельзя позволять ему выбирать, где и когда подойти к вам только потому, что он находится в нескольких милях за пределами зоны.

После завершения учений мы направились к берегу в сторону Омана, где капитану 1 ранга Майку Барро крупно не повезло. При выходе из бухты Бандар Джиссах он коснулся винтами подводной скалы. В Королевском флоте это расценивается как серьезное происшествие, которое впоследствии может рассматриваться в военном трибунале с обвинением в халатности или даже преступной халатности. Если факт будет доказан, это может стать концом карьеры.

В нашем случае скала не была нанесена на карту, но судебное расследование должно будет установить все факты происшествия и виновность капитана 1 ранга Барро или его штурмана капитан-лейтенанта Инскипа. Тем временем, как и планировалось, я полетел домой. У меня было тяжело на сердце, что я оставляю их в таком состоянии. Водолазы «Глэморгана» выровняли лопасти его винтов, так как поблизости не было доступного сухого дока, и корабль начал переход домой для надлежащего ремонта. Ограниченный скоростью в двенадцать узлов для исключения повреждений главного редуктора, эсминец шел малым ходом с расчетом прибыть до Рождества. Но угроза трибунала висела над головой Майка в течение нескольких месяцев до тех пор, пока главнокомандующий ВМС в конце концов решил не начинать процесс.

Президент Аргентины Л. Гальтиери во время визита на Мальвинские острова, 22 апреля 1982 г. Справа – командир 10-й мотопехотной бригады бригадный генерал О. Хофре

Пока Майк прилагал усилия привести мой флагманский корабль назад в Портсмут, я возвратился в свой офис, чтобы завершить отчет о своих действиях. Через несколько дней после моего возвращения я прочитал в газете с небольшим интересом, что генерал Леопольдо Гальтиери стал президентом Аргентины. Однако газета не написала о его заявлении (под бурные националистические аплодисменты) о том, что 1982 год будет «годом Мальвин». Также не упоминалось, что усердный и слегка зловещий адмирал Хорхе Аная согласился поддерживать новый режим только в случае, если генерал возьмет на себя обязательство забрать обратно острова у британцев. Они намеревались совершить этот coup de main³⁶ в период между июлем и октябрем по причинам, все еще неизвестным мне в деталях. Вероятно, они считали, что к этому времени британский флот будет ослаблен уходом домой на слом нашего единственного на далеком юге патрульного корабля «Эндьюранс», а начинать операцию по выдворению Аргентины с ее «законных» территорий большими силами зимой Королевские ВМС не будут. К тому же имелись все основания полагать, что к этому времени у нас совсем не останется боеспособных авианосцев, поскольку и «Гермес», и «Инвинсибл» становились жертвами сокращений оборонных расходов г-на Джона Нотта. Гальтиери и Аная полагали, что ситуация теперь была простой: британские авианосцы не обеспечат авиационное прикрытие, без которого не будет никаких британских надводных кораблей. Отсутствие надводных кораблей означает отсутствие британского десанта, а без десанта освободить острова невозможно. Их рассуждения были безупречными. Выбор времени? Он был решающим фактором.

Но все это пока мало меня касалось. Я отвечал за действия на более низком уровне и с началом нового года планировал большие учения, которые проводятся уже много лет, под названием «Спрингтрейн». Учения проводились в конце зимы, в марте и апреле, с большим количеством кораблей одновременно. К ним привлекались главным образом эсминцы и фрегаты, хотя иногда и субмарины (в качестве «сил обозначения противника») и даже авианосец. Эти силы идут вниз к Гибралтару, где погода намного лучше, нет льдов и мрака английской и шотландской зимы, и там окончательно отрабатываются для действий в составе флота. Приблизительно двадцать-двадцать пять кораблей участвуют в «Спрингтрейн». Планом предусматривается недельная стоянка в Гибралтаре. Между командами кораблей проводятся соревнования по футболу, кросс на вершину скалы Гибралтар³⁷ и другие состязания, повышающие моральный дух моряков Ее Величества. Кульминацией всего этого является захватывающий концерт ансамбля королевских морских пехотинцев в Верхних Пещерах. Этого традиционного представления все ждут с нетерпением.

Мы вышли в поход в середине марта и проводили наши учения на переходе в Средиземное море, отрабатывая в течение 10 дней вопросы противовоздушной и противолодочной обороны, борьбы с надводным и подводным противником. В ходе учения экипажи становились слаженными, машины прирабатывались, компьютерные системы и системы оружия использовались более эффективно, а стрельбы выполнялись более метко, и люди действовали более слаженно. Все это способствовало нашей подготовке к учениям более высокого уровня – «Тэктикел Эксерсайсиз» в Атлантике после «недельного отдыха».

Для проведения этих учений мы «нарезаем» в Восточной Атлантике обширные районы и выдвигаем в них большие группы кораблей, моделируя боевую обстановку, максимально приближенную к реальной. Каждый аспект имитируемой войны имеет важную роль, люди обучаются работе в составе единой ударной группы кораблей максимального состава с использованием всех сложных систем связи. Личный состав должен быть также подготовлен к работе с подводными лодками и самолетами, а это чрезвычайно сложно, занимает много времени и сил. Требования к уровню подготовки высоки – ошибки на войне стоят очень дорого, и мы предпочитаем устранять их в ходе таких учений.

Моим флагманским кораблем в ходе «Спрингтрейн 1982» был «Энтрим», эсминец УРО, однотипный «Глэморгану». Изменение было обусловлено предстоящим прибытием главнокомандующего ВМС адмирала сэра Джона Филдхауза, бывшего подводника, который, как вы помните, не всегда разделял мое чувство юмора. Он избрал в качестве своего флагманского корабля «Глэморган». Я же с момента выхода из Гибралтара должен был руководить действиями сил с борта «Энтрима», которым командовал капитана 1 ранга Брайян Янг.

Наш последний воскресный вечер на Скале был волшебным. В Верхних Пещерах алые, синие и золотые цвета униформ в сочетании с патриотической музыкой напоминали те времена, когда Британия действительно правила морями. Я не особо радею о традициях, но это мероприятие было очень волнующим и полезным, особенно с точки зрения грядущих событий. Те несколько дней в Гибралтаре символизировали лучшие страницы мирной жизни флота.

Наступил хмурый рассвет понедельника. Пока мы шли по коротким крутым волнам для выполнения упражнений на восток и на запад от Скалы, дул левантер – противный, порывистый восточный ветер со сплошным серым дождем. Иногда удивляешься, как можно быть изолированным на корабле при наличии в твоем распоряжении массы современных средств связи. И тем не менее в ходе учения я понятия не имел, что Аргентина мобилизовала свои войска для вторжения на Фолклендские острова и что два ее фрегата – «Драммонд» и «Гранвилл» – шли к Южной Георгии, где лейтенант Королевской морской пехоты Кейт Милз со своими двадцатью двумя человеками уже «находился в окопах». «Эндьюранс» был готов убрать аргентинских сборщиков металлолома, которые безрассудно решили поднять флаг своей страны на британской земле. Я знал, что ситуация в Южной Атлантике неблагоприятна и что, как это уже случалось, аргентинцы угрожают высадиться на Фолклендских островах. Вспомогательному судну королевских ВМС «Форт Остин» 26 марта было приказано выйти на юг. Оценивая прошедшие события, можно сказать, что это было первой реакцией британцев и первым ходом, непосредственно касающимся моего командования.

В то утро мы были заняты, выводя все участвующие в «Спрингтрейн» корабли для выполнения запланированных задач. Я получил короткий выговор от главнокомандующего за «разрешение опасного маневрирования в проливах». Это означало, что адмирал Филдхауз полагал, что мой план выхода из базы находился приблизительно на том же уровне, что и его оценка моего чувства юмора. В то время это казалось важным. Подводные лодки «Спартак» и «Оракул» были отозваны со «Спрингтрейн», но во второй половине дня им приказали возвратиться в Гибралтар. Боевые торпеды были перегружены с «Оракула» на «Спартан» и последний был готов к выходу в море. В семь часов вечера я прилетел на «Глэморган» для обсуждения дел с главнокомандующим. Он проинформировал меня об ухудшающейся ситуации в Южной Атлантике, и мы согласовали вариант продолжения учений. Главком коснулся возможности назначения более опытного «трехзвездного» вице-адмирала на должность командующего оперативным соединением, которому могла быть поставлена задача следовать на юг. Однако, как мне потом сказали, при назначении командующего оперативным соединением для Южной Атлантики, Филдхауз твердо отстаивал позицию, что командующим должен оставаться я. Его слова должны были держать «меня на цыпочках», возможно, для того, чтобы проверить мое чувство юмора.

Я возвратился на «Энтрим» в 21.30 и собрал свой штаб для подготовки распоряжения по срочной проверке оперативной готовности. Эта стандартная процедура использовалась командующими флотилиями для очень срочной проверки готовности кораблей к действиям в необычных условиях. Я сказал, что от нас требуется подготовить пять или шесть кораблей для похода на юг в готовности к фактическому выполнению боевых задач в условиях реальной войны. Легенда была такова: они направляются на Дальний Восток вокруг мыса Доброй Надежды с выходом из района Гибралтара 1 апреля. Первый сигнал был отправлен в 23.00. Он требовал от всех кораблей, участвующих в «Спрингтрейне», доложить о полной готовности к войне.

В 06.30 следующего утра, вскоре после рассвета, адмирал Филдхауз прибыл в Гибралтар, оттуда немедленно вылетел назад в Великобританию. Мы продолжали выполнение наших упражнений и эсминец «Шеффилд», который присоединился к нам после трехмесячного дежурства в Заливе и был самым отработанным кораблем, поразил свою ракету-мишень первой же ракетой ЗРК «Си Дарт».

Сообщения о политической ситуации продолжили поступать на борт «Энтрима», но они не были настолько острыми и не передавали всю ту тревогу, которая охватила палату общин, Министерство обороны и непосредственно премьер-министра. На Фолклендских островах «Эндьюрансу» было приказано оставить королевских морских пехотинцев на Южной Георгии и максимальным ходом идти назад к Порт-Стэнли, где вторжение аргентинцев казалось наиболее вероятным. Об этом доложили министру обороны. Основной упор делался на то, что оборона Фолклендских островов была «невозможна» по многим очевидным причинам. Мы не могли вовремя туда добраться, не было аэродрома для посадки современных реактивных самолетов, их заправки, пополнения боеприпасами, технического обеспечения и ремонта. Ситуации не способствовал и тот факт, что получатель этой информации Джон Нотт занимался продажей оставшихся двух боеспособных авианосцев.

Официальное видение ситуации начальниками штабов основывалось на документе, который рассматривался последний раз в 1974 году, когда я был только назначен помощником начальника управления военно-морского планирования. Этот документ был недавно подтвержден. В нем говорилось, что оборона островов при отражении аргентинского вторжения невозможна. Освобождение островов тоже не представлялось реальным. В то время мы располагали примерно двумя дюжинами палубных самолетов «Си Харриер» – одноместных «истребителей» с очень ограниченными возможностями, способными осуществить перехват только в светлое время суток. Все они находились в составе 800 морской эскадрильи и на доработке в отдельном небольшом подразделении под названием «Подразделение интенсивных летных испытаний» под командованием Шарки Варда. Представлялось, что они не будут иметь шансов в достижении приемлемой ситуации в воздухе против противостоящих им 200 самолетов наземного базирования. А поэтому тезис «принимайте за свершившийся факт» должен быть заключением и рабочей гипотезой этого документа. Но история имеет тенденцию быть во власти людей, а не бумаги. В 1982 г. Первым морским лордом был человек, у которого военно-морское искусство было в крови. Он первым увидел, что военно-морские силы еще способны решать ответственные задачи. Конечно, защищать острова было поздно, но их можно было освободить путем проведения десантной операции, которая была не только желательной, но и необходимой. Имя этого человека – сэр Генри Лич.

В ту среду поздно вечером он в военной форме вошел в фойе палаты общин в поисках министра обороны. На полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей, это не произвело впечатления, и он попросил адмирала присесть и подождать. В конце концов должностное лицо из секретариата, увидев профессионального главу Королевских ВМС, сидящего в ожидании подобно какому-нибудь торговцу, пригласил его в свой офис на виски с содовой, пока его служащие найдут Джона Нотта. В итоге того нашли на совещании у премьер-министра.

Как только госпожа Тэтчер узнала, что сэр Генри Лич здесь, она немедленно послала за ним с просьбой подняться в ее офис на совещание, которое уже продолжалось несколько часов. Адмирал убедил ее, что в случае необходимости Королевские ВМС могли бы провести крупномасштабную операцию с целью освобождения Фолклендских островов. Он заверил ее, что мог бы вытеснить аргентинский флот из нейтральных вод, выдержать атаки двухсот ударных самолетов аргентинских ВВС, высадить на берег достаточные силы и поддерживать их довольно долго для того, чтобы нанести поражение любому аргентинскому гарнизону.

Биг Бен над ними давно пробил полночь, когда Маргарет Тэтчер, завершая разговор, сказала:

– Первый морской лорд, чего вы конкретно хотите?

– Премьер-министр, я хотел бы иметь Ваше решение на формирование оперативного соединения, которое, если Вы потребуете, будет готово в любой момент выйти в Южную Атлантику.

– Вы его имеете, – был ее ответ.

Джон Нотт, я это знаю достоверно, побледнел, когда сэр Генри сдержанно поблагодарил ее и, спросив разрешение, ушел в ночь. Я не сомневаюсь, что министр обороны понял: в эту ночь он проиграл больше, чем одну битву Ему стало ясно, что сэр Генри использовал возможность для разоблачения безумных массовых сокращений в Королевских ВМС.

Но я был далеко от всего этого всего. Мы в районе Гибралтара мало слышали о том, что происходило. Мы не представляли возможного масштаба операции – воинственные настроения еще не получили своего развития. Даже на флагманском корабле у нас не было морских карт Фолклендских островов. В последнем комментарии о ходе учений 1 апреля значилось: «…продолжающееся беспокойство о ситуации на Южной Георгии и на Фолклендских островах».

Однако в ночь на пятницу 2 апреля темп событий изменился. Авианосцам «Гермес» и «Инвинсибл» было приказано быть в 4-часовой готовности, как и десантному вертолетоносцу «Феарлесс», фрегатам «Алакрити», «Антилоуп», вспомогательному судну «Ресурс». В 03.00 я получил сигнал от главнокомандующего с кодовым названием для всего того, что последовало позже, – «Операция «Корпорейт». Для всех нас это было официальной отправной точкой.

Задолго до рассвета группа «Энтрима» изменяет курс на соединение с группой «Глэморгана». К рассвету я издал директиву о передаче запасов с кораблей, которым предстояло идти домой, на те, которым было приказано идти на юг. Идущие домой передавали свои запасы вертолетами, плавсредствами, кильватерным и траверзным способами на ходу. Это была фантастическая работа с фугасными снарядами, перемещающимися с корабля на корабль в мешках и корзинах, что было достаточно безопасно, но не соответствовало строгой технике безопасности мирного времени. Каждый понимал необходимость всего этого. Штаб флота в Нортвуде внезапно перешел на новый уровень активности, о котором ранее никто и не мечтал: оборудование, на доставку которого раньше требовались недели, теперь доставлялось быстрее, чем мы могли найти место для его размещения. К 09.35 «Плимуту» приказали доставить со Скалы³⁸ морские карты Фолклендских островов, которые, казалось, прибыли туда каким-то чудом. Работа неистово продолжалась.

В 21.30 того вечера мы получили сигнал от главнокомандующего: «Аргентина вторглась на Фолклендские острова». Мое собственное настроение было неопределенным и я, хотя и был очень занят, все же нашел время записать в дневнике следующее.

1 апреля 1982. Еще один день, новое место. В течение десяти месяцев я был командующим флотилии, и это мне надоело. Слишком много важности: флаги развеваются, лед звенит, вспыхивают языки пламени и пустые разговоры. Все это я ненавижу и предпочел бы участвовать в реальных действиях. Итак, аргентинцы любезно вторглись на Фолклендские острова, и я хотел бы, чтобы мне такая мысль не приходила в голову… Мы выступаем, мне повезло, если «повезло» – правильное слово, быть в Гибралтаре с силами «Спрингтрейна» командующим флотилией, находящимся ближе всех к линии фронта (примерно в 6000 милях от нас), так что я – главный. Это могла быть общая фраза «я иду на фронт, а мной командуют те, кто остались позади». Не слишком плохо. Должен сказать, что штаб флота наконец-то работает хорошо.

В то время я все больше сознавал нашу потребность в точных сведениях об аргентинских ВВС и ВМС. Все, что я знал об их ВМС: они имели надводные, подводные и воздушные силы. Их флот был существенным. Помимо авианосца с ударными самолетами, был крейсер «Генерал Бельграно», два эсминца проекта 42, шесть кораблей-носителей противокорабельных низколетящих ракет «Экзосет» и четыре подводные лодки, две из которых были малошумными и достаточно небольшими, что затруднит обнаружение их нашими гидролокаторами. У нас шли на юг три атомные подводные лодки: «Спартан» – из Гибралтара, «Конкеррор» и «Сплендид» покидали Фаслейн.

В течение дня корабли, которые должны были возвращаться домой, один за другим повернули на север – «Ингадайн», «Блю Роувер», «Юриалес», «Орора» и «Дидо». Экипажи на уходивших кораблях были выстроены на верхней палубе. Они провожали нас взмахами рук и пожеланиями доброго пути. Мне показалось это очень трогательным и я заметил, что в течение некоторого времени после их ухода на наших палубах было тихо и неподвижно. В 02.00 последний корабль повернул домой на север, и у нас уже не оставалось времени, чтобы тратить его впустую. Возобновилась работа по разборке всего того, что было передано нам с других кораблей. Мы начали свой путь на юг Атлантики.

Нам приказали скрытно осуществить переход на юг к крошечному острову Вознесения, который должен был стать нашей передовой базой в операции «Корпорейт». Мы разделились для скрытого прохода мимо острова Мадейры: «Глэморган» под командованием капитана 1 ранга Майка Барро, «Энтрим» капитана 1 ранга Брайяна Янга, «Бриллиант» капитана 1 ранга Джона Коуарда, «Глазго» капитана 1 ранга Пола Ходдинотта, «Плимут» капитана 1 ранга Дэвида Пентрита, «Эрроу» капитана 2 ранга Пола Баттерстона и, конечно, эсминцы УРО проекта 42 «Шеффилд» капитана 1 ранга Сэма Солта и «Ковентри» капитана 1 ранга Дэвида Харт-Дайка, которые уже никогда не вернутся в порты Британии.

Глава 4
На юг к острову Вознесения

У северо-западного побережья Африки за Канарскими островами мы вышли в открытый океан. Погода прояснилась, штормовые облака остались позади, уступив место ясным голубым небесам. Атлантика казалась такой обманчиво безопасной. Мы продолжали идти на юг, удерживаясь в двухстах милях от Западной Сахары по левому борту. На всех кораблях моей небольшой группы шла напряженная работа. Разбирались и приводились в порядок сваленные в кучу запасы. Из периодически доходивших до нас политических сообщений было ясно, что ситуация между Буэнос-Айресом и Лондоном не улучшалась. Несмотря на интенсивные усилия дипломатов, генерал Гальтиери не собирался эвакуировать войска со «своих» Мальвинов.

Общая идея вышестоящих штабов была такой: мы соберем силы на острове Вознесения и затем все вместе пойдем на юг, чтобы как можно скорее выполнить то, для чего нас сюда послали. Это совсем не детальный приказ, а просто предварительное распоряжение, обобщенное фразой «спешите на юг со всем, что у вас есть». Я допускал, что более определенный план появится в результате нашей встречи на острове Вознесения. Но пока нам необходимо было работать, исходя из такого предварительного распоряжения. На практике из этого следовало, что объединенные группы на этой стадии операции будут оставаться под моим тактическим командованием. Никто из нас не имел ничего более определенного, за исключением амфибийной группы, которой предстояло готовиться к высадке когда-то и где-то.

Пока я продолжал работать над соединением, которое должно стать ударной группой, мое положение становилось все более изолированным. Эта группа должна быть готовой к боевым действиям, а в случае необходимости – начать реальную войну. Мы начали отрабатывать действия кораблей попарно и таким образом формировать тактические группы, поскольку казалось разумным то, что аргентинцы могут развернуть против нас свой флот в открытом море. Должен сказать, что мне было трудно понять возможность подобной конфронтации, и я надеялся, что тщательная подготовка к этому варианту развития событий все-таки окажется напрасной. В то же время я достаточно хорошо понимал, что характер такой войны предсказать почти невозможно, и поэтому мы продолжали делать все, что могли с учетом доступных нам на той стадии операции ограниченных средств.

В воскресное утро 4 апреля я перенес свой флаг назад на «Глэморган», удобные помещения и знакомая обстановка которого напоминали нам об успешно проведенных учениях в Индийском океане, когда мы испортили настроение Тому Брауну. Теперь мы вовлечены в более серьезное дело, и я был уверен, что «Глэморган» как флагманский корабль лучше, чем «Энтрим» по нескольким причинам, одной из которых были его средства связи.

Мой штаб потратил все утро, кочуя туда – сюда со всеми своими сейфами и документами. Я присоединился к ним в полдень, и мы приступили к проведению первичной подготовки к войне – закрашивали яркие надписи на кораблях и вертолетах, снимали мягкую обивку и обшивку из пластика и дерева. Как и во времена Нельсона, большой опасностью для моряков в сражениях остаются разлетающиеся осколки, и они не менее остры и смертельны, когда образуются из металла и пластмассы в результате взрыва ракеты, чем деревянные щепки из дуба и тикового дерева, образующиеся при взрыве пушечных ядер на батарейных палубах. Мы рекомендовали, чтобы все корабли отправили на берег свои изделия из серебра, награды и памятные вещи, и не потому, что существовала опасность гибели от летящего футбольного трофея, а потому, что некоторые из них бесценны и не подлежат страхованию на войне. «Ковентри» все это выполнил, правда с исключением. На корабле на видном месте находился средневековый протестантский крест, установленный на деревянном постаменте. Он был доставлен из старого собора города Ковентри и подарен кораблю, носящему его имя. Один молодой и довольно беспокойный старшина требовал, чтобы капитан 1 ранга Харт-Дайк оставил крест на месте, так как он был символом надежды и спасения для многих членов экипажа. Командир резонно с этим согласился. Моральное состояние людей, находящихся на передовой войны, превыше всего.

В понедельник 5 апреля авианосцы «Гермес» и «Инвинсибл» вышли из Портсмута. Я получил сигнал из штаба о вероятной встрече где-то к северу от острова Вознесения. Все мы шли с максимально возможной скоростью, чтобы как можно раньше прибыть к острову Вознесения и использовать оставшееся время для технического обслуживания или проведения учений. Тем временем я созвал совещание штаба и провел вторую половину дня над разработкой плана предстоящих действий на то время, когда (и если) мы достигнем Фолклендских островов. Я пытался определить, какой избрать походный порядок для обеспечения обороны амфибийной группы, следующей вместе с нами? С какого направления мы должны подходить к Фолклендским островам? Какие и где есть возможные участки высадки? Где вероятнее всего не могут быть аргентинцы? Где мы должны развернуть наши разведгруппы спецназа? Как не допустить использование аргентинцами их главного аэродрома? Где возможные позиции их подводных лодок? Сколько они могут поставить мин и где возможные районы их постановки? Какую тактику будут использовать атакующие аргентинские самолеты, и как мы можем лучше всего противодействовать им? Все эти вопросы были очевидными и их легко было поставить, но ни одного ответа на них в то время у нас не было.

Поэтому наше совещание проходило в атмосфере неуверенности с растущим осознанием недостатка информации – наша разведка никогда не сосредотачивалась на Аргентине, и, поскольку никогда не предполагалось, что Фолклендские острова станут вероятным районом боевых действий, наши знания об окружающих их морях были абсолютно минимальными. У меня все еще не было возможности для обычного изучения топографических карт островов. Я едва нашел время, чтобы посмотреть на новые морские карты. Мы действительно не знали никаких подробностей о противнике, которого, возможно, придется атаковать, равно как и о местности, на которой мы могли бы найти его. Фактически наши знания ограничивались общедоступной информацией. Стандартный справочник «Джейн» по боевым кораблям флотов мира был нашим главным источником информации по флоту адмирала Анаи. Справочник «Джейн» по боевым самолетам стран мира также был нашим основным источником по их военно-воздушным силам плюс, конечно, все то, что мы могли разузнать от наших атташе во всем мире. Но сейчас было слишком преждевременно производить детальную оценку боевого состава противника, слишком рано точно устанавливать то, с чем мы будем иметь дело и, следовательно, в таких условиях осуществлять детальное планирование было тоже преждевременно.

Простой подсчет воздушных, сухопутных и морских сил противника давал основание для сомнений в том, что мы можем позволить себе идти напролом. Это редко когда является хорошей идеей. Но когда вы очень спешите – как, вероятно, придется нам, если хотим успеть до наступления зимы, – то такой путь может оказаться единственным. В то время мы все еще не знали состав развернутых на Фолклендских островах сил генерала Гальтиери. Мы не знали их вооружения, их готовности защищать собственные позиции или атаковать наши, когда (и если) мы высадимся. Фактом оставалось то, что мы имели слабое представление о наших действиях с началом операции. В общем, как с самого начала Министерство обороны говорило Джону Нотту, прогноз был плохим. Кроме существенной воздушной угрозы со стороны Аргентины, нас могли численно превосходить и на берегу. При недостатке «десантных наступательных возможностей» (с тех пор, как начались сокращения оборонных расходов) фронтальное наступление, которое требует существенного военного преимущества, стало бы неосуществимой идеей. Первичная разведка для нашей миссии становилась критически важной задачей – нам просто необходимо было высадить некоторые группы специального назначения на острова и выяснить, что же там происходит.

По итогам совещания мне предстояло еще многое обдумать. Но главным было то, что я сознательно и подсознательно ощущал необходимость быть хорошо осведомленным обо всем, что происходит на потенциальном театре военных действий. Годы моего обучения и практической подготовки не прошли даром. Если мы должны воевать, то я к этому готов. У меня выработан взгляд на войну, как на реальность, и теперь, столкнувшись с ней лицом к лицу, у меня нет необходимости что-либо менять. Меня научили всегда иметь в виду, что однажды потребуется столкнуться с реальным сражением, и медленно накатывающиеся ощущения этой реальности не были для меня ни новыми, ни мучительными. Это было частью моей работы. Я бы хотел, чтобы мне представилась возможность попрощаться с Шарлоттой и нашими взрослыми детьми Эндрю и Тессой, хотя думаю это расстроило бы меня и выглядело бы мелодраматично. Но уже слишком поздно об этом беспокоиться – они дома, в безопасности, атакуемые только средствами массовой информации.

Я здесь не один, и вскоре со мной будут тысячи людей и дюжины кораблей. Главком ВМС дал мне работу на передовой – вести их в бой. Он может заменить меня вице-адмиралом, тем не менее я пока осознаю свою ответственность. Я осознаю то, что не должен их подвести. Но в тоже время я не должен позволить всем этим заботам ограничить мою инициативу.

На следующий день, 6 апреля, я планировал начать беседы с экипажами кораблей. Большой адмиральский салон на «Глэморгане» превратился в офис оперативного штаба адмирала, и думаю, что именно здесь, в тот день, в окружении становившихся все более знакомыми морских карт, таблиц, сигналов, планов и телефонов я начал свой серьезный процесс «перехода к войне». Штаб начал отрабатывать различные варианты развития событий. Той ночью я записал в моем дневнике небольшое напоминание для себя в форме вопроса: «Что необходимо сделать сегодня, чтобы завтра не пожалеть о том, что не сделал этого вчера?»

Два авианосца с максимальным количеством самолетов «Си Харри-ер» и вертолетов «Си Кинг» на борту шли к нам на юг с максимально возможной скоростью, хотя «Инвинсибл» первоначально вследствие поломки в главном редукторе был ограничен скоростью в пятнадцать узлов. Утром 7 апреля я побывал на «Бриллианте» и «Эрроу», а в полдень перелетел на «Глазго» и «Шеффилд». Мое обращение ко всем было одним и тем же. Я сказал, что мы, возможно, идем на войну и что все должны готовиться к этому морально и физически. Я предупредил их, ничуть не смягчая ситуацию, о возможной гибели как кораблей, так и некоторых из нас. Я решил честно сказать об этом, не обращая внимания на свои чувства.

«До этого момента, – сказал я, – вы получали королевские шиллинги. Теперь вы должны зарабатывать их ратным трудом». Я напомнил, что никто не имеет права уклоняться, ведь для этого все мы пришли во флот независимо от того, знали это или нет. Уже слишком поздно изменить решение, так что лучше всего мужественно повернуться к войне лицом. У британского моряка есть на этот случай известная всем фраза: «Если у вас нет чувства юмора – вам не следует идти во флот».

Все контракты Министерство обороны автоматически продлило «на все время конфликта», и ни у кого нет никакой надежды уклониться от войны, а поэтому я им объяснил, что лучший путь к выживанию состоит в том, чтобы энергично приняться за дело, быстро учиться и усердно работать. Время предстоящего столкновения было «неопределенным». Я также остановился на наших предварительных оценках сил, с которыми предстояло сражаться, используя прием «уменьшение угрозы». «Аргентинцы, – сказал я, – имеют девять эсминцев и три фрегата. Мы можем предполагать, что три из них неисправны, на переоборудовании или что-то в этом роде. Два из них настолько стары, что, вероятно, негодны для плавания и, конечно же, небоеспособны. Один – сел на мель на реке Ла Плата месяц назад и, вероятно, до сих пор не отремонтирован. Это означает, что мы в морском сражении численно превосходим их примерно в соотношении четыре к одному. И если мы не сможем управиться с этим, то я не знаю, чем каждый из нас занимался в течение последних нескольких лет».

С такими словами я обращался к экипажу каждого корабля. Основная моя цель состояла в том, чтобы избежать излишнего запугивания людей. Это был первый шаг психологической подготовки, имеющей целью убедить каждого в том, что поражение очень маловероятно, если все мы выполним долг. Победители должны думать только о победе. Мы должны прийти туда уверенными в том, что мы лучшие, и тогда мы победим. Но на протяжении столетий британский моряк в душе был довольно последовательным реалистом. Единственный вопрос, который мне задавали на кораблях, был такого рода: «Сэр, не могли бы Вы сообщить нам, какова будет выплата заграничного пособия?» Или в другом варианте: «Сколько дополнительно нам заплатят за эту небольшую прогулку?»

Вскоре после 13.30 мы получили сигнал от Нортвуда, приказывающий одному из моих танкеров вместе с «Энтримом» и «Плимутом» отделиться от моей группы и полным ходом следовать к югу от острова Вознесения. Это было началом операции на Южной Георгии, очень важной, но прибавляющей трудности обеспечения согласованных действий всех кораблей группы. К концу дня я закончил разговор на борту «Шеффилда» и возвратился на «Глэморган» абсолютно измученным. Думаю, мое состояние в значительной степени было обусловлено борьбой с собственным психологическим напряжением и в тоже время попыткой успокоить других людей, усилить их решимость. Боюсь, что я выполнил эту работу не очень хорошо, так как несколько месяцев спустя один человек подошел ко мне и сказал: «Сэр, я помню тот день. Вы знали, что нас потопят, не так ли?» Должно быть, я переусердствовал в своем реализме.

В 21.30, вскоре после ужина, от штаба флота в Нортвуде поступило заключительное сообщение дня. Соединенное Королевство с 04.00 по Гринвичу 12 апреля объявляет вокруг Фолклендских островов исключительную зону. До этого момента оставалось чуть более четырех дней. По крайней мере для меня это стало отправной точкой. Думаю, что в тот момент, когда мы были на траверзе Сьерра-Леоне (Западная Африка), я осознал, что войны не миновать. А исключительные зоны были теми вещами, о которых я уже думал.

Той ночью я написал в дневнике слова, которые показывают, что мое видение происходящих событий становилось более четким и, возможно, более реалистичным.

Независимо от того, выиграем мы или пет, Фолклендские острова не стоят войны. В то же время мы не можем допустить, чтобы аргентинцам (или кому бы то пи было) сошел с рук международный грабеж. Это все тот же вопрос: «если это сделать не здесь, то где же?» В любом случае они тоже не готовы воевать.

Таким образом, наши действия должны говорить аргентинцам (и мы не должны терять хладнокровия, особенно когда начнут свистеть пули): «Мы полностью готовы воевать за паши интересы – готовы ли вы воевать с нами?» Если рассуждать разумно, то они должны твердо решить, что не готовы, хотя то же самое они могут думать и о пас.

Их ответ, пока они находятся в более выгодном положении, должен быть таким: «Докажите это!»

На следующее утро, в 06.00, мы услышали сообщение всемирной службы Би-Би-Си о том, что аргентинцы ответили на британскую исключительную зону своей зоной шириной в двести миль от материка и двести миль от береговой черты Фолклендских островов. Теперь стало невозможным избежать конфронтационного характера смертельной игры, которую затеяли политики двух стран. Я понимал, хотя это было не мое дело, что на пути приближающихся ракет окажутся вовсе не политические деятели, а, скорее всего, мы.

Мой дневник констатирует, что в тот день происходило много сложных, но непосредственно не связанных с этой войной, событий. В большинстве своем это были мирские вопросы типа ближайшего будущего рабочих китайских (гонконговских) прачечных, продолжения работы гражданских в НААФИ³⁹, их правового статуса и тарифных ставок в Южной Атлантике, права вернуться домой, их страховки и компенсаций. Я упоминаю об этом потому, что когда флот официально идет на войну, такие вопросы решаются автоматически. А так как в 1982 году мы никому не «объявляли войну», это вызывало много вопросов у всех этих людей. Их статус и сроки службы должны быть решены в срочном порядке. Нам также официально сказали, что остров Вознесения, принадлежащий Британии и арендуемый американцами в качестве большой станции слежения за спутниками, для нас открыт. Единственная маленькая 1000-ярдовая взлетно-посадочная полоса, построенная американцами, теперь доступна Королевским военно-воздушным силам и Королевскому флоту.

Мы спешили к экватору, становилось жарко и увеличивалась влажность. Следовало подумать о том, как в условиях длительного пребывания в море и оторванности от баз поддерживать в боевой готовности оружие и технические средства. Проблемы возникали и мы их решали. «Инвинсибл» уже вовсю занимался ремонтом все еще заблокированного вала – сложная работа с массивным оборудованием; «Шеффилд» был послан вперед к острову Вознесения, чтобы срочно передать запасные части для компьютера на «Энтриме», а затем получить возможность для технического обслуживания своего оборудования (он уже более трех месяцев находился за пределами Великобритании). Увеличилось число отказов оборудования на вертолетах. Я был вынужден отдать строгий приказ: сократить время полетов и поберечь их летный ресурс на будущее.

У нас также произошел, как я полагал, первый психологический срыв среди моряков. Человек, молча снесший известие о предстоящем суровом испытании, в конце концов не смог совладать с собой. Мы приняли меры к немедленному возвращению его домой. Его болезнь не имела никакого отношения к «уклонизму», это был подлинный срыв, случившийся не по его вине и приведший к невозможности выполнять им свои обязанности. Мне было его очень жаль. Я знаю, что он не хотел никого подвести.

Как вы можете себе представить, объем поступающей информации возрастал, и для того, чтобы с ним справляться, я вынужден был сформировать отдельную разведывательную группу штаба. На бумаге мы были разделены на три оперативные направления: ударная группа (моя собственная), амфибийная группа (под командованием командора Майка Клаппа на «Феарлессе») и группа с необычным названием «Пэреквет» под командованием капитана 1 ранга Брайяна Янга на «Энтриме», следующая теперь к острову Южная Георгия. Я так и не привык к слову «Пэреквет» – это что-то среднее между гербицидом (средством от сорняков) и попугаем, что в обоих случаях не имело никакого отношения к Южной Георгии.

Пока у нас шли приготовления к переходу на юг, мы внимательно слушали новости, приходящие в наш маленький мирок с его относительно простыми проблемами. Генерал Александер Хейг летал из Вашингтона в Буэнос-Айрес, Лондон, Нью-Йорк и обратно. Хотя я мог только приветствовать его деятельность, но какими бы благородными не были намерения, пожелания, высказывания, мысли и обещания генерала, имелось два упрямых факта. Первый: госпожа Тэтчер явно не собиралась оставить на произвол судьбы британцев на оккупированных Фолклендских островах. Второй: войска генерала Гальтиери не собирались оставлять собственную добычу. Если отбросить в сторону моральные проблемы, такой курс для обеих правительств повлек бы за собой признание поражения и последующее политическое забвение.

В любом случае генерал Хейг становился для меня большой проблемой. Это может показаться неблагодарным по отношению к его усилиям в достижении мира. Но каждый день его переговоров для нас, находящихся вдали от баз, был дополнительным днем задержки и давал аргентинцам еще один дополнительный день для укрепления их позиций на островах. Они получали возможность дополнительно доставлять на острова войска, самолеты, боеприпасы и продовольствие для их длительной обороны. Если мы хотим победить, то мы не можем позволить себе предоставить аргентинцам такую свободу действий. К тому же в это время, 10 апреля, мы начали получать данные о существенном наращивании аргентинских сил на Восточном Фолкленде. В своем дневнике я записал: «Будущее видится мне довольно мрачным».

Мой штаб при содействии нашей группы разведки смог теперь подвести некоторые итоги. Мы могли решить огромные, на первый взгляд, проблемы «скорость-время-расстояние», много думали о дополнительных трудностях сложного перемещения оружия, снаряжения, людей, их обеспечения на удалении 8000 миль от своих баз. Мы разработали специальные боевые порядки кораблей и самолетов и обсуждали сложности действия в условиях двух накладывающихся исключительных зон. Не будучи экспертом в амфибийных вопросах, я знал, что мог полагаться на профессиональный совет десантников по поводу их потребностей и проблем точно так же, как я полагался на многих профессионалов: авиаторов, связистов, специалистов в вопросах применения воздушных, морских и подводных сил, тылового и технического обеспечения, инженеров, врачей, метеорологов, специалистов дешифровки фотоснимков, – всех не перечесть.

Конечно, командующий не может быть профессионалом во всех вопросах, но он должен координировать все возможные и доступные ему формы анализа данных для того, чтобы прорабатывать любые шансы на успех. Мне повезло, что я имел непосредственный профессиональный опыт командования надводными кораблями и подводными лодками, оперативными группами в различных условиях. Прохождение мной службы на флоте обеспечило то, что я был хорошо осведомлен, если не подготовлен, на оперативном уровне по ряду специфических вопросов – я даже знал, какие существуют основные проблемы у дешифровщиков фотоснимков и на элементарном уровне был корабельным «доктором» в начале моей подводной карьеры (Господи, помоги тому, кто был серьезно болен!).

Под общей инструкцией «спешить на юг» командующий оперативным соединением приказал мне прочно держать в уме то, что нам требуется основать своего рода «анклав» на островах, который без труда можно было бы защищать длительное время на случай, если ООН «заморозит» ведение любых операций вскоре после нашей высадки. Вполне понятно, что этот «анклав «должен находиться достаточно далеко от района Порт-Стэнли, где, как мы считали, концентрировались аргентинские войска. По картам мы основательно изучали те участки, где могли бы высадиться войска, захватить плацдарм и обеспечить как его оборону, так и последующее наступление с целью освобождения островов. При этом мы взвешивали все «за» и «против». На этом плацдарме должны быть условия для создания взлетно-посадочной полосы на случай, если наши авианосцы не смогут остаться на длительное время в опасной близости к континентальной части Аргентины. Полоса также должна обеспечивать прием транспортных самолетов С-130, а со временем – истребителей «Фантом», более легких «Харриеров» и вертолетов, если статус «анклава» из-за действий ООН сохранится неопределенное время.

Выбор района высадки был причиной самых горячих споров и дискуссий. «Анклав» и освобождение плохо сочетались, не говоря уже о противоречивых требованиях против наземных, воздушных, морских атак и необходимости укрыться от непогоды. Роль разведки возрастала с каждым днем. Без этого было невозможно принять окончательное решение относительно района высадки.

«Глэморган» подошел на видимость острова Вознесения в воскресенье на Пасху. Поэтическое и, возможно, счастливое событие, должен признать, полностью прошло мимо меня. Я в то время был занят менее духовными вопросами. В любом случае это было не особенно духовное место – большой потухший вулкан, расположенный на широте восемь градусов к югу от экватора и поднимающийся над горным подводным хребтом Центральной Атлантики. Над ним обычно висели обширные дождевые облака, видимые на расстоянии порядка восьмидесяти миль. Восточная часть острова – зеленая, пышная, тропическая и влажная. Западная – бессодержательная коллекция многокрасочных куч пепла с обилием белых спутниковых антенн и радиоматч. Короче говоря, лунный ландшафт.

Рабочая сила прибывала с острова Святой Елены (расположенного не так уж близко) на основе контрактов, ограниченных шестью месяцами, чтобы люди не потеряли гражданство. На острове есть только одно туземное существо – маленькая креветка. Есть здесь и поле для гольфа, где «травой» служит коричневый промасленный пепел, и вряд ли ваш мяч продержится больше одного раунда перед тем, как настолько сильно сотрется, что станет непригодным для игры. Нет никакой гавани – корабли стоят на якоре у побережья и добраться до берега можно только на плавсредстве или вертолетом. Но на острове имеется такая жизненно важная для нас взлетно-посадочная полоса и хорошая связь.

В то пасхальное воскресное утро флотский падре на катере рано начал обходы кораблей, проводя на каждом из них небольшую службу. Теперь прихожан было больше, чем обычно. Для некоторых это стало их последним пасхальным богослужением. Я в соответствии с твердо установившейся традицией пригласил своих командиров кораблей и старших офицеров. На таких собраниях присутствует дух товарищества, который трудно объяснить. Я думаю, что это происходит от того глубокого доверия, которое должно быть между командирами отдельных кораблей и частей, полностью зависимых от взаимной поддержки. В дни Нельсона было выражение «братство», которое в меньшей степени свойственно теперешним условиям, когда мы проводим в море только недели, а не годы. Но мы все еще «братство». В отличие от командиров других видов вооруженных сил командиры кораблей непосредственно принимают участие в сражении вместе со своими старшими и младшими офицерами, мичманами и старшинами, матросами, включая прачек и стюардов НААФИ. Они выступают против врага единой командой и защищены все одинаково. Те, кто командуют кораблями Королевского флота, никого никуда не посылают. Они всегда идут вместе.

Командиры тихо собрались в кают-компании «Глэморгана»: Джон Коуард, Дэвид Харт-Дайк, Сэм Солт, Пол Ходдинотт, Пол Бутерстон и Майк Барро. Все мы понимали, что это, скорее всего, последняя такая наша встреча: через несколько дней мы продолжим путь на юг, в более опасные воды, где наше общение будет происходить только посредством зашифрованного радиотелефона или через компьютер. Большинство из нас знало друг друга многие годы, и, я думаю, в какой-то мере каждый представлял, что мы все чувствовали. Поэтому мы поддерживали слегка принужденную, шутливую атмосферу, которая омрачалась пониманием причины нашего пребывания в этом помещении, на этом корабле. Мы разговаривали не просто как старые добрые друзья, но и как ответственные старшие командиры. Мы готовились воевать. Но даже тогда никто не мог оставить призрачную надежду на то, что все обойдется.

На встрече присутствовали офицеры моего штаба. Среди них был полковник Королевской морской пехоты Ричард Престон, мой советник по войскам десанта. Подобно многим морским офицерам, у меня существовало основанное на поверхностном знании истории предубеждение о том, что десантные операции страдают наличием двух основных проблем. Первая связана с политической нерешительностью при осуществлении высадки, а вторая – с последующим отсутствием взаимопонимания между войсками десанта и морскими/воздушными силами. Классическим примером подобного политического промедления была высадке в Галлиполи. Совсем недавно был Суэц… задержка, задержка, промедление. Они часто преследуют совместные действия. На этот раз никакой задержки быть не могло – приближалась зима, и мы были так далеко от своих баз. К счастью, политическое руководство ясно это осознавало. Но мы не могли рисковать из-за отсутствия взаимопонимания между десантниками, с одной стороны, и морскими и воздушными командирами – с другой. Компания должна завершиться вовремя. И я думаю, что полковник был в курсе моих тревог по этому поводу. В начале наших бесед, когда полковник Ричард постоянно подчеркивал необходимость ведения разведки, он обратился ко мне и сказал:

– Запомните, адмирал, время, потраченное на разведку, никогда не потрачено впустую.

Я посмотрел на него и ответил:

– Вы уверены?

– Простите?

– Должно быть: «Время, потраченное в разведке, редко тратиться впустую», – поправил его я.

Он весело улыбнулся, удостоверившись в том, что этот морской офицер знал старую военную аксиому лучше, чем он думал. С того момента между нами было полное взаимопонимание. Его помощь и советы стали совершенно бесценными, и с потрясающим мастерством он балансировал между требованиями военно-морского флота и войск десанта. Это сложная задача требовала глубоких профессиональных знаний, большого такта, бесконечного терпения, хорошего чувства юмора и способности быстрого восприятия развивающейся ситуации. У полковника Ричарда эта сложнейшая работа казалась достаточно простой. Он был здесь для того, чтобы отношения с амфибийной группой никогда не заходили в тупик, а также для преодоления реальных трудностей, связанных с нашей географической разобщенностью, плохой связью и нашими противоречивыми требованиями, опасениями и заботами.

Жаль, что он, я и командиры-десантники только через много лет после окончания войны поняли: в течение первых шести недель операции мы планировали действия, руководствуясь разными директивами. Это вело к некоторым серьезным проблемам для десантников, часто считавших, что я самостоятельно разрабатывал какие-то непонятные схемы без учета их интересов. Но командующий оперативным соединением, похоже, не беспокоил командиров-десантников многими политическими вариантами, которые не предполагали полного освобождения островов, а если он это и делал, то десантники были слишком заняты, и это не оказывало влияния на их задачи. КомОС думал, что проблемы «замораживания» операции до высадки десанта, продолжительная воздушно-морская блокада, потребность длительной поддержки военного «анклава» на берегу, если высадка все же состоится, не должны были их волновать. Им следовало сосредоточиться на своей наиболее трудной задаче – полном освобождении островов. Однако в случае возникновения политического давления эти вопросы становились моей заботой. Я не могу сказать, что мне нравились эти варианты, но ответы на такие вопросы должны быть продуманы, хотя бы для того, чтобы сообщить политическим деятелям, что эти самые «варианты» не могли обеспечить успешную операцию по освобождению островов.

Какие бы проблемы не существовали на уровне высшего командования, нам нужно было продолжать свою кропотливую роботу. В тот полдень вертолеты начали доставлять дополнительные запасы продовольствия, боеприпасы, ракеты, запасные части и иные атрибуты войны с острова Вознесения на корабли. Это была масштабная импровизация, реализованная за очень короткий период. Остров Вознесения за несколько дней был преобразован из американского центра связи и слежения за спутниками в передовую морскую и авиационную базу. Пока мы шли от Гибралтара, все доставлялось сюда по воздуху и складировалось. Ничего такого не могло бы произойти без молчаливой и активной поддержки американцев. Для них это было непростым решением, особенно на ранней стадии конфликта, когда еще велись политические переговоры. На следующий день после нашего прибытия я встретился с полковником американских ВВС, который отвечал за их аэродром. Он сказал мне, что получил указание «оказать британцам всевозможную помощь, но ни при каких обстоятельствах не попасться на этом». Тоже непростая для него задача.

Pulsuz fraqment bitdi.