Kitabı oxu: «История с продолжением»

Name: История с продолжением
Author: Патти Каллахан Генри
ISBN: 978-5-389-31281-4

Патти Каллахан Генри

Şrift:

Patti Callahan Henry

THE STORY SHE LEFT BEHIND

Перевод с английского Александра Яковлева

* * *

Мег Рули, моему литературному агенту, любящей все самое лучшее среди слов и историй и готовой отстаивать их всей душой

Язык – это то, через что призраки входят в мир.
Энн Майклз. Чему Свет учит нас

Провел я какое-то время вдали от твоей красоты.
«Милый Комераг», ирландская народная песня

Глава 1

Бронвин Ньюкасл Фордхем

Блафтон, Южная Каролина 1927

Наступает два часа ночи, когда приходит пора оставить всех, кто ей дорог. На берегу реки Мэй она отвязывает от швартовой тумбы на ветхой пристани канат, удерживающий «крис-крафт», и спускается в лодку. В бархатистой тиши молодая луна кутается в темный плащ, а звезды горят, как огни того пожара, что заставляет ее бежать.

Когда через шесть часов вернется прилив и покроет прибрежные луга и потайные протоки, она будет уже далеко. Расписание приливов в этом эстуарии она знает настолько хорошо, что ей нет нужды сверяться с морской картой или смотреть на старенький барометр, висящий на огороженном щитом крыльце их гонтового дома. Она спланировала побег до мелочей, поэтому не колеблется.

Отлив подхватывает лодку и бережно влечет по покрытой от ветра рябью реке к морю. Течение оказывается более быстрым, чем она предполагала. Огни Блафтона мерцают вдоль линии берега, как светлячки. С минуты на минуту нужно будет завести мотор и направить лодку в сторону острова Тайби и далее, к Саванне.

Она глядит на усеянное звездами чернильное небо, на Орион и Большую Медведицу. Ей не хочется смотреть, как исчезает привычный и любимый пейзаж.

В уме у нее формируется список – привычка, выработавшаяся с детских лет.

Во-первых, это перечень взятых с собою вещей: лодка, смена одежды, сто долларов наличными из конверта, хранившегося на случай крайней нужды, записная книжка, ручка и кожаный ранец, содержащий слова, которые она искала и создавала всю свою жизнь.

Суденышко подпрыгивает и покачивается; она смотрит на горизонт, выжидая, чтобы запустить мотор. Мысли лезут в голову, возвращая к тому, что остается позади: тихий плеск подступающего прилива на устричных отмелях за окном; крытый серым гонтом дом, служивший ей приютом вот уже десять лет; комната, где она писала и читала, сидя в обтянутом ситцем кресле, из швов которого лезет набивка; клонящийся к исходу день, когда одолевает истома и она погружается в теплую речную воду; усеянный в разгар лета белыми цветами куст гардении, посаженный ею вместе с дочерью; нежная ласка ветра, когда сидишь на крыльце; муж, склоняющийся к ней в постели и сплетающий пальцы с ее пальцами в час, когда цикады словно переходят на крик.

И еще – Клара.

Пробираясь в кокпит, она держится за планширь, чтобы не упасть. Она нажимает кнопку, опуская одноцилиндровый двигатель в воду, и первобытная тоска по дочери обрушивается на нее, грозя сбить с ног. Она собирается с силами, черпая их в сознании, что, если вернется домой, мир сполна сотворит с ней то, что делал пока только частично.

Она думает о красоте места, которое хотела бы унести с собой: места, где светлячки оживляют ночь, а сосновые иглы устилают землю мягким одеялом, где вода переливается алмазами в восходящем солнце, где поверхность реки серебрится от резвящихся мальков.

Утраты множатся, и ей нет дела до того, что скажут другие, нет дела до своего благополучия – Бронвин обязана идти вперед, прочь от всего того, что случится, если она останется. Есть поступки, которые нельзя не совершить.

Невидимый мир вечно манил ее. Она знает, что должна сделать – должна стать невидимой. Это ответ персонажа, созданного ею, и ее собственный ответ. Их судьбы всегда были переплетены, теперь она в этом окончательно убедилась.

Она находит кнопку пуска и нажимает; мотор урчит, вода за кормой вскипает, ее рука сдвигает вперед рычаг газа. Бронвин кладет руки на штурвал. Здесь ее воды, и ей нет нужды видеть, чтобы найти путь.

Глава 2

Клара Харрингтон

Блафтон, Южная Каролина Ноябрь 1952

Мать пропала двадцать пять лет назад, когда мне было восемь, и до сих пор она каждый день является мне. Это происходит в обороте употребленной мною фразы, в песне прилива за домом, в творческом порыве моей дочки, собирающей мох для кукольного домика, или в подсказках и посланиях, которые научила меня видеть мать в мире природы. Она словно везде и нигде одновременно. Ее нет, она здесь, и она – загадка.

Благодаря этой неуловимой энергии мне удалось создать в своей жизни нечто, что принадлежит только мне. Речь о моем искусстве – это мои владения, моя страсть, мое убежище от внешнего мира, куда никому нет хода.

По крайней мере, так мне казалось.

В нашем доме с кровлей из кедрового гонта, стоящем на поросших спартиной берегах реки Мэй, я пряталась в мир ежихи по имени Гарриет. Я рисовала ее для детских книжек. Я держала над холстом соболью кисточку, готовая выписывать тонкие линии усов. Богатый и затягивающий ландшафт этой истории манил меня, и я каждый день с нетерпением входила в созданный автором мир, хотя с писательницей никогда не встречалась. Я была ее иллюстратором.

Я полюбила эту маленькую ежиху с одним ушком, старающуюся найти свое место в стране озер и гор, с волшебными говорящими зверями и широкими просторами, поросшими луговыми цветами и ивами. Для меня дух Гарриет был эхом моей восьмилетней дочки Винни, аллегорией борьбы, которую вела Винни со своим третьим классом, с толстыми линзами очков и слабыми легкими.

Я работала на веранде, которую приспособила под художественную студию. Черточки усов Гарриет дрогнули под моей кистью, когда меня испугал дребезжащий звук дверного звонка. Я уронила кисть на брезент и едва не столкнула палитру с акварелью с бокового столика.

Резкий переход из одного мира в другой, из воображаемого в реальный, зачастую вызывает у меня стресс. Мне требуется время, чтобы вернуться. Часы на дальней стене подсказали, что за работой я провела четыре часа. Я напрочь забыла про обед, и уже пришла Марго, чтобы взять условленное интервью для газеты.

Я собиралась сперва умыться, чтобы предстать во всем блеске только что выигравшего престижную премию художника, но время ушло, да к тому же Марго знала меня слишком близко, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Я поспешила к парадной двери, на ходу вытирая руки о приспособленную под фартук старую рубашку Ната, выцветшую и покрытую пятнами краски.

На ступеньках парадного входа, под сенью виргинского дуба, раскинувшего заскорузлые ветви во все стороны, словно он искал что-то все минувшие двести лет и никак не мог найти, стояла Марго в ситцевом платье в цветочек, с новомодной короткой стрижкой с завивкой. Я не удержалась от улыбки при виде ее стараний придать себе лоск – ей хотелось предстать передо мной настоящей журналисткой, равно как мне хотелось выглядеть в ее глазах профессиональной художницей, будто нам за многие годы не доводилось видеть друг друга встрепанными и таскаться на школьные танцы по убогим спортзалам.

– Входи, входи. – Я обняла ее. – Прости, потерялась во времени. Со мной такое случается иногда.

На самом деле следовало сказать «постоянно».

Она вошла за мной в дом, где я выросла и жила теперь с моим отцом, где Марго бывала бессчетное число раз. Ее высокие каблуки цокали по паркету.

– Спасибо, что согласилась. Мистер Фарнем был так впечатлен, что я едва выпросила это интервью для себя.

Ее нервозность и взволнованный, прерывистый смех заставили нас почувствовать себя так, словно нам снова по тринадцать.

– Это просто я, Марго.

– Знаю, но это такое событие, Клара. Получить медаль Калдекотта – великое достижение.

– Спасибо. Я действительно очень рада. – Послеполуденное солнце струилось через окно, ромашково-желтыми полосами ложась на подоконники и паркет, на дубовый кухонный стол и окрашенную в цвет весенней зелени дальнюю стену. Я жестом предложила Марго следовать за мной. – Давай посидим на заднем крыльце: сегодня довольно тепло для ноября. Лимонаду хочешь?

– А покрепче нет?

– Серьезно? Сейчас только два часа дня.

– Шучу. Шучу я. – Вид у нее был смущенный. – Лимонад – это замечательно.

Наш дом примостился на мысу устричной отмели в конце грунтовой дороги из Блафтона, штат Южная Каролина, – маленького прибрежного городка, изгибом расположенного вдоль эстуария реки, этого мутного от ила водного пространства. Когда береговую линию затапливает, устричные раковины издают звук, который моя мать называла «приливной песней». Мы с Марго сели за старый железный стол с покрытыми ржавчиной краями; перед нами раскинулся сад, осенние краски которого казались особенно яркими на фоне серебристо-седой реки. Розовые с белым кусты камелии горели поздним цветом; рассеянный по двору золотарник выделялся на фоне пожухшей травы.

Все утро я провела в мире Гарриет, но здесь был мой мир, с его скрипучими полами и старыми петлями, покосившимися настилами и солоноватым запахом, с облупившейся побелкой и треснутой раковиной под кухонным окном. Здесь все было идеально. Это мой дом.

Марго вытерла платком мокрое пятно на столе, открыла синий блокнот и уселась.

– Как вижу, ты готова.

Она улыбнулась мне, набрала в грудь воздуха и выдохнула первый вопрос:

– Клара, ты занялась иллюстрацией, потому что твоя мать написала популярную детскую книгу?

Я мотнула головой, поскольку, хотя и предчувствовала этот вопрос с того момента, как мне позвонили с просьбой об интервью, все-таки надеялась, что во имя нашей дружбы она меня пожалеет.

– Брось, Марго. Ты ведь знаешь, что я не люблю говорить о ней.

Я отпила глоток лимонада и пожалела, что это не что-то покрепче, как предлагала в шутку моя подруга.

Она повертела в руках синий блокнот на пружинке, погрызла хорошо пожеванный ластик и попыталась снова.

– Я просто спрашиваю о том, что интересно знать людям. Это не праздный вопрос. Такая у меня работа.

Я отвела от нее взгляд и посмотрела на поросший травой болотистый луг, ставший из зеленого бурым. Не вина Марго, что ей приходится направлять нас в негостеприимные воды. Даже комитет премии Калдекотта не обошел этих тем обо мне в недавнем пресс-релизе: моя знаменитая исчезнувшая мать и ее книга, моя работа учителем рисования в начальной школе, моя дочь. Это те вещи, которые сформировали меня. Ну, хотя бы развода не коснулись.

Здесь, в Блафтоне, секреты хранить сложно. Такова цена сделки, которую заключаешь сам с собой, когда женишься, живешь и работаешь в том же городе, где вырос. Ты принимаешь на себя обязательства, от которых трудно избавиться. Но при той клаустрофобии, свойственной малым городам, ты черпаешь большое утешение в том, что все тут тебе знакомо и есть друзья, подобные Марго.

– Калдекотт, – проговорила Марго, стараясь вернуть меня к теме. – Клара, это на самом деле здорово. Ты становишься знаменитостью. В нашем городе никто не был знаменит, за исключением героев войны.

Я склонилась к Марго:

– Да кто тут вообще знает, что такое медаль Калдекотта? Не стану я знаменитой. Я учитель рисования в начальной школе. По большей части я работаю, вся перемазанная краской и в пятнах от пасты.

– Когда в Чикаго состоится церемония награждения, едва ли тебе станут задавать такие же вопросы.

– Послушай. Даже в самых смелых своих помыслах я не мечтала о таком. Когда на прошлой неделе мне позвонили и сказали, что я победила, до меня даже смысл слов не сразу дошел. Я не знаю, чему посвящены мои иллюстрации, – в них нет никакого психологического подтекста, насколько я могу об этом судить. Я просто постоянно испытываю стремление запечатлеть то, что меня окружает. Я одержима рисованием и искусством все время, сколько себя помню.

– Как нашла тебя Элиза Уокер, автор книги? – спросила Марго, строча в блокноте. – Это ведь широко известная писательница, а ты всего лишь начинающий иллюстратор. Относительно начинающий, имеется в виду. И разве она не живет в штате Мэн?

– Она увидела несколько «Золотых книг» с моими работами и попросила издателя связаться со мной. Я послала свои иллюстрации в Нью-Йорк, вот и все.

– Вы с ней встречались?

Я замотала головой:

– Никогда с ней не разговаривала. Мы переписываемся. Элиза любезна и добра и очень официальна. Мне нравится оживлять ее мэнский пейзаж, делая его насколько возможно прекрасным, – добавила я, стараясь набросать Марго набор цитат для статьи. – Но чтобы получить медаль? Для меня это полная неожиданность. Радости нет предела. Честное слово, я не могу в это поверить. Но чтобы стать знаменитостью – это нет!

Марго рассмеялась и снова стала той женщиной, которую я знала.

– Но в этом городе ты знаменитость, верно? Бьюсь об заклад, отец очень тобой гордится. Он все еще работает в той больнице в Бофорте?

– Да, и он действительно гордится мной. – Когда мне позвонили, отец расплакался и обнял меня так крепко, что стало больно. Я продолжила: – Винни тоже. Она думает, что я привезу домой приз. Придется объяснить, что награда – это всего лишь монета.

– Как насчет… – Марго закусила нижнюю губу.

– Ната? – перебила я. – Все нормально, я не против поговорить о нем. Он очень рад за меня.

Это была правда. Мой бывший муж не был плохим человеком, просто любил игру больше, чем нас. Но даже здесь я слегка кривлю душой, потому что, если честно, у меня нет сомнений, что нас он любил больше. Но его порывы или пристрастия влекли его в другую сторону. В результате мы потеряли дом, и это привело меня к адвокату по разводам, у которого не так много работы в нашем консервативном городишке. А следуя этой дорогой дальше, я оказалась в доме моего детства.

«Одно вытекает из другого» – так гласит пословица.

Марго постучала ногтями одной руки о ногти другой – имелась у нее такая нервная привычка, от которой страдал розовый лак.

– Помнится, ты делала маленькие рисунки на полях всех тетрадок. У тебя всегда был талант, это заслуженная награда.

По реке шла устричная лодка; с обоих ее бортов свисали, как занавески, сети, а чайки и крачки, хохоча, описывали похожие на танцевальные па петли в надежде на поживу. Внезапно настроение у Марго переменилось.

– Клара, как думаешь, есть поступки, которые нам предрешено совершить? Существует такое понятие, как судьба?

– Судьба. Большое слово, тебе не кажется?

– Да. – Она встретилась со мной взглядом.

– Судьба. Предначертание. Мы сами их творим.

Соленый ветер дул с бухты, шевеля волосы, и у меня возникло очень странное ощущение, что эти слова произнесла когда-то моя мать. Что это она говорит моими устами. От этой мысли стало одновременно тепло и зябко.

– Я верю, что есть вещи, которые нам предначертано совершить. Не спрашивай, кем предначертано, потому что у меня нет ответа. Но мне кажется, в нас заложено много разных судеб и мы не можем осуществить сразу все. Выбор за нами.

– Много судеб, – проговорила Марго. – Мы выбираем. Мне нравится.

– И да, быть может, искусство – одна из моих.

Она черкала по бумаге, а я тем временем читала перевернутые слова: «много судеб».

– Нужно что-то еще? – спросила я. – Винни придет с минуты на минуту.

Мои уши уже настроились ловить шум подъезжающего школьного автобуса, звуки шагов дочери, бегущей через дом с криком: «Мама!»

Марго захлопнула блокнот и расслабилась, откинувшись на спинку стула.

– Я так горжусь тобой, Клара. Честное слово.

– Спасибо. Это для меня очень важно. Если что-то еще понадобится, ты знаешь, где меня найти.

– Моя благодарность. И поздравления.

Когда она ушла, я осталась на улице, поджидая Винни. Я уже приготовила для нее сэндвич с арахисовым маслом и медом и сухарики – закуску, которую мы захватим на борт старенького папиного катера. Таков был наш каждодневный ритуал, когда погода позволяла. До возращения отца мы забросим сеть для ловли маленьких серебристых рыбок и будем любоваться клонящимся к закату солнцем.

Тем не менее мысли о Винни не могли заглушить вопрос, заданный Марго. Он так и зудел внутри.Ты занялась иллюстрацией, потому что твоя мать написала популярную детскую книгу? Это бесило меня. Просто бесило. И все же, может, так оно и есть на самом деле?

Глава 3

Чарли Джеймсон

Сент-Джеймс-сквер, Лондон

Ноябрьский вечер выдался колюче-холодным и промозглым, но в отцовской библиотеке, среди книг, Чарли было тепло. Комната словно хранила дух человека, которым был когда-то отец для мира и для Чарли.

С похорон отца прошло три недели. Сегодня Чарли впервые вошел в отцовскую библиотеку, не постучав и не услышав ворчливое, но дружелюбное: «Присоединяйся, сынок».

В семь вечера в лондонском доме было темно, Чарли остался один. За окнами мерцали на Сент-Джеймс-сквер уличные фонари; в расположенной на третьем этаже библиотеке было тихо, как в том склепе, где погребли Каллума Джеймсона.

Чарли достаточно долго оттягивал этот миг.

Сегодня вечером он пропустил выступление «Парней», впервые за восемь лет. Но участники кельтского ансамбля отнеслись к этому с пониманием: его заверили, похлопывая по спине, что уж как-нибудь один вечерок без него обойдутся.

Чарли зажег все лампы в библиотеке и вдохнул пропитавший комнату слабый запах древесного дыма. В кирпичном камине, облицованном гранитом из каменоломен родного для матери Озерного края, на решетке скопился под обгоревшими поленьями пепел. Джеймсоны принадлежали к счастливчикам, до сих пор использовавшим настоящие дрова, в то время как большая часть лондонцев маялась с вонючим дешевым углем, дающим больше дыма, чем тепла. Скопившимся под решеткой остаткам было уже три недели – то была память о мгновении, когда отец схватился за грудь и посмотрел на сына.

– Эй, что за дела? – воскликнул он. – Сдается, у меня сердечный приступ. Подойди, Чарли.

Так он произнес последние свои слова, одной рукой держась за грудь, другую вытянув вперед. «Подойди, Чарли».

Каллум Джеймсон отметил пятьдесят шестой день рождения большой вечеринкой в этом самом доме всего четыре месяца назад. Слишком рано покинул он двух сыновей-близнецов, Арчи и Чарли, и их мать Пиппу.

Указания были ясными: семейную финансовую компанию наследуют оба сына. Арчи возглавит инвестиционную фирму, основанную в 1690 году, собранную по песчинке семейством матери Берроу и обращенную в монолит успеха ее супругом-ирландцем. Чарли предстояло оставаться в «Берроу холдинг» под верховенством брата, продолжать карьеру музыканта и заботиться о содержании дома в деревне.

Помимо этого отец поручил Чарли сохранить и каталогизировать его обширную библиотеку здесь, в Лондоне.

Чарли вполне понимал завет продолжать музыкальную карьеру: кельтский барабан, на котором он играл, был последним напоминанием об ирландском происхождении Каллумов. Отец играл на обтянутом кожей теленка инструменте и старался приобщить к этому искусству обоих сыновей. Толк вышел только из Чарли.

У папы не осталось прямых родственников по родовой линии, только троюродная сестра. Мать, отец и родной брат Каллума погибли во время ирландского восстания 1916 года в Дублине. Самому Каллуму было тогда двадцать; он жил в Америке, изучал математику.

Арчи, Чарли и Пиппа были его семьей. И эта вот библиотека – да, ее он определенно любил не меньше, чем других близких.

Пока Чарли сидел за отцовским столом из красного дерева в библиотеке, а мать оплакивала утрату в их сельском доме, Арчи вникал в бумажную работу в лондонском офисе компании.

Ребенком Чарли сиживал за этим столом у отца на коленях, пока тот пролистывал книги по истории и разглядывал карты. Папа читал ему захватывающие истории из скандинавских и кельтских мифов, вместе они слушали оперы Верди и народную кельтскую музыку. Каллум знал древний ирландско-гэльский язык, но редко говорил на нем. Зато научил сына нескольким гэльским песням, как если бы боль по всему, что он потерял, можно было выразить только через музыку.

Эта комната была доменом Каллума, его территориальным владением, всегда содержащимся в идеальном порядке. Никто не входил туда без разрешения отца, но, войдя, как казалось некогда Чарли, ты попадал в совершенно иной мир.

С чего начинать в этом помещении, заставленном сосновыми полками от пола до потолка, где висят картины, изображающие природу и ее дикую жизнь? Дубовые стены приобрели с годами медовый оттенок, темно-зеленые шторы из камчатного полотна не пропускали в освещенную лампами комнату свет с улицы. На полках громоздились переплетенные в кожу тома, а посреди всего этого стояла высокая лестница на колесиках. Эта библиотека была творением отца, делом его жизни. В каждом ее уголке хранились древние карты, фолианты и редкие издания.

Каллум Монткрест Джеймсон Третий являл собой сочетание контрастирующих интересов: финансового менеджмента и мифологии. Громогласный, высокий и представительный, он воплощал оба эти архетипа. Друзья и близкие говаривали, что в сыновьях-близнецах Каллума его личность раскололась надвое. Арчи унаследовал логику, а Чарли мифы. Чарли удостоился степени магистра истории в Оксфорде, тогда как брат получил финансовое образование в Кембридже.

Легко было классифицировать братьев по такому принципу, но при этом оба оставались членами одной семьи, были объединены общими интересами, и оба всерьез заботились о семейной инвестиционной компании.

На столе, на кожаной накладке цвета почвы, лежала горстка табака, высыпавшаяся из каштановой трубки Каллума в тот вечер, когда его настиг удар. Свадебная фотография Филиппы и Каллума в серебряной рамке, сделанная в день их бракосочетания в сельской усадьбе. Снимок с Арчи и Чарли стоял справа от нее: пятилетние близняшки в синей весельной лодке на своем излюбленном озере Эстуэйт-Уотер. Двойняшки позировали с пойманной ими форелью, которую предстояло подать к обеду. Рыбка была такой маленькой, что каждому из четверых досталось только по кусочку. Но по горделивым улыбкам рыбаков стоило предположить, будто они только что загарпунили кита.

В центре стола лежала аккуратная стопка бумаг – банковский отчет, который следует передать Арчи. Ну и, как всегда, книга по истории, на этот раз про викингов, вторгшихся в Ирландию и оказавших влияние на кельтскую культуру, – тема, бесконечно увлекавшая Каллума.

Что сталось со всеми знаниями, которые скопил и берег в своей душе Каллум? Что произошло с его умом и мудростью? Где они теперь? Чарли обуяла печаль.

С тяжелым вздохом он встал и подошел к проигрывателю. В нем все еще стояла пластинка, игравшая в день смерти папы. Чарли щелкнул тумблером и опустил иглу на винил. «Богема». Чарли подумалось: сможет ли он когда-нибудь услышать первые звуки этой оперы, не вспоминая об отце? Или, если точнее выразиться, не скорбя о нем. Никто не мог сравниться начитанностью с Каллумом, он прочел все, от пророков до поэтов, от классики до современной литературы. Чарли чувствовал, что с уходом отца мир стал совсем пустым и неустойчивым, качался под ногами.

Музыка подпитывала его меланхолию. Он обходил прямоугольную комнату, пробегая взглядом по каждому из разделов: «Математика», «Художественная литература», «Искусство», «Древности», «История», «Карты». На пюпитре, куда отец клал ту книгу, карту или альбом, который изучал, лежала выполненная в 1745 году карта родовых шести акров земли в Озерном крае.

На полпути Чарли замер, так как взгляд его упал на что-то новенькое. На нижней полке, на кипе кожаных футляров со старинными картами, стоял коричневый кожаный ранец, потертый и поцарапанный, с потемневшими медными застежками.

Вернулся охотничий азарт, который они переживали вместе с отцом. Сколько раз он и папа рыскали по букинистическим магазинам и посещали аукционы в поисках еще одной карты, еще одной книги, еще одной…

Чарли поставил ранец на стол. Он был уверен, что прежде этой кожаной сумки в библиотеке не было. Она бы непременно бросилась в глаза среди стопок книг и бережно разложенных по коробкам и помеченным ярлычками документов. Потемневшая застежка была выполнена в виде орла, державшего в клюве книгу.

Откинув тяжелый клапан, Чарли заглянул внутрь, но не увидел ничего, кроме бумаг. Поверх них лежал конверт. Молодой человек вынул его и прочитал надпись: «Только для Клары Харрингтон. Дальнейшие инструкции внутри».

Он ухватил пачку бумаг толщиной по меньшей мере дюйма три и вытащил ее. Просунутая внутрь сумки рука нащупала только шелковую подкладку. Ему вспомнилась знаменитая история про саквояж Хемингуэя. На раннем этапе его карьеры первая жена писателя Хедли забыла в поезде сумку с созданными за несколько лет рукописями. Саквояж так и не нашли.

Это была легенда из тех, что придавали охоте Каллума и Чарли азарта. Однажды, роясь среди залежей Сесил-корта, Чарли спросил отца:

– Что, если мы найдем саквояж Хемингуэя?

Отец рассмеялся и шутливо толкнул сына:

– А может, утраченные рукописи Шекспира?

Очко засчитано. Пусть то была мечта, однако та самая, за которой они следовали охотно. Их путешествие приносило радость, а не муку – так выражался папа. Чарли полной уверенности не питал.

Чарли взял со стола очки для чтения и надел. Склонившись, он заметил надпись, сделанную аккуратным, почти идеальным почерком на верхнем листе: «Содержимое этой сумки может быть передано исключительно Кларе Харрингтон из Блафтона, Южная Каролина». Далее были указаны телефонный номер и адрес. «Бумаги передать ей лично в руки. По почте ни в коем случае не отсылать. Запечатанное письмо внутри вправе прочесть только она.Le draíocht».

Слева внизу страницы тем же почерком была сделана приписка: «Прошу, передайте Кларе, что я сохранила этот язык для нее. Бронвин Ньюкасл Фордхем».

Это имя было знакомо Чарли. Но откуда?

Под листом с запиской он нашел толстую стопку страниц, исписанных иностранными словами в порядке, напоминающем организацию словаря. При всем своем любопытстве, эти бумаги он не покажет никому, ведь они предназначены только для Клары Харрингтон из Америки.

Отец с младых ногтей приобщал Чарли к ирландскому фольклору, и молодой человек достаточно понимал гэльский, чтобы знать о существованииmallachtai – это кельтские проклятия и заклинания, грозящие за нарушение draíocht – то есть волшебных чар, или заклятья. Он не станет навлекать их на свою голову и исполнит просьбу Бронвин.

Глава 4

Клара

Блафтон, Южная Каролина

Второклассники шумели, воодушевленные концом учебного дня, убирали мелки в деревянные пеналы и складывали рисунки. Билли Маркмен проглотил еще один шарик пасты, решив, что я не заметила. Я подошла к нему, чтобы аккуратно отобрать у него тюбик, когда над головой затрещал разрядами статического электричества громкоговоритель.

– Миссис Харрингтон! Пожалуйста, зайдите в кабинет директора Александера, – произнес голос.

– Уф-ф! – воскликнула Джина, девчонка с косичками и в кружевном платьице. – Вы влипли.

Я улыбнулась девчушке и содрогнулась в притворном ужасе:

– Ой, страшно!

Класс засмеялся и начал скандировать:

– Миссис Харрингтон влипла!

Я дала распоряжение моей помощнице, застенчивой студентке, заканчивающей практику в начальной школе, присмотреть за классом последние несколько минут.

Озвучив свое каждодневное наставление «выражать внутренние чувства через искусство», я вышла из класса.

В кабинет директора я шла не спеша, наслаждаясь тишиной пустых коридоров, ароматом спагетти и мясных шариков, доносящимся из кафетерия, разглядывая картины столетней истории учеников школы «Блафтонские рыси», развешанные в рамочках на стенах.

Моя фотография, портрет веснушчатой третьеклассницы, висела слегка кособоко на стене славы, с подписью «Иллюстратор» на сверкающей бронзовой табличке. Маленькая восьмилетняя девочка, знавшая так мало, которую впереди ожидало столько боли. Я была рада быть самой собой теперь, вне зависимости от обстоятельств: развод, жизнь в родительском доме, неопределенное будущее, открывающееся впереди.

Конечно, меня не назвать образцовой домохозяйкой 1952 года, идеальной моделью для обложки журнала «Вуменс дэй». Я не ношу жемчуга и не хлопочу на кухне на высоких каблуках. Я не член родительского комитета или «Саппер-Клаба». Не щеголяю в модном платке на голове или в платье с вытачками по талии. Но здесь мой дом, и я его люблю. Если некоторые мамочки косо поглядывают на меня, когда я забираю Винни из школы или не беру приглашения на популярные вечеринки от «Таппервер», мне до них нет дела.

Все эти обстоятельства не важны для моей профессиональной деятельности, преподавательской и иллюстраторской, а я была счастлива заниматься и той и другой.

Я без стука открыла дверь в кабинет Джима и замерла как вкопанная.

В кабинете, где вечно воняло табаком, как в пепельнице, я увидела Винни.

Она стояла, опустив голову и почти уткнувшись подбородком в вырез голубого платья с оборками в виде корабликов по воротнику. Сжатые кулачки теребили подол.

– Винни?!

Услышав мой голос, она подняла взгляд. Маленькие розовые очки съехали набок, косящий левый глаз старался сфокусироваться на мне. Мгновение спустя она бросилась ко мне и зарылась лицом в мой фартук, очки слетели и упали на пол.

– Мамочка, прости.

– Что стряслось? – обратилась я к Джиму, подняв очки.

– Она спряталась в чулане с метлами, чтобы не идти домой с отцом.

– Но сегодня мой день, – сказала я, приподняв пальцем подбородок дочки, чтобы посмотреть на нее и надеть очки на заплаканные глаза. – Винни?

– Прости, мама, я запуталась. Думала, что сегодня пятница.

– Я преподаю по вторникам и четвергам. Ты ведь знаешь.

– Она до смерти перепугала учительницу, – заявил Джим, возвращаясь к положенному по должности авторитетному тону. – Мисс Перкинс решила, что потеряла Винни. – Он помедлил немного. – Послушай, нам стоит знать, если отец как-то обижает ее.

– Ничего подобного, – ответила я, распрямившись, чтобы выглядеть уверенной. – Просто Винни нравится быть со мной. Нат хороший человек.

– Мне не нравится карнавал, а папа сказал, что мы пойдем туда.

Джим замотал головой, хватая ртом воздух, как пойманная рыба.

– Ладно, маленькая мисс. Но прятаться от взрослых нельзя. – Он посмотрел на меня. – Они могут подумать, что ты сбежала.

Слова «как твоя бабушка» повисли несказанными. Даже двадцать пять лет спустя Блафтон не отошел от исчезновения моей матери. Несколько десятилетий – не такой уж большой срок для городка вроде нашего.

– Я поговорю с ней, – пообещала я, когда раздался школьный звонок, такой же дребезжащий, как в дни моего детства.

– Я рада, что сегодня четверг, и мне совестно, если я кого напугала. – Винни утерла слезы и вскинула голову, поглядев на Джима Александера.

Тот распахнул дверь, дав понять, что мы свободны.

Домой мы ехали в дружелюбном молчании. Винни примостилась рядом со мной на сиденье универсала и читала «Добываек»¹, уткнувшись носом в страницу.

Приехав, Винни бросила разрисованную ромашками сумочку для ланча на скамейке у парадной двери и умчалась играть в саду за домом. Я прошла в свою берлогу и увидела на дубовом кофейном столике номер «Блафтон газетт», раскрытый и свернутый посередине, чтобы бросался в глаза заголовок: «Местный иллюстратор получила медаль Калдекотта». Ах, как быстро опубликовали интервью Марго – прямо на следующий день.

Статью напечатали на одной полосе вместе с рекламой кафе «У Харви» и новой стиральной машины фирмы «Электролюкс», обещающей гарантированно облегчить домашний труд женщин. На фото я натянуто улыбалась и демонстрировала каре, которое носила, пока не оставила идею о модной стрижке.

Я пробежала глазами по строчкам, не желая читать о себе. Меня страшило увидеть то, что извлекла Марго из моей жизни и нашего разговора. Последние фразы гласили: «Судьба и предначертание – мы сами их творим. Мы выбираем из множества судеб».

Как нелепо прозвучали мои слова! Я сама-то хоть в них верю? Неужели я сама выбрала судьбу расти без матери? Если так, я была слишком маленькой, когда отослала маму прочь, и не понимала, что мой выбор разрушит наш мир.

В то изменившее все утро в 1927 году мне было восемь лет. Все началось, когда мама умчалась в свой рабочий кабинет, чтобы не упустить внезапно пришедшую к ней строчку. «Я хочу, чтобы небо раскололось» – вот эта строчка. Она произнесла ее вслух, чмокнула меня в возбуждении, охватывающем ее при сошествии верных слов, и выскочила за дверь.

– Скоро вернусь.

Такое случалось. Иногда она возвращалась спустя минуту, иногда спустя час, излив на бумагу нахлынувшее вдохновение. Ее внезапные исчезновения обескураживали, как удар грома среди ясного неба.

Дожидаясь ее возвращения, я сползла с дивана, улеглась на ковре и стала расставлять крошечных деревянных кукол вокруг домика, сделанного для меня папой. Мебель в домике была точной копией нашей настоящей.

Сигарета – мамина сигарета – покачивалась на краю голубой пепельницы, подаренной папой на день рождения в прошлом году. Маленькая стеклянная птичка сидела на краю пепельницы рядом с двумя изогнутыми выемками в чаше.

Погруженная в уменьшенную копию нашей жизни, я не замечала происходящего в большой и реальной ее версии, пока не уловила запах горящего ковра. Должно быть, я случайно сбросила сигарету с пепельницы, пока переползала на пол.

Огонь был живым. Потусторонним существом.

Пламя уже растекалось от основания журнального столика по пушистому ковру, стремясь к моему кукольному дому.

Искра прыгнула на пальцы, в которых я держала деревянную куколку, ужалив меня, как шершень. Я уронила куклу на ковер, где огонь жадно пожирал волокна.

Срывающимся от страха голосом я стала звать маму.

Появлялись тысячи новых огненных языков, они лизали концы штор, набрасывались на помпоны, которые мы с мамой шили, штука за штукой, дождливыми вечерами. Пламя охватило рукав моей сорочки, где по ткани шли рисунки с крошечными мышками-балеринами.

Мама не приходила, и это пугало не меньше пожара. Ее способность заполнять все своим присутствием и столь же всецело исчезать представляла собой нечто особенное. Я к этому свойству уже привыкла, но в тот миг мной овладела паника. Пламя бежало у меня по рукаву, боль растекалась от запястья по предплечью, я стояла, не в силах пошевелиться, и кричала.

Наконец появилась мама. Она бросилась ко мне, протягивая руки. Длинные темные волосы, обычно скрепленные шпильками, разметались, красно-белое домашнее платье с вишенками развевалось.

Мама сбила пламя одеялом, потом схватила меня и выбежала из комнаты. «Адориум», – повторяла она без конца, будто бы это придуманное ею слово могло унять страх и боль.

За стеной послышалось воронье карканье, и я стряхнула наваждение, окутавшее меня плотным плащом. Я вернулась к реальности, где сумерки смазывали очертания комнаты, давным-давно восстановленной после пожара, еще горящего только у меня в памяти.

Обитые сучковатой сосновой доской стены и хлипкая раздвижная дверь на задний двор, откуда открывался вид на залив, были те же самые. Ковер поменяли несколько раз за минувшие годы, но он был все такого же пыльно-коричневого цвета. Эта комната снилась мне в самых жутких кошмарах, хотя ничто в ней не напоминало о пожаре, случившемся в тот особый день.

Винни возилась в траве, стоя на коленях в обнесенном белой изгородью саду. Она щурилась в косых лучах заката, прибавляя очередную веточку к сказочному домику, который строила. В волосы у нее был воткнут белый цветок камелии. Розовые очки поблескивали на солнце, медные завитки волос выбились из косичек, заплетенных мной утром.

Я раздвинула дверь и окликнула дочь:

– Почти пора ужинать!

Она подняла голову и улыбнулась:

– А Эмджи можно прийти?

– Да! Заканчивайте с работой, вы обе. Скоро стемнеет.

Я свернула газету и швырнула в латунное ведро у камина для растопки.

Последние написанные матерью в этом доме слова катались теперь по нему эхом: заклинание, пожелание, проклятье.

Я хочу, чтобы небо раскололось.

Глава 5

Клара

Блафтон, Южная Каролина

Винни вбежала в кухню, принеся с собой запах садовой земли и солоноватого ветра, чего-то такого первозданного. Она прыгнула ко мне в объятия, и я прижала ее к себе.

– Расскажи мне какую-нибудь историю из твоего дня, пока я готовлю ужин.

– У меня есть хорошая, – сказала Винни.

– Ну, выкладывай.

– Сэмми Флетчер обозвал меня четырехглазой, и догадайся, что я ответила ему на этот раз? Просто попробуй.

– Скажи сама, милая, – сдалась я, стараясь скрыть, как мне больно.

Винни читала по моему лицу с такой же легкостью, как по книге. Одноклассники дразнили ее из-за маленького роста, неспособности бегать наравне с ними из-за астмы или ее зрения, постоянно отпускали шуточки про очки.

Винни страдала всем этим: и косоглазием, и слабыми легкими, потому что появилась на свет слишком рано. Но удивления достоин был не факт ее преждевременного рождения, а рождения вообще. Ее жизнь сама по себе была для меня чудом. Я постоянно говорила дочке об этом – что она моймиракулюм.

Винни взобралась на стул, который я ставила рядом с разделочным столом, чтобы оказаться лицом к лицу со мной.

– Я сказала Сэмми, что зрение у меня лучше, чем у него, пусть даже мои глаза не работают. Я вижу вещи, которых он не видит, и предпочитаю быть самой собой.

– Блестяще! Кто научил тебя так отвечать?

– Эмджи.

Эмджи была главной героиней книги моей матери. Эмджи, персонаж, прославивший мою мать. Эмджи, воображаемая подруга моей дочери.

– Вот как? – проговорила я, думая о портрете, данном ею Эмджи. Я пыталась представить Эмджи с длинными черными косами, уложенными на голове, изящным носиком и глазами, цвет которых Винни уподобила зеленому мелку из ее пенала. Иногда Эмджи ходит в платье из папоротника, а иногда из водорослей и устричных раковин. Но Винни не задержалась на этой теме.

– Мама!

– Да?

– Что такое «Хауди-Дуди»?

– Это такая телевизионная программа, милая.

– Ребята разговаривали про нее. А у нас будет телевизор?

Мне хотелось ответить утвердительно, но это была пустая трата денег. У нас имелись радио, пластинки и бесконечное разнообразие развлечений на свежем воздухе. У нас есть искусство, мы сами и маленький катер, на котором можно выйти в залив. Есть друзья и папа.

– В ближайшее время едва ли. Поверь, ты мало что теряешь.

Мне пришла мысль, что мы во многих отношениях отличаемся от других семей. Не только отсутствием телевизора. К отличиям стоило отнести мое нежелание наряжаться для выездов в город, отказ посещать вечеринки «Таппервер», бридж-клуб. Ну и постоянные сплетни у меня за спиной. Мне хотелось быть как все – кто этого не хочет? Но я рассталась с этой надеждой, уйдя от Ната. Незримое клеймо «Р», разведенка, горело у меня на лбу.

– Наверное, вообще ничего не теряю, – сказала Винни после минуты раздумья. – Что там на ужин?

– Макароны с сыром и ветчиной. И брокколи. Ты должна съесть все, а не только макароны, иначе я не стану их больше готовить.

Я поцеловала дочку в щеку и легонько дернула за косичку.

Она спрыгнула со стула, вся такая деятельная и радостная, и уселась за кухонный стол, где был разбросан в полном хаосе ее пазл с парусником. Винни занялась тем, что стала складывать из крайних фрагментов столбик.

– Эмджи ужинает с нами сегодня? – спросила я, помешивая в кастрюле.

Дочка не ответила, принявшись сортировать картинки с напряженной сосредоточенностью. Вдруг зазвонил телефон. По радио играла, шипя, песня «Скажи почему». Я сняла трубку висящего на стене аппарата.

– Алло.

– Могу я поговорить с Кларой Харрингтон? – спросил мужчина. Он говорил с английским акцентом.

– Слушаю, – сказала я, рассеянно помешивая макароны, и поймала себя на мысли, что с учетом человека, сообщившего про награду, это второй звонок от мужчины за неделю, тогда как прежде мне несколько лет ни один не звонил.

– Я хотел бы поговорить с вами насчет документов, принадлежащих некой Бронвин Ньюкасл Фордхем.

Деревянная ложка вывалилась у меня из руки и упала на паркетный пол, забрызгав плиту желтыми крапинками. Я выключила радио и перешла к противоположной стене, насколько позволял провод, чтобы оказаться подальше от Винни.

– Ну хорошо, мистер…

– Ой, как невежливо с моей стороны. Простите. Я волнуюсь, вот и забыл про манеры. Чарльз Джеймсон. Чарли. Я звоню из Лондона. Бумаги, которые я нашел, представляют собой нечто вроде словаря, только таких слов мне не доводилось видеть.

Я рассмеялась. Ключ к утраченной книге матери? Розыгрыш, уловка, чтобы заставить меня разговориться и выдать то, что мне известно о написанном ею сиквеле. Мне уже доводилось проходить через это. Я с облегчением выдохнула. Наверняка этому человеку нужны сведения, которых у меня нет. Нам с папой часто писали и звонили, хотя в последнее время все реже. По большей части звонки и письма были от журналистов, считавших, что им удастся взглянуть на загадку под новым углом, а также от студентов, пишущих работы о моей матери, или от сочинителей детективов, выуживающих сенсацию там, где ее нет. «Я не могу рассказать вам то, чего не знаю», – раз за разом отвечал отец.

– Это все хранится в старом кожаном ранце, – продолжил мой собеседник. – Я позвонил сообщить вам об этом и попробовать описать, что это такое.

– Мистер Джеймсон, это невозможно.

– Почему же? Звонки на далекие расстояния очень даже возможны. – Он рассмеялся. – Нет, я про…

– Знаю. Глупая шутка, вам стоило оставить ее при себе.

– Ничего подобного. Эти вещи прямо сейчас передо мной. – Я поймала на себе взгляд Винни и отвернулась, а он продолжил: – Позвольте мне их описать. Сумка из темно-коричневой кожи. Сильно потертая. Латунная застежка в форме орла. Зеленая шелковая подкладка. Кипа листов, исписанных от руки словами на неизвестном мне языке.

– У вас словарь моей матери?

– Ох, так Бронвин Фордхем вам матерью приходится? – От удивления он повысил тон.

– Да. Приходилась.

– Бабушка? – пропищала Винни из-за стола.

Я повернулась к ней и приложила палец к губам.

Где-то фоном волнами звучала музыка, что-то барочное и пугающее.

– Понимаю, это выглядит глупо, но вы уж выслушайте меня. Мне ничего от вас не нужно, но вышло так, что у Бронвин… у вашей матери имелись кое-какие распоряжения.

Затрепетавшие было в душе крылышки замерли. «Имелись». В прошедшем времени. Голова закружилась, мне пришлось опереться о разделочный стол.

– Что вы хотите сказать?

– Наряду с бумагами в сумке было письмо, адресованное вам.

– Если вы насчет сиквела, то уверяю, у нас его нет, – отрезала я. И не покривила душой. Рукопись хранилась в сейфе на другом берегу реки, в Саванне.

– Насчет сиквела? – переспросил он.

– Ее книги. У нас ее нет.

– Мне ничего не известно о книге. – Его заявление прозвучало искренне.

Винни подошла и стала ходить по пятам за мной. «Перестань», – одними губами произнесла я.

– Что он говорит? – спросила дочка громким шепотом. – Я хочу слышать.

Я замотала головой.

– Вы нашли эти вещи в библиотеке своего отца. Кто он такой? – Я приложила руку к груди, словно это помогло бы утихомирить застучавшее в ожидании ответа сердце.

– Каллум Джеймсон. Он скончался три недели назад. Я просто исполняю то, что изложено в записке, а уж вам решать, как быть дальше. – В его тоне появилась легкая холодность.

– Мистер Джеймсон, мои соболезнования по поводу смерти отца. Мне очень жаль, но, если у вас действительно имеются те вещи, о которых вы говорите, вам не составило бы труда переслать их мне?

– Если они принадлежали вашей матери, я понимаю, какое это для вас потрясение. Тем не менее есть кое-какие условия, о которых вам нужно знать.

– И что это за условия?

– В записке сказано, что эти бумаги вам следует вручить лично. Не отправлять по почте и ни с кем не передавать.

– Пожалуйста, прочтите мне эту записку дословно. – Мне не хотелось заигрывать с беспочвенной надеждой, забрезжившей впереди, но я должна была узнать больше.

Мистер Джеймсон прочитал, произнося слова с приятным акцентом:

– «Содержимое этой сумки может быть передано исключительно Кларе Харрингтон из Блафтона, Южная Каролина. Бумаги передать ей лично в руки. По почте ни в коем случае не отсылать. Запечатанное письмо внутри вправе прочесть только она.Le draíocht.

–Драйохт?

– Ну да, это по-гэльски. Это означает чары, в приблизительном переводе некое волшебное заклятье.

– Что ж, моя мать вполне могла написать что-то подобное.

– Мне бы не хотелось навлечь на себя какие-нибудь чары или проклятие. – Он попытался хохотнуть, потом кашлянул, прочищая горло. – Там внизу была еще приписка: «Прошу, передайте Кларе, что я сохранила этот язык для нее. Бронвин Ньюкасл Фордхем».

Для меня.

Я вся напряглась, разряды тока побежали по венам. Что-то для меня от моей матери.

– Она жива? – выдохнула я в трубку.

– Мне жаль, но я понятия не имею, честно. Для меня это все такая же загадка.

– Мама! – Винни тянула меня за рукав. – Что он говорит?

Я прикрыла микрофон ладонью.

– Он всего лишь спрашивает про бабушку.

– Я вас слышу, – со смешком заметил мистер Джеймсон.

– Я… ничего не понимаю. – Я прижала пальцы ко лбу.

– Я тоже.

– Это все так странно. Вам стоит знать, что этот ранец и содержащиеся в нем бумаги должны были, по идее, покоиться на морском дне, вместе с их владелицей. Мне нужно время, чтобы поразмыслить. Могу я вам перезвонить?

Он продиктовал номер, я записала.

– Пожалуйста, сохраните это все. – Мой голос показался мне самой очень юным и жалобным. – Прошу вас.

– Да, конечно.

– Спасибо вам огромное. – Я опустила трубку на рычаг и плюхнулась на стул.

– Мама?!

Я посмотрела на Винни.

– Нет, это не может быть правдой.

– Что не может быть правдой? – пророкотал голос папы, когда он вошел в комнату через заднюю дверь, ведущую из гаража.

Помятый костюм и покрытый пятнами йода лабораторный халат казались слишком большими для худого тела; у него был измученный вид человека, пережившего не лучший день. Он направился прямиком к бару между кухней и комнатой и плеснул в стакан бурбона.

Мы с Винни молча наблюдали, как он осушает стакан, потом поворачивается к нам.

– Что не может быть правдой? – мягко переспросил он еще раз.

Винни подбежала к нему и, как всегда, с обожанием посмотрела на своего Папулю (так она называла его) снизу вверх.

– Какой-то мужчина позвонил маме и сказал, что нашел… – Винни выдержала паузу, подогревая интерес, и широко улыбнулась, – пропавшие слова, про которые вы с мамой говорили. Те самые, которые бабушка забрала с собой.

Отец поставил стакан на стол и грустно улыбнулся:

– Еще один? Какая история на этот раз?

– Звонил человек из Лондона. Его зовут Чарльз Джеймсон, и он утверждает, что обнаружил ее бумаги в библиотеке своего отца, – ответила я.

Папа застыл на миг, будто заметил что-то опасное у меня за плечом, но потом на его лице снова мелькнула улыбка:

– Ну еще бы. А единорога с эльфом он там не нашел?

Винни захихикала и вернулась за кухонный стол, к своему пазлу. Разговор перестал ее интересовать.

Я подошла ближе, положила руку отцу на плечо и понизила голос:

– Пап, он говорит, что там есть запечатанное письмо для меня.

– Ты ведь не поведешься на это, букашка?

Мой милый папочка, хирург по профессии, был доброй душой и так и не женился после исчезновения жены. Когда мы с Натом развелись и я обнаружила, что лишилась денег на банковском счете и потеряла дом, я переехала к отцу. Живущая в Джорджии семья Ната отказалась помочь, и прошло вот уже четыре года, а я до сих пор не нашла места, куда съехать. На это имелось много причин, но самое главное – потому что я любила отца и мне радостно было видеть, как Винни растет рядом с ним на берегу приливной бухты.

Потеря денег, включая роялти за знаменитую мамину книжку, которые папа передал мне, обернулась не только трагедией для нашего брака, но и разрушила великую мечту. Я чаяла, мечтала, испытывала потребность пустить полученные в качестве роялти деньги на доброе и бескорыстное дело: хотела открыть художественную школу для детей с буйным воображением, где приучала бы их к мысли, что быть непохожим на других – это нормально. Нат украл у меня эту мечту в буквальном смысле.

– Нет, папа, не поведусь.

– Хорошая девочка.

Я наблюдала за его лицом. Иногда, возвращаясь из больницы, он выглядел постаревшим на несколько лет. Сегодня был один из таких дней. Его голубые глаза, так похожие на мои, как замечали все вокруг, – та же форма, тот же цвет, прямо живая копия! – слезились и припухли от усталости.

– Ты в порядке, пап?

– Сегодня я потерял пациента, букашка. Мальчик десяти лет, автомобильная авария. Бывают дни, когда я сомневаюсь в правильности своего решения стать врачом. Вы с Винни ужинайте. Я поел в больнице, а теперь пойду лягу спать пораньше.

Он плеснул себе еще на дюйм бурбона, взял стакан и направился к выходу. Потом остановился и посмотрел на меня:

– Меня огорчает, что тебе пришлось пережить этот проклятый развод. Знаю, это была мука, как в преисподней. Но для меня очень важно, что ты здесь. Ты и Винни, мои девочки. Пусть даже бумаг и красок здесь теперь столько, что хоть художественную выставку проводи.

Я рассмеялась:

– Жизнь со мной – это такой хаос, правда?

– Это чудесно.

– Я люблю тебя, пап.

– Я тоже. Всегда.

В Блафтоне мы оказались, потому что отец встретил мою маму и влюбился в нее в Бостоне. Он тогда учился в медицинском институте Гарварда, а она работала в «Бостон геральд». После свадьбы в 1917 году он увез молодую жену к себе. В Бостоне слава Бронвин окутывала ее, как туман. Ему хотелось вести простую жизнь и строить семью с любимой женщиной, а не с таинственной и популярной писательницей, за каждым движением которой следят.

Но эта история никому не интересна.

Благодаря своему творчеству она снискала феноменальный успех и признание. Но исчезновение тут же превратило ее в тайну, головоломку, литературную детективную загадку, требующую разрешения. Она превратилась в легенду о пропавшей безумной писательнице.

Но мир не знал всей правды.

Никто не знал.

Глава 6

Клара

Блафтон, Южная Каролина

Любовь моей матери была столь же бескомпромиссной, как ее отречение. И то и другое осталось со мной до сих пор.

Когда я была маленькой, мы играли в исчезновения и появления. Для матери это были не просто прятки. Нет, мэм, для нее эта забава была чем-то гораздо бо́льшим, чем для других мамочек.

В семь лет я как-то вечером спряталась в шкафу в ее писательском кабинете, укрывшись за старой меховой шубой, оставшейся со времен ее жизни на севере, в местах, где мне никогда не доводилось бывать. От шубы пахло мускусом и мокрой шерстью. Я скользнула по задней стенке и приземлилась на стопку книг. Я подалась в сторону и в луче света, падающего через щель в двери, разглядела кипу бумаг, перехваченных резинкой.

Раньше я этих бумаг никогда не видела.

В этом старом доме я знала каждый уголок, каждый закуток и каждую трещину. Мне не составило бы труда ходить по нему с завязанными глазами. Я пряталась во всех потайных местах, от карниза под лестницей до низкого подпола, где пахло сырой землей и бродячими животными.

Ну не могло в доме оказаться ничего, что не попалось бы мне на глаза! Я слышала, как мама выкрикивает нараспев мое имя, разыскивая ставшую невидимкой дочь:

– Клара! Клара! Клара!

Она всегда находила меня, хотя иногда для этого требовалось больше времени, потому что я умела прятаться очень хорошо. По крайней мере, так утверждала мама.

Сидя в шкафу, я подтянула колени к подбородку и прислушалась. Даже если мне доводилось оставаться в тайнике на долгий срок, ее голос, произносящий мое имя, внушал мне чувство безопасности. Я ждала, что же будет дальше. С губ норовил сорваться смех, возникало желание быть найденной, замеченной тем, кто по-настоящему меня любит.

Коротая время, я бросила взгляд на верхние страницы и различила знакомый наклонный почерк мамы. Я искала глазами знакомые слова, но среди этих не было таких, какие мне доводилось видеть. Они покрывали страницу за страницей. Французский или немецкий, а может, испанский, откуда мне знать. Знакомым было одно слово, точнее, имя – Эмджи. Так звали героиню первого романа моей матери, сочиненного ею в двенадцать лет. Роман этот стал таким популярным, что люди до сих пор слали ей письма, которые она просила папу выбрасывать в мусорную корзину.

Дверца отворилась, я поджала ноги и отложила бумаги. Мама стояла передо мной, заполняя собой весь проем, как заполняла мою жизнь; падающий со спины свет озарял ее фигуру, стройную и гибкую, как дерево, склоняющееся над рекой. На ней было платье из зеленой хлопчатобумажной ткани, длинные темные волосы были собраны в свободно свисающий хвост.

Она сделала вид, что не замечает меня, потом произнесла слово «миракулюм». Стоило ей произнести его, и я вынырнула из глубины шкафа. Это таинственно звучащее слово, как мама объясняла прежде, означает какой-либо «удивительный предмет».

Мама повторила: «Миракулюм», и глаза ее расширились, как если бы я возникла перед ней из ниоткуда.

– Вот ты где!

Вот ты где.

– Я уж подумала, что ты никогда меня не найдешь! – сказала я.

Это были слова, которые мы произносили всегда, всякий раз соблюдая порядок и интонацию.

– Я всегда найду тебя.

Я всегда найду тебя. Она раздвинула одежду, протянула руку, чтобы пощекотать меня, а потом осторожно вытянуть из шкафа. А затем наклонилась, чтобы обнять. Это была моя самая любимая часть игры, и я позволила ей прижать меня к себе на какое-то время.

Когда ритуал был исполнен, я нырнула в шкаф и протянула ей те листы. Мама взяла их, и на лицо ее набежала тень печали.

– Что это? – спросила я. Глаза ее наполнились слезами, она открыла рот, но слова не шли. Я потянула ее за платье. – Что?

– Книга. – Мама прижала стопку к груди обеими руками, как будто это была кошка, готовая убежать. Впервые я осознала, что есть в ней иная, неведомая мне часть, таинственная и скрытая.

– Какая книга? – спросила я, движимая еще не тревогой, а лишь интересом. Тревога пришла позже.

– Вторая книжка про Эмджи. То, что называют сиквелом.

– Про Эмджи есть еще книга? – У меня забилось сердце в ожидании ответа. Первый мамин роман, «Срединное место», закончился на том, что героиня застряла между двумя мирами. Теперь появился шанс спасти Эмджи.

– Да. В ней она пытается вернуться домой.

– Пытается?

– Об этом вся книга – про стремление вернуться домой.

– Но я не понимаю слов, которыми она написана.

Мама села на край кровати и похлопала по ней, приглашая сесть рядом на синее покрывало.

Когда я устроилась, она обняла меня и прижала к себе так крепко, что я почувствовала через ткань платья ее ребра.

– Не всегда известные нам слова способны передать, что я чувствую в том или ином случае. Иногда мне нужно написать новые слова, и они помогают мне понять что-то, скажем, мои ощущения.

– Ты их придумываешь?

– Это не совсем так. У меня такое чувство, будто я нахожу их. Будто они были потеряны теми людьми, которые решали, какие слова нам использовать.

– Кто еще знает эти слова?

– Никто.

– Пожалуйста, научи меня. Я хочу знать.

– Когда-нибудь так и будет.

– Но почему не прямо сейчас?

– Ну ладно, одно слово. – Вернулась веселая мама, с лукавой улыбкой и крепким объятием. –Адориум.

– «Адориум»? – проговорила я, катая слово на языке и уже находя его вкусным.

Я смогу разговаривать с матерью на совершенно новом языке. Сделать этот язык нашим. Только нашим. Есть еще языки, чтобы общаться, и слова, чтобы их объяснять.

– «Адориум» означает «большая любовь». Любовь такого рода, какую я испытываю к тебе. Такая любовь, что отметает разум и логику и делает мир таким, какой он есть – всецело и безраздельно волшебным. Адориум – это понимание, что все вещи суть одно и что мы – это всё. Любовь, что создала тебя, любовь, из которой мы все вышли и в которую возвратимся. – Она замолчала, как будто поняв, что мне, погребенной под водопадом определений, не поспеть за ней.

– Как много для одного слова.

– В том-то весь смысл. Иногда имеющиеся в нашем распоряжении слова недостаточно большие.

– А еще одно словечко?

– Позже, – заявила мама. – Когда придет время, я научу тебя каждому из этих слов, от первого до последнего.

Глава 7

Чарли

Лондон, Англия

Провел я какое-то время вдали от твоей красоты.

Чарли исполнял любимую песню отца из его родного ирландского города Уотерфорд. Берущая за душу мелодия. Женщины притихли, мужчины дышали медленно и глубоко, чтобы не выдать переживаний.

Даже если кто-то не понимал ирландских слов, которые Чарли произносил, душа улавливала тоску изгнанника.

И вот я к тебе возвратился… Милый мой Комераг.

Он исполнил песню сначала на ирландском, потом на английском, и все это время зрители не шелохнулись. Когда Чарли закончил, все вскочили, захлопали и завопили, готовые к отчаянному веселью: им нужна была заводная, озорная песня, все что угодно, лишь бы развеять глубоко засевшую неутолимую печаль.

Паб «Овца и лев» был забит под завязку. То была последняя песня «Парней» на сегодня, но толпа требовала еще. Приглушенный золотистый свет, открытые балки из бруса, поддерживающие низкий потолок, тепло огня в каменном очаге создавали ощущение, что эта комната отделилась от внешнего мира, превратившись в островок уюта. Никому не хотелось, чтобы эта ночь закончилась.

Чарли поклонился и передал микрофон Фергюсу для исполнения разухабистой баллады под занавес вечера. Чарли пробирался сквозь толпу, принимая хлопки по плечам и спине.Отец гордился бы тобой. Соболезнуем твоей утрате. Ты молодец.

Он нашел свободное местечко у липкой стойки и заказал порцию виски. Бармен Бенни с пристуком поставил перед Чарли стакан с гербом заведения и золотистым напитком внутри.

– За счет заведения, приятель. Когда вы уже запишете свои песни на пластинку и станете слишком знаменитыми, чтобы выступать здесь?

Чарли поднял стакан, опрокинул в рот и ощутил, как приятное тепло разливается по телу.

– Никогда. – Он улыбнулся и повернулся, чтобы посмотреть, как Фергюс завершает концерт.

Чарли играл на барабане не для того, чтобы стать знаменитым. Такой цели у него не было. Ему не очень нравилось выходить на сцену, но он делал это из любви к музыке.

Но отец действительно гордился тем, что его сын играет на барабане и исполняет старинные песни.

Челси, бывшая невеста Чарли, тоже обожала его игру. Они встретились в пабе в такой же вечер, как сейчас, и, вопреки его попытке отогнать воспоминания о девушке при помощи еще одного стаканчика виски, они упрямо возвращались. Ему вспомнилось, как она сидела в первом ряду в обтягивающем свитере, отбивая такт ногой и потряхивая каштановыми волосами. Как она нашла его у стойки после концерта и рассказала, какие чувства пробуждает в ней его музыка. Как она сидела рядом с ним, тесно прижавшись.

Как мог он не разглядеть в ней фальши? Как не докопался до гнилой сердцевины ее неискренности?

А может, и разглядел, о чем Фергюс ему и сказал, когда все закончилось.

«Приятель, к тому моменту, когда ты увидел гниль, ты давно уже пропал».

«Не думаю, что я до конца в ней разобрался», – ответил тогда Чарли.

«Глубоко в душе, в темных слоях подсознания, ты все знал».

Вероятно, Фергюс был прав. Когда Челси пыталась объяснить Чарли, что влюбилась в его лучшего друга и что сам Чарли полностью так никогда и не отдался ей, он понимал, что это правда. Того, что действительно было важно, что могло бы сделать ихanam cara², между ними действительно не возникло.

В разрыве обвинили его. Слезы. Выброшенные в урну приглашения, написанные от руки каллиграфическим почерком. Телефонные звонки, которые пришлось делать маме друзьям и родственникам, сообщая об отмене свадьбы. Чарли не пытался оправдаться и никому не рассказал правду о том, как застал Челси и своего лучшего университетского друга Грэма целующимися в саду.

Все пребывали в уверенности, что уход невесты к другу разбил Чарли сердце. Но выражение «разбитое сердце» было не самым точным. Слова «отвращение» и «облегчение» вернее описали бы его чувства.

Позднее до него доходили слухи: «Не пошел на свадьбу лучшего друга. Не смог перенести. Драка в лондонском пабе».

Молва убеждала, что люди считают его обиженным. И он действительно обижался, но только на Грэма, скрывавшего свою интрижку. Челси – это одно, ее потерю он мог пережить, но предательство друга оказалось ударом посерьезнее, и Чарли никак не мог привыкнуть к разделившей их пропасти.

Ему пришлось очнуться от недобрых воспоминаний.

– Чарли! – послышался ласковый голосок, и он обернулся.

Милли Баркер. Красавица, милая и хрупкая девушка, подруга детства.

– Привет, Милли.

Она встала рядом и повернулась так, чтобы видеть группу. В руке у нее был пустой стакан, и Чарли заказал ей джин с тоником.

Они прислонились к бару, ее рука легла на его руку, а затем ее бедро соприкоснулось с его бедром. Он ощущал тепло их тел, нашедших друг друга.

– Сегодня вечером это было прекрасно, – сказала Милли. – Ты… Я имею в виду, как ты пел. Особенно последнюю песню.

– Спасибо. Это папина любимая.

– Соболезную твоей утрате, – произнесла она, повернувшись к нему лицом и положив руку ему на плечо. – Мне нравился твой отец. Он был такой… милый и одновременно такой…

– Мужественный.

– Да. – Девушка грустно улыбнулась. – С моей стороны было бы очумело так говорить.

– Как семья? – спросил он.

– Очуметь.

– Ну, значит, все в норме, – заметил Чарли. Они рассмеялись и чокнулись стаканами.

Логан, флейтист, проходил мимо и хлопнул Чарли по спине:

– Вечно он девчонок клеит. Завидую тебе.

Чарли фыркнул и смущенно посмотрел на Милли:

– Он пьян.

– Но говорит правду, – возразила она.

Он легонько толкнул ее локтем, зная, что Милли не обижается. Как приятно иметь дело с тем, кому не нужно объяснять прошлое. Группа начала собираться. В царящей суете подходящего к концу вечера, под крики барменов, призывающих сделать последний заказ, пока заведение не закрылось, Чарли взвалил футляр с барабаном на плечо и вышел в ночь.

Было не по сезону тепло, небо расчистилось, единственное облачко медленно плыло по усеянному звездами своду.

Как тучка в небе, одинокий³.

Строчка Вордсворта из стихотворения о его любимом Озерном крае промелькнула у Чарли в голове, едва не заставив рассмеяться. Ощущение было такое, будто отец идет сегодня рядом, а внутренний голос нашептывает слова, какие тот мог бы произносить.

Папа предостерегал его насчет Челси, но не в лоб. Прямо он никогда ничего не говорил, словно ирландская кровь заставляла его ходить вокруг да около, то удаляясь, то возвращаясь. Отец мог рассказать притчу о подменыше, обращающем принцессу в колдунью, или про полет совы, предупреждающий об обмане. Чарли слушал предостережения родителя, но пропускал их мимо ушей, потому что считал или верил, что влюблен.

Какой фарс! Он хрипло хохотнул и обратился мыслями к новой загадке своей жизни.

– Кто такая эта Бронвин Фордхем, отец? – вопросил он ночное небо.

Ответа не последовало.

Небо кружилось, звезды покачивались: Чарли выпил на стаканчик больше положенного. Не стоит забывать, что искать спасения от горя в виски глупо: это как раз путь к печали и к самым нежным и дорогим воспоминаниям.

Вроде как про то утро, когда он, отец и брат Арчи сидели в гребной лодке на озере Эстуэйт-Уотер. Близнецам было тогда лет двенадцать, не больше. Лодочный сарай на другом берегу прятался в плотном тумане, густо окутавшем синие воды. В местах, где плескалась рыба, по озеру кругами расходилась рябь. Гоготали, переговариваясь на своем потайном языке, гуси. Отец произнес какую-то фразу по-ирландски.

– Что ты сказал? – спросил Арчи.

Отец возвел глаза к небу.

– Я не думал, что произнес это вслух.

– Произнес, – подтвердил Чарли. – Так что это?

– А, строфа из ирландского стихотворения «Cill Aodáín». Мы разучивали его в детстве. – Каллум закрыл глаза. – Это означает «Страна, где растет все».

Чарли и Арчи сидели смирно; отец стал для них средоточием этого утра и всего их мира.

– Почему ты перестал? – задал вопрос Чарли. – Перестал говорить на ирландском? Почему отошел от него? Ведь это жетвой язык.

– Это не я отошел от него, сынок, а он из меня вышел. Язык был частью меня, как кожа и кости, проникая до самой глубины сердца. Но когда происходит нечто, что разбивает сердце, его содержимое начинает высыпаться через щели и трещины. Вот гэльский и стал одной из таких потерь.

Чарли и Арчи не знали, как понять слова отца или как найти средство, способное избавить его от печали. Вместо ответа они просто молчали.

– А какое слово обозначает «озеро»? – спросил наконец Чарли.

– Это очень простое слово, сынок. «Лох».

Чарли и Арчи повторили слово и подняли над водой удочки, обменявшись взглядом безмолвного товарищества.

Где-то завыла сирена, и Чарли понял, что он не на озере, а в Лондоне, рядом с улицей Хай-Холборн. Теперь он бы знал, как ответить отцу: «Если слова тебя ранят, если они причиняют боль, то пользуйся ими чаще, пока они тебя не исцелят».

Откуда мог знать Чарли эту истину столько лет назад? Чем больше исполнял он старинные песни, тем сильнее понимал, что связь с отцом не оборвалась с его смертью.

Чарли добрался до своей квартиры пешком за десять минут. В его жилище были высокие и широкие окна, выходящие на Темзу, бетонный пол, устланный найденными на чердаке в родительском доме старыми коврами, случайное собрание мебели и кровать с лоскутным одеялом времен его детства.

Покупая эту квартиру, он хотел иметь что-то свое. Но теперь его влекло к чему-то, что сложно было определить. К чему-то связанному с отцом и семьей, с корнями и берегом озера.

– Чарли?

Он резко повернулся и увидел, как она идет к нему по мостовой, осторожно пробираясь в темноте походкой сильно подвыпившего человека.

– Милли! – Чарли протянул руку и подхватил ее, чтобы не споткнулась. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя догоняю.

– Зачем?

Она поднялась на носочки и прижалась к его губам в жадном поцелуе, на который он ответил. Потом девушка отстранилась и обхватила его лицо ладонями.

– Я мечтала об этом с третьего класса начальной школы.

– Ох, Милли, ты же не хочешь этого, – мягко проговорил Чарли и убрал ее ладони со своего лица. Ее розовая помада размазалась, он подтер ее.

– А если хочу? – Ее накренило. – Что, если я хочу этого, а ты просто не знаешь всего?

Она покачивалась под порывами внутреннего ветра из паров виски, и он обвил ее рукой. Нельзя оставлять ее одну на улице. Чарли завел Милли в квартиру, потом проводил к себе в спальню. Она потянулась к нему, но он бережно уложил ее на постель и накрыл одеялом.

– Что ты делаешь?

– Избавляю тебя от сожалений. – Он поцеловал ее в лоб и вышел. Еще один рецепт, не излечивающий от горя: напиться и привести домой красивую девушку. Чарли усвоил этот урок методом проб и ошибок.

Молодой человек достал из шкафа синее шерстяное одеяло и устроился на диване. Через несколько минут он спал, и ему снились Эстуэйт-Уотер и отец, учивший его слову «аурэн», что означает «песня».

Глава 8

Клара

Блафтон, Южная Каролина

Я опасалась, что не сумею заснуть, пока сообщенные Чарли по телефону новости звенят внутри меня, как оборванная гитарная струна. При первом за двадцать пять лет намеке на то, что мать жива или не лежит на дне моря вместе с созданным ею языком, на меня накатила волна желаний, которые я считала давно утихшими.

Мы приспосабливаемся к жизни в обстоятельствах, с которыми некогда даже мысли не допускали свыкнуться. И в итоге я научилась довольно спокойно воспринимать тот факт, что эти две загадки – что случилось с моей матерью и что рассказал сиквел о ней и ее литературном персонаже Эмджи – так и останутся неразрешенными.

Но если мне действительно это не важно, как я уверяла долгие годы всех вокруг, то почему тогда сердце мое не на месте, по коже бегают мурашки, а в горле комом стоят слезы? Почему надежда норовит взмыть в небо, как потревоженная птица из гнезда?

Я сняла трубку телефона, стоявшего на прикроватной тумбочке, и позвонила Лилии, набрав тот же номер, по которому мы разговаривали, будучи детьми. Воспоминания об этих школьных днях остались в виде нарисованных на трубке «волшебным фломастером»⁴ крохотных сердечек.

Как-то это было неправильно: я спала в своей детской спальне, в то время как моя восьмилетняя дочь занимала пустующую комнату, служившую некогда кабинетом маме, и между нами располагался общий санузел с двумя дверями и двумя раковинами.

В ожидании ответа Лилии я откинулась на подушки.

– Алло!

– Лилия, – прошептала я.

– Что случилось? – Подруга настолько хорошо меня знала, что уже по тому, как я произнесла ее имя, поняла, что со мной не все в порядке. – С Винни все хорошо?

– Да-да. – Я прикрыла микрофон ладонью, как делала в те далекие дни, когда мы болтали по ночам и я старалась скрыть от папы, что не сплю так поздно. Теперь я пыталась не разбудить дочь. – С Винни все замечательно. Сегодня был телефонный звонок…

– Ну?

– От одного человека из Англии. – Я спустила ноги с кровати и села, намотав на пальцы витой провод и глядя на информационную доску на противоположной стене комнаты, где до сих пор висела криво приколотая фотография с моего школьного выпускного.

– Вот как? Очень любопытно.

– Он говорит, что у него есть бумаги моей матери.

– Ее старые рукописи?

– Нет. – Я собралась с духом. – Потерянные бумаги. Ее слова. Ее язык.

–Клара! – Мне пришлось отодвинуть трубку от уха. – Расскажи все как есть.

Я так и сделала. Передала ей все, что сказал Чарли, в точности как говорила ей обо всем, что происходило в моей жизни со второго класса, когда мы познакомились на детской площадке.

– Лилия, мне казалось, я уже пережила и приняла все это, и вот я готова помчаться в Англию по первому слову какого-то незнакомца.

– Послушай меня. Я видела, как ты убиваешься по матери, и хотела как-то помочь тебе все эти двадцать пять лет. Теперь у тебя появился реальный шанс что-то выяснить – может быть, даже узнать, что произошло.

– Но хочу ли я на самом деле это узнать?

– Конечно хочешь! – На той стороне послышался глухой голос, окликающий Лилию по имени. – Погоди, я с Кларой разговариваю. – Она снова обратилась ко мне. – Да, ты хочешь узнать. Всегда хотела, даже когда утверждала обратное.

– Правда.

– Как думаешь, она… жива? – Лилия задала вопрос так тихо, что только благодаря моей способности точно улавливать ее интонации я поняла, о чем она спрашивает.

– Смею ли я надеяться?

– Да, надежда есть всегда. Клара, именно этого ты ждала.

Обменявшись «люблю тебя» и «пока», мы повесили трубки. Лилия, как обычно, была права.

Оставшись без матери и не имея теток или двоюродных сестер, я привыкла полагаться на Лилию и ее мать как на единственных родных женщин в моей жизни. К кому еще могла я пойти, когда у меня начались месячные, когда началось половое созревание или когда мне понадобился первый бюстгальтер? Лилия и ее мать Линн всегда приходили на помощь; их дверь и объятия всегда были открыты для меня. Никто не задавал вопросов, даже когда я слышала обмен репликами шепотом по телефону между отцом и Линн, образовавшими своеобразную родительскую пару в моем воспитании.

Я соскользнула на пол, встала коленками на плетеный коврик и вытащила из-под кровати полинялый синий чемодан. Некогда он был набит вещами, принадлежащими матери, теперь же стал хранилищем связанных с нею реликвий. Прежде чем открыть чемодан, я рассеянно пробежала пальцами по рубцам от ожогов на руке: эта привычка проявлялась у меня, когда я волновалась или глубоко задумывалась о матери.

Щелкнули металлические застежки, откинулась крышка. Из чемодана разлился запах бумаги и пыли – этот аромат уносил меня в детство.

Много минуло лет, с тех пор как я в последний раз копалась в этих вещах, размышляя о матери. Я разложила фотографии веером. Ее называли «симпатичной» и «элегантной», «обворожительной» и «несравненной». Внешностью я пошла скорее в отца, но, если присмотреться, замечала сходство с ней в линии скул, подбородка, в волнистых волосах.

Мои воспоминания о ней были в лучшем случае расплывчатыми. Но той ночью я вспомнила еще кое-что – простой момент, не попавший на фотографии, в статьи или материалы расследования.

Мне было семь и скоро должно было уже исполниться восемь. То был год, когда я бежала из школы домой не для того, чтобы поиграть с друзьями, но чтобы побыть с матерью.

Год, когда она учила меня, как разбить сад на клочке темной земли, рассказывая, как дикие фиалки зацветают из года в год, воспроизводясь самосевом, и что это любимые цветы Шекспира. Когда учила плавать под водой в заливе, держась за сваю пристани и задержав дыхание, и внимать шуму и движению морской жизни. Год, когда мы в каждое полнолуние пробирались на соседские поля, чтобы построить волшебное кольцо из коробочек хлопчатника и загадать несбыточные желания: летать на орлиных крыльях, видеть как эльф, дышать под водой. Год, когда она учила меня, как варить индиго и изготавливать самой краску для рисунков, как заплетать волосы, как выкапывать из грязи устрицы и как высасывать их из раковины, пока они еще полны живого тепла.

В тот седьмой год жизни я лишилась двух зубов и поняла, что феей была мама, потому что вместо монет она оставила засушенные цветки.

Воскликнув: «У меня есть идея!» – она стремительно пробуждалась к деятельности.

Идеи были самые разные: переплыть в каноэ на другой берег реки, чтобы поискать на песчаном берегу песчаные доллары; раскрасить раковины для «музыкальной подвески»; расшить низ штор помпонами, чтобы оживить дом; вложить цветок под пресс между двумя листами бумаги, чтобы сберечь его хрупкую красоту.

Тот самый яркий год закончился внезапно прямо перед моим восьмым днем рождения, когда мама слегла и папа назвал это приступом меланхолии. Я не понимала, что это за болезнь, и надеялась, что она излечима.

Спустя недели, когда я возвращалась из школы и, безутешная, стояла у ее постели, приходя к мысли, что настоящая моя мама умерла и ее заменила другая женщина, мной овладела неотложная необходимость выманить ее из кровати.

– Мама! – Я плясала перед ней в костюме феи, сшитом ею для меня из обрезков тончайшего шелка. Я надеялась увлечь ее за собой, в сад, к жизни.

Она протянула руку – простой жест, наполнявший меня безумной любовью всякий раз, когда это происходило. Я сплела ее пальцы со своими, она встала из постели в белой хлопковой ночной рубашке.

– Уведи меня куда-нибудь, милая феечка.

Я утащила ее за собой на улицу, где мы подставили лица речному ветру, несущему сладостный аромат. Той весной мама совсем забросила сад, цветы и лозы сплелись так густо, что мы могли представить, будто оказались среди непроходимой чащи.

Мама стала дергать из земли папоротник, пока у нее в руках не оказалась целая кипа.

– Набери цветов, букашка, и мы сошьем с тобой платья из папоротника и цветов.

Я не запомнила, как мы делали платья, но день мы как-то провели, и вот уже закат преобразил небо.

Платья мы надели поверх ночнушек. Сердился ли папа на нашествие крохотных паучков или на покрывшую мои руки красную сыпь от муравьиных укусов, которую он обработал густой розовой пастой, сказать не могу.

Мама повесила платья на крючки снаружи дома, где мы оставляли сушиться полотенца и купальники. На следующее утро, и вот это я помню точно, платья исчезли бесследно, будто никогда не существовали. Иногда мне казалось, вся эта история одновременно пригрезилась нам двоим.

Это пример того, как устроены мои воспоминания: частичка здесь, кусочек там; тень через комнату. Вот так восстанавливала я образ любящей матери – матери, шившей мне платья из папоротника и рассказывавшей сказки о ночах в морских пещерах.

Внутри чемодана хранились книги, статьи, документы и шесть страниц из сиквела, скопированных мною на ксероксе во время визита в хранилище в Саванне несколько лет назад. Содержание представляло собой мешанину: экземпляр «Срединного места» в твердом переплете с моими детскими каракулями на полях, неавторизованная биография Брайана Дэвиса, ее статьи по психиатрии, опубликованные в медицинских изданиях, вырезки из газет и журналов.

Имелся тут также заведенный мною альбом для всех фотографий с ее изображением, какие мне удавалось найти, и картонная папка с бумагами, на обложке которой было моим почерком выведено «Бронвин». Каждую букву ее имени я разрисовала лозами, цветами, бабочками, а по краям были изображены феи и нимфы. Я украсила ее единственным способом, каким могла выразить любовь к отсутствующей матери.

И наконец, лежал там еще один альбом.

Я прислонилась спиной к кровати и достала книгу в зеленой тканевой обложке, выцветшей до туманно-изумрудного, где еще встречались пятна цвета мха. В левом верхнем углу обложка была порвана, ткань отслоилась от картона.

Я помедлила, прежде чем раскрыть ее. Минули годы, с тех пор как я в последний раз к ней прикасалась, но хватило одного звонка из-за океана, чтобы моя одержимость вернулась.

В этом альбоме хранились фотографии не моей матери, а самых разных матерей, попадавшиеся мне: с рекламных объявлений «Электролюкса» и иллюстрации из книг, от вредной мачехи из «Золушки» до Марми из «Маленьких женщин»⁵. Еще там были картинки с мамами из волшебных сказок и фотографии мам моих подруг, которые я тайком взяла у них дома. Этот зеленый альбом содержал все вероятности того, что могло быть вместо того, что было.

– Чего ты хочешь этим добиться? – спросил папа, найдя альбом. А потом добавил сдавленным голосом: – Ее здесь нет.

– А вдруг есть? – возразила я. – Я просто должна продолжать поиски.

Этот альбом перестал быть мне нужен, и прежде чем раскрыть его и снова ухнуть в пропасть желанного и несбыточного, я бросила его на ковер, а вместо него взяла картонную папку с именем «Бронвин» на обложке.

Статьи о ней были собраны вместе – газетные вырезки, полицейские рапорты, конспекты лекций о фантазии в ее творчестве и гипотезами о том, что она хотела выразить. Все эти документы были амальгамой преставлений мира о том, кем и чем была Бронвин Ньюкасл Фордхем: исчезнувшим гением, литературной загадкой или анекдотом, рассказанным на коктейльной вечеринке.

Для меня она была только одним – моей матерью.

Все, что знал о ней мир, вмещалось в строчки статей. Факты в них повторялись. Первый (и единственный) роман Бронвин Ньюкасл Фордхем вышел в 1909 году, когда Бронвин было двенадцать лет, и этот феномен ребенка-писателя до сих пор не давал покоя поклонникам и исследователям. В финале знаменитого романа его героиня Эмджи застревала в лимбе, оказавшись в плену другого мира и лишенная возможности вернуться домой.

Несколько дней спустя после случившегося ночью в 1927 году пожара Бронвин сбежала из наполовину сгоревшего дома на семейной лодке. Она захватила с собой сто долларов и смену одежды (твидовые брюки и кремового цвета рыбацкий свитер).

Добавляя остроты литературной загадке для всех, кого волновал и увлекал сюжет, главной интригой было то, что она забрала с собой словарь созданных ею слов, находившийся внутри кожаного ранца. В результате перевод созданного ею сиквела книги оказался невозможен.

На следующий день после ее бегства наш «крис-крафт» был обнаружен дрейфующим без топлива в море близ острова Тайби. Ни матери, ни ее кожаного ранца так и не нашли.

Я вытряхнула из папки эти бестолковые статейки в поиске единственной, где было фото исчезнувшего ранца, захваченного ею с собой, – хранилища созданного мамой языка.

Сверху лежала вырезка из «Блафтон газетт» за 1927 год: «Гибель во время пожара в местном доме», пожелтевшая и помятая.

Двадцатипятилетний Алекс Прескотт, блафтонский пожарный, проиграл схватку за жизнь после недели пребывания в больнице в Саванне. Во время пожара в доме Харрингтонов в Блафтоне он провалился через пол цокольного этажа и оказался в ловушке, так как дверцы подпола были заперты снаружи.

Бронвин Ньюкасл Фордхем пропала из семейного дома. Дочь Бронвин, восьмилетняя Клара Харрингтон, получила ожоги на руках и на груди и проходит лечение дома.

После обнаружения полицией лодки Харрингтонов близ острова Тайби поиски были свернуты, исчезновение Бронвин повергло в печаль остальных членов ее семейства.

Я переворошила все вырезки в поисках нужного фото. От них исходил едкий запах старой бумаги. Вот и оно, фото с изображением ранца, где хранился словарь моей матери. Застежка имела форму орла, как и описывал Чарли Джеймсон.

Глава 9

Клара

Блафтон, Южная Каролина

– Мама! – Голос Винни плыл над грезами в саду, над сшитым из папоротника платьем, над волнами, врывающимися в морскую пещеру. Затем я ощутила боль в шее, затекшей после ночи, проведенной на полу, зарывшись в газетные вырезки. Среди разбросанных вокруг свидетельств жизни моей матери.

Я села и потерла глаза.

– Я в школу опоздаю, – пожаловалась Винни. Она смотрела на меня, одетая в полосатые оранжевые штанишки и маечку в красный горошек. Волосы беспорядочно падали на лицо, на щеках остались пятна кленового сиропа.

– Ох, букашка. – Я поднялась. – Я так устала, что заснула на полу.

– Папуля приготовил мне завтрак и велел дать тебе поспать. – Такой редкий оборот событий вызывал у нее улыбку.

– Это в самом деле можно назвать завтраком? – спросила я, ероша ей волосы. – Или правильнее десертом?

– Я бы назвала это завтраком, да. – Улыбка сошла с ее лица. – Мне нужно взять в школу сумку с вещами, потому что сегодня мой уик-энд с папочкой.

– Знаю, детка, знаю. Я позвонила ему насчет карнавала и сообщила, что ты не хочешь идти.

Дочка кивнула, потом с прищуром посмотрела на меня.

– Он послушался?

– Да. А теперь давай соберем тебя к школе.

Винни оглядела вещи вокруг меня.

– Что это такое?

– Старые бумаги о бабушке. Мне… мне нужно было разыскать кое-что.

– Зачем? – Она подняла с пола книгу и прочитала вслух название: – «Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем».

Я поцеловала ее и забрала книгу. Ни к чему ей читать про девичьи эскапады бабушки, имевшие место до ее встречи с моим отцом.

– Эта книга пока не для тебя.

– Почему?

Ох уж это вечное искушение заявить: «Да потому что я так сказала!».

– В другой раз. Пока беги, собирай сумку и дай мне приготовиться. Нам нужно убедиться, что у тебя есть все необходимое на уик-энд.

– Папочка говорит, что приведет свою подружку Николь, а та возьмет своего сына, тупоголового Сэма, который хочет пойти на карнавал.

– Не надо обзываться, – осекла ее я.

– Я не обзываюсь, – возмутилась Винни. – Это просто истинный факт.

– В отличие от факта ложного?

– Вот именно.

Она умчалась, а на меня снизошло вдруг озарение, и, точно зная, что мне следует предпринять, я пробралась в личный кабинет папы и открыла верхний ящик стола. В дальнем правом его углу мои пальцы нащупали обмотанный лентой и заваленный кипой давно забытых платежек стальной ключ, хранившийся там последние двадцать пять лет. Это был ключ от сейфа в Саванне, где покоился во тьме созданный мамой сиквел.

Я разорвала пожелтевшую ленту, ключ выпал. Я сжала его в кулаке, словно скрывая свой поступок от себя самой.

– Мама? – позвала меня Винни, и я уронила ключ в сумочку. Его физический вес едва ощущался по сравнению с важностью и значимостью.

– Иду, милая!

Меня страшили выходные без Винни, и не только потому что я скучала по ней, но и беспокоилась за ее пребывание с Натом. Пусть он вот уже год держался в завязке от игры, всегда существовал шанс сорваться, и я, как никто, это понимала.

Когда люди цокали языком, говоря о моем разводе, когда с напускной жалостью высказывали сочувствие, я кивала и благодарила. Но на самом деле мне хотелось сказать: «Это облегчение». Но оно вовсе не означало, что мне нравится делить мою девочку или что я не буду волноваться каждую минуту, пока она вне поля моего зрения.

Винни появилась на свет в полнолуние, апрельской ночью восемь с лишним лет назад. Когда в два часа ночи меня разбудили боли внизу живота, я издала звук, потревоживший Ната.

– Что такое? – спросил он, потянувшись ко мне под теплым одеялом.

– Ребенок. Что-то не так.

Затем у меня возникло ощущение, будто что-то теплое льется у меня между ног на простыню. Я вскочила с кровати, запуталась в одеяле и ухватилась за прикроватную тумбочку, чтобы не упасть.

Лампа с матовым стеклом свалилась на пол, я наступила босой ногой на осколки.

Слишком рано. Появление Винни на свет ожидалось не ранее чем через два месяца. Намеченная дата, 15 июня, была обведена синим и розовым карандашом на висящем в кухне календаре. А сейчас был апрель. Нат не купил кроватку. Я не запаслась подгузниками и не закончила фреску с Винни-Пухом в ее спальне.

Об этом я размышляла, когда приступ боли накатил снова, скручивая середину туловища.

Я охнула, пошатнулась, оперлась на стену и, согнувшись, побрела в ванную. Неужели воды отходят?

Я перечитала все папины книжки на тему акушерской помощи и знала, что означает резкая боль и влага между ног: «отходят воды». Вскоре начнутся схватки.

Чересчур рано – все в своем материнстве я делала не так.

Я щелкнула выключателем в ванной и опустила взгляд. Это были не воды. Подол белой хлопковой сорочки пропитался кровью, алые капли падали на ноги и на пушистый розовый ковер.

Нат подоспел прежде, чем я успела его позвать. Он завернул меня в полотенца, взял на руки и понес вниз по лестнице, нашептывая слова утешения.Все хорошо. Все хорошо. Мы справимся. И устроил меня на пассажирском сиденье нашего черного «доджа».

Он тронулся с места, и мой вопль «Мамочка!» разрезал воздух.

Нат гнал по темным улицам, мимо мерцающих огней устричных лодок в заливе, через спокойный, спящий мир. Я была еще в сознании, когда он ударил по тормозам перед приемным покоем больницы; когда меня положили на носилки, я еще смутно видела, как меня вкатывают в операционную. По краям поле зрения застилала темнота.

Легкий укус иглы, и по венам пошла анестезия. Я сопротивлялась беспамятству. Я не оставлю своего ребенка. Я не уйду.

Не уйду.

Когда я очнулась, рядом была медсестра в лебедином колпаке и накрахмаленном переднике, а доктор в белом халате склонялся надо мной, источая запах нашатыря. Я силилась отогнать туман.

– Скажите, – произнесла я ломающимся от страха голосом.

– У вас девочка, – ответил доктор серьезно, избегая смотреть мне в глаза. Он настраивал прибор, от которого шла присоединенная к вене на моей левой руке пластмассовая трубка. – С ней все хорошо, она в особом детском отделении.

Я села, меня стошнило, я запачкала рвотой доктора, одеяло и всю себя. Это меня не остановило.

– Проводите меня к моему ребенку.

Врач кивнул сестре, и тьма снова сгустилась, поглощая меня. Я потянулась к игле с намерением вырвать ее и очнулась только на следующий день.

Проснувшись, я осознала, что мать была права, говоря о существовании невидимых миров – мест, где появляются и исчезают фантасмагорические картинки, где свет указывает путь, а тьма наступает на окраинах поля зрения. Это было не столько пугающе, сколь удивительно, или так я это тогда восприняла.

Что за наркотик циркулировал по моим венам, навевая подобные образы? В том, что все считают сном, я видела мать, смутно и неотчетливо, живую и пребывающую в этом мире, не в ином. Она шла по лесу и звала меня за собой. Она сидела в библиотеке и смотрела поверх стопки книг. Ее лицо было не таким, каким я запомнила его по фотографиям: черно-белым и молодым. Нет, это было лицо взрослой женщины, но не старой.

Эти часы сна я провела, навещая места и моменты грез. Я играла в устье реки с подругами детства, которые почти все переехали, за исключением Лилии. Переживала медовый месяц с Натом, которого у нас толком не было, мы только договорились устроить его как-нибудь, отправившись в Англию. Еще были змеи, много змей, только во сне я их не боялась.

Перед пробуждением мы с матерью стояли в лесу, и она протягивала руку. Господи, как хотелось мне взять ее и не отпускать. Ее рука коснулась меня, она была такая мягкая, теплая, живая. Улыбка появилась у мамы на губах, карие глаза светились невыразимой лаской. Она с силой потянула, тело мое дернулось, и я очнулась в больничной палате.

Мама часто называла наше существование направленной к земле жизнью, и, силясь отыскать путь в мой мир и к моей дочери, я верю, что мама звала меня вперед, к этой жизни.

Я никому не рассказывала эту историю и не собиралась это делать. Она хранилась в сокровищнице моих воспоминаний.

Когда я открыла глаза, палата была пуста, за исключением попискивающих машин и яркого света плафонов. Сфокусировать взгляд удалось с трудом. Нержавеющая сталь, унылые бежевые стены, цветной пузырек с «Пепто-бисмолом»⁶, коричневый в крапинку огнеупорный пластик и высокий металлический штатив, на котором закреплена бутылка с жидкостью, капающей мне в вену. В нос вставлены две пластиковые трубочки, еще одна ощущается между ног.

Моя дочь.

Я пыталась позвать, но голос не шел из горла.

Видимо, я снова отключилась, потому что, когда снова открыла глаза, рядом сидел Нат и поглаживал мои волосы. Веки его были прикрыты.

– Нат.

– Клара! – воскликнул он, вздрогнув. – Бог мой, ты до смерти меня перепугала.

– Как наша дочь?

– Она в особом детском отделении. Это самый крошечный и самый прекрасный младенец из всех, каких тебе доводилось видеть.

– С ней… с ней все в порядке?

– Врачи не уверены. Просто не уверены. Но у меня нет сомнений, что с ней все будет хорошо. Она сильная, как ты, уж это я могу утверждать.

– Расскажи мне все. Без утайки. Я должна знать.

И Нат поведал мне историю рождения Винни. Меня доставили в отделение экстренной медицинской помощи и срочно сделали кесарево сечение в стремлении спасти мать и ребенка. Девочка вся посинела, а у меня останавливалось сердце. Предлежащая плацента. Моя плацента оторвалась от матки, и мы обе погибали.

– Прости. Я не сумела ее выносить. Господи, как мне жаль.

– Нет! – возразил он и припал к моему лицу потрескавшимися губами. – Это не твоя вина. Врач много раз говорил, что ты тут ни при чем.

По его интонации я догадалась, что хотя бы на миг, на половину мгновения, он поверил, что это все случилось из-за меня, а доктора убедили его в обратном.

– Это не все, – сказала я. – Вижу это по твоим глазам. В чем дело?

– Не сейчас, – уклонился он.

– Нет, сейчас.

Он взял обе мои ладони и пожал их.

– Она красавица, она наша девочка, и с ней все будет хорошо.

Я зажмурила глаза и увидела перед собой лицо матери, руки которой тянули меня к жизни.

– Мы назовем ее Бронвин.

Нат хохотнул.

– Мы назовем дочь в честь твоей матери?

– Мне было бы приятно, да. – Голос мой слабел, но решимость не дрогнула.

– Мы ведь сошлись на Марджори, помнишь? Решили назвать ее Марджори в честь моей матери.

Я молчала. Он утер слезы с моего лица.

– Давай не будем решать прямо сейчас, – попросил Нат.

Я не рассказала ему о своем убеждении, что это мама вернула меня в эту комнату, к этой жизни с ним и моей дочерью. И произнесла только одно слово:

– Пожалуйста.

Какая-то вспышка белого и серебристого за спиной у Ната. Это был доктор в своем халате и со стетоскопом, и мое внимание переключилось с Ната на него. Руки врача скользнули в карманы халата, лицо его приняло выражение, которое я истолковала как озабоченность.

– Девочка у вас крепенькая. Уверен, она справится.

И она справилась.

Позднее я узнала то, что Нат утаил от меня в тот день в больничной палате. Винни стала моим первым и последним ребенком. Мне тоже пришлось уплатить свою цену за преждевременные роды. Но все меркло в сравнении с ее жизнью.

Месяц она провела в инкубаторе, где горели яркие лампы, дающие тепло. Я держала ее за ручку через отверстие в капсуле, напоминающей отсек космического корабля, и сцеживала молоко, которое ей давали затем по трубочке через нос в ожидании пробуждения глотательного рефлекса. Когда я впервые взяла ее, то расплакалась так сильно, что у меня ее едва не забрали из рук.

У нее косил левый глаз, ее зрению постоянно будет требоваться коррекция. Папа объяснил, что легкие – это последний и важнейший этап в развитии плода и что наша девочка может страдать от хронической астмы или респираторных инфекций, но со всем этим можно справиться. И вот, восемь лет спустя, при мне всегда есть шприц с адреналином и таблетки эуфиллина, которые кладутся под язык. Что до умственного развития, врачи сказали, что время покажет.

Что же, время показало, что с головой у нее все в порядке. Моей дочери свойственны острый ум, любознательность и богатое воображение. Она маленькая для своих лет, но кому есть до этого дело? Уж точно не мне.

Сейчас она сидела рядом со мной в машине, одетая в плохо сочетающиеся вещи, выбранные для этого утра, в розовых очках, изготовленных по особому заказу в глазной клинике в Чарльстоне, ноги ее покоились на собранной на выходные сумке.

– Мама! – Затылком она прислонилась к оконному стеклу, а лицом повернулась ко мне.

– Что?

– Ты позвонишь тому человеку?

– Какому? – прикинулась непонимающей я.

– Ну тому, который говорил про бабушкины вещи.

– Да, позвоню.

– Хорошо. – Дочка посмотрела в окно. – Я думаю, на этот раз это по правде.

– Почему ты так решила?

Винни помолчала пару секунд, потом ответила:

– Эмджи так думает.

– Ладно, – сказала я, затормозив перед школой. – Надеюсь, она не ошибается.

Я припарковала машину, мы обе вышли и остановились перед зданием из оранжевого кирпича. Я посмотрела на вход, на двойные двери, вспоминая о том, как в школу меня вместо матери привозил папа.

Винни открыла дверь и вбежала внутрь, даже не оглянувшись, косички развевались на ветру, матерчатый ранец хлопал о лопатки. Я сунула руку в сумочку и нащупала тяжелый ключ, который взяла без спроса из стола у папы.

Пришло время извлечь на свет сиквел, взглянуть на него, прикоснуться к истории, нависавшей над нашей жизнью тенью не поддающихся прочтению слов, услышать заложенное в ней послание и невысказанную повесть.

Глава 10

Клара

Блафтон, Южная Каролина

Ажурное сплетение металлоконструкций отбрасывало похожую на паутину тень на дорожное полотно моста. На другом берегу покрытой рябью серо-голубой реки тянулись приземистые здания складов с плоскими крышами. Безоблачное небо над головой раскинулось над растущим в высоту городом. Я не рисковала крутить головой, чтобы посмотреть на текущую к морю реку, на пароход, проходящий под арками моста.

Я ехала по петляющей дороге в Федеральный банк Саванны, где ключ откроет металлический сейф в задней комнатке за толстыми дверями. Там лежит роман, который многие считают утраченным навеки. Появлялись поддельные сиквелы, разные авторы предлагали написать продолжение истории Эмджи, движимые стремлением вывести ее из лимба, в котором оставила свою героиню моя мать.

Папа отказывал всем. Он знал, где хранится в тиши и покое истинный сиквел, который нет способа перевести.

В тот день, когда он упрятал рукопись романа в банковский сейф, задолго до того, как через реку был перекинут мост, я спросила:

– Пап, а что, если я когда-нибудь попробую прочесть сиквел?

– Придешь и заберешь его. – Он взял меня за руку, отвел в свой кабинет и показал тайник. – Букашка, я не вижу смысла это делать, но, если захочешь, ключ будет здесь.

– Его можно перевести. Есть люди, специализирующиеся на таких вещах.

– Мы не станем переводить этот роман, Клара. Никогда. Если бы она хотела, чтобы его прочли, то оставила бы нам свой словарь.

Мне тогда было пятнадцать, я была так же уверена в своей правоте, как и в высказываниях, о которых пожалела бы по зрелом размышлении.

– Ты не хочешь делать перевод, поскольку боишься, что твои опасения подтвердятся. Ты боишься того, что может там оказаться. Ты трус.

– Все это вполне вероятно, – ответил он и поцеловал меня в лоб. В глазах у него стояли слезы.

– Зачем? – спросила я, когда, проплакавшись, мы вышли на улицу и сели на пристани. – Зачем ей понадобились свои слова? Разве нашего языка недостаточно?

– Ей хотелось иметь слово для всего. Она верила… – Голос его переменился, как если бы внутри его что-то размягчилось. Отец прочистил горло. – Бронвин считала, что используемые нами слова созданы людьми, не вглядывающимися в этот мир. Ее волновало существование слов, обозначающих вещи, которые способны замечать такие люди, как она или ты.

– Какие такие вещи?

– К примеру, тот оттенок синего, который появляется, когда ливень хлещет по поверхности реки, покрывая ее рябью. Ощущение утраты чего-то, чего у тебя никогда не было. Дрожь узнавания, когда нечто значимое для тебя встречается на пути.

– Да, – проговорила я с чувством, которое хотела бы определить. – Как слова для чувства такого большого, что разливается у тебя в груди подобно озеру.

– Да. – С его губ слетело то ли рыдание, то ли вздох.

Мы сидели на краю пристани, болтая ногами в уходящей с отливом воде. Весенняя зелень, самая сочная из всех, покрывала заливные луга. Серая гладкая спина дельфина мелькнула среди волн. Рядом с ней появился детеныш. Они плыли так синхронно, что у меня в груди защемило от чувства утраты. Я всхлипнула, папа притянул меня к себе.

– Как могла она так поступить?

– Однажды давным-давно, – сказал отец, как будто начинал рассказывать сказку, – когда она была немногим старше тебя, до нашей с ней встречи… – История, которую он собирался поведать, вызывала в нем содрогание. – Ей тогда было семнадцать. Мать твоей мамы, Марта, решила, что полет фантазии ее дочери принял опасный оборот. И той требуется лечение.

– Лечение?

– В психиатрической клинике.

– Что? – Меня словно под дых ударили. Папа отдернул завесу, скрывающую внутренний механизм, винтики и шестерни жизни моей мамы.

– Да. Это был самый жуткий период в ее жизни.

– Хуже, чем когда ее бросил отец?

– Да. Она описывала, как все было: ее держали в комнате без окон на успокоительных и под гипнозом. По ее словам, то был ад на земле. С принудительным соблюдением тихого часа и диагнозом «шизофрения». И все только потому, что она не соглашалась делать то, чего хотела ее мать.

– Чего же?

– После того как семнадцать лет Марта поощряла в ней творческое начало, позволяла не посещать традиционную школу, пользовалась ее творчеством ради обогащения семьи, ей пришла мысль, что Бронвин пора уже найти себе серьезную работу, от которой у твоей матери начинались тоска и депрессия.

Жуткие образы заполонили мой ум. Мне вспомнился вечер, когда мы с Лилией пробрались через черный ход в кинотеатр, где показывали «Змеиную яму» с Оливией де Хэвилленд. В той картине героиню запирали и пичкали ужасными препаратами. Мы ушли с середины фильма, не в силах смотреть на этот ужас, и решили, что родители были правы, запрещая нам его смотреть. Нет,такого с моей матерью случиться не могло. Она… она была нормальной, доброй и разумной.

– Пап, так мать отправила ее в психушку?

– Да. На месяц.

– Думаешь, она поэтому нас оставила? Потому что ее мать так с ней обошлась? И поэтому она бросиламеня?

– Не знаю, букашка. Я просто рассказываю тебе ее историю, чтобы ты узнала о маме то, чего не знала раньше.

Я расплакалась на руках у папы, а дельфин с добрыми глазами нырнул в волны и исчез.

Воспоминание о рассказанной отцом истории, о правде, которую скрывали от меня, вернулось сейчас. Долгие годы, а иногда и теперь, я, засыпая, пытаюсь представить, каково это, когда тебя вот так запирают, заставляют переменить образ мыслей, душат творческие порывы. Это еще одна частица ее жизни, которую я обязана сохранить, ведь их у меня так мало.

Я вернулась в реальность, остановившись перед светофором в центре Саванны, в тени свисающих с дубов гирлянд испанского мха. Место для парковки нашлось в квартале от белого мраморного здания с колоннами – вполне подобающего хранилища, чтобы спрятать безумие моей мамы, как сказали бы некоторые.

Преобладающая гипотеза, опубликованная в той мерзкой биографии, в статьях и циркулирующая в слухах, заключалась в том, что впавшая в глубокое отчаяние мама наглоталась снотворного и унесла свой словарь и свои тайны на дно моря.

«Ее состояние было нестабильно», – утверждали сторонники этой гипотезы. Она была слегка того, как известно. Достаточно взглянуть на эскапады ее молодости, чтобы понять: Бронвин плохо подходила на роль матери. Однако у нее был редкий талант, это признавали все.

Общеизвестный факт, что жизнь гениев редко бывает счастливой.

Когда я была ребенком, она иногда пропадала на несколько дней, потом возвращалась, полная раскаяния, опечаленная, и обещала выполнять любые назначения папы. С покорным выражением лица она глотала пилюли, названия которых я не могла запомнить, и соблюдала режим дня. Мамочка, бегающая по саду, строящая крепости и пишущая всю ночь напролет, исчезала. Но неизменно возвращалась каким-нибудь погожим вечером, и мы бежали на вогнутый в форме подковы пляж за нашим домом и купались в соленой воде.

Папа говорил мне позже, что мама ничего не боялась в этом мире, за исключением психиатрической лечебницы с ее белыми, лишенными жизни стенами и палатами без окон, с белыми халатами персонала и серебристыми подносами с медикаментами.

Нехватка родительской ответственности со стороны моей мамы получила должное освещение в книге «Вундеркинд». Для Брайана Дэвиса, автора биографии, образ Бронвин Ньюкасл Фордхем формировался из фрагментов и отрывков мифов, нескольких фотографий, рассказов, психоанализа по Юнгу и воображения.

Но для меня мать была всем – любовью всей моей жизни и злым персонажем из страшной волшебной сказки. Я искала ее в каждом лице и в каждой дружеской связи на моем пути. Поэтому не стоит удивляться моей надежде, что мистер Чарли Джеймсон сказал правду и в Англии меня ждет что-то новое о моей маме.

Я отворила тяжелую дверь в Федеральный банк Саванны и, держа ключ в руке, направилась к окошку кассира.

На кухне я опустила ладонь на написанное мамой продолжение приключений Эмджи, лежащее на разделочном столе, и прикинула, сколько сейчас времени в Англии. Получалось пять часов вечера. Я сняла трубку, набрала «0», попросила оператора соединить меня с номером в Лондоне и постаралась не думать о том, в какую сумму может вылиться звонок через океан.

Я размышляла, не окажется ли все это очередной попыткой найти ответ на вопросы, ответа не имеющие. Почему она бросила меня? Где она была все это время, если была? И самое главное: неужели мама любила меня недостаточно сильно для того, чтобы остаться, чего бы это ни стоило?

В окне за раковиной виднелась синяя цапля, величаво стоящая на краю устричной отмели. Тихая и спокойная, почти неземная. Мать говорила, что древние греки считали цаплю посланцем богов, и, если эта птица навестила меня, лучше принять это к сведению.

Глядя на цаплю с ее серо-голубым оперением грудки, с изящно изогнутой в форме буквы «С» шеей, я готова была в это поверить.

«Что?» – спросила я. Цапля не ответила, зато после нескольких щелчков и потрескивания в трубке послышался голос Чарли:

– Алло!

– Алло, это Клара. Клара Харрингтон.

– Я надеялся, что это вы мне звоните. – В его голосе с этим милым акцентом слышался едва сдерживаемый смех. – Я уже прикидывал, который там у вас теперь час, и собирался позвонить вам.

– Нет нужды, я здесь.

– Я понимаю, как это все волнительно.

– У меня есть вопросы, – заявила я, расхаживая по кухне и держа в руке синюю керамическую кружку, которую сделала для отца на пятом курсе. Папа хранил все подарки, от подставки, изготовленной мной в летнем лагере, до его портрета, который я нарисовала на третьем курсе. Он всегда вел себя так, будто должен заменить мне пропавшую мать, став отцом вдвойне. Факт, что с детьми так не получается, не мешал ему пытаться.

– Ну ладно, – сказал Чарли. – Если смогу, я отвечу. Спрашивайте.

– Вы читали запечатанное письмо?

– Нет, оно же запечатанное. – Возмущение собеседника передалось даже по проводам.

Я пыталась представить, какого Чарли возраста, как он выглядит и как выглядит его библиотека. Мне хотелось иметь образную картину происходящего.

– Кому-нибудь еще известно о находке?

– Нет.

– Вы не позвонили в Бостонский университет или еще куда-либо, где хранятся ее архивы?

– Нет. Миссис Харрингтон, вы можете забрать эти бумаги, а можете не забирать. У вас нет никаких обязательств ни передо мной, ни перед этими документами. Я могу передать их куда-то или уничтожить, и мы с вами сделаем вид, будто ничего не случилось. Я пойму. Я на вашем месте поступил бы так же.

Я не стала вносить поправку насчет своего семейного статуса, так как мама явно составила записку до моего замужества, иначе она добавила бы фамилию по мужу, Картер, которую я не использовала в профессиональной деятельности.

– Я не позволю вам передать или уничтожить их, – заявила я, опершись на стол и зажмурив глаза. – Но я даже не представляю, как мне получить их.

– На любом океанском лайнере. Есть новый «Юнайтед Стейтс», самый быстрый из всех. Рейс из Нью-Йорка до Саутгемптона занимает четверо суток, оттуда до Лондона на поезде ехать пару часов. Мой брат много раз путешествовал таким образом во время деловых поездок в Нью-Йорк.

– Мистер Джеймсон, я книжный иллюстратор. Билет до Англии может оказаться мне не по карману.

О чем я ему не рассказала? Муж растратил все наши деньги, ничего не осталось. Я не могла оставить дочку одну на десять дней, а то и на две недели, которые займет путешествие. Неразрешимая ситуация.

– Я понял. Но мы обязаны найти выход.

– Мне хотелось бы кое-что выяснить, – заявила я самым профессиональным своим тоном. – Вам не составит труда поделиться со мной хоть одним из слов?

Зашуршали бумаги, дверь открылась и закрылась, последовал приглушенный обмен репликами с кем-то, потом Чарли вернулся.

–Вондалея: исследовать небо, летать по звездному пути и лунной тени.

У меня голова пошла кругом, словно я со стороны наблюдала за женщиной, и женщиной этой была я, разговаривающая в кухне по телефону.

Звездный путь. Лунная тень.

Это в самом деле она.

Казавшееся невероятным обрело реальные черты. Я не упущу выпавший мне шанс.

– Спасибо, – произнесла я. – Я очень скоро перезвоню вам.

Не дожидаясь ответа, я повесила трубку. Потом согнулась, положив руки на колени, и стала медленно и глубоко дышать. Вондалея.

Это не розыгрыш. У этого человека за океаном, сидящего где-то в библиотеке в Лондоне, действительно находится потерянный словарь моей матери.

Наконец-то появился ключ к переводу ее сиквела, а возможно, если дерзнуть представить себе такое, будет раскрыта тайна ее исчезновения и местонахождения.

Раздираемая на части своими мыслями, желаниями и фантастическими сценариями, я стояла посреди кухни своего детства, где мама готовила некогда запеканку с курицей и ангельский пирог. Ошеломленная, как будто надо мной вдруг раскололось небо, я пыталась понять, что могут эти утраченные и вновь обретенные потаенные слова рассказать мне про образ мыслей моей матери и ее решение уйти.

Я вышла на улицу и бросила взгляд через бухту. Цапля исчезла, видимо, отправилась по своим посыльным делам. Становилось пасмурно, небо затягивали плотные облака, предвещая шторм.

Лужайка спускалась к пляжу в форме подковы, где потрескивали и оседали влекомые приливом устричные раковины, где лежала вытащенная на зиму наша гребная лодка, перевернутая вверх днищем, со спрятанными под ней веслами.

Когда я устремила взгляд к горизонту, передо мной открылся беспредельный простор, казавшийся мне в детстве манящим и пугающим одновременно. Какой огромный мир лежит там, вдали. Но мой мир здесь, на краю земли и моря, в безопасном месте.

«Вондалея» – это слово разливалось у меня по жилам. Мне хотелось нарисовать, проиллюстрировать слово, созданное матерью силой воображения.

Все планы на день рухнули. Начиная с обхода магазинов для покупок к Рождеству, весь мой чек-лист утратил важность, и я оказалась на веранде с мольбертом и акварелью.

Когда я там, время исчезает, часы и минуты перестают быть реальными в том смысле, как я воспринимаю их в повседневной жизни. Время схлопывается, возникают образы. Вместо того чтобы искать их, я позволяю им найти меня. Это не я гонюсь за ними, а они за мной.

Когда снова зазвонил телефон, мне показалось, что прошел где-то час, но на самом деле было уже три пополудни. Уронив кисть на палитру, я поспешила на кухню.

– Алло!

– Клара? Это опять Чарли. Тут у нас ночь, но это не важно. Пожалуйста, не сочтите меня грубым или назойливым, но я решил купить для вас билет на корабль до Англии.

– Огромное вам спасибо за доброту, но нет. Я не могу это принять. Я уж сама как-нибудь.

– Послушайте меня. И не перебивайте. Я немного попрактиковался и не хочу сбиться.

– Вы что, записали свою речь?

На долгий миг повисла тишина, потом послышался смех.

– Да, я ее записал, так что позвольте мне прочесть.

Мне тоже хотелось смеяться. Смех рвался наружу, как пузырьки из запечатанной пробкой бутылки. У меня вызывал симпатию этот человек, Чарли Джеймсон. Стар он или молод, я понятия не имела. Если у него недавно умер отец, Чарли должен быть постарше меня, лет пятидесяти – самое меньшее? Перед моим мысленным взором возник образ Алека Гиннесса из фильма «Большие надежды»: спадающая на лоб светлая челка и вскинутые в удивлении брови.

– Миссис Харрингтон… Я не знаю, кто ваша мать. Вы не могли бы сказать мне?

– Прошу, называйте меня Клара.

– Клара, – повторил он, и мне понравилось, как перекатывается «р» у него на языке и как поднимается и опускается его тон при произнесении моего имени. Я как будто стала вдруг кем-то другим. – А я Чарли, с вашего позволения.

– Чарли. Моя мать… Ну, она была известной писательницей, которая исчезла двадцать пять лет назад. Она сочинила книгу под названием «Срединное место» – роман для детей про маленькую девочку по имени Эмджи. Моя мама просто взяла и пропала в двадцать седьмом году. Принято было считать, что она утонула, а вместе с ней и бумаги, которые находятся у вас.

– Ой! – Раздался внезапный возглас, и мне представилось, что он хлопнул себя по лбу. – Ну конечно! Я слышал про это. Исчезнувшая писательница. Это произошло в Бостоне, если не ошибаюсь?

– Не совсем так. Сама она из Бостона, но пропала здесь, в Южной Каролине.

– Ясно. По какой-то неведомой причине у моего отца оказались ее бумаги. Они хранятся в его библиотеке, и я в ответе за них. Оставить у себя я их не могу, отправить по почте тоже. Мне известно, что вам важно получить их. Для этой цели я приобрету вам билет на лайнер «Юнайтед Стейтс», чтобы вы приплыли сюда. Плавание займет четыре дня. – Он смолк, я слушала, не нарушая тишину. Чарли продолжил: – Ну, теперь ваша очередь говорить. Я свою речь закончил.

– Хорошо, мистер Джеймсон. Рада, что вы предупредили меня о своем намерении зачитать речь, иначе бы я решила, что разговариваю с премьер-министром. Благодарю вас за любезное предложение, но я не могу его принять. Даже вопреки вашей речи и вашей щедрости. Мне придется взять с собой дочь, начинаются каникулы, я преподаю и…

– Всегда есть какая-нибудь причина.

– Что, простите?

– Знаете, как много чего я намеревался сделать вместе с отцом, полагая, что у нас еще куча времени? Совершить ту или иную поездку, экскурсию или просто провести день на рыбалке? Не находилось свободного времени. Но вы обязаны его найти. Билет я приобрету и для вас, и для дочери. Каюта все равно будет одна. Мне очень хочется передать вам эти бумаги. Мне кажется, будто дух вашей матери в любой момент начнет преследовать меня.

– Меня он преследует каждый день.

– Мне жаль это слышать. Честное слово.

Я положила руки на сиквел, лежащий на столе, словно спрашивала у него совета, как поступить.

– Если я приеду в Англию, то за собственный счет, – заявила я твердо. В уме у меня забрезжил план.

Получив утраченный словарь моей матери, я смогу перевести и продать этот сиквел тому, кто больше предложит. Я смогу сама оплатить билет до Англии, а затем открыть школу искусств, о которой мечтала. Но сначала придется залезть в свои скромные сбережения.

– Я вернусь к вам со своим планом, – пообещала я Чарли. – И приеду в Англию.

Мы повесили трубки, и я подумала про Ната, как раз сейчас забирающего из школы Винни, без которой мне предстоит провести выходные, о плавании в Англию на океанском лайнере, о двухнедельном отпуске, о необходимости оставить отца одного. Ну и, как всегда, о маме.

Ребенком я мечтала, как она входит в парадную дверь, опускается на колени и протягивает ко мне руки. «Вот я и пришла, – говорила она в моем воображаемом сценарии. – Мне так жаль, милая. Я потерялась, но ты не беспокойся. Теперь я вернулась домой».

Глава 11

Клара

Блафтон, Южная Каролина

– Мне нужно сегодня рассказать Нату.

Мы с Лилией шли по тротуару в центре Блафтона, неспешно прогуливаясь в тени покачивающихся пальметто. Теплая погода била ноябрьские рекорды, поэтому мы скинули легкие плащи и несли их, перебросив через руку. Мы встретились, когда она с семьей выходила из церкви. Устроив воскресный обед в кафе «Гарви», мы решили пройтись, чтобы растянуть вечер. Нам нечасто доводилось пообщаться наедине: у меня была Винни, а у нее пятилетняя дочка Белла.

Воздух был влажным из-за непролившегося дождя, ветер трепал навесы над лавками, те хлопали, как паруса. Над головой смыкались кроны виргинских дубов, фонарные столбы выстроились вдоль дорожки, как часовые. Крики чаек над головой. В воскресенье все магазины были закрыты, и мы постояли перед витриной книжного с неизменным экземпляром «Срединного места» для любопытных читателей, наведывавшихся в Блафтон посмотреть, где жила некогда Бронвин. Под этажеркой с книгами на окне росли фиолетовые и желтые анютины глазки.

– Нат не обрадуется, – сказала Лилия, наклонилась, подняла запутавшееся в траве белое перо ибиса и протянула мне. – Повсюду знаки.

– Знаки, но о чем они говорят? Не ехать? Ехать? – Я взяла перо и улыбнулась подруге, признательная за ее любовь.

– Он говорит о том, что надо ехать, глупенькая. Перо. Лети!

Мы с Лилией умели и зачастую старались видеть знаки во всем. Нам был известен способ, как подтвердить свою точку зрения, просто сказав: «Это знак».

Я смотрела на нее и думала, какой же шикарной она выглядит, с какой легкостью дается ей роль жены и матери. Ситцевое платье с питерпэновским воротничком, колготки, завитые волосы уложены с идеальностью, подобной которой мне видеть не доводилось.

– Ты сама сшила это платье? – Я подергала ее за рукав. – Это нечто. Даже не представляю, как тебе все так легко удается. Я твоя лучшая подруга, но и мне неизвестны все твои безграничные способности.

Лилия рассмеялась:

– Зато я не сумею даже картофелину нарисовать, как бы ни старалась. Так что мне до тебя далеко. – Ее лицо посерьезнело. – Ты едешь.

– Да. Через три недели. Все решено. Пока Винни проводила уик-энд у Ната, мы с папой все обсудили. Я воспользуюсь своими сбережениями, и тринадцатого ноября мы сядем на корабль, о котором говорил Чарли. Я оформила паспорта, папа вызвался помочь, и мы зарезервировали гостиницу в Ковент-Гардене. Но, как я тебе сказала, Нат взбесится. Я к этому готовлюсь.

Мы остановились, чтобы разминуться с мистером и миссис Хайтауэр. Старики шли под ручку и хором поприветствовали нас. Она преподавала мне музыку, а он выступал моим адвокатом при разводе. Такова жизнь в маленьком городке. Мы поздоровались с ними, потом Лилия снова обратилась ко мне.

– И что с того, если взбесится? – Лилия сделала руками жест, будто отряхивает их. – Перестань считаться с тем, что он скажет, подумает или сделает.

– Не получается. Он ведь ее отец. Желать зла ему все равно что желать зла дочери.

Лилия положила мне руки на плечи.

– По его вине ты потеряла все. Мне плевать на его мнение, когда дело идет о первом реальном шансе узнать, что произошло с твоей матерью.

– Я не все потеряла. Я лишилась денег, дома, брака. Но у меня есть все, в буквальном смысле все, что важно для меня в этом мире.

Подруга обняла меня.

– Да, так и есть. – Она закусила губу. – Интересно, мне судьбой предначертано говорить бестактные вещи?

– Должно быть, так. О чем речь? – Я улыбнулась ей, потому что в наших дружеских отношениях Лилии выпала роль говорить правду в глаза.

– Если ты переведешь этот роман, то станешь наконец финансово независимой. Знаю, знаю – твои мысли совсем об ином, Клара, но факт остается фактом. Ты можешь восторгаться художественной ценностью произведения, выяснить, что случилось с Эмджи или, что еще важнее, что случилось с твоей матерью. Но еще эта книга спасет тебя.

– Я тоже об этом подумала. В пятницу я ездила в Саванну и забрала рукопись из сейфа. Она у меня дома.

– Ого! Какое событие. Все эти годы… – Она притянула меня к себе и удерживала немного дольше обычного. Как удивительна была ее любовь ко мне, от начала и до сего дня, даже когда я лишилась всего.

– Люблю тебя, – сказала я.

Она отодвинулась и улыбнулась, а потом бросила быстрый взгляд на часы.

– Мне пора. Но ты ведь придешь сегодня вечером, правда?

– Вечером?

– У меня сегодня праздничный воскресный ужин. И ты на нем будешь.

– Если ты снова попытаешься подсадить меня к коллеге Билла по бизнесу, то нет. Нет. Категорическое нет.

– Подсадить. Посадить с ним рядом. Это все вопрос семантики.

Раньше я бы ей сказала, но теперь прикусила язык. Желание было погребено во мне в тот день, когда я обнаружила предательство Ната. Сейчас оно покоилось под слоями времени и страданий. Сидеть рядом с приятной наружности молодым человеком на званом ужине означало ворошить то, чему лучше бы оставаться сокрытым.

Я покачала головой:

– Не могу, Лилия. Винни возвращается домой сегодня, и мне необходимо поговорить с Натом.

– Ты не можешь вечно использовать дочку в качестве причины не влюбляться вновь.

– Ладно, хватит. Ступай по своим делам, передай привет Биллу и обними маленькую Беллу за тетю Клару.

– Удачи, – ответила она, после чего повернулась и зашагала к парковке.

До намеченной встречи оставался час, и я решила прогуляться до городского порта, посидеть у воды и полистать взятый в библиотеке лондонский путеводитель.

Я уселась, свесив с причала ноги. В дальнем его конце стояли с удочками у покрытой рябью воды мальчишка в слишком большой для него бейсболке и его отец в спецовке рабочего. Рядом покачивалась видавшая виды устричная лодка. По бортам ее свисали сети, а наверху кружили чайки в расчете поживиться остатками улова.

Я открыла изданный три года назад путеводитель, озаглавленный «Лондон от А до Z». На первой странице была карта города с синей змеей реки Темзы, рассекающей его пополам. Какая-то искорка, что-то, берущее начало в любви к приключениям, затеплило костерок в глубине моей души.

Тем вечером мы: Нат, Винни, папа и я, расположились в деревянных креслах на заднем крыльце нашего дома. Когда Нат закончил потчевать нас рассказом об их развлечениях на выходных, я сообщила о принятом за эти дни решении – о нашей с Винни предстоящей поездке в Англию. В общей сложности она продлится две недели: девять дней дорога поездом и морем и пять дней в Лондоне. Мы заберем мамины бумаги, осмотрим кое-какие культурные и исторические достопримечательности, и сразу домой.

Договорив, я ощутила, как внутри у меня все сжалось. Я знала, что он скажет, и не ошиблась.

– Никуда вы не поедете, – заявил Нат. – Черта с два.

Винни, не обратив на него внимания, пустилась в пляс по веранде.

– Мы будем ходить по музеям и по галереям. Побываем в библиотеках и в Вестминстере, где будут короновать королеву. Мы увидим Тауэр и Биг-Бен!

Я засмеялась, а Нат хлопнул рукой по коленке и вскочил.

– Прекрати! Это безответственно! Ты спятила!

– Нат, – произнесла я спокойно, не повышая голоса, – все решено. У меня есть подменный учитель. Я позвоню преподавательнице Винни и скажу Джиму Александеру, что это поездка образовательного характера, что на самом деле так. У нас есть билеты на поезд «Серебряный метеор» до Нью-Йорка. Я купила два места в каюте второго класса на лайнер «Юнайтед Стейтс», а папа снял нам квартиру в Ковент-Гардене. События разворачиваются быстро, на все уйдет три недели.

Я понимала, что говорю несколько высокомерно, но мне требовалось напустить на себя притворную смелость, чтобы пройти через это испытание.

– Нет, – отрезал он. – Разве ты можешь себе это позволить?

Ага, вот мы и коснулись предмета, который, как я надеялась, он не затронет. Но врать я не собиралась.

– Я взяла деньги из моих сбережений. И смогу восполнить их после того, как переведу сиквел.

– Это рискованно, и ты это знаешь, – заявил Нат.

Я старалась не рассмеяться ему в лицо, но не вышло.

– Нат, ты это серьезно?

Он не отреагировал на явную издевку и перешел прямо к делу:

– Вред, который твоя мать причинила тебе и большинству своих близких, для меня достаточное основание, чтобы вы с Винни не подвергались опасности, разыскивая ее. Да еще спускать на ветер накопленное за годы.

– Опасности? Война закончилась вот уже шесть лет назад. В Лондоне масса прекраснейших достопримечательностей и художественных галерей. Мы с тобой намеревались поехать туда, помнишь? Пока мы строили планы, все было нормально, а теперь вдруг стало небезопасно? – Мне не без труда удавалось говорить ровным тоном.

– Одно дело, когда ехали бы мы с тобой, и чертовски другое, если поедет моя Винни.

–Твоя Винни?

– Да, она и моя тоже. И там не будет никого из ее врачей. А если что-то случится? Что, если ей потребуется помощь или у нее произойдет приступ?

– Прекрати, – сказала я, заметив, как Винни, запыхавшись, плюхнулась в кресло.

– Я запрещаю, – отрезал Нат.

– Запрещаешь?! – выдохнула я в ответ.

– Мне кажется, нам всем следует остыть немного, – сказал мягко папа и взял Винни за руку, чтобы отвести ее в дом.

Когда дверь за ними закрылась, лицо Ната исказилось гримасой гнева, за которым, как я знала, скрывается всего лишь страх. Осознав, как мало сочувствия к нему во мне осталось, я ощутила тяжесть на сердце.

Что сказала бы мать, узнав, куда канула большая часть полученных ею роялти? Эта мысль будила неприятные чувства, пусть я и напоминала себе, что вижу перед собой человека, которого любила когда-то. Человека, в котором уживались пагубное пристрастие и порывы навязать свою волю.

Убедившись, что Винни нас не слышит, я выложила все, что сдерживала в себе так долго.

– Именно ты все время, пока длился наш брак, мечтал перевести сиквел. Это ты утверждал, что он может нам помочь. А теперь, когда мы развелись и ты не можешь потратить деньги, это перестало казаться тебе хорошей мыслью?

– Подлый удар, Клара. Подлый и жестокий.

– Может быть, но справедливый. С каких это пор ты получил право устанавливать мне запреты? Если оно и было, ты его лишился, когда твои поступки развели нас.

Он закрыл глаза. Под внешним спокойствием бушевал гнев, тот самый поток, что смывал нашу жизнь и брак, выходя из берегов под действием пристрастия к азартным играм.

Нат сделал медленный вдох.

– Что, если ей потребуется инъекция?

– Препарат у меня с собой, как и всегда, куда бы мы ни пошли.

Он вглядывался в залив, как будто мог увидеть на другом его берегу Англию.

– Когда именно вы собираетесь выезжать?

– Поезд «Серебряный метеор» отправляется тридцатого ноября из Саванны и через двадцать четыре часа приходит в Нью-Йорк. Паспорта я оформила. Корабль отплывает первого декабря и причаливает пятого. Мы пробудем там несколько дней, потом вернемся домой.

– Я серьезно, Клара. У меня от этой затеи нехорошее предчувствие.

– Я тоже серьезно, Нат. У того человека в Лондоне находятся бумаги моей матери. Всю жизнь я верила, что они лежат на морском дне, и не могу вот так просто оставить их в библиотеке у чужого человека. Среди них есть адресованное мне письмо, у меня такое чувство, будто я всю жизнь ждала момента, когда прочту его.

Он тряхнул головой и, плотно стиснув губы, придал лицу осуждающее выражение, которое всегда бесило меня.

– Знаю, Клара, что так оно и есть. Ты всегда так отчаянно тосковала по матери. Боюсь только, как бы ты не сотворила глупость, таща нашу дочь через океан, и все это ради каких-то крох новых сведений.

Ужаленная этими словами, я вздрогнула.

Отчаянно.

Какое неприятное определение и одновременно такое верное.

Глава 12

Чарли

Лондон, Англия

Свет лился из окон библиотеки, как огни маяка туманным утром. Сложенный из серого с кремовым портлендского камня дом номер 14 по Сент-Джеймс-сквер – здание Лондонской библиотеки – возвышался над обнесенным железной оградой парком.

Побуждаемый стремлением побольше разузнать о писательнице, бумаги которой попали в коллекцию отца, Чарли стоял в очереди перед расположенной за углом родительского дома библиотекой, придя за пятнадцать минут до открытия, и ждал, когда отопрут двери. Тем холодным ноябрьским утром люди в очереди судачили про новую пьесу Агаты Кристи, премьера которой предстояла в театре «Нью-Эмбассадорс», про железнодорожную катастрофу на станции Харроу-энд-Уилдстон, спорили насчет политики Черчилля. Чарли кивнул знакомому, вышедшему в парк выгулять бигля.

Американка Клара Харрингтон и ее восьмилетняя дочь должны отплыть через две недели. Они отказались от предложенных им билетов и купили их сами. План действий Чарли Джеймсона был прост: передать найденные бумаги, избавив библиотеку от этих заклятий и потаенных слов, и заняться дальнейшим улаживанием дел, связанных с наследством отца. Мать часто говорила, что планы действий Чарли редко исполняются, как задумано: любопытство разворачивает его, в точности как прилив сбивает с курса непришвартованный корабль. И она права. Ему никак не удавалось избавиться от накрепко засевших в голове мыслей про эту пропавшую писательницу. С неделю он искал материалы и читал, пытаясь разобраться в жизни автора и понять, зачем потребовалось ей выдумывать новые слова, только чтобы они оказались в итоге в коллекции Каллума Джеймсона.

Тяжелая деревянная дверь отворилась, Чарли поднялся по мраморной лестнице здания шестнадцатого века и прямиком пошел к любимому столу под карнизом в отделе философии. Не далее как восемь лет назад задняя часть библиотеки попала под бомбежку, пострадали шестнадцать тысяч томов, но здание по-прежнему гордо высилось, покрытое лесами и строительной пылью. Каждая его комната представляла собой приют для читателя, с полками от пола до потолка, плюшевыми креслами; это был лабиринт помещений и переходов, изобилующий потаенными уголками.

Горе – причудливая и тягостная ноша – заставляло его метаться от апатии к маниакальной деловитости, от кутежа на всю ночь до недели в полном одиночестве, за время которой он готов был слышать только щебет птиц и любоваться лишь видами природы, пробуждающими в нем тягу к живому, растущему и цветущему. Теперь же он словно погрузился в мир другого человека и испытывал облегчение, входя в знакомую, освещенную электричеством комнату, где в длинных дубовых столах отражался свет бронзовых ламп.

Как любил он это здание! Если, конечно, можно испытывать чувства к зданию, а Чарли не видел причин считать иначе. Есть люди, которым нравятся еда или музыка, но его завораживали этажи историй внутри этих каменных стен. Вирджиния Вулф, Брэм Стокер и Агата Кристи – все они искали вдохновение или писали в этом викторианском особняке, словно построенном из книг. Это таинственное место с тридцатью семью лестницами и семнадцатью с лишним милями полок околдовывало его. Он думал обо всех тех сокровищах, которые здесь таились и сберегались.

Проходя мимо отдела мифологии, он ощутил тоску по ушедшему отцу, резкую, как удар в грудь.

– Мистер Джеймсон! – зычно окликнул его кто-то.

Чарли обернулся и увидел, что к нему идет Т. С. Элиот, недавно назначенный президентом Лондонской библиотеки. Он не встречался с Томасом со дня похорон Каллума и надеялся, что его не ждет новая порция соболезнований. Чарли положительно устал помогать другим людям облегчать свое горе по его умершему дорогому отцу.

– Привет, Томас. – Чарли протянул руку. – День добрый.

– Добрый день, приятель. Изыскания ведешь? – Акцент у Томаса был скорее бостонский, чем британский, как будто он не переехал в Англию еще до того, как ему исполнилось двадцать пять. Впрочем, облаченный в твидовую тройку, с белым воротником и темным галстуком, выглядел он совершенным англичанином.

– Ищу сведения об американской писательнице по имени Бронвин Ньюкасл Фордхем.

Томас воззрился на Чарли, нахмурился, пригладил маслянистые волосы.

– Имя кажется знакомым.

– Она была знаменитым американским автором и пропала в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Написала в тысяча девятьсот девятом популярную детскую книгу. Вот и все, что мне известно.

– Ах да! Она ведь тоже уроженка Бостона, теперь припоминаю. Сочинила ту книжку для детей. Но тебя-то что привлекло?

– Любопытство, не более того. Заинтересовался в последнее время литературными загадками, вот и всплыло ее имя. Полагаю, в библиотеке найдется что-то полезное.

– Уверен, что мы найдем. – Элиот широко раскинул руки, словно обнимая викторианский храм литературы. – Есть мнение, что это здание следует снести. – Он потер чисто выбритую щеку. – Кощунство. Цивилизация понесет страшный урон от воплощения этой идеи. – Поэт тряхнул головой, будто хотел развеять дурной сон. – Ступай, продолжай работу. – Он помедлил немного. – Мне страшно не хватает твоего отца.

– Мне тоже. Спасибо.

Томас пошел дальше, а Чарли продолжил путь к своему любимому столу: два пролета вверх по лестнице, налево, потом спуститься по боковой лесенке, и обнаружил, что стол уже занят.

Вместо того чтобы устроиться в темно-бордовом с кремовым читальном зале, он положил портфель и пошел к стойке библиотекаря справиться насчет книг Фордхем или литературы о ней.

Пару часов спустя он листал том «Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем». Написанная ею детская книга «Срединное место» лежала рядом неоткрытой. Биография содержала полицейские рапорты, собранные по крохам сведения и историю ее жизни. В книге имелась только одна фотография высокой, худощавой женщины; она стояла в лесу, глядя через плечо.

Делая пометки в блокноте, Чарли погрузился в полную загадок жизнь писательницы. Выяснилось, что Клара Харрингтон из Южной Каролины, мама восьмилетней дочери, сама оказалась брошена в восемь лет матерью, в фигуре которой угадывались удивительные и трагические черты.

Из книги он понял, что Бронвин страдала от своей гениальности, а затем получила травму в семье, которая сначала считала, что оберегает ее, не пуская в школу, а затем постепенно отреклась от нее.

Выдержки из книги Брайана Дэвиса
«Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем»
Бронвин Ньюкасл Фордхем была рождена, чтобы стать писательницей. Когда она появилась на свет в лесистом краю Нью-Гэмпшира в 1897 году, никто не догадывался, как рано суждено осуществиться этому пророчеству. Марта и Уэнделл, ее мать и отец, осознали одаренность дочери, когда та десяти месяцев от роду заговорила связными предложениями. В два года Бронвин знала все буквы и обозначаемые ими звуки и рисовала эти буквы мелками на цветной бумаге, стараясь складывать их в слова.
Эпитет «гений» произносился сперва с надеждой, а затем со все более крепнущей уверенностью. Сохранением генетической линии предков и мудрым выбором партнеров Марта и Уэнделл непроизвольно, но с гордостью явили миру истинного вундеркинда. Марте и Уэнделлу пришлось перестроить свою жизнь, поскольку для Бронвин не подходила обычная школа, как не подходили и подружки с их примитивными играми. Родители обращались с ней как с необыкновенным созданием, ведь ее способности были врожденными. В три года девочка читала книги, а свои собственные истории начала сочинять в три с половиной. Она играла на скрипке и на пианино, запоминала наизусть длинные отрывки из стихотворений, прежде чем ей исполнилось четыре года.
Семья из трех человек жила в бестолково построенном, крытом коричневой черепицей доме, с простирающимся за ним наделом из нескольких акров покрытой лесом земли. В каждой комнате были горы книг, в холодные месяцы жарко топились печи. У Бронвин была копна каштановых волос и большие карие глаза, жадно впитывающие все вокруг. Как в историях, которые она позднее сочинит, девочка видела душу и свет в любом живом существе природы. В стенах дома ей было душно, если она не читала и не писала.
Бронвин упивалась общением с живой природой: выкапывала семена, корешки, доискиваясь ответа на не дающие ей покоя вопросы. Каков смысл всего сущего? Какая сила заставляет все расти? Кто и что она в этом мире? Больше всего занимало ее то, чего она видеть не могла, что лежало за пределами ее глаз и познания, тот незримый и неведомый мир, который она считала реальным и достижимым. Нужно только приложить достаточные усилия, чтобы попасть туда.
Она строила форты в лесу и настаивала, чтобы мать и отец ночевали там с ней, ибо боялась упустить нечто важное, что способен сообщить ей мир природы. Она собирала цветы, останки насекомых и камни. Раскладывала все эти находки на подоконниках и полках по всему дому. Она перетащила к себе в комнату пишущую машинку отца и начала сочинять истории о феях и воображаемых существах.
Мать рассказала ей легенду про Тир-на-Ног и волшебный мир, находящийся под землей в Ирландии, где время течет по-другому: один год там равен одной минуте нашего мира. Бронвин поверила в этот мир и мечтала создать точно такой же. Марта научила дочь латыни и греческому, и Бронвин разговаривала на них столь же свободно, как на английском.
Сверстники сторонились Бронвин – факт, которого она не могла понять. Подвергаемая насмешкам за свое пристрастие к астрономии, природоведению и литературе, она так и не сумела поладить с окрестными детьми. Сидя на холме рядом с домом, она наблюдала за детскими играми и чувствовала себя изгоем, что одновременно злило ее и глубоко ранило. Годам к восьми девочка пришла к выводу, что единственными друзьями ей могут стать только те, что созданы силой ее собственного воображения, принялась конструировать свой фантастический мир, а заодно свой язык.
Взрослые, навещавшие родителей и заводившие в гостиной разговор про академические теории, утомляли Бронвин.
– Найдите друзей поинтереснее, – посоветовала она однажды папе и маме, после того как просидела какое-то время на верхней ступеньке лестницы, слушая беседу.
Марта и Уэнделл не решились завести других детей, ибо кто мог сравниться с развитой не по годам Бронвин? Никто. Произведя на свет ребенка, наделенного таким умом и воображением, они пришли к выводу, что им дано больше, чем о том способны мечтать любые родители. Любой другой сын или дочь стали бы разочарованием.
На свой восьмой день рождения Бронвин надела платье из розовой тафты и повязала на голову ленту из желтого шелка. Задув свечи на именинном ангельском пироге, она объявила, что намерена сделать родителям подарок. Все те часы, проведенные ею за пишущей машинкой, были не пустой забавой. Она сочинила книгу, озаглавленную «Срединное место», – волшебную повесть о маленькой девочке по имени Эмджи, способной перемещаться между миром людей и миром фей.
– Вы еще увидите, – заверила она их. – У книги захватывающая концовка, которая заставит вас ждать продолжения.
Бронвин обладала способностью нагнетать интерес и драматизм, так как прочла достаточно книг Шекспира и Киплинга, Диккенса и Мелвилла, чтобы осознать наличие в сюжете конфликта и тайны, любви и ненависти, добра и зла.
На празднике присутствовали еще взрослые: три старшие двоюродные сестры и две пары дедушек и бабушек, тетя и дядя. Но только родители поняли, что это не шутка и их восьмилетняя дочь действительно написала роман.
Однако познакомиться с той версией «Срединного места» никто так и не смог. Ночью темные густые тучи разразились бурей в небе Нью-Гэмпшира. Страницы лежали на кухонном столе, перевязанные голубой ленточкой. Смерч обрушился на тихие окрестности, сорвал кровлю с дома Фордхемов и затопил первый этаж. Рукопись Бронвин оказалась рассеянной по полям и лесам Уиллингема. Она была утрачена навсегда.
Месяцами окрестные жители, не понимая, что перед ними, находили то тут, то там страницу, наверняка остатки чего-то большего, только неведомо чего, и отправляли листы в мусор или оставляли валяться там, где нашли.
Дом Фордхемов накрыли брезентом, рабочие откачали воду с этажей и осушили ковры, а Бронвин тем временем неделю за неделей обыскивала лес в поисках своей рукописи. Со слезами она говорила родителям, что, наверное, это Эмджи наслала бурю, чтобы помешать истории быть рассказанной. Эмджи, не желавшая, чтобы о ее существовании стало известно.
Тут у родителей девочки впервые закралась мысль, что Бронвин, быть может, обладает чересчур живым воображением и что изоляция от других детей не пошла ей на пользу. Впервые они задумались о том, как помочь ей, прибегнув к услугам специалиста по проблемам вундеркиндов.
В соответствии с указаниями психиатра расписание дня Бронвин стало более жестким, ее учебные занятия более сфокусированными, к ним привлекли наставников. В помещенной в эти рамки душе Бронвин поселилось семечко недовольства, прораставшее с каждым днем. Ее свободу ограничили, на фоне меланхолии расцвел страх. Путь к избавлению от чувства, прежде неведомого ей и не поддающегося определению, был один – сочинять. Бронвин не могла позволить Эмджи остаться развеянной по ветру. Она стала писать роман заново, на этот раз печатая через копирку, подсмотрев этот способ у матери, готовившей статьи для газеты.
Ей пришлось начать с начала, с нуля, и на этот раз, когда в одиннадцать лет она закончила воссоздавать роман, ее родители поняли, что то, чем они некогда гордились, оставило на психике их дочери рубец слишком глубокий, чтобы зарасти. Воображение Бронвин было слишком ярким и красочным, и это пугало семью. Девочка верила в собственные фантазии. Она рассказывала им о своем мире, лопоча на придуманном ею самой языке, и утверждала, что слов, которым ее научили, недостаточно для описания красоты невидимой вселенной.
Это был вовсе не тот род умственного развития, которого ожидали или хотели Фордхемы. Такой буйный разум следовало поставить в рамки и окультурить.
Нагрузка, выпавшая на истончившиеся узы брака, оказалась слишком тяжелой. Уэнделл объявил, что без ума влюблен в свою секретаршу и уезжает в Нью-Йорк, работать в издательстве, оставив Марту и Бронвин ошеломленными и безутешными. Уэнделл был неотъемлемой вершиной в треугольнике их мира.
Уэнделл пришел к выводу, что обладать гениальностью, вероятно, не столь уж и замечательно. Ему хотелось простой жизни: иметь жену и ребенка, который не умеет читать в три года, не распевает песни на собственном языке, не донимает всех в доме расспросами и не сводит с ума исчезновениями в дебрях Нью-Гэмпшира.
– Теперь она твоя, – заявил он жене. – Ты всегда билась за то, чтобы все было по-твоему. И ты своего добилась.
И ушел.
С этого момента Бронвин стала непослушной и безответственной – это поведение было плодом смятения и душевной боли.
Однажды вечером в ноябре 1908 года, когда Бронвин было одиннадцать лет, она поехала на поезде из Нью-Гэмпшира в Нью-Йорк и умоляла отца вернуться. Тем временем мать рассылала письма и вербовала союзников. Ничто не помогло. Уэнделл остался в Нью-Йорке со своей молоденькой секретаршей, а позднее женился на ней и у них появились свои дети. Его искупление? Он помог опубликовать книгу дочери.
Роман двенадцатилетней Бронвин «Срединное место» вышел в свет в 1909 году и вызвал ажиотаж.
Успех не помог излечить разбитое сердце, и четырнадцати лет от роду Бронвин каким-то образом нанялась юнгой на пароход, сойдясь с капитаном, бывшим на двадцать лет старше ее. Затем она уговорила мать отправиться с ней в морское путешествие, с целью написать книгу об их совместных приключениях. С течением времени мать разочаровалась в жизни на море и в дочери, которой не понимала, и оставила Бронвин на попечение друзей семьи в Сан-Франциско.
Брошенная среди незнакомцев, эта девочка с раненой душой до шестнадцати лет жила с чужими людьми. Чувствуя себя несчастной, она сбежала. В итоге ее нашли в дешевой гостинице в центре Сан-Франциско. Бронвин отправили в детское исправительное учреждение, где она дошла до такого отчаяния, что попыталась выпрыгнуть из окна.
Наконец Марта приехала забрать ее, они вместе вернулись в Бостон, где Бронвин нашла работу редактора, которую описывала как ежедневную рутину, разъедающую ее душу.
Затем появился Тимоти Харрингтон.Настоящая любовь. Вместе они переехали в Блафтон, Южная Каролина, где поселились и стали растить дочь, Клару Харрингтон.
Чарли оторвался от книги. Вот здесь очень уместным оказалось бы выражение: «И жили они долго и счастливо». Увы, не вышло. Послеполуденный свет лениво лился в окна, когда Чарли прочел:
Считается, что это последние слова, написанные Бронвин Ньюкасл Фордхем:
Я хочу, чтобы небо раскололось.
Я хочу, чтобы небо раскололось, явив тайны Вселенной.
Я хочу, чтобы небо раскололось, чтобы оно опустилось на землю, пролившись дождем звезд и своих секретов. Если итогом станет погибель, то пусть, ибо я хочу… нет, мне необходимо знать, существует ли что-то поистине важное за пределами того, что открыто моему взору.
Я хочу, чтобы небо раскололось…
С тех пор ученые, студенты и журналисты тщетно искали утраченное продолжение романа и словарь созданного Бронвин языка.

Чарли прочел достаточно, и голова его была полна фактов о жизни женщины, судьба которой каким-то образом сплелась с судьбой его отца. Он встал, собираясь уйти из библиотеки. Он обещал Арчи заглянуть в банк и подписать кое-какие бумаги, прежде чем пойти выступать с «Парнями» в паб «Пенни».

Собрав книги, он помахал на прощание некоторым знакомым и вышел в залитый солнцем морозный вечер на Сент-Джеймс-сквер. Всегда шок, когда покидаешь комнаты, где царит тишина и пылинки пляшут на свету.

Чарли перекинул через плечо портфель и направился в банк; мысли его вращались вокруг тайного языка, который создала и спрятала от мира та женщина из Америки.

Он думал о ее дочери Кларе и о внучке, пытаясь представить их себе. Думал о своем отце, о том, мог ли тот иметь какое-то отношение к исчезновению писательницы. Думал о проклятии гениальности Бронвин и удивлялся тому, что отец мог покинуть дочь после того, как обратил ее в вундеркинда.

Ему хватало ума понять, что, погружаясь в чужую жизнь, он убегает от своей собственной. Он искал забвения от печали, увлекшись тайной женщины, чьи бумаги оказались спрятаны в библиотеке его отца, образуя связь, непонятную для него, но с неудержимой силой манившую в мир этой загадочной американки.

Глава 13

Клара

Атлантический океан

– Привет!

Я вздрогнула и села, смущенная, что меня застали спящей. Винни дремала у меня на плече; обе мы примостились на диванчике в корабельной библиотеке. Я заморгала и закрыла рот. Ну и зрелище, надо думать, я собой представляла в своем желтом непромокаемом плаще, с влажными от дождя волосами, запрокинутой головой и широко раскрытым во сне ртом.

На третий наш день на борту «Юнайтед Стейтс» океанский лайнер то опускался, то поднимался на штормовых волнах, и мы с Винни нашли убежище от морской болезни в библиотеке.

Я увидела мужчину с красным лицом, седовласого и с бородой, как у Санта-Клауса. Это его голос вырвал меня из забытья, в котором я падала, падала, падала из широко раскрывшегося неба, пока не вспомнила вдруг, что умею летать. И как раз уже собиралась расправить крылья.

– Привет. – Я хлопала ресницами, стряхивая сон. – Простите. Мы, верно, задремали.

– Это точно. – Он хохотнул и поправил жилет в шотландскую клетку. Мужчину обволакивал аромат трубочного табака и чего-то древесного, и запах этот показался на удивление уютным.

– Корабль… – проговорила я. – Его… не качает.

– Да, шторм миновал. А может, мы прошли сквозь него и оказались на другой стороне.

– Ох, слава богу! Как видите, я не слишком хорошо переношу качку.

– Любому, кроме самых закаленных, будет не по себе в такую непогоду.

Его английский акцент стал теперь очевиден, и мне подумалось, не такого ли типа мужчиной окажется Чарли Джеймсон: пожилым человеком с бородой и в очках без оправы, с умудренным годами добрым лицом и склонным к шутке. Я совсем не расспрашивала Чарли о нем. Сколько ему лет? Где он работает? Мне известен только адрес его дома на Сент-Джеймс-сквер.

Винни проснулась и принялась тереть глаза.

– Как я рада, что эта езда на горках закончилась.

Она перехватила направленный на нее взгляд мужчины и осеклась.

Он с улыбкой кивнул ей, и дочка успокоилась. Незнакомец указал на мои колени, где лежал экземпляр «Срединного места», найденный Винни на полках.

– Хорошая книга, правда? В детстве была у меня одной из самых любимых, – произнес он. – Мне она всегда казалась немного странной, если по правде: чтобы маленькая девочка перемещалась между мирами? – Мужчина добродушно хохотнул. – Наверное, мне просто не хватает воображения.

– Ее моя бабушка написала, – заявила Винни с улыбкой и выскользнула из дождевика.

– Бабушка, говоришь? – Мужчина вскинул бровь и уселся в зеленое бархатное кресло напротив нас.

– Винни! – Я ущипнула ее за ногу.

Незнакомец усмехнулся, выражая одновременно интерес и готовность поговорить. Так было почти все время путешествия: люди охотно выражали желание поболтать. Прискучив постоянными спутниками, они искали нового общества. За нашим обеденным столом сидели две семейные пары: молодожены, проводящие медовый месяц, и супруги постарше, едущие в турне в Англию. С Винни и со мной они разговаривали больше, чем друг с другом.

– Вы из Англии, как понимаю? – спросила я, стараясь уйти от темы про мать и ее роман.

– Камбрия, Озерный край, – доложил он. – Возвращаюсь домой, навещал сына в Нью-Йорке. Ума не приложу: как ему пришла мысль там поселиться? – Мужчина покачал головой и поджал губы. – После войны он сказал, что сыт по горло Англией. Я думаю, рано или поздно сын вернется на родину, но пока ему вроде как хорошо среди толкотни и суеты. Они меня в этом большом городе просто с ума сводили.

– Мне кажется, именно это и нравится людям, – заметила я. – Невозможность задумываться.

– Для кого-то так и есть, наверное. Сын утверждает, что его привлекает многолюдье, народ там интересный. Он просто упивается всем этим: постоянным движением и напором.

– Это не для меня. Мне дайте мой маленький городок, холст и краски, мою дочурку… – Я прижала к себе Винни. – И вид на море.

– Вот именно! – Мужчина хлопнул в ладоши, потом сунул руку во внутренний карман и достал трубку и кисет с табаком. – Не возражаете?

– Ничуть. Но не обижайтесь, если мы уйдем. Честное слово, мы будем рады, чтобы вы покурили, но у Винни чувствительные легкие, и иногда…

– О, тогда нет. Нет. Я лучше пожертвую своей трубкой, чем позволю двум милым ангелам меня покинуть.

Мне показалось, что заявление Винни уже забыто, но тут англичанин наклонился вперед, оперся руками на колени и снова обратился к ней:

– Твоя бабушка, говоришь?

– Ну да, мама моей мамы. – Она ласково похлопала меня по щеке. – Это называется бабушка.

Наш собеседник глянул на меня, и в зеленых глазах за очками без оправы промелькнула искорка.

– Это так? Или у вашей крохи богатое и живое воображение?

Перед Винни я не могла солгать.

– Воображение у нее действительно богатое и живое, но она говорит правду. Автором этой книги была… моя мать.

– Это был единственный ее роман, если память меня не подводит?

– Да.

– Почему она не стала продолжать такую популярную книгу?

– Она пропала двадцать пять лет назад.

– И мы едем, чтобы выяснить, что с ней сталось, – встряла Винни.

Мне стоило строго предупредить ее не говорить ни о чем незнакомцам, но во время обеда или других собраний она всегда держала рот на замке. Ни единого слова во время игры в палубный шаффлборд⁷ или сеансов в кинотеатре. Никому и ничего до этой встречи в библиотеке.

– Вы едете посмотреть ее пьесу? – спросил он.

Я к этому моменту уже полностью проснулась.

– Ее пьесу?

– Ну да. Ну, не могу утверждать, что это ее пьеса, но в Камбрии идет спектакль, поставленный по той самой книге, что лежит у вас на коленях. Его начали играть лет пять назад в местном театре. Пьеса называется «Разные миры». Мне всегда хочется, чтобы у нее была другая концовка, но увы. – Он хохотнул. – Мне кажется, мы именно поэтому ходим на нее снова и снова: надеемся, что на этот раз она закончится иначе. А быть может, виновато волшебство, присущее отдельно взятой истории.

– Что же, думаю, вы не один такой. Я тоже до сих пор мечтаю, что будет другой конец.

Мужчина поудобнее устроился в кресле.

– Кстати, меня зовут Финнеас Эндрюс. Прошу прощения, что не представился должным образом, когда ворвался сюда.

– Клара Харрингтон. – Я протянула руку. – А это моя дочь Винни.

Мы обменялись рукопожатием.

– Не так-то просто было представляться должным образом, когда я спала.

Его смех наполнил комнату. Чудесный смех, способный разрядить любое напряжение.

– Признаюсь, я очень заинтригован, узнав, что автором этой книги была ваша мать.

– Буду откровенной: мне ничего не известно о пьесе, про которую вы говорите. Можете рассказать поподробнее? – Я была несколько смущена, потому что наверняка должна была что-то слышать. Любое переиздание, постановка или экранизация «Срединного места» обязаны были согласовываться с папой. А он не упоминал ни о каком спектакле в Англии.

Винни взяла книгу у меня с колен.

– А в пьесе Эмджи носит платье из папоротника? – спросила она.

– Ну да, носит, – ответил мистер Эндрюс.

– Мама! – Винни положила книгу на журнальный столик. – Мы должны поехать. Должны поехать в… – Она посмотрела на мужчину.

– В Камбрию, – подсказал тот. – Это самая красивая местность в Англии, а быть может, и на всей планете. Впрочем, я определенно пристрастен в своих взглядах на мир.

Я похлопала Винни по ноге:

– Мы едем в Лондон, а не в Озерный край.

– На поезде до него рукой подать, – сказал Эндрюс. – Впрочем, я уверен, что дела, запланированные вами в Лондоне, заполнят ваши дни большим удовольствием. – Он поглядел на нас. – Вы действительно едете, чтобы найти ее?

– Нет, – быстро ответила я. – Мы на это не рассчитываем. Она пропала, когда мне было восемь лет, для нас она такая же загадка, как для остального мира. Однако… – Я пожала плечами и кивнула в сторону Винни. – Детское сердце никогда не утрачивает надежды.

– Вы правы, – сказал он. – Как, убежден, и сердце дочери.

– Да, это так, – подтвердила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Но мечты – это только мечты.

– О, нет-нет, – возразил наш собеседник и улыбнулся. – Мечты – это нечто гораздо большее. Они – образы будущего, шепот наших желаний. Они и есть надежда. Мы не можем и не должны жить, не имея мечты, Клара.

Я рассмеялась:

– Мистер Эндрюс, вы позволите спросить, чем именно вы заняты у себя в Камбрии?

– У меня была психиатрическая практика в Лондоне, но я скучал по родным краям и несколько лет назад вернулся на семейную ферму к нашим овцам хердвикской породы.

– В таком случае для вас мечта оказалась больше чем просто мечтой.

Финнеас кивнул, улыбнулся, потом бросил взгляд на Винни, державшую на коленях книгу.

– Ты любишь приключенческие истории?

– Люблю! – Дочка широко заулыбалась, глаза за очками заблестели.

Мистер Эндрюс подошел к полкам, ладонь его пробежала по рядам книг. Потом он воскликнул: «Ага!», извлек один из томов и передал его Винни.

– «Ласточки и амазонки»⁸. Действие там происходит в Озерном крае. Уверен, она тебе понравится.

Винни тут же раскрыла книгу с картинками, где были зеркальные озера, округлые холмы и покрытые галькой берега.

– Мама, посмотри! Совсем как твои рисунки.

– Автор сам нарисовал их, – сообщил Финнеас.

Мне вспомнилось, что мама однажды читала мне эту книгу. О чем там шла речь, я забыла напрочь, но обрадовалась ей, как встрече со старым другом.

Глава 14

Клара

Англия

Порт Саутгемптона открылся перед нами индустриальным пейзажем в стиле Моне, размытым и окутанным туманом. Железные сваи и причальные тумбы на бетонной пристани. Акваторию заполняли корабли и катера, буксиры, длинные корпуса океанских судов. Дым валил из раскрашенных полосами труб. Я представляла себе Англию совсем не такой, непохожей на этот деловитый порт, окутанный туманом и дымной пеленой.

– Мама? – Винни придвинулась ближе ко мне, пока мы стояли у поручней. – Это ведь… не очень красиво?

– Верно. Вынуждена признать, что ты права, но это всего лишь порт. Сам по себе Лондон – это жемчужина. Мы едем туда.

Мы привыкли к размеренному течению дней в море, где некуда спешить, потому что ты заключен в стальном чреве корабля. Таких беззаботных дней я не знала со времен летних каникул с мамой в бытность ребенком, когда казалось, что весь мир меня подождет.

Мы с Винни читали книги из обширной библиотеки. Обедали в обитой чинцем столовой и поддерживали светскую беседу с другими пассажирами, словно впавшими в ступор блаженного забвения. Мы учились играть в настольный теннис и шаффлборд, смеясь над своей неловкостью. Мы слушали оркестровую музыку за обедом и спали больше, чем когда-либо дома, убаюканные чарующей колыбельной моря. Частенько мы стояли в конце прогулочной палубы, и Винни подолгу смотрела на череду волн в надежде, что появится кит. Мы не обсуждали, что найдем или чего не найдем в Англии и есть ли шанс, что моя мать находится в Лондоне; между нами словно существовал негласный уговор размышлять о ней порознь.

Корабль медленно подходил к причалу, и Финнеас стоял рядом с Винни. Проведи мы в море еще несколько дней, я стала бы воспринимать его как друга.

Синий с белым буксир направлял нас к причалу. Океанский лайнер неспешно прокладывал свой путь, и мне оставалось только удивляться, как стальная громада таких размеров способна скользить в столь тесном пространстве с изяществом балерины. В порту толпились за ограждением люди, матросы сновали по палубе по правому борту, где стояли мы. Потом корабль остановился.

Мы прибыли.

– Типичный гороховый суп, – промолвил Финнеас.

– Что? – Я ежилась от холода и сырости. Мои шарф и перчатки плохо спасали от пронизывающего ветра. Я не ожидала столкнуться с такой погодой.

Он развел руками по воздуху:

– Сочетание тумана и дыма.

– А почему гороховый суп? – осведомилась Винни, сунув руки в варежках в карманы пальто и уткнув подбородок поглубже в шерстяной шарф.

– Понимаешь, – пояснил Финнеас. – Воздух становится немного зеленоватым.

– Зеленый воздух? – спросила Винни. – Бе-е-е!

– Ну, иногда такое случается.

Взвыла сирена, извещающая о нашем прибытии, и Финнеас попрощался, взяв с нас обещание навестить его, если мы приедем в Камбрию. Я знала, что этого не случится, но думать об этом было приятно.

Оказавшись на берегу, мы нашли такси, загрузили в багажник чемоданы и сумки и вскоре уже сидели в поезде, отправляющемся в двухчасовую поездку до Лондона.

Сойдя с поезда, мы снова поймали такси и поехали в лабиринте затянутых туманом улиц: мелькание фонарей, прохожие, спешащие вдоль домов и устремленных ввысь башенок, лента реки по левую руку – и наконец остановились перед рядом таунхаусов.

– Вы на месте, мэм, – сказал водитель. – Желаете, чтобы я подсобил вам с багажом?

– Это было бы чудесно.

Папа снял нам здесь жилье, и мы вошли в подъезд, таща свои чемоданы по длинному коридору, выкрашенному в унылый коричневый цвет. Ну, наша квартира хотя бы на первом этаже – номер семнадцать. Я открыла дверь… Ожидала ли я увидеть нечто отличающееся от того, что предстало моим глазам? Наверное, да, потому что с облегчением улыбнулась. Для меня обстановка не главное, но то, как выглядят пространство или место, как они ощущаются, рождают ли во мне чувство уюта или нет, способно сильно повлиять на мое настроение в случае, если они слишком унылы.

Мы стояли в помещении с окнами от пола до потолка, выходящими на город, настолько укутанный туманом, что уличные огни мерцали сквозь него, словно звезды днем. Фары машин и газовые фонари на столбах силились пробить пелену.

– Можно подумать, будто мы внутри бутылки с молоком, – заявила Винни и бегом сделала круг по комнате. – Здесь так здорово!

Там действительно было здорово. То была просторная комната с высокими потолками, с отделанными светлым дубом стенными панелями и потертым паркетным полом. В центре висела хрустальная люстра, мебель состояла из дивана и двух кресел с кремового цвета обивкой. Обстановку дополняли прямоугольный журнальный столик из дерева и тумбочка с видавшим виды телевизором, антенна которого раскинула усы на восток и на запад.

Я приняла у водителя мой чемодан.

– Ваш город выглядит так, будто сошел с полотна художника-импрессиониста.

Он рассмеялся:

– Знаете, ходят слухи, будто Моне приезжал сюда практиковаться, как изображать свет в тумане.

– Охотно верю.

Я достала кошелек и вручила ему несколько шиллингов.

– Спасибо за помощь.

Он распрощался, дверь захлопнулась. Винни подошла к окну.

– Давай разберем вещи, – сказала я, обращаясь к ее спине. – А потом прямиком к мистеру Джеймсону на Сент-Джеймс-сквер. Я нашла это место на карте, мы возьмем такси.

– Волнуешься, мама? – спросила Винни, не оборачиваясь.

– Волнуюсь. – Я подошла и встала рядом с ней.

– Иногда мы на самом деле не хотим того, чего желаем.

– Винни, ты где это услышала?

– «Срединное место».

– Ах! – воскликнула я. – Ну да.

Глава 15

Чарли

Лондон, Англия

Чарли прохаживался по дому своего детства, ожидая женщину и ребенка, которые должны были прибыть примерно через час.

Мойра, много лет работавшая у Джеймсонов служанкой, хлопотала наверху. Мама была в деревне. После смерти отца Чарли имел все основания переселиться в дом на Сент-Джеймс-сквер. Но то было место его юных лет, а не взрослой жизни. Дубовые половицы поскрипывали, и он знал, куда нужно наступать, чтобы дом не пел под ногами. Его детская комната находилась на третьем этаже, игровая на втором, и обе были пережитками прошлого.

Он съел приготовленный Мойрой легкий ланч из жареных колбасок с помидорами. Биография Фордхем лежала перед ним на столе красного дерева с фамильным гербом посередине. Он читал книгу отрывками всю минувшую неделю, отметив факт, что жизнь писательницы была полна вызывающих поступков до того момента, когда она повстречала Тимоти Харрингтона, остепенилась и переселилась в Южную Каролину.

Он пробежал глазами статью в «Вэнити фейр», где Бронвин и Тимоти рассказывали о своем знакомстве.

Бронвин Ньюкасл Фордхем. Мы повстречались одним белоснежным днем в январе. Я сидела в библиотеке, не студентка, но достаточно молодая особа, чтобы сойти за нее. Мне полагалось корпеть над эссе для «Харперс базар» о моем путешествии на Таити на парусной шхуне. Но я вместо этого работала над созданием словаря изобретенного мною языка. Я подняла ручку и увидела Тимоти, стоящего в луче падающего сверху света, как если бы жизнь подсветила его для меня. Я не могла отвести глаз: он выглядел таким знакомым и таким близким, словно я дружила с ним раньше, давным-давно, а потом забыла о нем. А он стоял и ждал меня в Гарвардской библиотеке.
Тимоти Харрингтон. Я зашел туда взять том «Больших ожиданий» для занятий по литературе. Я ощутил на себе ее взгляд, это было приятное ощущение, волнующее и теплое. Я обернулся – узнать, кто это смотрит, – и увидел Бронвин, сидящую у выходящего на восток окна. На улице падал снег, собираясь в маленькие сугробы на подоконнике. Она подпирала правую щеку ладонью, облокотившись на стол, и глядела на меня с игривой улыбкой. Толстые стекла очков отражали свет, как зеркала, и я видел в ее глазах свое лицо – нечто, чего мне никогда не забыть. Я увидел себя в ее глазах.
Б. Н. Ф. Он подошел поздороваться и заметил мою работу на столе. Первое, что он мне сказал, было…
Т. Х. Что именно? (Смеется).
Б. Н. Ф. Даже не «привет».
Т. Х. А она сказала мне: «Это мой язык».
Б. Н. Ф. Мой, заявила я ему. А до этого никому не говорила. Ну, если не считать моего жуткого отца и отдалившейся матери. Когда-то им было это важно, но теперь…
Т. Х. Зато теперь важно мне.
Б. Н. Ф. С тех пор наш разговор не прерывался.

Статья была пронизана радостью. До этого момента, читая про Бронвин, Чарли видел перед собой горькую судьбу, предначертавшую ей короткую жизнь и множество трагических обстоятельств. Но если ее брак был таким счастливым, то почему она сбежала?

Автор биографии, Брайан Дэвис, был уверен, что причиной бегства Бронвин стал пожар 1927 года. Он полагал, что гибель пожарного и грядущий допрос в полиции заставили женщину запаниковать и пуститься в бега.

Понял Чарли и то, почему сиквел «Срединного места» стал загадкой, до сих пор не дающей покоя определенным литературным кругам. Потерянный роман, написанный тайным языком, был приманкой для каждого любителя хорошей тайны. Не читай Чарли ее биографию, он мог бы подумать, что автор сбежала с целью привлечь к себе внимание и подогреть интерес. Но Бронвин не стремилась к известности и не любила шумихи.

Когда Чарли свернул салфетку и встал из-за стола, волнение от ожидания встречи с дочерью Бронвин захлестнуло его. Он сам не заметил, как снова оказался в библиотеке.

Чарли перебирал разные версии того, как этот словарь мог оказаться в библиотеке его отца. Эта загадка не давала ему покоя последние три недели.

Прежде всего напрашивался вариант, что отец приобрел бумаги у какого-нибудь букиниста или на аукционе. Но личное письмо Кларе наводило на мысль, что все не так просто. Быть может, ранец ему передал друг или кто-то, попросивший сохранить его. Чарли ломал голову с утра до ночи, но не находил ответа.

Трель дверного звонка огласила дом.

Чарли направился в холл, пытаясь вообразить, как выглядят женщина и девочка, стоящие на мостовой перед крыльцом. Он приготовился встретить Клару Харрингтон, обладательницу мелодичного южного говора. Она представлялась ему высокой и красивой, с легкой горбинкой на носу и миндалевидными глазами, как у пропавшей матери, фотографию которой он видел в биографии.

Чарли прошел по коридору, мимо суровых предков, глядевших из золотых рам, обогнул центральный стол, где в железной вазе стояла композиция из падуба и мирта.

Он открыл дверь.

Женщина на пороге разительно отличалась от созданной им в уме картины. Она была высокая, тут он оказался прав, но совсем худенькая, почти хрупкая, и явно зябла в пальто, шляпе и перчатках, кутая подбородок шарфом. Лицо обрамляли каштановые локоны, на пунцовых губах играла робкая улыбка, круглые голубые глаза прятались за густыми ресницами. Она излучала ощущение спокойной красоты,caílin álainn.

– Привет. Вы, должно быть, Клара и Винни.

1.«Добывайки» (The Borrowers) – детская повесть английской писательницы Мэри Нортон (1903–1992), вышедшая в 1952 году.

2.Здесь: родственными душами. Фраза является англизированной версией ирландского слова, означающего «друг души» и восходящего к кельтской духовной традиции.

3.У. Вордсворт. Златооки. Перевод С. Маршака.

4.Имеется в виду фломастер из одноименного набора «Magic Marker».

5.«Маленькие женщины» – роман Луизы Мэй Олкотт (1832–1888). Марми – мать девочек, героинь романа.

6.«Пепто-бисмол» – желудочное средство.

7.Шаффлборд – игра, в которой участники с помощью длинных палок толкают диски в сторону размеченной номерами треугольной площадки.

8.Имеется в виду детская книга английского писателя Артура Рэнсома (1884–1967).

Pulsuz fraqment bitdi.