Kitabı oxu: «Невидимый сценарий жизни. Как вырваться из оков навязанных установок и найти свой путь»

Paul Millerd

The Pathless Path. Imagining a New Story For Work and Life

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published by Paul Millerd 2022. Copyright © 2022 by Paul Millerd. All rights reserved

© Агеева М.Д., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

I. Путь по умолчанию

Это неизвестная тропа. Путь по ней приведет тебя к истинному тебе.

Рэм Дэсс

Введение

Я ужасно нервничал. Когда учитель по китайскому вызвал меня перед аудиторией, сердце ушло в пятки. Я глубоко вдохнул и начал рассказ. О том, как бросил работу и решил переехать на Тайвань. О встрече с женщиной, что стала моей женой. Об открытии онлайн-бизнеса и жизни в пяти странах одновременно. Я впервые поделился своей историей на другом языке и, когда закончил, почувствовал разливающееся по телу спокойствие. Это был конец периода, в котором я чувствовал себя живым как никогда: учился новому, решал проблемы, занимался творчеством и исследовал Тайбэй с женой.

Пять лет назад в Нью-Йорке я и представить такую жизнь не мог. Я был одинок, проводил все время на работе, перекусывал в забегаловках, тусовался с друзьями, встречался и планировал поменьше работать или же бросить работу совсем. В консалтинговой фирме я зарабатывал 200 000$ в год и сотрудничал с именитыми CEO. Я был успешен и собирался стать еще успешнее. Это результат моей навязчивой идеи прыгнуть выше головы в третий десяток. Нормальное состояние для многих: усердно учиться, чтобы получить хорошие оценки, а затем хорошую работу. Потом опустить голову и по инерции двигаться к плохо понятному успеху. Такую стратегию жизни я называю «путь по умолчанию».

Я взрослел с убеждением, что 100 000$ в год – немыслимые деньги. В 27 лет я заработал их впервые в жизни и почувствовал – мечта исполнена. Однако я надел маску идентичности, которая не позволяла успокоиться на этом достижении. Мое окружение постоянно двигалось вперед, к еще большим вершинам, не успевая насладиться моментом.

Достигаторство привело меня на последнюю работу в Нью-Йорке. Утро часто начиналось с раннего прихода в офис и попыток завести свой мотор перед предстоящим днем. Я наблюдал за коллегами. Они в спешке проносились мимо моего стола, а я размышлял – чувствуют ли они себя так же разбито, как я? Потом я брался за работу и помогал компаниям определить портрет будущего CEO. Изучал отзывы сотрудников и составлял обобщающие резюме о силах и слабостях кандидатов. Чем дольше я работал, тем яснее становилось, в какую ловушку попадали сотрудники компаний, для которых я подбирал CEO, основываясь на тех, кого эти компании себе выбирали. Я понял, что не хочу такой судьбы для себя.

За десять лет я сменил пять компаний и провел два года в аспирантуре. Я прыгал с работы на работу и был убежден, что следующая остановка станет последней.

Беспокойство легко пряталось за впечатляющими именами и громкими достижениями. Когда ты внешне успешен, никто не спросит: «Зачем ты это делаешь?» Мне потребовалось время, чтобы заметить свои слабости и найти смелость задаться серьезным вопросом.

Ответ на него заставил меня уйти. Нет – сбежать. Я даже отказался от бонуса в 24 000$ и упустил бонус в 30 000$, который был бы моим через девять месяцев. Я ушел с намерением стать свободным консультантом, но вскоре и этот путь показал свои недостатки. Мне потребовалось немного времени, чтобы понять – я не на своем пути. И чтобы найти новые возможности, мне нужно сделать шаг в неизвестность.

Спустя год поисков я наткнулся на фразу, которая позволила вдохнуть полной грудью. Она прозвучала в контексте идеи «непроторенной дороги», я нашел ее в книге «Три брака» Дэвида Уайта. Для Уайта непроходимая дорога парадоксальна: «Мы даже не знаем, что она существует, а потому не можем ее увидеть». Концепция неизвестного пути стала мантрой. Она успокаивала и убеждала, что я буду в порядке. После 32 лет постоянного планирования такое слепое доверие вселенной было новым, пугающим и волнующим. Уайт писал, что, впервые соприкасаясь с концепцией неизвестного пути, «мы не обязаны точно понимать его значение». Для меня же он означал самое главное.

Неизвестный путь – альтернатива пути по умолчанию. Это вызов к приключениям в мире, который требует подстраиваться, и принятие неизвестности и дискомфорта. Бережное напоминание выдохнуть, когда все валится из рук, и поверить, что туманное будущее невозможно предугадать. В целом, это совершенно новый подход к поиску пути по жизни.

Мир продолжает меняться, и технологии перестраивают структуру наших жизней. Пути, которые вели нас вперед, устаревают. Люди теряют связь между рассказами о жизни и реальностью. Ты трудишься, но все равно остаешься позади. У тебя на бумаге идеальная жизнь, но нет времени ею насладиться. Уходишь на пенсию с миллионами на счету, но без малейшего понятия, что делать с освободившимся временем.

Неизвестный путь стал способом избавиться от нарратива достигаторства, которому я бессознательно следовал. У меня появилась возможность сдвинуть фокус внимания с бега по головам на то, чтобы просто жить. Наконец, я смог заняться вопросами, которых старательно избегал всю жизнь. Стало легче двигаться дальше, когда понял, что самые сложные вопросы часто не имеют правильных ответов.

Пожалуй, одна из самых важных вещей, которые мне подарил неизвестный путь, – переосмысление моих отношений с работой. Когда я уволился, у меня был очень узкий взгляд на работу в целом, хотелось все бросить и вернуться к привычному паттерну. На пути неизвестности горизонты расширились, и я понял: большинство людей, включая меня, очень хотят работать над тем, что считают истинно важным. И только когда мы цепляемся за путь по умолчанию, наши возможности заниматься такими вещами исчезают.

Я следовал формуле жизни, гарантирующей счастье. Но счастья не оказалось. Потерянность удерживала меня на чужом пути больше десяти лет. Я обучился правилам игры в успех и не догадался остановиться и задуматься о том, чего на самом деле хочу. Я обнаруживал себя среди бизнес-лидеров и чувствовал, что не вписываюсь в это окружение. Я был не в той комнате, не с теми людьми и вопросами о жизни.

Путь по умолчанию

Эта книга не проповедует единственный верный способ жить, но точно отрицает истинность пути по умолчанию. Под путем по умолчанию я подразумеваю решения и достижения, которые требуются от «успешных взрослых». В разных странах эти требования разнятся. В США они называются кратко – «американская мечта» и строятся вокруг хорошей работы, личной недвижимости и крепкой семьи.

Исследователи Дорт Бернтсен и Дэвид Рубин изучали «сценарии жизни», которые они описывают как «общекультурные ожидания для регулирования и упорядочивания событий в жизни». Их исследование выявило закономерность: люди ожидают достижения основных целей до 35 лет. Окончить учебу, получить работу, влюбиться и вступить в брак.

Оказалось, для большинства ожидания строятся вокруг малого количества позитивных событий, и все они случаются в молодости. Значительная часть оставшихся лет не запланирована. При столкновении с неожиданностями возникает ступор, ведь инструкций, что думать и чувствовать, нет. Многие молодые люди придерживаются логики пути по умолчанию и предполагают, будто к 25 годам все должно устаканиться.

Это ограничивает наш креатив и представления о наших возможностях. Я не исключение. Многие из нас верят в «мудрость», которую однажды произнес Джон Мэйнард Кейнс: «Лучше традиционно провалиться, чем нетрадиционно преуспеть».

С 2017 года я провел сотни встреч с людьми по всему миру, обсуждая работу и жизнь. Я наблюдал стыд от внезапных увольнений, тревогу при смене должностей и потерю надежды у тех, кто старался идти по пути, не предназначенному для них. Мы боимся говорить об этих чувствах даже с самыми близкими.

Такая тревога распространена не только среди молодых людей. Клиенты в процессе завершения карьеры признаются, что совсем не в восторге от перспективы типичной жизни после выхода на пенсию. Они все еще жаждут взаимодействия с миром, но не знают, как это осуществить. По данным 2018 года, мужчины и женщины в развитых странах проводят приблизительно 20 лет в отставке. И пока поколение бумеров постепенно переходит на новый этап своей жизни, они еще ждут новых захватывающих событий.

Их истории мотивировали меня продолжить путешествие и вдохновили написать о многом. Внезапно я стал советником, который помогает людям вернуть контроль над своей жизнью и наладить отношения с работой.

Еще до «неизвестного пути» я был другом, к которому обращались за карьерными советами. Один из моих клиентов, молодой профессионал около 25 лет, хотел бросить работу. У него был выбор: либо вырасти до партнера компании, либо перейти в дочернюю компанию и «раствориться», как он выразился.

«И это все варианты?» – спросил я.

«Да», – вздохнул он.

Я предложил несколько других путей развития, но он прервал меня:

«Я не знаю никого, кто бы поступил так».

Это ловушка многих. Мы убеждены, что единственно верный путь – тот, который мы или другие люди уже прошли. Такая стратегия убивает наши возможности.

Я был новичком в карьерном коучинге, когда встретил этого парня. Он ненавидел свою работу и жаждал изменений. Но когда он получил новую «роль» в другой компании, вся его мотивация к изменениям исчезла. Я разочаровался. Мне хотелось, чтобы он увидел свой потенциал. В то же время я не видел свой. С каждой новой должностью я чувствовал себя на пике возможностей, но на самом деле пытался сбежать от внутренней пустоты.

Я слишком боялся вести честный разговор с собой. Такой, который мог увести меня к другой жизни.

Почему это важно

Всю жизнь я обладаю даром видеть величие других. Больно наблюдать, как люди застревают на месте не в силах побороть страх следовать своим мечтам. И я готов помочь им любым способом. Пока я дописывал эту книгу, я понял, что во многом это связано с моими родителями.

Я выиграл в лотерею детства. Мои родители посвятили свою жизнь созданию лучшего будущего для своих детей. У них получилось благодаря изучению наших желаний и помощи в их исполнении.

Моя мама была активным родителем. Она всегда понимала мои потребности, давала возможность самостоятельно принимать решения, и я научился брать на себя ответственность за свою жизнь. Мы сообща преодолевали препятствия, и это помогло вырасти уверенным в себе взрослым человеком. Теперь, что бы со мной ни случилось, смелость сделать следующий шаг – результат огромной любви и сострадания мамы.

Работа всегда оставалась у отца в приоритете. Это много лет не давало мне покоя. Я хотел чаще проводить с ним время. Когда повзрослел, я понял, что у него не было выбора, и осознал свою несправедливость к нему.

В 19 лет отец устроился в производственную компанию и проработал там 41 год. Он рассказывал о своем карьерном опыте и признавался, что трудился усерднее многих. Почему? У него не было профессионального образования. С каждым повышением его окружали все более успешные коллеги, и он чувствовал необходимость соответствовать. Но он никогда не жаловался. Каждый день в 5 утра он отправлялся на двенадцатичасовую смену и соглашался на любые сверхурочные, чтобы у его детей был карьерный выбор.

Мама считала, что отсутствие образования сильно ей помешало, и была права. После нескольких лет моего обучения в колледже я помог ей написать заявление на работу в школе в качестве руководителя департамента финансов. Ее резюме, по словам комитета, оказалось «одним из лучших за все время», она была идеальным кандидатом на роль. Но из-за отсутствия диплома место отдали другому соискателю. Это сильно ранило меня. Я знал, насколько мама компетентна и профессиональна, и диплом не имел ничего общего с ее наработанными за жизнь навыками.

Родителям пришлось следовать по стандартному пути, который был относительно выгодным, поэтому уйти с него оказалось трудно. Я знаю, скольким они пожертвовали, чтобы у меня были лучшие карьерные возможности. Но это не главное, что они дали. Родители предоставили пространство для мечтаний, рисков и исследования собственных возможностей.

Многие находят изменения трудными, потому что рядом нет тех, кто поддерживает. У меня были родители, тети, дяди, дедушки и бабушки, учителя и даже некоторые менеджеры. Их поддержка – серьезное преимущество, ведь нет мотивации сильнее, чем вера других людей. Я вдохновляюсь высказыванием Лео Ростена о смысле жизни: «Быть полезным, честным, чувственным – вот для чего нужно жить». Неизвестный путь помог понять, что, бросая работу, я не пытался сбежать от ответственности и жить жизнью попроще. Я хотел воспользоваться навыками, подаренными родителями, во благо других.

Одна из важнейших вещей в мире – храбрость жить по-своему. И я хочу видеть, как люди живут на максимум своих желаний, а не на минимум, который социум вбил им в голову. Я написал книгу, чтобы доказать: это возможно. Главная задача на моем неизвестном пути – помочь людям понять, что это достижимо и для них.

Теперь ваш черед. То, что будет дальше, не просто развлечение, а приглашение присоединиться ко мне на пути исследования и создания новой истории вместе.

Готовы?

1. Только вперед

Объяснить свои амбиции окружающим очень просто. Боль амбиций – еще проще.

Дэвид Уайт

Чемпион  по достигаторству

Этот термин сформулировал писатель и профессор Уильям Дерьезивич, чтобы описать поведение своих студентов в Йеле. Те были больше озабочены хорошими оценками и дополнительными достижениями для резюме, чем жизнью в моменте в одном из лучших университетов.

Его студенты выбирали факультеты и занятия для повышения шансов попасть на хорошую стажировку или работу. Многие из них привыкли жить так: прыгать с одного элитного места к другому, лишь бы удовлетворить ожидания родителей. И хотя я попал в ту же ловушку мышления, мое детство отличилось отсутствием давления, принимающими родителями и искренней любовью к школе. В старших классах я был лучшим учеником, но даже не задумывался о поступлении в престижные заведения. Я интересовался поступлением в Университет Коннектикута в родном штате. Ради чего? Чтобы регулярно получать пятидолларовые билеты на баскетбольные матчи.

После поступления меня включили в углубленную программу и прописали в общежитии с другими студентами. Тогда я не знал, но эти годы серьезно повлияли на мое будущее. Я был окружен людьми с безумной мотивацией и удивительными достижениями. Студенты с максимальным баллом по всем предметам, полными стипендиями и планами на ближайшие пять лет минимум. Я искренне удивлялся их тщательному подбору факультативных занятий, активному поиску лучших вакансий и возможностей попасть на дополнительные курсы. Тогда я просто хотел ходить на баскетбольные матчи.

Мы стали друзьями, и вскоре я захотел того же. Они воспитали во мне этику успеха, которая строилась вокруг стремления достигнуть максимум почестей в настоящем для лучшего будущего. Меня возмутила политика университета, когда куратор посоветовал заняться чем-то вместо инженерии, потому что «это слишком сложно». Почему никто не давил сильнее? Может, стоило выбрать другое место?

Я избежал тревогу и стресс, которые друзья несли на себе после многих лет погони за достижениями, и пребывал в ужасе от их работы до изнеможения.

До такого уровня я был не готов прыгать. Но мне хотелось быть с ними наравне, и я зациклился на том, как хакнуть систему.

В первом семестре я создал таблицу Excel с планом на следующие четыре года. Потом совместил ее с системой сайта RateMyProfessor.com, чтобы оптимизировать нагрузку. На втором году обучения я подал петиции о разрешении брать больше 18 предметов на семестр ради «гарантированных пятерок».

Мне нравилось находить лазейки. Курсы по инженерии и маркетингу были сложными, но проще самых тяжелых занятий. Иногда я посещал пары с неудобным расписанием ради профессоров, не зацикленных на оценках. Я стремился к впечатляющим достижениям, но избирательно, чтобы не перегореть слишком быстро. Казалось, я во всем разобрался.

Я стал достигатором, как студенты Йеля. Поверил, что образование – это выполнение домашней работы, получение оценок и сдача тестов. Я не воспринимал учебу как нечто большее и просто «играл в студента» без развития мышления.

Стратегическое консультирование

К концу третьего курса у меня был высокий средний балл, несколько стажировок и пара наград. На выпускном году я планировал осуществить свою главную амбицию – попасть в элитный мир стратегического консультирования.

Стратегическое консультирование зародилось в конце XIX века в США. Людей вроде Фредерика Тейлора, Артура Д. Литтла и Эдвина Буза называли «инженерами-консультантами», которые работали над повышением эффективности. Благодаря им в течение XX века компании по консультированию развивались и становились крупнее. К моменту моего выпуска сотни таких фирм работали по всему миру. Они помогали CEO решать серьезные проблемы. Предлагали молодым амбициозным людям пропустить подъем по карьерной лестнице и сразу после выпуска приступить к работе с интересными бизнес-кейсами.

Изначально компании нанимали выпускников элитных заведений, таких как Йель и Гарвард. Позже, когда индустрия консультирования разрослась, круг найма расширился, но работодатели оставались избирательны. Университет Коннектикута не попадал под поиск сотрудников. Я знал, что пробиться в эту индустрию будет трудно, но очень хотел попробовать.

Цель подарила мне миссию, что помогло игнорировать возрастающую тревогу по поводу перехода во «взрослый мир». У меня не было опыта для чего-то большего, чем просто выбрать направление.

Современный мир предлагает немыслимое количество путей. Это результат индустриального роста, который подарил людям больше возможностей развития. Тем не менее расширение вызвало определенные проблемы. С таким большим выбором возникает соблазн выбрать проверенный путь, чем изучать, чего мы действительно хотим.

Мой друг Ранжи Саимби ушел из юристов в разработчики. Он признался, что выбрал профессию юриста, потому как «все ступеньки развития понятны с самого начала». Карьера в законе делала его в глазах других «серьезным и интеллигентным человеком». Но чем дольше он оставался на этом пути, тем сильнее убеждался, что такое развитие подавляет его волю к жизни.

Еще одной причиной, привлекшей нас с Ранжи, был престиж. Он не очень конкретен, но должен привлечь к тебе внимание как к впечатляющему человеку. Пол Грэхэм, основатель инкубатора стартапов и ментор для тысяч молодых людей, считает это уловкой. В его понимании престиж – «мощный магнит, который против твоей воли меняет даже то, что раньше приносило тебе радость».

Ранжи и я попались на удочку привлекательных историй о престижных должностях в стратегическом консультировании и юриспруденции. Эти обещания слишком хороши, чтобы быть правдой для амбициозных молодых людей, которые хотели перенести академические успехи в реальную жизнь. Философ Алан Уотс убежден: «Потребность в безопасности и чувство небезопасности – одно и то же» и «Мы ищем безопасность в укреплении самих себя. Мы хотим эксклюзивную и особенную защиту». И это действительно то, что я искал.

На выпускном курсе жажда эксклюзивного престижа взяла верх, и я начал разрабатывать план преодоления границ «нетипичных соискателей».

В погоне за престижем

Я очень хотел стать своим. Как сказал К. С. Льюис в 1944: «…у каждого человека в определенные периоды жизни возникает желание попасть во внутренний круг важного для него социума и вместе с ним страх быть оставленным вне него».

Перед началом выпускного курса я составил список престижных консалтинговых компаний. Это был мой внутренний круг, куда я хотел попасть. В список также вошли инвестиционные банки, технологические стартапы и хедж-фонды. Я не придирался к типу работы, важен был ее престиж. Почти все свое время я проводил за поиском компаний, подготовкой писем и отправкой резюме. К сожалению, большинство моих попыток оказались неудачными. У меня были хорошие данные, но компании искали выпускников лучших заведений.

Из нескольких сотен компаний я прошел всего несколько собеседований. Это позволило заглянуть в тайный мир «внутреннего круга». Одно из собеседований привело меня в Северную Каролину, где я принял участие в «супердне» для инвестиционного банка. Супердень – это двухдневное испытание, которое включает в себя обеды, неформальные беседы с сотрудниками и другими интервьюируемыми и, наконец, несколько официальных собеседований на второй день.

После регистрации в отеле я отправился в бар неподалеку. Спустя 15 минут я обнаружил, что среди группы из 30–40 человек я один из немногих «нецелевых» соискателей. Я почувствовал себя незваным гостем. Некоторые кандидаты упомянули о своем плане «Б», когда они могли бы связаться со своими друзьями, уже работающими в компании. Я заинтриговал их тем, что попал на собеседование, но никто не видел во мне угрозу. Студенты из Университета Вирджинии, Дьюка и Корнелла, светились уверенностью, и теперь я понимаю: они уже были внутри круга. Все это лишь формальность, и единственное, о чем они беспокоились, – бейджик какой именно компании они будут носить.

На следующий день я прошел восемь получасовых собеседований. Но мы с интервьюерами заранее знали, каким будет результат. Через пару дней я получил только отказы, и к концу семестра каждая компания в моем списке была вычеркнута.

И все равно, даже после такого опыта, неловкий взгляд на внутренний круг меня мотивировал. Теперь я не только хотел попасть в эксклюзивный мир, но и сделать это с размахом, без чувства неуверенности в себе.

Хотя я не попал в круг «своих», я продолжал работать над запасным планом – работой в разработке программ для General Electric's (GE). На тот момент GE обладала хорошей репутацией в мире бизнеса. К тому же они не искали выпускников элитных школ и были заинтересованы в найме таких людей, как я – активных студентов обычных заведений.

На выпускном курсе я попал к ним на стажировку и получил возможность вернуться в качестве инженера после выпуска. Тем не менее летом, когда я впервые заразился идеей престижа, я узнал о Программе Менеджмента Финансов. Этот внутренний круг GE – первый шаг к успеху в компании. Хотя стажировка была в инженерии, я прошел несколько финансовых курсов, подал заявку на программу и убедил кураторов, что это – мой идеальный путь развития. После получения оффера я отменил все другие собеседования. GE не был идеальным внутренним кругом, к которому я стремился, но стал хорошим началом в сложившихся обстоятельствах.

Зачем кому-то разбираться с таким количеством вакансий? Простым ответом было бы то, что мне нравился процесс поиска работы. Более сложный и честный ответ – я попался на удочку достигаторства в обществе, где одна из лучших вещей, которые ты можешь сделать, это максимизировать свой потенциал. Все друзья строили грандиозные планы на жизнь после выпуска, и я хотел им соответствовать. Моя работа в GE восхищала окружающих, что мне очень нравилось. Я чувствовал себя особенным. Меня не волновало, что я никогда не работал в финансах и ни разу не посещал Огайо, где находилась компания. Из всех вариантов трудоустройства эта работа была лучшим вариантом чего-то престижного, к чему я тогда стремился.

После выпуска я отправился в двухдневную поездку в Огайо с кузеном Брайаном. Помню две вещи из поездки: песню Hey There, Delilah по радио каждые 40 минут и ужасное чувство тревоги. В первый раз в жизни мне нужно было обжиться где-то за пределами привычного окружения Коннектикута. Переезд в новый город для работы в крутой компании вроде GE будоражил, но внутри я чувствовал: это не то, чего я действительно хотел. Я притворялся, что был рад начать этот путь, но хотел большего.

Чувство, будто я не в своей тарелке, быстро переросло в желание сбежать. На момент моего трудоустройства GE исполнилось 100 лет, и возраст начал сказываться на процессах. Я не мог представить свою карьеру в этом месте даже на два года. Всем было безразлично. Мои коллеги работали за одними и теми же столами десятками лет и больше интересовались будущей пенсией, чем текущими проектами. Они признавались, что без выгоды от этой работы давно бы уволились.

Моя программа включала в себя шестимесячный процесс, и я еле продержался два месяца. Я решил уволиться во время поездки в Джексонвилл, Флорида, в свою вторую командировку. Позвонил другу Майку, который чуть позже должен был переехать в Бостон по работе. «Эй, Майк, если я вдруг перееду в Бостон в июне, может, съедемся?» Он обрадовался. Договорились. Бостон – место, где у меня было больше шансов попасть во внутренний круг более крупных компаний, еще и быть ближе к друзьям и семье.

В Джексонвилле я сделал вторую попытку. Подал резюме в большинство компаний, что отказали год назад. Удивительно, но я получил работу мечты. Да, именно так. Спустя месяц после переезда во Флориду я стал исследователем в McKinsey & Company, компании на вершине моего списка.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И я ощущал свое достижение совсем иначе, чем окружающие. Другие видели впечатляющую работу, умный карьерный ход. Я считал, что мне просто повезло после года выгорания, неуверенности в себе и жгучего желания сбежать.

Часть меня тайно ликовала после увольнения и переезда в новый город с крутой работой. Но эта часть проявилась бы только спустя несколько лет. Я попрощался с Флоридой и уехал, вдохновленный новым этапом. У меня появился второй шанс начать взрослую жизнь, теперь в настоящем внутреннем круге.

Внутренний круг

В McKinsey было крутое окружение энтузиастов, что сильно контрастировало с теми, кто работал от выходных до выходных. Я находился под управлением руководителей, которые заботились обо мне и подталкивали к развитию. Хотя поначалу я чувствовал себя аутсайдером, постепенно стал адаптироваться под правила и желания людей вокруг. В отличие от GE, где разговоры об интересах вне работы были табу, в McKinsey все открыто делились своими амбициями. Для многих коллег эта работа стала лишь короткой остановкой на пути к другим достижениям.

Я перенял такое мышление и поверил в концепцию карьеры, которую описал философ Эндрю Таггарт: «индивидуальная история прогресса каждого человека». С этой точки зрения моя карьера была не набором разных работ, а теорией пиковых точек, и падение с них ощущалось провалом. Мы с коллегами страдали от давления постоянных размышлений о путях потенциального карьерного роста.

Спустя год я решил, что хочу попасть в лучшую бизнес-школу. Идея возникла не из воздуха. Разговоры об этом часто возникали в столовой и у кулера. Друзья поступали в элитные бизнес-школы Гарварда и Стэнфорда, и я чувствовал, что обязан попасть туда же. Это уловка престижных карьерных путей. Вместо размышлений о том, чего ты хочешь, зацикливаешься на том, к чему тяготеет твое окружение.

Описывая мощь внутреннего круга, К. С. Льюис предупреждал: «Этот магнит будет затягивать вас все сильнее, если вы не примете меры по сопротивлению. Он изменит ваши главные жизненные принципы и будет делать это с вашего первого дня в профессии до момента, когда вы будете слишком стары для переживаний об этом». Он верил, что «любой другой образ жизни вне круга – результат долгого и осознанного труда».

Логичным шагом было бы уйти из McKinsey, несмотря на любовь к работе, ведь так поступали многие. К концу второго года меня приняли в экспертную программу в Технологическом Институте Массачусетса. Если бы мне тогда показали цитату Льюиса, пытаясь убедить в другом пути, я бы не поверил.

Мой путь был слишком привлекателен, и я не собирался сходить с него.

Экзистенциальное открытие

Философ Эндрю Таггарт верит, что кризисы приводят нас к экзистенциальным открытиям и заставляют задуматься над важными вопросами. Есть два пути к этому. Первый – «путь потери», когда важные вещи ускользают от нас: близкие, здоровье, работа. Второй – «путь вдохновения», когда мы сталкиваемся с удивлением и бесконечным вдохновением.

Впервые я испытал «путь потери» в 2010 году, за месяц до начала обучения в MIT. Я находился у родителей, когда нам позвонила моя сестра. Она была в гостях у дедушки, ее голос звучал взволнованно. Дедушке диагностировали рак поджелудочной железы. Много лет он страдал от проблем со здоровьем, но это был новый уровень. От новости ком встал в горле.

Мы поступили так, как обычно поступает каждый, столкнувшись с горькой реальностью: мы все отрицали. Было начало мая, бабушка с дедушкой собирались навестить нас летом. Новости были ужасными, но ни я, ни мама не считали их срочными. Мы думали, что дедушка доберется до Коннектикута.

У жизни были другие планы. Посреди недели ему стало намного хуже. К пятнице почти все родственники, «разбросанные» по стране, купили билеты в Аризону, чтобы его навестить. По пути к дедушке мы молча сидели в машине и думали только об одном: «Пожалуйста, будь жив».

Следующие несколько дней 25 человек чередовали дежурства у кровати. Помню, как стоял там, держал за руки своих близких и испытывал сильнейшую боль в жизни. Она сочилась через слезы.

Дедушка был для меня более чем особенным человеком. Когда мне было 13, он купил домик у озера в моем городке, и мы стали еще ближе с ним и бабушкой. Это место стало не просто вторым домом, а местом для сбора семьи. Двери всегда были открыты, с одним условием – всем нужно было угощаться стряпней дедушки.

Он не рассказывал о своем детстве, но по словам его братьев и сестер, после смерти их матери дедушку отправили жить к дяде на ферму. Примерно после четвертого класса он бросил школу, чтобы помогать по хозяйству. В его детстве не было любви и поддержки. Он решил справиться с этой болью, даря любовь и поддержку своим детям и внукам, и у него получилось превосходно. Все мы чувствовали, будто выиграли в семейную лотерею благодаря дедушке и его миру любви, смеха и возможностей.

В домике в Аризоне я пытался смириться с приближающейся потерей одного из важнейших людей в моей жизни. Дни наполнились слезами и переполняющими чувствами, но их скрашивала красота смысла, который подарил нам дедушка. Результат его трудов был на наших глазах. Он преуспел в создании мира лучшего, чем тот, в котором он вырос. Тогда я понял, что самое важное в жизни – это любовь, семья и люди.

Несмотря на понимание, мне было трудно находиться в моменте перед его уходом. Я не мог перестать думать о работе. Что, если я нужен коллегам? Чтобы справиться с тревогой, я поехал в местное кафе проверить почту. Все было в порядке. Коллега ответил: «О чем ты говоришь?! Быстро возвращайся к семье, мы тебя прикроем!» Я улыбнулся и больше к ноутбуку не прикасался.

На пути из кафе я ужасно злился на себя. Почему я волновался о том, что было не важно в тот момент? Меня оглушила тишина, когда я переступил порог дома. Дедушка доживал последние минуты. Неужели я чуть не пропустил этот момент из-за глупых писем? Я взялся за руки с семьей, помолился и на несколько дней оставил все неважные переживания.

Этот опыт привел меня к «пути потери», открыл вопросы, которые я игнорировал, пока был зациклен на работе.

Зачем я жил? Чего я действительно хотел? Что бы я хотел увидеть, оглядываясь на свою жизнь в свои последние минуты?

Сложные вопросы, но я был готов в них разобраться.

Бизнес-школа

Я поступил в бизнес-школу через месяц после потери дедушки. Новое образование мотивировало, но уход близкого человека сильно омрачил мою жизнь. Весь период обучения я размышлял, и люди, отношения казались важнее всего. Книги, песни и фильмы доводили до слез, и я интересовался всем больше, чем когда-либо.

Я менял свою жизнь. Фокусировался на дружбе, отношениях и обучении вместо карьеры. Приоритетом стали занятия, и оценки потеряли значение. В первом семестре один из курсов был бесполезной бумажной волокитой. Я решил отказаться от работы над ним и получить твердую тройку – первую в жизни.

Большинство курсов я все равно прошел, но спустя три года карьеры я наконец поставил свою жизнь на первое место. Среди воспоминаний о бизнес-школе – разговоры с друзьями в пабе, праздники, вечеринки, хоккей, баскетбол, экскурсии по миру и мое выступление с ирландским степом перед толпой. В классе мой друг Кертис признался, что я стал его примером человека, «живущего на полную». Это было неожиданно и приятно услышать. В первый раз я заметил, что уже живу по принципам, которые вырабатывал после смерти дедушки. И сосредоточился на более важных воспоминаниях, чем на хороших оценках.

К сожалению, на обучение я отправился «в долг». Я потратил все свои сбережения и взял в кредит 70 000$ с уверенностью, что продолжу учиться.

У McKinsey была программа, по которой компания оплачивала обучение при готовности вернуться на работу минимум на два года. Я был уверен, что не хочу возвращаться в консалтинг, и отказался от предложения. Но к концу второго года обучения другой план не появился. Я подал резюме во все другие компании, куда подавался в колледже.

Компании были в замешательстве. McKinsey считалась ведущей фирмой, так почему же я обращался к их конкурентам? Моих объяснений было недостаточно, и все крупные фирмы отказали мне. Затем и сама McKinsey не захотела принять обратно. Я слишком небрежно отнесся к процессу и предполагал, что они примут меня. Так наивно с моей стороны. Я шел по Чарльз-стрит в Бостоне, когда мне позвонили. Это было неловко. Я чувствовал себя неудачником. Возможно, я единственный человек, которому отказали до работы в компании и после работы в ней. Я откатился на несколько лет назад в попытке пробиться во внутренний круг.

Теперь очевидно, что я не горел этим путем так, как мои однокурсники. Пока я ставил жизнь на первое место, они готовились к собеседованиям.

Моя карьерная идентичность пошла трещинами, но я их не замечал и не задумывался об ином жизненном пути.

Спустя месяцы после того, как однокурсников приняли на работу, мне прислала оффер небольшая консалтинговая компания в Бостоне. Это была хорошая возможность, но из-за нее я проигнорировал трещины. Я уже избавился от представления о себе как о Поле-успешном-человеке, но все еще держался за мир успеха.

Кризис здоровья

Самым интересным в компании, куда я попал, стали наемные консультанты, которых мы приглашали для поддержания проектов. У каждого из них была уникальная история и образ мышления. Кто-то работал три дня в неделю, другие полгода, а затем брали шесть месяцев отгула для путешествий. Одни работали в других проектах, другие проводили время с семьей. Я был заинтригован первым контактом с кем-то, кто занят чем-то кроме работы.

Думаю, я бы пришел к такому образу жизни быстрее, если бы не провел львиную долю 18 месяцев в компании в борьбе за здоровье. В первые недели работы я заработал простуду, которая никак не хотела уходить. Постоянный озноб преследовал меня, а спустя пару месяцев появился туман в голове и хроническая боль по всему телу. Жизнь помутнела. Я с трудом добирался до работы и обратно, а оставшуюся часть дня проводил в походах по докторам. Пытался выяснить, что со мной не так.

Я разработал стратегии, как справляться с утомлением и болью, и смог спать по 10–12 часов в день. Даже в таком состоянии я делал по работе все, что мог. Спустя пять месяцев проблем мне позвонили, как я думал, с хорошими новостями. Тесты подтвердили болезнь Лайма, и доктор предложила лечение, которое, по ее словам, должно было помочь.

Я начал курс лекарств, и стало только хуже. Доктора сказали, что это реакция Яриша-Герксгеймера. Она возникает при смерти бактерий. Восемь часов в офисном здании, в попытках сделать грандиозную презентацию, я провел в холодном поту, стиснув зубы от боли. Я хотел как можно скорее оказаться в своем номере отеля.

Комната была впечатляющей для 80-х, но в 2012 она выглядела странной. Посреди спальни стояло дурацкое джакузи. Я забрался в него погреться в окружении гадких коричневых обоев и ощутил беспомощность.

Я продержался неделю и позвонил Питеру, главе офиса, чтобы обо всем рассказать. Он вошел в мое положение, и когда я запросил неделю отгула, он предложил оплатить месяц. Я не хотел подводить его и клиента, но он убедил, что это не так важно. На тот момент у фирмы был непростой период, и Питер рискнул своей работой, приостанавливая проект клиента. Этот лидерский поступок очень вдохновил меня.

Лучше не стало. Месяц превратился в несколько, и я перешел на неоплачиваемый отгул. Лечение перестало помогать. Врачи были в недоумении, а я выл от отчаяния. Почему я? Когда этот кошмар закончится?

Чтобы справиться с этими вопросами, я писал. Я вел блог уже несколько лет, но впервые писательство стало необходимостью, а не хобби. Я был типичным парнем, подавляющим свои чувства. Писать о них в интернете оказалось проще, чем рассказывать вживую. Я создал блог под названием «Лайм – отстой», чтобы делиться своим прогрессом с друзьями и семьей. Со временем блог стал неотъемлемой частью моей надежды. Было нелегко, и пост ниже показывает, как я ждал хороших новостей:

«8 января 2013 г. – Есть несколько постов, которые я не выкладывал в последние месяцы. Считал их слишком депрессивными или эмоциональными. Я решил все же поделиться, ведь добавил позитивный финал. Как минимум у вас появится инсайт того, через что проходят больные. Многие проблемы, с которыми я борюсь, иррациональны и не возникли бы, будь я здоров. Но с каждым днем я учусь все лучше с ними справляться. Надеюсь, это поможет остальным в трудные минуты.

Для меня эти посты – хороший способ выговориться и разобраться в своих мыслях. Я позитивный человек и настроен на лучшее, но каждый новый день очень непрост. Не могу даже описать панику, что накатывает в моменты сомнений и страха, но это часть пути. Когда я выхожу на прогулку, я осознаю, как много хорошего есть на свете, какой я везунчик и что не так уж все плохо. Я ценю поддержку друзей и семьи, когда становится совсем гадко. Мне очень нужна ваша помощь, чтобы пройти через это».

Я сохранил оптимизм и надежду, заставляя себя печатать эти строки. Это самое трудное в болезни. Не как после расставания, когда тебе говорят, что все пройдет, и ты знаешь – так и будет. Когда ты болен, то вынужден верить, что все встанет на места, даже если тело убеждает тебя в обратном.

Мое «встанет не места» подразумевало новую карьеру. Я хотел вновь вернуться к работе, встречаться с друзьями, заниматься любимыми делами и притворяться, что ничего плохого не было. Я поделился этим желанием с другом Джорданом за пиццей: «Потерпи, пока я выздоровею. Ты узнаешь, какой я на самом деле классный». Его ответ шокировал: «Пол, не дури. Я знаю тебя с момента, как ты заболел, и ты уже офигенный». Я пытался переубедить его, но не вышло.

Правда в том, что опыт болезни менял изнутри. Сострадание Джордана помогло отказаться от привязки к образу себя как «больного и сломанного» и вернуться к наслаждению жизнью.

С новым доктором я нашел новое лечение, и стало лучше. Я вернулся на работу на полставки и иногда даже полноценно. Но я стал другим человеком. Пока я болел, я размышлял: «Что подумают люди, если я больше никогда не смогу работать?» И удивился ответу. Мне все равно. Я буду в порядке. Так много в моей идентичности было завязано на достижениях. Круглые пятерки. Внутренний круг. McKinsey. В болезни я был готов обменять свой успех на простое ощущение «в порядке».

Когда выздоравливал, я открыл новую жизненную энергию. Профессоры Ричард Тедеши и Лоуренс Калхун предположили, что люди, столкнувшиеся с кризисом, часто испытывают «посттравматический рост». Это означает, что они «начинают ценить жизнь, серьезные и глубокие отношения, меняют приоритеты и переходят на более духовный уровень существования».

Именно этот переход я испытал за последние несколько лет. Спустя множество неожиданных поворотов я начал продвигаться к неизведанному пути.

2. Работа, работа, работа

Пока мне не пришлось взять перерыв по состоянию здоровья, работа имела для меня жизненно важное значение. Как и многие, я был уверен, что буду работать большую часть своей жизни. Болезнь показала хрупкость этого убеждения. Я увидел, что порядок жизни не так-то прост.

Новая рабочая перспектива привела к глубоким размышлениями и новым вопросам. Они-то и увели меня с выбранного пути и привели к написанию этой книги. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно сделать шаг назад.

Если мы хотим переосмыслить нашу жизнь и работу, необходимо понять, откуда взялись наши нынешние убеждения.

Откуда взялись убеждения о работе?

Немецкий историк Макс Вебер обнаружил, что «дух капитализма» тяжело приживался в обществе с традиционными взглядами на работу. По его определению, рабочий традиционализм – это когда люди работают до тех пор, пока не достигают определенного уровня жизни, а затем перестают работать.

В путешествиях я обнаружил, что многие общества живут по этому принципу. В Мексике я как-то услышал обрывок разговора: «Нельзя переплачивать работникам, они же перестанут работать!» Идея, что люди могут внезапно прекратить работать, кажется немыслимой для многих. Но тот человек, вероятно, вырос в культуре, где работа на протяжении почти всей взрослой жизни является нормой.

Разница между работой для удовлетворения своих потребностей и удовлетворения ожиданий вызывает вопрос: когда произошел этот сдвиг и почему он не был повсеместным?

В Древней Греции, во времена Аристотеля, работа считалась необходимым злом. Философы того времени считали главной целью жизни эудамонию – в переводе «счастье» или «благополучие». Аристотель писал: «Чем больше трудностей, тем больше счастья в жизни». Созерцать свое место во вселенной было важнее зарабатывания на жизнь, что Аристотель считал «противоестественным человеческой природе… и самым бесполезным по отношению к чему-либо еще».

На протяжении следующих 1500 лет работа воспринималась скептически или ее считали способом удовлетворить базовые потребности. Католическая церковь поддерживала негативное восприятие труда. В Книге Бытия, первой книге Ветхого Завета, работа упоминается как наказание Богом Адама за вкушение плода с Дерева Жизни: «только через адский труд» Адам сможет поедать фрукты и «только с седьмым потом продолжит питаться до того, как вернется к истокам своим в земле». Позже, в Новом Завете, Святой Павел предупреждает: «Тот, кто не работает, не ест». О тех, кто отказывается следовать его словам, он заявляет: «Не прислушивайтесь к ним, ибо их постигнет стыд».

Урок прост: работа – это обязанность. И все же в довольно ограниченном смысле. В XIII веке католический священник Томас Аквинский рассуждал: «Работа необходима только для функционирования индивида и общества». Люди должны работать, чтобы удовлетворить потребности наших семей и сообществ.

В 1500-е Мартин Лютер и Джон Кальвин расширили это понимание во время протестантской Реформации. Они были разочарованы религиозными лидерами и критиковали их за жизнь в монастырях. Макс Вебер объяснил этот сдвиг сменой отношения к Богу: «Истинная вера в Бога проверяется не монастырским аскетизмом, а активной позицией в обществе». Лютер и Кальвин хотели подорвать авторитет католической церкви и развить личные отношения каждого человека с Богом.

Лютер критиковал систему индульгенций, где люди платили за отпущение грехов, и верил: каждый должен иметь личные взаимоотношения с Богом. Кальвин поддержал Лютера в развитии культа личной свободы. Он утверждал, что каждому предназначена особая миссия, и работа должна быть связана с ней, чтобы определить отношения с Богом.

В 1940-х годах философ Эрих Фромм описал трансформацию так: «В северноевропейских странах, начиная с XVI века, появилась обсессия вокруг феномена работы, ведь ранее у общества было гораздо меньше свободы в этом вопросе». После реформации люди стали воспринимать труд иначе: вместо следования католической церкви они сосредоточились на поиске личного призвания. Но вместе с большей свободой и самоотдачей пришли тревога и неуверенность – достаточно ли усилий прикладывается для достижения высшей цели? Церковь задавала границы добра и зла, но для многих эти рамки перестали существовать.

За последние 500 лет свобода вызвала в обществе колебания, но католические и протестантские концепции по-прежнему процветают. Когда предприниматель Гари Вайнерчук в своей книге «Сокрушая все» призывает «просыпаться раньше всех и работать до заката», он связывает работу со смыслом жизни. Опра Уинфри также развивает концепцию Кальвина, утверждая, что у каждого есть свое призвание. Для нее «лучший способ преуспеть – это обнаружить, чем на самом деле горишь, что любишь, и найти способ предложить это людям, упорно работать и позволить энергии вселенной вести тебя по верному пути».

Протестантские и католические взгляды на работу существенно повлияли на мировое восприятие трудовой этики, но они давно отделились от своих исторических корней. Исследователи религии отмечают, что протестантская трудовая этика больше похожа на слепую зависимость от работы. Она связана с экономностью, самодисциплиной и покорностью. И хотя некоторые люди ищут в религии жизненную мудрость, они сталкиваются с ее размытыми и нечеткими версиями.

Энн Хелен Петерсон в своем эссе «Как миллениалы стали поколением выгорания» выражает недоумение по поводу современной трудовой культуры: «Мне внушали, что я должна работать все свое время. Почему это убеждение укоренилось? Потому что все с самого детства намеренно и неосознанно подталкивало к этому».

Я могу понять Петерсон. С детства меня учили, что работа – важнейший аспект жизни, но я никогда не задумывался, почему это так. Взрослые постоянно говорили о работе и спрашивали, кем я хочу стать. В школе заставляли хорошо учиться, чтобы в будущем занять престижную должность. Карьера была представлена как самое важное в жизни. Лишь позже я понял, что это ненормальный взгляд на работу.

Это была аномалия!

Образованные и трудолюбивые продолжают делать то, что им велено, но более не получают того, что заслуживают.

Сэт Годин

Современная версия пути по умолчанию появилась после Второй мировой, в период беспрецедентного экономического роста. Этот подъем обеспечил стабильные рабочие места с высоким доходом, выгодными предложениями и карьерными возможностями, подарив среднему классу новый уровень благополучия и комфорта. Профессор Радж Четти обнаружил, что 9 из 10 людей, родившихся после Второй мировой, жили в лучших экономических условиях, чем их родители. Со временем люди стали ожидать постоянного улучшения своей жизни. Джон Стейнбек в своей книге America and Americans в 1966 году подметил это настроение:

«Более недопустимо, чтобы ребенок жил в тех же условиях, в каких жили его родители; он должен быть лучше, жить лучше, знать больше, одеваться богаче и, если возможно, работать по другой профессии, чем его отец. Эта мечта уже стала национальной».

К моменту моего выпуска в 2007 году идея, что жизнь должна строиться вокруг стабильной корпоративной работы, уже стала общепринятой. И все забыли, что всего 100 лет назад большинство людей трудилось на фермах.

Питер Тиль, представитель поколения, родившийся после поколения бэби-бумеров, размышляет об этой ментальности в своей книге Zero to One: «Тем, кто жил в благополучные времена, трудно представить, что такие карьеры могут не подойти их детям».

Менеджер активов и писатель-миллениал Джим О'Шоннесси считает главной ошибкой его поколения предположение, что пути, которые работали в прошлом, будут эффективны всегда:

«Это была ошибка моего поколения и наших родителей. Мы решили, что период с 1946 по 1980 годы стал новой нормой. Но это не так! Идея, что можно проработать всю жизнь на одной работе, вырастить семью с двумя детьми и прикупить золотые часы, – это была аномалия».

В то время было ошибкой отклоняться от стандартного пути, как отмечает Тиль: «Если ты был рожден с 1945 по 1955 год, все вокруг тебя улучшалось в течение 18 лет, и это не было твоей заслугой».

Спустя десятилетия после эпохи я выпустился и решил, что лучшим путем к успешной жизни будет стабильная карьера в большой компании. Теперь я понимаю, что это было лишь отголоском того времени. Пути, которые привели людей к успеху в прошлом, были результатом уникальных экономических и исторических обстоятельств, но теперь их больше не существует.

Компания, в которой мой отец проработал 41 год, подтверждает это. Первые 20 лет его карьеры продажи росли на 14 % ежегодно, а в следующие 21 год упали до скромных 4 %. Отец пришел в растущую, развивающуюся компанию, а ушел из большой и застойной фирмы.

К 30 годам я начал подозревать: я что-то упускаю. Как и почти все, кого знаю, я был холост, снимал квартиру и жил далеко от родного города. Те, кто завели семьи, рвали на себе волосы от расходов на детские сады, страховку и домработников. Мы ворвались во взрослую жизнь с уверенностью, что сможем повторить образ жизни родителей, но столкнулись с более сложной реальностью.

В начале карьеры я этого не осознавал. Более того, меня увлекла идея, что работа – это не просто средство для существования, а сама жизнь.

Ловушка значимой работы

Мое поколение пришло на рабочие места с высокими ожиданиями. Мы не хотели, чтобы работа была обузой – она должна была быть осмысленной и интересной. Мы стремились к новому пониманию «призвания», о котором говорила Опра.

Эта идея обрела популярность в конце 90-х. В исследовании Jobs, Careers, and Callings людей спрашивали, как они воспринимают свою работу: как долг, карьеру или призвание. Те, кто выбрали призвание, считали его неотделимым от жизни и работали не ради денег или карьерного роста, а для личного удовлетворения. Исследователи предположили, что, если человек найдет свое призвание, это улучшит его жизнь, здоровье и удовлетворенность работой.

Хотя Кальвин утверждал, что призвание предначертано свыше, Эми Вжесневски, автор исследования, предложила иной путь к удовлетворению: либо найти работу получше, либо изменить отношение к работе в целом. Эта идея нашла отклик у многих, включая меня, и вдохновила на поиск новых смыслов.

Когда я только начал работать в GE, компания в ответ на жалобы молодых сотрудников провела ребрендинг и создала внутренние социальные сети. Это было частью попытки представить себя как «крутую» компанию, привлекающую молодых специалистов. Они хотели конкурировать с Google.

Помню, как завидовал предложениям Google для выпускников:

«В Google вы можете постирать белье, получить бесплатный бензин и мойку автомобиля; заняться спортом в зале, посещать занятия с тренером, получить массаж; учить мандаринский, японский, испанский и французский языки; попросить персонального консьержа забронировать для вас столик в ресторане. Также мы предоставляем услуги парикмахеров. Хотите купить машину? Компания даст вам 5000$ на ее покупку».

Google был на верхушке списка моих мечт. Они выделялись на фоне остальных тем, что обещали: работа может быть веселой. Мое понимание здоровых отношений с работой заключалось в балансе «работа-дом», который был популярен в нулевых. Хотя этот концепт еще существует, он кажется устаревшим.

В 2010-х работа должна была быть значимой. Молодые люди хотели работать со страстью к делу, со смыслом и интересом. К 2019 году 78 % людей при выборе работы обращали внимание не только на зарплату и льготы, но и на ответственность руководителей за ментальное и физическое здоровье сотрудников.

Компании стремятся соответствовать растущим ожиданиям, это легко проследить по их карьерным страничкам. В 2021 году я создал список слоганов более сотни компаний.

• Facebook: «Самая осмысленная работа в твоей жизни»

• McKinsey: «Выбери карьеру по призванию»

• Ropes & Gray: «Напиши свою историю»

• Phillip Morris: «Измени мир»

• Comcast: «Построй будущее с нами»

• Microsoft: «Делай, что любишь»

• Sears: «Трансформируй свою карьеру»

• Citibank: «Открой свое следующее приключение»

В 2008 году обещание Google сделать работу веселой было уникальным. Сейчас все компании хотят быть как Google. Теперь целое поколение верит, что работа должна быть не только самым интересным занятием в их жизни, но и удовлетворять все потребности.

Исследование профессоров Бэйли и Мэдден от университета Сассекса ставит под сомнение такие ожидания. В исследовании участвовали 135 сотрудников разных профессий, которые делились самыми важными моментами в своей карьере. Результаты показали, что наиболее значимые моменты были не радостными, а связанными с дискомфортом или даже болезненными переживаниями.

Хотя я стремился к веселью и радости всю свою карьеру, оглядываясь на самые значимые моменты, я вижу преодоление трудностей или завершение проектов, которые казались мне непосильными.

Это сильно разнится с тем, что обещают компании, и тем более с тем, чего ожидает от работы новое поколение.

Общество зарплаты

Социолог Андре Горц посвятил вторую половину XX века изучению роли работы в обществе. Он утверждал, что большинство стран достигли такого уровня развития, при котором основным способом стать полноценным членом общества стала формальная работа. Горц называл такой социум «обществом зарплаты», где главным принципом было: «Неважно, кем ты работаешь, главное, что у тебя вообще есть работа».

Примером такого мышления может служить отношение к родителям, которые решают уйти в декрет и остаться дома. Их выбор зачастую описывают как «решение побыть дома», что отражает упрощенное восприятие и формирует убеждения, как надо жить и работать. Многие люди удивляются, что в США, одном из крупнейших «обществ зарплаты», только 40 % из 106 миллионов трудоспособных граждан работают более 35 часов в неделю.

До окончания Второй мировой войны работа не была центральным элементом хорошей жизни. Однако в 1946 году США приняли Закон о полной занятости, который заложил основу для оценки политической активности через призму создания рабочих мест. С тех пор политические лидеры делают все возможное, чтобы защитить или создать новые вакансии. Яркий пример – признание Барака Обамы, почему он не стал продвигать реформу здравоохранения:

«Каждый, кто поддерживает индивидуальную плату за страховку, говорит: „Посмотрите, сколько мы сэкономим на страховке и бумажной волоките“. Но ведь это работа одного, двух, трех миллионов людей, работающих в Blue Cross Blue Shield или Kaiser и в других местах. Как мы с ними поступим? Что им предложим?»

Вне зависимости от того, помогла страховка или нет, принятое решение доказывает, что в США правительство стремится сохранить рабочие места, даже если есть риск их потери.

Для большинства лучше иметь хоть какую-то работу, чем быть безработным, и это подтверждается многочисленными исследованиями. Ученые из Университета Стирлинга выяснили, что безработные люди становятся менее дружелюбными, трудолюбивыми и закрываются от нового опыта. Другое исследование показало, что, хотя у безработных мужчин больше свободного времени, они менее энергичны и инициативны, чем трудоустроенные мужчины.

На первый взгляд кажется, что работа – это хорошо. Но этот вывод ставится под сомнение изменениями в том, как люди работают. В 2016 экономисты Лоуренс Кац и Алан Крюгер обратили внимание на группу из 30 миллионов так называемых «альтернативных» работников в США и выяснили, что именно они создали более десяти миллионов новых рабочих мест с 2005 по 2015 год.

Компания McKinsey & Company выявила аналогичную тенденцию в Европе. Они подсчитали, что более 100 миллионов человек в США и Европе считаются нетрадиционными работниками. McKinsey сравнили их с «традиционными» сотрудниками и обнаружили, что первые более удовлетворены своей работой, зарплатой, независимостью, гибкостью графика, креативом и даже признанием. И хотя группа довольна большая, у нее нет единого голоса, и люди часто удивляются тому, что альтернативные сотрудники довольно счастливы.

Помимо игнорирования новых видов работы, мы также не замечаем огромного количества потраченной впустую энергии. Это проблема для многих должностей. В своей книге «Бредовая работа» Дэвид Гребер делится подробными историями людей, которые считают свою работу бессмысленной. Тем не менее, если человек вдруг оказывается на такой работе, он редко признается в этом окружающим.

Впервые я столкнулся с этим, будучи интерном в крупной корпорации на первом курсе колледжа. Спустя пару недель после начала стажировки вице-президент предложил мне особенный проект: провести несколько недель, разбирая коробки с документами. По слухам, в одной из коробок могли быть документы об оказании услуг Амелии Эрхарт. Поначалу казалось крутым работать с одним из лидеров компании, но восторг быстро испарился, когда я несколько дней подряд перебирал бумаги.

Когда я пытался выговориться о том, сколько времени я потерял на этом задании, люди быстро обесценивали мои слова: «Ну, может, работа так себе, зато будет что в резюме записать!», или «Все работают, а чего ты хотел?», или «Скажи спасибо, что тебе вообще заплатили». Никто не хотел задаться вопросом: почему так много взрослых тратят время на совершенно бессмысленные дела?

На второй стажировке в этой же компании, но в другом отделе, я сидел рядом с мужчиной лет пятидесяти. Он проводил по пять-шесть часов в день, читая сплетни о знаменитостях в интернете. Другой стажер приносил с собой подушку и спал в укромном уголке. Я надеялся использовать свои знания в математике и физике, но вместо этого провел лето, заполняя таблицы в Excel.

Мысль о том, что остаток жизни придется провести за такой бессмысленной работой, ужасала и мотивировала искать варианты получше. Это привело к попытке пробиться в стратегическое консультирование, где я надеялся проводить меньше времени за выполнением задач, которые совсем не интересовали.

Однако даже в McKinsey отношение к работе имело свою специфику. Хотя работа там была гораздо интереснее, казалось, что все постоянно ищут что-то лучше. В первую неделю работы менеджер сказал, что от меня ожидают 40–50 часов работы в неделю. Коллеги оставались в офисе по 50–60 часов и больше.

Коллеги смеялись, когда я уходил в 5:30. «Полу нормально, он не как мы», – говорили они. Я думал, что просто работаю эффективнее и не переживал. Но на самом деле я просто не поддавался менталитету «общества зарплаты» и не хотел делать работу центром своей жизни.

Но вскоре что-то должно было измениться.