Kitabı oxu: «Франкизм в Испании. Истребление несогласных»

Посвящается Габриэль

The Spanish Holocaust © 2016, Paul Preston

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2026

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2026

© Серия «Современная история массового насилия», 2026

Пролог

Во время Гражданской войны в Испании около 200 000 мужчин и женщин погибли не на полях сражений, они были либо убиты безо всякого суда и следствия, либо казнены по несправедливому приговору после ненадлежащего судебного разбирательства. Это был результат военного переворота против Второй республики¹ (примечания см. в конце книги. – Примеч. ред.), случившегося 17–18 июля 1936 года. Примерно столько же людей погибли во время боестолкновений. Не поддающееся учету число мужчин, женщин и детей погибли в результате бомбардировок и массовой эмиграции, последовавшей за оккупацией территории военными силами Франко. После окончательной победы мятежников в конце марта 1939 года по всей Испании были казнены около 20 000 республиканцев. Еще больше людей умерли от болезней и недоедания в антисанитарных условиях переполненных тюрем и концентрационных лагерей. Другие погибли в условиях рабского труда в рабочих батальонах. Более 500 000 беженцев были вынуждены покинуть страну, и многим из них предстояло умереть от болезней во французских лагерях. Несколько тысяч человек были до смерти замучены в нацистских концлагерях. Цель этой книги – показать, насколько это возможно, что и почему происходило с гражданским населением Испании в тот период. Все произошедшее составляет то, что, по моему мнению, можно с полным основанием назвать испанским холокостом.

Я долго думал над использованием слова «холокост» в названии этой книги. Я испытываю глубокую скорбь и возмущение по поводу целенаправленной попытки нацистов уничтожить европейское еврейство. Я также испытываю глубокую скорбь и возмущение по поводу меньших, но не менее масштабных страданий, выпавших на долю испанского народа во время Гражданской войны 1936–1939 годов и в течение нескольких лет после нее. Мне не удалось подобрать слово, которое более точно отражало бы эти события, чем «холокост». Более того, на мой выбор повлиял тот факт, что те, кто оправдывал истребление невинных испанцев, использовали антисемитскую риторику и часто утверждали, что их нужно было уничтожить, потому что они служили орудием «еврейско-большевистско-масонского» заговора. Тем не менее я использую слово «холокост» не для того, чтобы приравнять то, что произошло в Испании, к тому, что происходило в остальной части континентальной Европы под немецкой оккупацией, а для того, чтобы предложить рассмотреть это в широком сравнительном контексте. Таким образом мы надеемся выявить параллели и связи, которые помогут лучше понять случившееся в Испании во время Гражданской войны и после нее.

По сей день генерал Франко и его режим имеют довольно приличную репутацию в прессе. Это объясняется рядом устойчивых мифов о преимуществах его правления. Наряду с тщательно выстроенной теорией о том, что он был вдохновителем экономического «чуда» в Испании в 1960-х годах и героически спас свою страну от Второй мировой войны, существует множество фальсификаций об истоках его режима. Они базируются на первоначальной лжи о необходимости Гражданской войны для спасения Испании от захвата коммунистами. Успех этой фальсификации привел к тому, что в большинстве работ, посвященных Гражданской войне в Испании, последняя изображалась как противостояние двух более или менее равных сторон. Проблема же невинных жертв среди мирного населения подводится под эту концепцию и тем самым «нормализуется». Более того, антикоммунизм, нежелание верить в то, что офицеры и джентльмены могут быть причастны к преднамеренному массовому убийству мирных граждан, и неприятие антиклерикального насилия в какой-то мере объясняют серьезный пробел в историографии этой войны.

В литературе, посвященной данному конфликту и его последствиям, относительно мало внимания уделяется тому, в какой степени военные действия мятежников были построены на предварительном плане систематических массовых убийств и последующем режиме государственного террора. То же самое можно сказать и о том, что цепная реакция, подпитывавшая ответные массовые убийства в зоне, контролируемой лоялистами»², была запущена, как только планы военных мятежников начали претворяться в жизнь с ночи 17 июля 1936 года. Коллективный террор в обоих тылах, развязанный жестокими преступниками против невинных граждан, оправдывает использование в данном контексте слова «холокост» не только из-за его масштабов, но и потому, что в испанском случае, как и в случае Германии и России, следует ссылаться на его признаки систематического истребления населения.

Были проведены две тыловые репрессии – в зонах контроля республиканцев и мятежников. Несмотря на то что количественно и качественно они сильно отличались друг от друга, каждая из них унесла жизни десятков тысяч людей, большинство из которых не были виновны ни в каких-либо правонарушениях, ни даже в политическом активизме. Лидеры восстания, генералы Мола, Франко и Кейпо де Льяно, рассматривали испанский пролетариат так же, как и марокканский, – как низшую расу, которую необходимо подчинить внезапным, бескомпромиссным насилием. Поэтому они развязали в Испании образцовый террор, отработанный ими в Северной Африке, задействовав Испанский иностранный легион и марокканских наемников колониальных войск – «Регуларес»³.

Их одобрение вопиющей жестокости своих людей отражено в военном дневнике Франко за 1922 год, где с любовью описываются разрушенные марокканские деревни и их обезглавленные защитники. Он с удовольствием рассказывает о том, как его подросток-горнист отрезал ухо пленному⁴. Франко сам командовал 12 легионерами во время рейда, из которого они вернулись с трофеями в виде окровавленных голов 12 представителей племени⁵. Обезглавливание пленных и нанесение им увечий было обычным делом. Когда генерал Мигель Примо де Ривера посетил Марокко в 1926 году, целый батальон Легиона ожидал инспекции с головами, насаженными на штыки⁶. Во время Гражданской войны террор Африканской армии аналогичным образом применялся на материковой части Испании как инструмент хладнокровно задуманного проекта по укреплению будущего авторитарного режима.

Репрессии, проводившиеся военными мятежниками, были тщательно спланированной операцией по уничтожению, по словам руководителя переворота Эмилио Молы, «тех, кто думает не так, как мы, без угрызений совести и колебаний»⁷. Репрессии в зоне контроля республиканцев, напротив, характеризовались горячностью и реактивностью. Вначале это была спонтанная оборонительная реакция на восстание, которую впоследствии обострили привезенные беженцами новости о зверствах военных и бомбардировки мятежников. Трудно представить, как насилие в республиканской зоне могло бы произойти без военного переворота, фактически снявшего все ограничения, принятые в цивилизованном обществе. Разрушение структур правопорядка в результате переворота привело к взрыву как слепой тысячелетней мести (накопленной обиды за угнетение на протяжении веков), так и безрассудной преступности тех, кого выпустили из тюрьмы, или тех, кто никогда ранее не осмеливался дать волю своим инстинктам. Кроме того, как и в любой войне, существовала реальная военная необходимость борьбы с врагом изнутри.

Нет сомнений в том, что по мере развития Гражданской войны враждебность противников нарастала, подпитываемая негодованием и желанием отомстить, когда до них доходила информация о творившемся на другой стороне. Тем не менее также очевидно, что с первых же минут в воздухе витала ненависть, которая выплеснулась в североафриканском форпосте Сеуты ночью 17 июля 1936 года или в республиканских казармах Куартель-де-ла-Монтанья в Мадриде 19 июля. В первой части данной книги рассказывается о том, как разжигалась эта вражда. Поляризация стала следствием решимости правых блокировать реформаторские устремления демократического режима Второй республики, установленного в апреле 1931 года. Противодействие реформам привело к еще более радикальной реакции левых. В то же время были разработаны правые теологические и расовые теории, оправдывавшие вмешательство военных и уничтожение левых.

В случае военных мятежников в их планировании и подготовке центральное место занимала программа террора и истребления. Учитывая численное превосходство городских и сельских рабочих классов, они считали, что мгновенное развязывание террора будет иметь решающее значение для их победы. При помощи сил, ожесточенных колониальными войнами в Африке, и поддержке местных землевладельцев этот процесс контролировался на юге генералом Кейпо де Льяно. В значительно отличающихся друг от друга Наварре, Галисии, Старой Кастилии и Леоне – глубоко консервативных районах, где военный переворот почти сразу же увенчался успехом, а сопротивление левых было минимальным, – применение террора под руководством генерала Молы было непропорционально жестоким.

Цели мятежников по истреблению несогласных, если не их военный потенциал, нашли отклик в крайне левых кругах, в частности в анархистском движении, в риторике о необходимости «очищения» коррумпированного общества. В районах, подконтрольных республиканцам, скрытая ненависть, проистекавшая из нищеты, голода и эксплуатации, вылилась в неорганизованный террор, особенно в Барселоне и Мадриде. Объектами насилия неизбежно становились не только военные, причастные к восстанию, но и богачи, банкиры, промышленники и землевладельцы, которые воспринимались как угнетатели. Репрессии, зачастую более жестокие, также были направлены против представителей духовенства, считавшихся пособниками богачей, узаконивающими несправедливость, в то время как Церковь накапливала баснословные богатства. В отличие от систематических репрессий, проводившихся мятежниками в качестве инструмента политики, это беспорядочное насилие совершалось вопреки республиканским властям, а не по их указу. В результате усилий сменявших друг друга республиканских правительств по восстановлению общественного порядка левые репрессии действительно были сдержаны и в основном прекратились к декабрю 1936 года.

Два самых кровавых эпизода Гражданской войны в Испании, тесно связанные между собой, касаются осады Мадрида мятежниками и обороны столицы. Африканская армия Франко, так называемая колонна смерти, оставляла за собой кровавый след, завоевывая города и деревни на пути из Севильи в столицу. Объявив таким образом, чтó может ожидать Мадрид, если капитуляция не будет немедленной, ответственные за оборону города приняли решение об эвакуации правых заключенных, в частности офицеров, поклявшихся при первой же возможности присоединиться к мятежникам. Реализация этого решения привела к печально известной резне правых в Паракуэльосе на окраине Мадрида.

К концу 1936 года сформировались две разные концепции войны. Республика находилась в обороне как против Франко, так и против внутренних врагов. В числе таких врагов была не только процветавшая повстанческая пятая колонна⁸, которая занималась шпионажем, саботажем и распространением пораженчества и уныния. Угрозу международному имиджу Республики и ее военным действиям также видели в революционных амбициях анархистского движения, состоявшего из профсоюза Confederación Nacional de Trabajo (CNT, Национальная конфедерация труда)⁹ и его активистского крыла Federación Anarquista Ibérica (FAI, Федерации Анархистов Иберии)¹⁰. Антисталинская Partido Obrero de Unificación Marxista (P.O.U.M., Рабочая партия марксистского единства)¹¹ в равной степени была полна решимости сделать приоритетом революцию. И те и другие стали объектами внимания силовых ведомств, что положило конец бесконтрольным репрессиям первых месяцев. Со стороны мятежников стремительное продвижение Африканских колонн сменилось умышленно затяжной войной Франко на уничтожение в Стране Басков, Сантандере, Астурии, Арагоне и Каталонии. Его военные усилия все больше задумывались как инвестиции в террор, который должен был способствовать установлению его диктатуры. Послевоенная система судебных процессов, казней, тюрем и концентрационных лагерей закрепила эти инвестиции.

Цель заключалась в обеспечении гарантий того, что интересы истеблишмента больше никогда никем не будут оспариваться, как это было в период с 1931 по 1936 год в результате демократических реформ Второй республики. Когда духовенство оправдывало, а военные претворяли в жизнь призыв генерала Молы уничтожать «тех, кто думает не так, как мы», они не участвовали в интеллектуальном или этическом крестовом походе. Предполагалось, что защита интересов истеблишмента требует искоренения «мышления» прогрессивных либеральных и левых элементов. Последние ставили под сомнение центральные догматы правых, которые можно было бы выразить в лозунге главной католической партии, La Confederación Española de Derechas Autónomas (CEDA, Испанская конфедерация автономных правых)¹², – «Религия, Отечество, Семья, Порядок, Работа, Собственность», – неприкосновенные составляющие социальной и экономической жизни Испании до 1931 года. «Религия» означала монополию католической церкви на образование и религиозную практику. «Отечество» – отсутствие вызова испанскому централизму со стороны регионального национализма. «Семья» – подчиненное положение женщины и запрет на развод. «Порядок» означал нетерпимость к общественным протестам. «Работа» относилась к обязанностям трудящихся масс. Под «Собственностью» подразумевались привилегии землевладельцев, чье положение должно было оставаться неоспоримым. Иногда в список включалось слово «Иерархия», дабы подчеркнуть незыблемость существующего социального порядка. В районах, занятых мятежниками, непосредственными жертвами обеспечения защиты всех этих постулатов становились не только школьные учителя, масоны, либеральные врачи и адвокаты, представители интеллигенции и лидеры профсоюзов – те, кто мог пропагандировать левые идеи. Убивали и тех, кто мог попасть под влияние их идей: профсоюзных активистов; тех, кто не посещал мессу; тех, кого подозревали в голосовании в феврале 1936 года за левую избирательную коалицию, Народный фронт¹³; и женщин, получивших право голоса и право на развод.

Что все это означало с точки зрения количества смертей, до сих пор невозможно сказать с точностью, хотя общие черты ясны. Поэтому в книге часто приводятся ориентировочные цифры, основанные на масштабных исследованиях, проведенных по всей Испании в последние годы многими местными историками. Однако, несмотря на их выдающиеся достижения, представить окончательные данные об общем числе погибших в тылах, особенно в зоне мятежников, все еще невозможно. Цель всегда должна заключаться в том, чтобы основывать количество убитых в обеих зонах на именах погибших. Благодаря усилиям республиканских властей того времени по идентификации тел и дальнейшим расследованиям, проведенным франкистским государством, число убитых или казненных в республиканской зоне известно с относительной точностью. Самая достоверная из последних цифр, определенная крупнейшим экспертом по этому вопросу Хосе Луисом Ледесмой, составляет 49 272 человека. Однако неопределенность относительно масштабов убийств в республиканском Мадриде может привести к увеличению этого числа¹⁴. Даже в тех районах, где были проведены достоверные исследования, из-за новой информации и раскопок общих могил цифры постоянно пересматриваются, хотя и в относительно небольших пределах¹⁵.

Напротив, подсчет числа жертв республиканцев, пострадавших от насилия мятежников, сопряжен со множеством трудностей. В 1965 году франкисты вдруг задумались о невообразимом – о том, что каудильо не бессмертен и что нужно готовиться к будущему. Только в 1985 году испанское правительство начало принимать запоздалые и нерешительные меры по защите национальных архивов. За эти важнейшие двадцать лет были потеряны миллионы документов, включая архивы единственной партии режима Франко – фашистской Фаланги¹⁶, провинциальных полицейских управлений, тюрем и главных франкистских местных органов власти – гражданских губернаторов. Колонны грузовиков вывозили «судебные» отчеты о репрессиях. Помимо намеренного уничтожения архивов, были и «нечаянные» потери, когда некоторые городские советы продавали тонны своих архивов как макулатуру для переработки¹⁷.

Серьезное исследование стало возможным только после смерти Франко в 1975 году. Когда исследователи приступили к работе, они столкнулись не только с умышленным уничтожением франкистскими властями значительной части архивных материалов, но и с тем, что многие смерти были просто зарегистрированы ошибочно либо вовсе не были зарегистрированы. Помимо этого помехой служили сохранявшийся страх свидетелей заявить о себе и препятствование исследованиям, особенно в провинциях Старой Кастилии. Архивные материалы таинственным образом исчезали, и местные чиновники часто отказывались давать разрешение на ознакомление с гражданскими реестрами¹⁸.

Многим казням, совершенным военными мятежниками, судебные процессы придавали видимость псевдозаконности, хотя фактически они мало чем отличались от внесудебных убийств. Смертные приговоры выносились после процедур, которые длились по несколько минут и в ходе которых обвиняемым не предоставляли слова¹⁹. Смерти тех, кого убивали в рамках так называемых операций по зачистке и карательных операций, имели сомнительнейшее юридическое обоснование в виде регистрации с формулировкой «в связи с введением военного положения». Это должно было узаконить внесудебные казни тех, кто сопротивлялся военному захвату власти. Таким же образом были зарегистрированы сопутствующие смерти многих невинных людей, безоружных и не оказывавших никакого сопротивления. Кроме того, совершались казни тех, кого регистрировали как убитых «без суда и следствия» за укрывательство беглецов, – их расстреливали просто по военному приказу. При этом систематически предпринимались меры по сокрытию происходившего. Заключенных увозили далеко от родных городов, казнили и хоронили в безымянных братских могилах²⁰.

И наконец, значительное число смертей вообще никак не регистрировалось. Так было со многими из тех, кто бежал от Африканских колонн Франко, направлявшихся из Севильи в Мадрид. По мере захвата каждого города или деревни среди убитых оказывались беженцы из других мест. Поскольку они не имели при себе документов, их имена и места рождения были неизвестны. Подсчитать точное число убитых в полях отрядами конных фалангистов и крайне правых монархистов из так называемого карлистского движения²¹, вероятно, не удастся никогда. Точно так же невозможно установить судьбу тысяч беженцев из Западной Андалусии, погибших в эмиграции после падения Малаги в 1937 году, или тех, кто со всей Испании бежал в Барселону, пытаясь найти в ней укрытие, чтобы в 1939 году умереть во время бегства к французской границе, или тех, кто покончил с собой, тщетно ожидая эвакуации из средиземноморских портов.

Тем не менее огромное количество проведенных исследований позволяет утверждать, что в целом репрессии со стороны мятежников были примерно в три раза масштабнее, чем со стороны республиканцев. Наиболее достоверное, но все же предварительное число погибших от рук военных мятежников и их сторонников составляет 130 199 человек. Однако маловероятно, что количество жертв меньше 150 000 человек, и оно вполне может быть больше. Какие-то районы были изучены лишь частично, какие-то – почти не изучены. В ряде районов, которые находились под контролем и республиканцев, и мятежников и по которым известны достаточно точные цифры, разница между числом погибших от рук республиканцев и мятежников просто шокирует. Вот несколько примеров: в Бадахосе было 1437 жертв левых против 8914 жертв мятежников; в Севилье – 447 жертв левых против 12 507 жертв мятежников; в Кадисе – 97 жертв левых против 3071 жертвы мятежников; в Уэльве – 101 жертва левых против 6019 жертв мятежников. В тех местах, где не было республиканского насилия, количество убийств, совершенных мятежниками, почти невероятно: например, в Наварре – 3280, в Ла-Риохе – 1977. В большинстве мест, где репрессии республиканцев были активнее, например в Аликанте, Жироне или Теруэле, разница исчисляется сотнями²². Исключением является Мадрид. Убийства, совершенные в течение всей войны, когда столица находилась под контролем республиканцев, по-видимому, в три раза превышали те, что были совершены после оккупации ее мятежниками. Однако точный подсчет затрудняется тем, что наиболее часто цитируемый показатель послевоенных репрессий в Мадриде, составляющий 2663 человека, основан на изучении казненных и похороненных только на одном кладбище – Альмудена, или Сементерио-дель-Эсте²³.

Тем не менее репрессии в зоне контроля республиканцев до их прекращения правительством Народного фронта были ужасающими, хотя насилие франкистов и превосходило их по своим масштабам. Масштабы и характер репрессий ожидаемо различались: самые высокие показатели были зафиксированы в основном на социалистическом юге Толедо и на территории преобладания анархистов – от юга Сарагосы через Теруэль в западную Таррагону²⁴. В Толедо убили 3152 правых, из которых 10 % составляли представители духовенства (почти половина духовенства провинции)²⁵. В Куэнке погибли 516 человек (из них 36, или 7 %, были священниками – почти четверть духовенства провинции)²⁶. Согласно исчерпывающему исследованию Жозепа Марии Суле-и-Сабате и Жуана Виларройо-и-Фонта, число погибших в республиканской Каталонии составляет 8360 человек. Эта цифра полностью соответствует выводам комиссии, созданной Женералитетом Каталонии (каталонским региональным правительством) в 1937 году. Ее возглавлял судья Бертран де Кинтана и расследовал все случаи смертей в тылу, чтобы инициировать меры против лиц, ответственных за внесудебные казни²⁷. Подобная процедура была бы немыслима в зоне контроля мятежников.

Недавние исследования, проведенные не только в Каталонии, но и в большей части республиканской Испании, решительно опровергли пропагандистские заявления, сделанные мятежниками в то время. 18 июля 1938 года в Бургосе сам Франко сказал, что в Каталонии было убиты 54 000 человек. В той же речи он утверждал, будто 70 000 человек уничтожено в Мадриде и 20 000 – в Валенсии. В тот же день он заявил репортеру, что в общей сложности республиканцы совершили 470 000 убийств²⁸. Чтобы показать всему миру уровень республиканского беззакония, 26 апреля 1940 года он организовал крупное государственное расследование, Causa General («Генеральное дело»), «чтобы собрать достоверную информацию» для установления истинных масштабов преступлений, совершенных в республиканской зоне. Поощрялись доносы и преувеличения. Поэтому Франко был крайне разочарован, когда на основании информации, собранной в ходе Causa General, выяснилось, что число погибших составляет 85 940 человек. Раздутая и с бесчисленными дублированиями, эта цифра все равно была настолько ниже заявленной Франко, что на протяжении более четверти века ее не включали в издания, где публиковались обзоры результатов Causa General²⁹.

Основная, но недооцененная часть репрессий, проводившихся мятежниками, – систематическое преследование женщин – не поддается статистическому анализу. Убийства, пытки и изнасилования были распространенными видами наказания за гендерное освобождение, которое в республиканский период поддерживали многие (правда, не все) женщины, придерживающиеся либеральных и левых взглядов. Те, кто выходил из тюрьмы живым, страдали от серьезных физических и психологических проблем в течение всей жизни. Тысячи других подвергались изнасилованиям и иным видам сексуального насилия, унижениям в виде бритья головы и публичного осквернения после принудительного употребления касторового масла. У большинства женщин-республиканок также были ужасные экономические и психологические проблемы, связанные с тем, что их мужей, отцов, братьев и сыновей убивали или вынуждали бежать, в результате чего самих женщин часто арестовывали, пытаясь заставить их раскрыть местонахождение своих мужчин. Напротив, несмотря на распространенные предположения о том, что изнасилования монахинь были обычным явлением в республиканской Испании, аналогичных случаев жестокого обращения с женщинами там отмечалось относительно немного. Но это не значит, что его не было. Сексуальные домогательства в отношении 10 и гибель 296 монахинь (это примерно 1,3 % женщин, служащих в монастырях) шокирует, но по масштабам значительно уступает судьбе женщин в зоне мятежников³⁰. Это неудивительно, учитывая, что уважение к женщинам было заложено в республиканскую программу реформ.

Статистическое представление об испанском холокосте не только несовершенно, но и неполно и вряд ли когда-либо будет таковым. Оно также не в состоянии передать весь ужас, который скрывается за цифрами. Нижеследующий рассказ включает в себя множество историй отдельных людей – мужчин, женщин и детей – с обеих сторон. В нем приведены конкретные, но показательные примеры жертв и преступников со всей страны. Таким образом авторы надеются передать страдания, которые причинили согражданам офицеры, восставшие 17 июля 1936 года, своей самонадеянностью и жестокостью. Они развязали ненужную войну, последствия которой до сих пор горько отзываются в Испании.

Часть первая
Истоки ненависти и насилия

1
Начало социальной войны (1931–1933 годы)

18 июля 1936 года, узнав о военном восстании в Марокко, один землевладелец-аристократ выстроил рабочих в своем поместье к юго-западу от Саламанки и расстрелял 6 из них в назидание остальным. Гонсало де Агилера-и-Мунро, граф Альба де Йельтес, отставной офицер кавалерии, во время Гражданской войны присоединился к службе прессы и пропаганды повстанческих сил и хвастался своим преступлением перед иностранными гостями³¹.

Хотя его предполагаемое злодеяние было крайне жестоким, стоявшие за ним чувства вполне соответствовали ненависти, которая тлела в испанской сельской местности в течение двадцати лет до военного восстания 1936 года. Холодное и расчетливое насилие Агилеры отражало распространенное среди сельских аристократов убеждение, что безземельные рабочие – недочеловеки. Такое отношение стало обычным явлением среди крупных землевладельцев после серии спорадических восстаний голодных поденщиков в тех регионах Испании, где преобладали латифундии³². Произошедшие в 1918–1921 годах, в период ожесточенных социальных противоречий, впоследствии названные trienio bolchevique³³, эти восстания были подавлены традиционными защитниками сельской олигархии – Гражданской гвардией³⁴ и армией. До этого существовало шаткое перемирие, в рамках которого жалкая участь безземельных поденщиков (jornaleros³⁵ или braceros³⁶) иногда облегчалась покровительственными жестами хозяев – они дарили рабочим еду или закрывали глаза на их охоту на кроликов в своих владениях или сбор падалицы. Жестокость бунта возмутила землевладельцев, которые никогда бы не простили неповиновения braceros, низшему, по их мнению, виду. Соответственно, патернализму, несколько сглаживавшему постоянную жестокость хозяев по отношению к поденщикам, внезапно пришел конец.

Аграрная олигархия в неравном партнерстве с промышленной и финансовой буржуазией традиционно была доминирующей силой испанского капитализма. Ее монополия на власть стала оспариваться с двух сторон в ходе болезненного и неравномерного процесса индустриализации. Процветание нейтральной Испании во время Первой мировой войны позволило промышленникам и банкирам вступить в борьбу с крупными землевладельцами за политические позиции. Однако, поскольку и тем и другим угрожал воинственный промышленный пролетариат, они вскоре восстановили оборонительный союз. В августе 1917 года слабые революционные амбиции левых были жестоко подавлены армией. После этого, вплоть до 1923 года, когда армия снова вмешалась, социальное брожение порой граничило с необъявленной гражданской войной. На юге страны вспыхивали восстания сельскохозяйственных рабочих («большевистское трехлетие»). На севере промышленники Каталонии, Страны Басков и Астурии, попытавшиеся преодолеть послевоенный спад за счет снижения заработной платы и сокращений персонала, столкнулись с жесткими забастовками, а в Барселоне – с витком террористических провокаций и расправ.

В создавшейся атмосфере нестабильности и тревоги некоторые представители среднего класса оказались готовы принять давно распространявшуюся крайне правыми католиками идею о том, что тайный союз евреев, масонов и коммунистического Третьего интернационала замышляет уничтожить христианскую Европу, а главной целью для них является Испания. В католической Испании идея о существовании злобного еврейского заговора с целью уничтожения христианства возникла еще в раннем Средневековье. В XIX веке испанские крайне правые воскресили ее, чтобы дискредитировать либералов, которых они считали ответственными за социальные изменения, наносившие ущерб их интересам. В этой параноидальной фантазии масонов изобразили как орудие евреев (которых практически не было) в зловещем заговоре с целью установления еврейской тирании над христианским миром.

По мере того как XIX век приближался к концу, эти идеи высказывались все более яростно. Они были реакцией на бурные процессы быстрого экономического роста, социальных потрясений, волнений, организуемых регионалистскими партиями, движения за буржуазные реформы и появления профсоюзов и левых партий. Объяснение дестабилизации Испании и сопутствующего разрушения относительной уверенности преимущественно аграрного общества было найдено в глубоко тревожной, но в то же время успокаивающей концепции, которая перекладывала вину на понятного иностранного врага. Утверждалось, что, используя масонов как своих добровольных посредников, евреи контролируют экономику, политику, прессу, литературу и мир развлечений, через которые они пропагандируют безнравственность и ожесточение масс. Подобные взгляды уже давно распространяла El Siglo Futuro, ежедневная газета глубоко реакционной Comunión Tradicionalista (партия «Традиционалистская община»). В 1912 году Хосе Игнасио де Урбиной при поддержке 22 испанских епископов была основана «Национальная антимасонская и антисемитская лига»³⁷. Епископ Альмерии писал, что «все готово к решающей битве, которая должна начаться между детьми света и детьми тьмы, между католицизмом и иудаизмом, между Христом и дьяволом»³⁸. Тот факт, что никаких веских доказательств этой теории никогда не существовало, объяснялся хитростью и невероятной мощью врага, воплощения самого зла.

В Испании, как и в других европейских странах, антисемитизм достиг еще большего накала после 1917 года. Считалось аксиомой, что социализм был создан евреями, а революция в Российской империи финансировалась еврейским капиталом. Эта идея приобрела ложную достоверность из-за еврейского происхождения таких видных большевиков, как Троцкий, Мартов и Дан. Средний и высший классы Испании были напуганы и возмущены многочисленными революционными волнениями, угрожавшими им в период с 1917 по 1923 год. Страхи элиты несколько улеглись в сентябре 1923 года, когда в дело снова вмешалась армия и установилась диктатура генерал-капитана Мигеля Примо де Риверы. Будучи военным губернатором Барселоны, Примо де Ривера дружил с каталонскими текстильными магнатами и понимал, что они ощущают угрозу со стороны своих рабочих-анархистов. Кроме того, являясь выходцем из семьи крупных землевладельцев в Херес-де-ла-Фронтера, он также понимал опасения крупных южных землевладельцев, или латифундистов. Таким образом, Примо де Ривера был идеальным преторианским защитником реакционной коалиции промышленников и землевладельцев, сформировавшейся после 1917 года. Оставаясь у власти, он обеспечивал безопасность среднему и высшему классу. Тем не менее его идеологи упорно работали над созданием представления о том, что в Испании сошлись в смертельной схватке две крайне враждебные социальные, политические и, по сути, моральные группировки. В частности, предвосхищая функцию, которую они также будут выполнять в интересах Франко, эти пропагандисты подчеркивали угрозу, исходившую от евреев, масонов и левых.

Данные идеи фактически делегитимизировали весь спектр левых сил – от либеральных демократов среднего класса, социалистов и региональных националистов до анархистов и коммунистов. Это было сделано путем стирания различий между ними и отрицания их права считаться испанцами. Обличения этих «антииспанцев» распространялись через правую прессу и единственную партию режима – Unión Patriótica («Патриотический союз»)³⁹, а также через общественные организации и систему образования. Подобные представления формировались для того, чтобы обеспечить удовлетворение диктатурой как оплотом против мнимой большевистской угрозы. Исходя из идеи, что мир разделен на «национальные союзы и советские союзы», влиятельный правый поэт Хосе Мария Пеман заявил, что «для испанского общества пришло время выбирать между Иисусом и Вараввой». Он утверждал, что массы «либо христианские, либо анархические и разрушительные», а народ разделен между анти-Испанией, состоящей из всего неортодоксального и иностранного, и настоящей Испанией с традиционными религиозными и монархическими ценностями⁴⁰.

Другой высокопоставленный пропагандист режима Примо де Риверы, Хосе Пемартин, связанный, как и его кузен Пеман, с крайне правыми в Севилье, также считал, что Испания находится под ударом международного заговора, возглавляемого масонством, «извечным врагом всех правительств мира, поддерживающих порядок». Левых он обобщенно называл «догматиками, заблуждающимися в том, что они считают современными, демократическими и европейскими идеями, всеобщим избирательным правом, суверенным парламентом и т. д.» Пемартин утверждал: «Им недоступно искупление. Они психически больны худшей из тираний – идеократией, или тиранией определенных идей». По его мнению, долгом армии было защищать Испанию от этой угрозы⁴¹.

Несмотря на временный успех в успокоении среднего и правящего классов, диктатура Примо де Риверы не продлилась долго. Его благожелательная попытка смягчить авторитаризм патернализмом непреднамеренно оттолкнула землевладельцев, промышленников, церковные власти и часть элитного офицерского корпуса армии. Самым драматичным было то, что его попытки реформировать процедуры продвижения по службе в армии привели к тому, что армия осталась в стороне, когда 14 апреля 1931 года к власти пришла большая избирательная коалиция социалистов и республиканцев из среднего класса. После ухода диктатора в январе 1930 года одним из первых, кто встал на защиту интересов истеблишмента, был доктор Хосе Мария Альбиньяна, эксцентричный невролог из Валенсии и неистовый поклонник Примо де Риверы.

Автор более двадцати романов и книг, посвященных неврастении, религии, истории и философии медицины и испанской политики, а также ряда умеренно империалистических работ о Мексике, Альбиньяна был убежден в существовании тайного иностранного союза, имевшего своей целью уничтожить Испанию. В феврале 1930 года он распространил десятки тысяч экземпляров своего Manifiesto por el Honor de España. В нем он заявил, что «существует масонский совет, который позорит Испанию в глазах всего мира, возрождая “черную легенду”⁴² и другие гнусности, созданные извечными скрытыми врагами нашей родины. Этот совет, состоящий из бессердечных людей, поддерживается злобными политиками, которые, мстя за нанесенные им самим обиды, отправляются за границу, чтобы изрыгать оскорбления в адрес Испании». Это была отсылка к республиканцам, изгнанным диктатурой. Два месяца спустя он основал свою «исключительно испанскую националистическую партию», чьей целью объявлялось «уничтожение внутренних врагов отечества». Фашистский имидж ей придавали легионеры в синих рубашках, вскидывавшие руки в римском салюте, – «добровольцы-граждане, которые должны действовать прямо, стремительно и оперативно против любой инициативы, посягающей на престиж отечества или умаляющей его»⁴³.

Альбиньяна был лишь одним из первых, кто утверждал, что падение монархии – это первый шаг в еврейско-масонско-большевистском заговоре с целью захвата Испании. Подобные идеи подпитывали крайне правую паранойю, которой сопровождалось установление Второй республики. Переход политической власти к Partido Socialista Obrero Español (PSOE, Испанская социалистическая рабочая партия, ИСРП)⁴⁴ и ее союзникам из городского среднего класса, юристам и интеллигенции из различных республиканских партий, вселил ужас в правых Испании. Республиканско-социалистическая коалиция намеревалась использовать внезапно полученную долю государственной власти для реализации широкомасштабной программы по созданию современной Испании путем ликвидации реакционного влияния Церкви, устранения милитаризма и улучшения условий жизни несчастных поденщиков с помощью аграрной реформы.

Эта грандиозная программа неизбежно породила большие ожидания городских и сельских пролетариев, вызвав страх и решительную враждебность Церкви, вооруженных сил, землевладельческой и промышленной олигархии. Переход от ненависти 1917–1923 годов к повсеместному насилию, охватившему Испанию после 1936 года, был долгим и сложным, но весной 1931 года он начал резко ускоряться. Богатые, как всегда, нашли свою первую линию защиты в Гражданской гвардии. Однако, поскольку землевладельцы блокировали попытки реформ, неудовлетворенные ожидания голодных поденщиков можно было сдержать только с помощью усиления жестокости.

Многие правые восприняли установление Республики как доказательство того, что Испания стала вторым фронтом в войне против мировой революции, – это мнение подкреплялось многочисленными столкновениями между представителями правопорядка и рабочими из CNT, анархистского профсоюза. Решительные действия министра внутренних дел Мигеля Мауры против крайне левых не удержали карлистскую газету El Siglo Futuro от нападок на правительство и утверждений, что прогрессивное республиканское законодательство было заказано из-за рубежа. В июне 1931 года газета заявила, что три самых консервативных министра – премьер-министр Нисето Алькала Самора, Мигель Маура и министр юстиции Фернандо де лос Риос Уррути – были евреями, а сама Республика была создана в результате еврейского заговора. Более умеренная крупнотиражная католическая ежедневная газета El Debate называла де лос Риоса «раввином». Издательство Editorial Católica, которому принадлежала влиятельная сеть газет, включая El Debate, вскоре начало публиковать ярые антисемитские и анти-масонские журналы Gracia y Justicia и Los Hijos del Pueblo. Редактором отвратительно сатирического Gracia y Justicia был Мануэль Дельгадо Баррето, бывший соратник генерала Примо де Риверы, друг его сына Хосе Антонио и один из первых спонсоров Фаланги. Еженедельный тираж журнала достигал 200 000 экземпляров⁴⁵.

Республика столкнулась с ожесточенным сопротивлением не только со стороны крайне правых, но и крайне левых. Анархо-синдикалистская CNT признала, что многие ее активисты проголосовали за республиканско-социалистическую коалицию на муниципальных выборах 12 апреля и что ее приход вызвал надежды у населения. Как выразился один из лидеров анархистов, они были «как дети в новых туфлях». Однако руководство CNT, ожидая, что Республика ничего не изменит, стремилось лишь пропагандировать свои революционные цели и продолжать ожесточенное соперничество с социалистическим Unión General de Trabajadores (UGT, Всеобщий союз трудящихся)⁴⁶, который оно считало союзом штрейкбрехеров из-за его сотрудничества с режимом Примо де Риверы. В период массовой безработицы, когда большое количество рабочих-мигрантов вернулось из-за рубежа, а неквалифицированные строители остались без работы из-за завершения масштабных государственных проектов времен диктатуры, ситуация с рынком труда была потенциально взрывоопасной. Этим воспользовались радикальные анархисты из FAI, которые утверждали, что республика, как и монархия, является лишь инструментом буржуазии. Короткий «медовый месяц» закончился, когда демонстрации CNT-FAI 1 мая были жестоко подавлены силами правопорядка⁴⁷.

В конце мая около тысячи забастовщиков из порта Пасахеса прибыли в Сан-Себастьян с явным намерением разграбить богатые торговые кварталы. Предупрежденный заранее, министр внутренних дел Мигель Маура разместил Гражданскую гвардию на въезде в город. Она отразила нападение ценой восьми убитых и множества раненых. Затем, в начале июля, CNT начала общенациональную забастовку в телефонной системе, в основном с целью бросить вызов правительству. Она потерпела поражение из-за жестких действий полиции и штрейкбрехерства рабочих социалистического профсоюза UGT, которые отказались присоединиться к CNT в бесплодной, по их мнению, борьбе. Генеральный директор службы безопасности, холеный и тучный Анхель Галарса из Partido Republicano Radical Socialista (PRRS, Радикально-социалистическая республиканская партия)⁴⁸, приказал расстреливать всех, кто будет замечен в попытке повредить оборудование телефонной компании. Маура и Галарса по понятным причинам пытались сохранить доверие среднего класса. Но их позиция неизбежно укрепила яростную враждебность CNT по отношению как к Республике, так и к UGT⁴⁹.

Для республиканско-социалистического кабинета подрывная деятельность CNT представляла собой мятеж. По мнению же CNT, законные забастовки и демонстрации подавлялись диктаторскими методами, неотличимыми от тех, что использовала монархия. 21 июля 1931 года кабинет министров пришел к выводу о необходимости «срочных и жестких мер». Маура выдвинул предложение о «правовом инструменте репрессий», а министр труда Франсиско Ларго Кабальеро, социалист, предложил декрет о признании забастовок незаконными. Эти два декрета в конечном счете объединили в «Закон о защите Республики» 22 октября. Данный шаг был с энтузиазмом поддержан членами правительства от социалистов не в последнюю очередь потому, что он воспринимался как направленный против их соперников из CNT⁵⁰. Это мало что изменило для правых, считавших насильственные общественные беспорядки анархистов характерными для всех левых, в том числе для социалистов, которые их осуждали, и республиканских властей, которые их подавляли.

Для правых было важно, чтобы Гражданская гвардия и армия встали на защиту существующего экономического порядка от анархистов. Традиционно основная часть офицерского корпуса армии считала предотвращение политических и экономических изменений одной из своих первостепенных задач. Теперь же Республика предприняла попытки реформировать армию, приведя ее расходы и настроения в соответствие с изменившимися условиями Испании. Главной составляющей этого проекта была оптимизация сильно разросшегося офицерского корпуса. Больше всего пострадали жесткие и бескомпромиссные колониальные офицеры (так называемые африканисты, или «африканцы») – люди, в результате участия в боевых действий имевшие возможность стремительного внеочередного повышения по службе в обход регулярных бюрократических процедур. Их противодействие республиканским реформам положило начало процессу, в результате которого жестокость недавней колониальной истории Испании вернулась в метрополию. Суровые и ужасные войны с марокканскими племенами между 1909 и 1925 годами ожесточили их. Кроме того, Марокко породило у них гнетущее чувство, что только они, приверженные делу защиты колонии, были озабочены судьбой отечества. Задолго до 1931 года это переросло в глубокое презрение как к профессиональным политикам, так и к пацифистски настроенным левым массам, которых африканисты считали препятствием на пути к успешному выполнению своей патриотической миссии.

Репрессивная роль армии и Гражданской гвардии в старых социальных конфликтах Испании, особенно в сельской местности, считалась центральной в выполнении этого патриотического долга. Однако в период между 1931 и 1936 годами несколько взаимосвязанных факторов дали военным веские основания для применения насилия против левых. Первым из них стала попытка Республики сломить власть Католической церкви. 13 октября 1931 года военный министр, а затем премьер-министр и президент Мануэль Асанья заявил, что «Испания перестала быть католической»⁵¹. Даже если это было правдой, Испания оставалась страной, где было много благочестивых и искренних католиков. Теперь же антиклерикальное законодательство Республики стало очевидным оправданием яростной враждебности тех, кто уже имел достаточно мотивов для ее уничтожения. Ядовитая риторика о так называемом еврейско-масонско-большевистском заговоре была немедленно пущена в ход. Более того, безосновательный характер некоторых антиклерикальных мер помог привлечь многих рядовых католиков на сторону богатых.

Религиозный вопрос служил питательной средой для второго важнейшего фактора, способствовавшего росту насилия со стороны правых. Это была чрезвычайно успешная пропаганда теорий о том, что левые и либералы не являются ни настоящими испанцами, ни даже людьми и что, как угроза существованию нации, они должны быть истреблены. В книгах, которые продавались десятками тысяч, в ежедневных газетах и еженедельных журналах распространялась мысль о том, что Вторая республика – от иностранцев, имеет злобные намерения и должна быть уничтожена. Эта идея, нашедшая благодатную почву в страхе правых, основывалась на утверждении, что Республика была продуктом заговора, организованного евреями и осуществляемого масонами через левых лакеев. Концепция этого могущественного международного заговора, или contubernio (буквально: «непристойное сожительство» – одно из любимых словечек Франко), оправдывала любые средства, необходимые для того, что представлялось как национальное выживание. Интеллигенция и священники, развивавшие эти идеи, смогли объединить ненависть латифундистов к безземельным поденщикам, или jornaleros, и страх городской буржуазии перед безработными. Землевладелец из Саламанки Гонсало де Агилера-и-Мунро, как и многие военные офицеры и священники, был заядлым читателем подобной литературы⁵².

Еще одним фактором, разжигавшим насилие, была реакция землевладельцев на различные попытки Второй республики провести аграрную реформу. В провинции Саламанка лидеры местной Bloque Agrario, партии землевладельцев, Эрнесто Кастаньо и Хосе Ламамие де Клейрак, подстрекали своих членов не платить налоги и не сеять урожай. Такая неуступчивость радикализировала безземельных рабочих⁵³. В районах крупных поместий (латифундий) на юге Испании республиканское законодательство, регулировавшее трудовые вопросы в сельской местности, систематически попиралось. Несмотря на декрет от 7 мая 1931 года об обязательном возделывании земли, рабочие, состоявшие в профсоюзах, были «заблокированы» либо тем, что земля оставалась необработанной, либо тем, что им просто отказывали в работе и говорили: «comed República» (буквально: «ешь Республику», что означало «пусть Республика кормит вас»). Несмотря на декрет от 1 июля 1931 года о введении восьмичасового рабочего дня в сельском хозяйстве, преобладал шестнадцатичасовой рабочий день от рассвета до заката, причем дополнительные часы не оплачивались. Более того, наемным работникам платили нищенскую зарплату. Хотя на юге страны были десятки тысяч безработных, землевладельцы заявляли, что безработица – это результат деятельности Республики⁵⁴. В Хаэне сбор желудей, обычно предназначенных для свиней, или опавших оливок, поение скота и даже заготовка дров осуждались как «коллективная клептомания»⁵⁵. Голодные крестьяне, пойманные за этими занятиями, жестоко избивались Гражданской гвардией или вооруженными охранниками поместий⁵⁶.

С приходом нового режима ожидания поденщиков возросли, и они уже не были столь пассивными и фаталистично настроенными, как это часто бывало. Поскольку их надежды не оправдались из-за обструкционистской тактики латифундистов, отчаяние jornaleros можно было сдерживать только путем усиления жестокости со стороны Гражданской гвардии. Сами рядовые гвардейцы часто прибегали к огнестрельному оружию в панике, опасаясь численного превосходства толп разъяренных рабочих. Случаи кражи урожая и дичи с возмущением освещались правой прессой. Против рабочих применялось огнестрельное оружие, а об их гибели с не меньшим возмущением писала левая пресса. В Корраль-де-Альмагере (Толедо) голодающие jornaleros пытались сорвать местный локаут, вторгшись в поместья и начав их обрабатывать. Гражданская гвардия выступила на стороне владельцев, убив 5 рабочих и ранив еще 7. 27 сентября 1931 года, к примеру, в Паласиосрубиос близ Пеньяранда-де-Бракамонте в провинции Саламанка гвардейцы открыли огонь по группе мужчин, женщин и детей, праздновавших успешное завершение забастовки. Это произошло, когда жители деревни начали танцевать перед домом приходского священника. Двое рабочих были убиты сразу, еще двое умерли вскоре после этого⁵⁷. Случай спровоцировал крайнее ожесточение. В июле 1933 года от имени саламанкского отделения федерации земледельцев UGT (Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra)⁵⁸ редактор его газеты Tierra y Trabajo Хосе Андрес-и-Мансо выдвинул частное обвинение против капрала Гражданской гвардии Франсиско Хименеса Куесты по 4 случаям убийства и 3 случаям ранения. Хименеса Куесту успешно защитил в суде лидер авторитарной католической партии CEDA Хосе Мария Хиль Роблес. Андрес-и-Мансо был убит фалангистами в конце июля 1936 года⁵⁹.

В Саламанке и других местах регулярно совершались акты насилия в отношении членов профсоюзов и землевладельцев: в Бургосе семидесятилетний старик был забит до смерти прикладами гвардейцев, в Вильянуэва-де-Кордоба сильно пострадал владелец недвижимости. Очень часто эти инциденты, которые не ограничивались югом, но также распространялись на три провинции Арагона, начинались с вторжения в поместья. Группы безземельных рабочих приходили к землевладельцу и просили о работе или иногда выполняли сельскохозяйственные работы, а затем угрожали, требуя оплаты. Чаще всего их прогоняла Гражданская гвардия или нанятые хозяевами вооруженные люди⁶⁰.

По сути, действия землевладельцев были лишь одним из проявлений недвусмысленной враждебности правого крыла по отношению к новому режиму. Они занимали передовую линию обороны против реформаторских устремлений Республики. Не менее ожесточенной была реакция на религиозное и военное законодательство нового режима. Более того, все три вопроса зачастую были связаны между собой, ведь многие военные офицеры происходили из католических семей землевладельцев. Все эти аспекты явились поводом для политических проявлений в нескольких политических группах. Самыми крайними среди них, открыто выступавшими за скорейшее уничтожение Республики, были две монархические организации, карлистская Comunión Tradicionalista (CT, Традиционалистская община)⁶¹ и Acción Española (AE, «Испанское действие»)⁶², основанное сторонниками недавно покинувшего Испанию короля Альфонсо XIII как «школа современной контрреволюционной мысли». Уже через несколько часов после провозглашения Республики заговорщики-монархисты начали собирать деньги, чтобы создать свой журнал для пропаганды законности восстания против Республики, настроить армию на мятеж и основать якобы легальную партию в качестве прикрытия для собраний, сбора средств и заговоров против Республики. Журнал Acción Española также распространял идею зловещего союза евреев, масонов и левых. В течение месяца его основатели собрали для планируемого восстания значительные средства. Их первой попыткой стал военный переворот 10 августа 1932 года. Его неудача привела к решимости обеспечить гарантию большего финансирования и полного успеха следующей попытки⁶³.

Несколько более умеренной была легалистская Acción Nacional (AN, «Национальное действие»), позже переименованная в Acción Popular (AP, «Народное действие»)⁶⁴, которая была готова пытаться защищать интересы правых в рамках республиканской законности. Экстремисты, или «катастрофисты», и «умеренные» придерживались во многом одних и тех же идей. Однако после неудачного военного переворота в августе 1932 года они разошлись в вопросе о целесообразности вооруженного заговора против Республики. Acción Española создала свою собственную политическую партию, Renovación Española (RE, «Испанское обновление»)⁶⁵, и Acción Popular сделала то же самое, объединив ряд единомышленников в Confederación Española de Derechas Autónomas (CEDA)⁶⁶. В течение года ряды «катастрофистов» пополнились за счет создания различных фашистских организаций. Всех их объединяло то, что они полностью отрицали демократическую легитимность Республики. Несмотря на легалистский фасад Acción Popular и CEDA, их лидеры часто и активно заявляли, что насилие против Республики совершенно оправданно.

Спустя всего три недели после установления нового режима, в то время, когда правительство отличалось в основном своей робостью в социальных вопросах, была основана Acción Nacional как «организация социальной защиты». Она являлась детищем Анхеля Эрреры Ории, редактора воинственно католической (и до сих пор монархической) ежедневной газеты El Debate. Проницательный политический стратег, Эррера Ория стал мозговым центром политического католицизма в первые годы Второй республики. Acción Nacional объединила две правые организации, которые на протяжении предыдущих двадцати лет боролись с усиливавшейся мощью городского и сельского рабочего класса. Ее лидеры были выходцами из Asociación Católica Nacional de Propagandistas (ACdP, Национальная католическая ассоциация пропагандистов)⁶⁷, элитной иезуитской организации, в которую входило около 500 видных и талантливых правых католиков, имевших влияние в прессе, судебной системе и профессиональных кругах. Ее поддерживали рядовые члены Confederación Nacional Católico-Agraria (CNCA, Национальная католическая аграрная конфедерация)⁶⁸, массовой политической организации, провозгласившей свое «полное подчинение церковным властям». Созданная для противодействия росту левых организаций, CNCA пользовалась авторитетом среди мелкого католического крестьянства на севере и в центре Испании⁶⁹.

В манифесте Acción Nacional говорилось, что «передовые отряды советского коммунизма» уже карабкаются по руинам монархии. Он осуждал уважаемых буржуазных политиков Второй республики как слабых и не способных управлять массами. «Это массы, которые отрицают Бога и, как следствие, основные принципы христианской морали; которые провозглашают, вопреки святости семьи, неустойчивость свободной любви; которые заменяют частную собственность, основу и двигатель благосостояния отдельных людей и роста коллективного богатства, всеобщим пролетариатом по приказу государства». Кроме того, угрозу представляло «безумие баскского и каталонского ультранационализма, решившего, несмотря на все свои сладкие речи, разрушить национальное единство». Acción Nacional недвусмысленно заявила о своем отрицании всего, за что, по ее утверждению, выступала Республика. С боевым кличем «Религия, Отечество, Семья, Порядок, Работа, Собственность» она провозглашала: «В наше время ведется социальная борьба, которая должна определить, восторжествуют или будут уничтожены эти вечные принципы. По правде говоря, все решится не в одном бою; то, что развязывается в Испании, – это война, и она будет долгой»⁷⁰.

К 1933 году, когда Acción Popular превратилась в CEDA, ее оценка Республики стала еще менее осмотрительной: «Сброд, всегда безответственный из-за отсутствия ценностей, захватил цитадель власти». Даже в представлении легалистской организации Эрреры Ории Республика была создана, когда «заразное безумие самых заклятых экстремистов зажгло взрывоопасные массы бессердечных, извращенных, мятежных, безумных». Сторонники Республики объявлялись недочеловеками и, как смертоносные паразиты, должны были быть уничтожены: «Канализационные люки открыли свои шлюзы, и отбросы общества, бьющиеся в конвульсиях и трясущиеся, подобно эпилептикам, затопили улицы и площади»⁷¹. По всей Европе элиты, находившиеся под угрозой исчезновения, мобилизовали поддержку масс, подогревая страх перед левыми, которых они изображали как «чужих», как болезнь, угрожавшую нации и требовавшую крестового похода за очищение страны.

Как в то время, так и позднее решимость правых уничтожить Республику оправдывалась реакцией на ее антиклерикализм. Однако, как показала их восторженная поддержка диктатуры Примо де Риверы, правые ненавидели Республику за демократизм задолго до того, как смогли осудить ее за антиклерикализм. Более того, те, кто выступал против Республики по религиозным мотивам, также ссылались на социальные, экономические и политические причины, особенно противодействуя региональной автономии⁷².

Тем не менее религиозный вопрос стал поводом для ожесточенных столкновений – как словесных, так и физических. В воскресенье 10 мая 1931 года учредительное заседание монархической организации Circulo Monarquico Independiente на улице Алькала закончилось тем, что из громкоговорителей провокационно зазвучал Королевский гимн. Толпы республиканцев, возвращавшихся с дневного концерта в мадридском парке Буэн-Ретиро, пришли в ярость. Начались беспорядки; были сожжены автомобили и разгромлены офисы монархической газеты ABC на соседней улице Серрано. Бурная реакция народа вылилась в печально известные поджоги церквей, которые произошли в Мадриде, Малаге, Севилье, Кадисе и Аликанте с 10 по 12 мая. Это свидетельствовало о том, насколько сильно простые люди отождествляли церковь с монархией и политикой правых. Республиканская пресса утверждала, что эти акции были делом рук провокаторов из профсоюза штрейкбрехеров Sindicatos Libres⁷³. Действительно, заявлялось, что в целях дискредитации нового режима молодые монархисты распространяли листовки, подстрекавшие массы к нападению на религиозные сооружения⁷⁴.

Даже если в этом участвовали провокаторы, многие левые были убеждены, что Церковь является неотъемлемой частью реакционной политики в Испании, и в некоторых местах наиболее агрессивные из них совершали физические нападения. Во многих деревнях на юге в священников бросали камни. Для правых личности истинных виновников не имели особого значения. Сожжение церквей подтвердило и оправдало их прежнюю враждебность к Республике. Тем не менее Мигель Маура, министр внутренних дел, с горечью заметил: «Католики Мадрида ни на секунду не задумались о том, что это уместно и что это их долг – выйти на улицу в защиту того, что должно было быть для них священным». Серьезные столкновения происходили во многих городках (pueblos), где верующие защищали свои церкви от тех, кто намеревался их осквернить. Позже, в мае, указ временного правительства об отмене обязательного религиозного образования был встречен множеством петиций в знак протеста⁷⁵.

В то время как бóльшая часть Испании оставалась мирной, с первых дней провозглашения Республики в районах латифундий на юге и в других местах, где доминировала CNT, царила атмосфера необъявленной гражданской войны. По словам Мигеля Мауры, за пять месяцев – с середины мая 1931 года до его отставки в октябре – ему пришлось иметь дело с 508 революционными забастовками. CNT обвиняла его в том, что его репрессивные меры привели к гибели 108 человек⁷⁶. Наиболее ярко это продемонстрировало кровавое завершение периода волнений анархистов в Севилье. В качестве кульминации серии революционных забастовок профсоюз анархистов объявил 18 июля 1931 года всеобщую забастовку. Она была направлена не только против местных работодателей, но и против местных соперников CNT из социалистического Unión General Trabajadores (UGT, Всеобщий союз трудящихся (профсоюз)). Происходили ожесточенные столкновения между анархистами и коммунистами с одной стороны и штрейкбрехерами и Гражданской гвардией – с другой. На заседании кабинета министров 21 июля министр труда, социалист, Франсиско Ларго Кабальеро потребовал от Мигеля Мауры принять меры, чтобы положить конец беспорядкам, которые портили имидж Республики. Когда премьер-министр Нисето Алькала Самора спросил, все ли согласны с необходимостью принятия активных мер против CNT, кабинет ответил единодушным согласием. Маура сказал Асанье, что прикажет артиллерии снести дом, из которого анархисты вели огонь по силам правопорядка⁷⁷.

Тем временем в ночь с 22 на 23 июля 1931 года крайне правым было разрешено принять участие в подавлении забастовок в Севилье. Считая, что сил правопорядка недостаточно для решения проблемы, гражданский губернатор Хосе Бастос Ансарт предложил клубам землевладельцев, Círculo de Labradores и Unión Comercial, создать военизированную группу под названием Guardia Cívica. Это предложение охотно приняли самые видные правые города: Хавьер Парладе Ибарра, Педро Париас Гонсалес, отставной подполковник кавалерии и крупный землевладелец, и Хосе Гарсия Карранса, известный тореадор, выступавший под именем Пепе эль Альгабеньо. Оружие было собрано, и Guardia Cívica возглавил жестокий «африканец», капитан Мануэль Диас Криадо, известный как Бычьи яйца (Criadillas). Ночью 22 июля в парке Марии Луизы они расстреляли 4 человек. На следующий день кафе для рабочих в квартале Ла-Макарена Casa Cornelio было, как и обещал Асанье Маура, разрушено артиллерийским огнем. В других частях провинции, а именно в трех небольших городах к югу от столицы – Кориа-дель-Рио, Утрере и Дос-Эрманас, – забастовки были подавлены Гражданской гвардией с исключительной жестокостью. В Дос-Эрманас, после того как в телефонную станцию бросили несколько камней, из Севильи прибыл целый грузовик с гвардейцами. Когда местный рынок был в самом разгаре, они открыли огонь, ранив нескольких человек, двое из которых позже скончались. В общей сложности в столкновениях в провинции погибли 17 человек⁷⁸.

Асанья сразу же заявил, что события в парке «похожи на использование ley de fugas» (закона о попытке к бегству – отговорки, будто заключенных расстреляли при попытке к бегству), и обвинил Мауру, заметив, что «он сначала стреляет, а потом целится». На реакцию Асаньи повлиял тот факт, что Маура незадолго до этого ударил его за обвинение в разглашении секретов кабинета министров прессе. Через две недели он узнал, что хладнокровное применение ley de fugas не было связано с Маурой, а было осуществлено Guardia Cívica по приказу Диаса Криадо⁷⁹. Убийства в парке Марии Луизы и обстрел Casa Cornelio стали первыми в цепочке событий, приведших к жестокости 1936 года. Диас Криадо и Guardia Cívica сыграют важную роль как в неудавшемся военном перевороте в августе 1932 года, так и в событиях 1936 года.

Произошедшее в Севилье и телефонная забастовка были признаками столкновений между силами правопорядка и CNT по всем городам Испании. В Барселоне, помимо телефонной забастовки, в августе началась забастовка в металлургической промышленности, в ходе которой 40 000 рабочих прекратили работу. Активистская FAI все чаще выступала за восстание с целью замены буржуазной республики либертарным коммунизмом. Вооруженные уличные столкновения, направленные против полиции и Гражданской гвардии, должны были стать основой того, что видный лидер FAI Хуан Гарсиа Оливер назвал «революционной разминкой». Это неизбежно привело к кровавым столкновениям с силами правопорядка и с более умеренной социалистической UGT. В последовавшем насилии в Барселоне, Севилье, Валенсии, Сарагосе и Мадриде, хотя оно и было направлено против правительства, правые обвинили Республику⁸⁰.

Беспокойство, вызванное таким образом среди средних классов, усилилось среди католиков антиклерикальной политикой Республики. Мало кто делал различие между яростным иконоборчеством анархистов и стремлением республиканско-социалистической коалиции ограничить влияние Церкви сугубо религиозной сферой. Враждебность правых к Республике проявилась во всей своей полноте при поддержке духовенства во время парламентских дебатов по поводу предложенной Конституции Республики. Конституция отделяла Церковь от государства и разрешала гражданские браки и разводы; сокращала государственную поддержку духовенства и ликвидировала, по крайней мере на бумаге, религиозную монополию на образование. Эти реформы были осуждены католической прессой и с кафедр проповедников как безбожная, тираническая и атеистическая попытка разрушить семью⁸¹. Реакция одного священника из Кастельон-де-ла-Плана была не редкостью. В одной из проповедей он сказал своим прихожанам: «На республиканцев нужно плевать и никогда с ними не разговаривать. Мы должны быть готовы к гражданской войне, прежде чем смиримся с разделением Церкви и государства. Нерелигиозные школы не воспитывают людей – они воспитывают дикарей»⁸².

Воспринятое правыми как результат ненависти, разжигавшейся масонами, антиклерикальное законодательство Республики было в лучшем случае неосторожным, а в худшем – безответственным. Республиканцы считали, что для создания эгалитарного общества власть церковной системы образования должна быть заменена на внеконфессиональные школы. Однако многие их меры можно было легко обойти. Школы, управлявшиеся духовными лицами, продолжали работать как прежде – менялись только названия, а священнослужители носили мирскую одежду. Многие такие школы, особенно иезуитские, как правило, были доступны только детям богатых. Середины не было. Защита Церковью собственности и ее безразличие к социальным проблемам неизбежно привели ее к объединению с крайне правыми⁸³.

Значительная враждебность населения к планам Республики по изменению социального, экономического и религиозного уклада возникла в ходе так называемой ревизионистской кампании против Конституции. Ожесточенное сопротивление со стороны правых Конституции, принятой 13 октября, было спровоцировано планами по продвижению региональной автономии Каталонии и проведению аграрной реформы⁸⁴. Тем не менее гнев католиков вызвали именно легализация разводов и роспуск религиозных орденов, что рассматривалось как злобные масонские происки⁸⁵. Во время дебатов 13 октября 1931 года Хосе Мария Хиль Роблес, парламентский лидер Acción Popular, заявил республиканско-социалистическому большинству в парламенте, кортесе: «Сегодня, выступая против Конституции, католическая Испания занимает свою позицию. Вы понесете ответственность за духовную войну, которая будет развязана в стране». Пять дней спустя на арене для боя быков в городе Ледесма Хиль Роблес призвал к крестовому походу против Республики⁸⁶.

В рамках этой кампании группа баскских традиционалистов создала Ассоциацию родственников и друзей религиозных деятелей. Ассоциация получила значительную поддержку в Саламанке и Вальядолиде – городах, отличившихся жестокостью репрессий во время Гражданской войны. Она издавала антиреспубликанский бюллетень Defensa и множество антиреспубликанских памфлетов. Также Ассоциация основала резко антимасонский и антисемитский еженедельный журнал Los Hijos del Pueblo под редакцией Франсиско де Луиса, который со временем возглавил El Debate, сменив Анхеля Эрреру Орию. Де Луис был ярым сторонником теории о том, что Испанская республика являлась игрушкой международного еврейско-масонско-большевистского заговора⁸⁷. Другим ведущим автором Los Hijos del Pueblo был интегралист-иезуит отец Энрике Эррера Ория, брат Анхеля. Большой тираж журнала во многом обусловливался популярностью ее злобных сатирических карикатур на видных политиков-республиканцев. Изображая их евреями и масонами, а значит, частью международного заговора против католической Испании, журнал распространял среди своих читателей идею о том, что этот грязный иностранный заговор должен быть уничтожен⁸⁸.

Идея о том, что левые и либералы – не настоящие испанцы и поэтому должны быть уничтожены, быстро укоренилась в правых кругах. В начале ноября 1931 года лидер монархистов Антонио Гойкоэчеа заявил перед ликующей публикой в Мадриде, что между социализмом и нацией состоится битва не на жизнь, а на смерть⁸⁹. 8 ноября карлист Хоакин Беунса, выступая перед аудиторией в 22 000 человек в Паленсии, громогласно заявил: «Мужчины мы или нет? Те, кто не готов отдать всего себя в это время бесстыдных преследований, не заслуживают называться католиками. Мы должны быть готовы защищать себя всеми средствами, и я не говорю о законных средствах, потому что для самообороны хороши все средства». Обозвав кортесы зоопарком, он продолжил: «Нами управляет шайка масонов. И я говорю, что против них все методы правомерны – как законные, так и незаконные». На том же собрании Хиль Роблес заявил, что решение о преследовании церкви правительством было принято «в масонских ложах»⁹⁰.

Подстрекательство к насилию против Республики и ее сторонников не ограничивалось крайне правыми. Речи католика-легалиста Хиля Роблеса были не менее воинственными и провокационными, чем речи монархистов, карлистов и, позднее, фалангистов. В Молина-де-Сегура (провинция Мурсия) в Новый 1932 год он заявил: «В 1932 году мы должны навязать свою волю силой нашей правоты, а если она окажется недостаточной, то и другими силами. Трусость правых позволила выползшим из выгребных ям беззакония распоряжаться судьбой отечества»⁹¹. Непримиримость более умеренных групп испанских правых проявилась в инаугурационном манифесте Juventud de Acción Popular⁹², провозгласившем: «Мы – люди права… Мы будем уважать законные приказы власти, но не будем терпеть навязывания безответственного сброда. У нас всегда хватит смелости добиться уважения к себе. Мы объявляем войну коммунизму и масонству». В глазах правых «коммунизм» включал в себя социалистическую партию, а масонство представляло собой различные республиканские либеральные партии и их региональные варианты – левых республиканцев⁹³.

Оправдание враждебности к Республике можно было легко найти в попытках последней секуляризировать общество. Недовольство вызвало то, что муниципальным властям запретили делать финансовые пожертвования на нужды Церкви или ее праздники. В январе 1932 года церковные кладбища перешли под муниципальную юрисдикцию. Государство теперь признавало только зарегистрированные браки, поэтому те, кто венчался в церкви, также должны были посетить ЗАГС. Церемонии погребения не должны были носить религиозного характера, если только покойный, достигший двадцатилетнего возраста, не оставил конкретных указаний об обратном, что было сопряжено со сложной бюрократической процедурой для родственников⁹⁴.

В мае 1932 года во время празднования Дня Святого Петра в Бурбагене (Теруэль) на городской площади играл духовой оркестр, тем самым намеренно вступая в противоречие с религиозной музыкой, исполнявшейся в церкви в честь этого святого. В Либросе (Теруэль) во время мессы в честь Пресвятой Девы Марии дель Пилар у приходской церкви были организованы танцы⁹⁵. В Севилье страх перед нападением заставил более сорока традиционных братств (cofradías) отказаться от участия в шествии на Страстной неделе. Их членами были преимущественно активисты Acción Popular и карлистской Comunión Tradicionalista, и их жест популяризировал среди правых католиков фразу «Севилья – мученица», несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Громкие жалобы исходили от тех же самых людей, которые также занимали видное место в организациях работодателей и землевладельцев. В итоге на шествие вышла только одна cofradía, подвергшаяся оскорблениям и забрасыванию камнями. Несколько дней спустя, 7 апреля 1932 года, была сожжена церковь Сан-Хулиан⁹⁶.

Некоторые местные муниципалитеты убрали распятия из школ и религиозные статуи из государственных больниц, а также запретили звонить в колокола. Такие меры выходили за рамки политики официального правительства, согласно которой для проведения публичных церемоний требовалось разрешение муниципалитета. Все это, воспринятое как преследование, заставило рядовых католиков видеть в Республике своего врага. Во многих деревнях провинции Саламанка устраивались уличные протесты, а детей не пускали в школу до тех пор, пока туда не возвращали распятия. Простые католики были возмущены, когда в конце сентября 1932 года в Бехаре запретили звонить в церковные колокола во время мессы, свадеб или похорон. В других местах многие левые alcaldes (мэры) ввели местный налог на колокольный звон⁹⁷. В Талавера-де-ла-Рейна (Толедо) мэр ввел штрафы для женщин, носивших распятия. В социально конфликтной провинции Бадахос многочисленные инциденты, такие как запрет похоронных процессий, разжигали ненависть. Мэр Фуэнте-де-Кантос ввел налог на колокольный звон в размере 200 песет за первые пять минут и по 2 песеты за каждую последующую минуту. Во Фрехеналь-де-ла-Сьерра колокольный звон полностью запретили, а за католические погребения взимался налог. В нескольких деревнях были сожжены церкви. В Вильяфранка-де-лос-Баррос социалистическое большинство городского совета в апреле 1932 года проголосовало за удаление статуи Священного Сердца с главной площади⁹⁸.

Конфликтами на религиозной почве тут же воспользовались правые. Шествия превратились в демонстрации, паломничества – в марши протеста, а воскресные проповеди – в собрания, которые часто вызывали антиклерикальную реакцию, иногда с применением насилия⁹⁹. От риторики о преследованиях и страданиях до пропаганды насилия против республиканских реформ, изображавшихся как результат зловещего иностранного еврейско-масонско-большевистского заговора, был всего один шаг¹⁰⁰. Позже Хиль Роблес признался, что намеренно подталкивал свою аудиторию к конфликту с властями. В апреле 1937 года, когда Acción Popular распускалась и включалась Франко в его новое однопартийное государство, Хиль Роблес с гордостью заявил, что резервы массовой воинственности правых сил, которые он накопил во времена Республики, сделали возможной победу правых в Гражданской войне. Он считал этот «великолепный урожай» плодом своих собственных пропагандистских усилий и все еще гордился этим достижением, когда опубликовал свои мемуары в 1968 году¹⁰¹.

Риторика Хиля Роблеса в период Второй республики отражала чувства и страхи его самых влиятельных сторонников – крупных землевладельцев, или латифундистов. Их возмущение тем, что безземельные рабочие осмелились принять участие в революционных восстаниях 1918–1921 годов, демонстрировало их чувство социального, культурного и почти расистского превосходства над теми, кто работал в их поместьях. Объявление республиканско-социалистической коалиции о своем намерении улучшить повседневную участь несчастных поденщиков означало серьезный вызов самой структуре сельской иерархии. Враждебность землевладельцев к новому режиму выразилась прежде всего в их решимости блокировать республиканские реформы любыми средствами, включая безудержное насилие. Наиболее ярко ненависть латифундистов к своим braceros проявилась в первые месяцы Гражданской войны, когда они с энтузиазмом сотрудничали с Африканскими колоннами Франко, распространявшими волну террора по юго-западу Испании.

Попытки Республики упорядочить офицерский корпус вызвали враждебность многих офицеров, но особенно «африканцев». Генерал Хосе Санхурхо, генеральный директор Гражданской гвардии и выдающийся ветеран-«африканец», одним из первых публично отождествил покоренные племена Марокко с испанскими левыми – перенос расовых предрассудков, которые способствовали дикости, проявленной Африканской армией в годы Гражданской войны. Санхурхо выпалил это после совершенного в отдаленной бедной деревне Кастильбланко в Бадахосе насилия, когда жители деревни убили 4 гвардейцев в порыве коллективной ярости из-за систематических притеснений. Социалистический профсоюз рабочих-земледельцев, Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT), объявил сорокавосьмичасовую забастовку в провинции в знак протеста против постоянных нарушений землевладельцами социального законодательства Республики. 31 декабря 1931 года в Кастильбланко гвардейцы, подстрекаемые мэром, открыли огонь по мирной демонстрации забастовщиков: 2 человека были ранены, 1 – убит. Потрясенные, разъяренные жители деревни напали на 4 гвардейцев и забили их до смерти. Для левых события в Кастильбланко были результатом долгой истории ужасающих экономических лишений в этом районе¹⁰².

Санхурхо очень разозлился, потому что из-за обязанности ехать в Кастильбланко ему пришлось пропустить большой светский свадебный банкет в Сарагосе¹⁰³. 2 января 1932 года, когда он прибыл в деревню, где теперь находился внушительный отряд гвардейцев, дежурный офицер указал на сотню заключенных или около того со словами: «Вот убийцы, посмотрите на их лица!» Санхурхо взорвался: «Но разве вы их еще не убили?» С заключенными обращались крайне жестоко. В течение семи дней и ночей их держали раздетыми до пояса и при минусовой температуре заставляли стоять с поднятыми руками. Если они падали, их били прикладами. Несколько человек умерли от пневмонии. Выступая перед журналистами на похоронах убитых гвардейцев, Санхурхо сравнил рабочих Кастильбланко с мавританскими племенами, с которыми он сражался в Марокко, и сказал: «В одном из уголков провинции Бадахос у племени рифийцев есть база». Он лживо заявил, что после колониальной катастрофы в битве при Анвале в июле 1921 года, когда погибли 9000 солдат, «даже в Монте-Арруит, когда рухнуло командование Мелильи, трупы христиан не были изуродованы с такой дикостью»¹⁰⁴.

Эти предрассудки повторялись в национальной и местной прессе журналистами, которые никогда не были в Кастильбланко. Монархичская ежедневная газета ABC отмечала, что «наименее цивилизованные представители племени Риф не были хуже»¹⁰⁵. Правые журналисты описывали безземельных рабочих Эстремадуры как «этих рифийцев без Рифа» и называли их «берберами, дикарями, кровожадными дикарями и марксистскими ордами». В целом сообщения местных газет о Кастильбланко отражали воинственно-расистские настроения сельской элиты. Жители Кастильбланко, а в более широком смысле и весь сельский пролетариат представлялись как низшая раса, ужасные примеры расового вырождения. Их часто называли недочеловеками и ненормальными. Красочные преувеличенные описания потворствовали древним страхам уважаемых классов: так, утверждение о том, что женщина танцевала на трупах, напоминало о шабаше ведьм¹⁰⁶. Частое явное заключение сводилось к тому, что сельский пролетариат должен был быть принужден к порядку так же, как и колониальный враг в Марокко, и звучали призывы усилить Гражданскую гвардию современными моторизованными подразделениями¹⁰⁷.

В течение недели после инцидента в Кастильбланко в результате кровавой мести Гражданской гвардии погибли 18 человек. Через три дня после Кастильбланко гвардейцы убили 2 и ранили 3 человек в Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос). Два дня спустя 1 забастовщик был застрелен в Кальсада-де-Калатрава и 1 – в Пуэртольяно (обе – деревни в провинции Сьюдад-Реаль); 2 забастовщика были убиты и 11 – ранены в Эпиле (Сарагоса); и еще 2 забастовщика были убиты и 15 ранены в Хересе (в Валенсии), причем 9 из них – тяжело. 5 января 1932 года произошла самая шокирующая из этих акций, когда 28 гвардейцев открыли огонь по мирной демонстрации в Арнедо, небольшом городке в северной кастильской провинции Логроньо.

Одним из основных источников трудоустройства в Арнедо была обувная фабрика, принадлежавшая Фаустино Муро, человеку крайне правых убеждений. В конце 1931 года он уволил нескольких своих рабочих за то, что они не проголосовали за монархистов на апрельских выборах, а других – за принадлежность к UGT. Дело передали в местный арбитражный комитет, который вынес решение в пользу рабочих, но Муро отказался вернуть им работу. Вследствие этого перед зданием аюнтамьенто (мэрии) состоялся митинг протеста. Без видимого повода Гражданская гвардия открыла огонь, застрелив рабочего, беременную мать двадцати шести лет, ее двухлетнего сына и еще 3 женщин, находившихся рядом. Пулевые ранения получили еще 50 горожан, среди которых было много женщин и детей, в том числе младенцев. В течение следующих нескольких дней еще 5 человек умерли от ран. Также многим пострадавшим, среди которых был пятилетний мальчик и вдова с шестью детьми, пришлось ампутировать конечности¹⁰⁸. В первые месяцы Гражданской войны жители Арнедо пострадали еще больше. С конца июля по начало октября 1936 года были убиты 46 человек, включая тех, кого ранили в 1932 году¹⁰⁹.

В своем дневнике Асанья отметил, что общественное мнение Испании теперь разделилось на тех, кто ненавидел Гражданскую гвардию, и тех, кто почитал ее как последнего защитника общественного порядка¹¹⁰. После событий в Арнедо Санхурхо заявил, что Гражданская гвардия стояла между Испанией и насаждением советского коммунизма и что жертвы принадлежали к невежественному сброду, обманутому злобными агитаторами¹¹¹. Его слова после Кастильбланко и мести Гражданской гвардии наглядно продемонстрировали, как жестокость и дикость марокканских войн были перенесены в Испанию и использованы против рабочего класса. Санхурхо, однако, был не первым, кто заметил эту связь. Лидер астурийских шахтеров Мануэль Льянеса после подавления всеобщей революционной забастовки 1917 года писал об «африканской ненависти», с которой колонны военных убивали и избивали рабочих, разрушали и грабили их дома¹¹².

К несчастью для республиканско-социалистической коалиции, для все большего числа испанцев из среднего класса перегибы армии и Гражданской гвардии оправдывались перегибами CNT. 18 января 1932 года произошло восстание шахтеров, которые захватили город Фигольс в самой северной части провинции Барселона. Движение охватило всю территорию северной Каталонии. CNT немедленно объявила забастовку солидарности. Единственным местом за пределами Каталонии, где наблюдался сколько-нибудь значительный отклик, была Севилья. Там CNT при поддержке коммунистической партии объявила всеобщую забастовку 25 и 26 января. Она продолжалась два дня, а работу государственных служб обеспечивала Гражданская гвардия. Сопутствовавшее этому насилие убедило социалистов в том, что в анархистском движении действовали провокаторы, стремившиеся показать, что правительство не способно поддерживать порядок. 21 января в кортесах Асанья также высказал мысль о том, что крайне правые манипулируют анархистами. Он заявил, что те, кто захватывает фабрики, штурмует мэрии, вырывает железнодорожные пути, перерезает телефонные линии и нападает на силы правопорядка, будут рассматриваться как мятежники. В ответ он послал армию, применил Закон о защите Республики, приостановил работу прессы анархистов и депортировал лидеров забастовки из Каталонии и Севильи. Враждебность CNT к Республике и UGT неизбежно перерастала в фактическую войну¹¹³.

В течение нескольких месяцев после событий в Арнедо произошли и другие инциденты со смертельным исходом, связанные с Гражданской гвардией. В рамках празднования 1 мая 1932 года в деревне Сальвалеон в Бадахосе в соседнем поместье проводилось собрание членов FNTT из других городов и деревень провинции. После выступлений нескольких видных социалистов, включая депутатов местного парламента Педро Рубио Эредию и Николаса де Пабло, хор рабочих из деревни Баркаррота исполнил «Интернационал» и «Марсельезу». Толпа разошлась, многие отправились на танцы в Сальвалеон. После этого, перед возвращением в Баркарроту, хор пришел спеть у дома мэра Сальвалеона, социалиста Хуана Васкеса, известного как Дядя Хуан Любитель Кур (Tío Juan el de los pollos). Эта ночная демонстрация разгневала местного командира Гражданской гвардии, который открыл огонь, убив 2 мужчин и 1 женщину, а также ранив еще нескольких человек. Оправдывая свои действия, командир позже заявил, что выстрелы были произведены из толпы. Последовали аресты, в том числе депутата Николаса де Пабло и Дяди Хуана, мэра Сальвалеона. Педро Рубио был убит в июне 1935 года, Николас де Пабло – в конце августа 1936 года, а Хуан Васкес – в октябре 1936 года в Льерене¹¹⁴.

В январе 1932 года Санхурхо был отстранен от командования Гражданской гвардией и назначен генеральным директором корпуса карабинеров (пограничников). Он, как и многие другие, полагал, что его наказали за позицию, занятую после событий в Кастильбланко¹¹⁵. В результате Санхурхо стал объектом восторгов со стороны крайне правых. В конце концов в августе 1932 года он возглавил неудавшийся военный переворот. Он оказался успешным только в Севилье, где его с энтузиазмом поддержали местные правые. Во время так называемой санхурхады (переворота под командованием Санхурхо) заговорщики арестовали самых видных республиканцев в Севилье, включая мэра города Хосе Гонсалеса Фернандеса де Лабандеру. Узнав о попытке переворота 10 августа, Лабандера немедленно отправился в ратушу и приказал всем членам городского совета, руководителям партий и профсоюзов собраться. Он уже создал Комитет общественного спасения (Comité de Salvación Pública), когда прибыл майор Элеутерио Санчес Рубио Давила, посланный Санхурхо для вступления в должность мэра. Лабандера отказался, и озадаченный Санчес Рубио Давила удалился. Вскоре он вернулся с отрядом республиканской полиции по борьбе с беспорядками Штурмовой гвардией, и арестовал Лабандеру, который, когда его уводили, выкрикнул: «Последний указ мэра – объявление всеобщей забастовки всех государственных служб!» Объявление забастовки практически гарантировало провал переворота и спасло ему жизнь, но местные правые отомстили ему после начала Гражданской войны. Лабандера был расстрелян 10 августа 1936 года.

Среди гражданских лиц, участвовавших в перевороте, было много задействованных в Guardia Cívica, ответственной за события в парке Марии Луизы в июле 1931 года. Нет никаких признаков того, что неудача 1932 года обескуражила их. Более того, некоторые из них, а также участвовавшие офицеры сыграли заметную роль в событиях лета 1936 года¹¹⁶. 25 августа Санхурхо судили за государственную измену в Военной секции Верховного суда. У исполняющего обязанности председателя суда Мариано Гомеса Гонсалеса не было другого выбора, кроме как вынести смертный приговор, но он рекомендовал помилование со смягчением наказания до изгнания из армии¹¹⁷. Плутарко Элиас Кальес, президент Мексики, направил Асанье послание: «Если вы хотите избежать массового кровопролития и сохранить Республике жизнь, расстреляйте Санхурхо». В кабинете министров Асанья успешно аргументировал решение Мариано Гомеса. Никого не расстреляли, а Санхурхо и другие были заключены в тюрьму и в конце концов освобождены¹¹⁸.

Несмотря на громкие протесты по поводу якобы чрезмерных сроков заключения, правые были достаточно ободрены относительно мягкими мерами наказания, чтобы усилить подготовку к новой успешной попытке переворота¹¹⁹. Тюремный режим вряд ли мог быть более мягким. Человеком, который должен был возглавить переворот Санхурхо в Кадисе, был полковник Хосе Энрике Варела, самый титулованный военный офицер. Хотя он не предпринимал активных действий, за участие в заговоре его арестовали и посадили в ту же тюрьму, где содержались главные участники переворота – карлисты Мануэль Дельгадо Брэкембери и Луис Редондо Гарсия, лидер городской группы карлистского ополчения, или «Рекете»¹²⁰. Они, а также посетивший его лидер карлистов Мануэль Фаль Конде, увлекли Варелу своими идеями организованного народного насилия против режима. Варела полностью перешел на сторону карлистов после того, как его вместе с Редондо перевели в тюрьму в Гвадалахаре¹²¹.

К сожалению, левые стали слишком самоуверенными, рассматривая «санхурхаду» как эквивалент путча Каппа-Лютвица в марте 1920 года в Берлине¹²². Поскольку Санхурхо, как и Капп, потерпел поражение в результате всеобщей забастовки, многие считали, что поражение «санхурхады» укрепило Республику, как неудача Каппа укрепила Веймарскую республику. Ничего не было сделано для реорганизации виновных подразделений. Напротив, правые многое почерпнули из фиаско Санхурхо, особенно то, что переворот не может быть успешным без сотрудничества с Гражданской гвардией и что республиканские муниципальные власти и профсоюзных лидеров нужно немедленно заставить замолчать.

Прежде всего, правые заговорщики (как гражданские, так и военные), пришли к выводу, что они никогда больше не должны допускать ошибку, связанную с недостаточной подготовкой. В конце сентября 1932 года Эухенио Вегас Латапье, маркиз де Элиседа из крайне правой группы Acción Española и капитан Хорхе Вигон из Генерального штаба создали заговорщический комитет, чтобы начать подготовку к будущему успешному перевороту. Теологическая, моральная и политическая законность восстания против Республики обсуждалась в монархическом журнале Acción Española. Группа действовала из дома летчика-монархиста и повесы Хуана Антонио Ансальдо в Биаррице. Сторонники правых собирали значительные суммы на покупку оружия и финансирование политической дестабилизации, за которую платили неназванным членам CNT-FAI. Кроме того, ежемесячно внушительная сумма тратилась на услуги инспектора полиции Сантьяго Мартина Багенаса. Он был близким соратником генерала Эмилио Молы, который возглавлял Главное управление безопасности в последние месяцы монархии. Теперь Мартина Багенаса наняли для осуществления разведки для заговорщиков, а он, в свою очередь, нанял еще одного приближенного Молы, еще более коррумпированного полицейского Хулиана Маурисио Карлавилью. Также одной из главных задач нового комитета было создание подрывных ячеек в самой армии, что было поручено подполковнику Генерального штаба Валентину Галарсе Моранте¹²³.

Галарса Моранте был замешан в «санхурхаде», но доказать против него ничего не удалось. Асанья считал его одним из самых опасных военных заговорщиков из-за его знаний, приобретенных за годы вмешательства в дела Военного министерства¹²⁴. Галарса стал связующим звеном между заговорщиками-монархистами и подпольной ассоциацией военных офицеров, Unión Militar Española (UME, Испанский военный союз)¹²⁵, созданной в конце 1933 года полковником в отставке Эмилио Родригесом Тардучи, близким другом генерала Санхурхо и одним из первых членов фашистской партии «Испанская фаланга» (далее – Фаланга). Члены UME сыграли решающую роль в военном мятеже 1936 года¹²⁶. Тардучи вскоре сменил капитан Генерального штаба Бартоломе Барба Эрнандес, «африканец», друг Франко, назначившего его членом своего преподавательского состава в Главной военной академии в Сарагосе¹²⁷.

Поражение Санхурхо ничуть не ослабило социальную ненависть на юге, а поведение Гражданской гвардии во многом усугубило ее. В конце 1932 года недалеко от Фуэнте-де-Кантос на юге Бадахоса гвардейцы разогнали митинг левых в близлежащих полях, а лидера местного профсоюза Хулиана Аларкона задержали. Чтобы преподать ему урок, они закопали его по шею и оставили так, пока его товарищи не вернулись и не откопали его¹²⁸.

В середине декабря 1932 года в Кастельяр-де-Сантьяго в провинции Сьюдад-Реаль Гражданская гвардия бездействовала, пока местные землевладельцы и их слуги бесчинствовали. Основным источником занятости местных жителей являлся сбор урожая оливок. Крупных хозяйств было немного, а мелкие фермеры, выращивавшие оливки, не могли платить своим работникам достойную зарплату и предпочитали нанимать рабочих из других провинций или женщин, которым традиционно платили меньше. После протестов местного социалистического общества рабочих Casa del Pueblo¹²⁹ с землевладельцами было заключено соглашение о том, что они не будут привлекать женщин и сторонних рабочих, пока местные мужчины остаются без работы. Однако, подстрекаемые Ассоциацией владельцев сельских поместий, влиятельной группой аристократов, местные фермеры объединились для противостояния тому, что было воспринято как дерзость рабочих, и проигнорировали соглашение. Мэр, находясь под давлением землевладельцев, ничего не сделал для обеспечения выполнения договоренностей и просто попытался отстраниться от конфликта, уехав в город Вальдепеньяс.

12 декабря его машину остановила группа безработных поденщиков, которые пытались заставить его вернуться и выполнить свою работу. Кто-то из машины выстрелил, попав в Аурелио Франко, секретаря Casa del Pueblo, и началась драка. Рабочие бросались камнями и ранили мэра. Затем землевладельцы и их вооруженная охрана устроили погромы в домах рабочих, круша мебель и угрожая их женам и детям. Аурелио Франко и еще 2 членов профсоюза вытащили из их домов и расстреляли на глазах у их семей. Гражданская гвардия была свидетелем всего этого, но не вмешалась. Газета FNTT, El Obrero de la Tierra, отметила, что произошедшее в Кастельяр-де-Сантьяго «отражает крайнюю форму варварства обеспеченного класса, считающего, будто ему принадлежат жизни людей и их средства к существованию. Потеряв всякий контроль, местные боссы показали истинную природу класса, который они представляют, превратив это место в уголок Африки». В провинции была объявлена всеобщая забастовка. Тем не менее местные землевладельцы продолжали игнорировать трудовые соглашения, и никто из кастельярского отряда Гражданской гвардии не понес наказания за неисполнение служебных обязанностей¹³⁰.

Еще одним свидетельством поддержки со стороны Гражданской гвардии работодателей, упорно блокировавших республиканское социальное законодательство, стали события, которые превзошли случившееся в Кастельяр-де-Сантьяго менее чем через месяц. 8 января 1933 года анархистское движение, в котором теперь доминировала экстремистская FAI, начало плохо подготовленное восстание. Оно было легко подавлено на большей части территории Испании, но репрессии в деревушке Касас-Вьехас (Кадис) были особенно жестокими. Поскольку лучшие земли вокруг деревни использовались для разведения боевых быков, жители сталкивались с круглогодичной безработицей, голодом и повсеместным распространением туберкулеза. Писатель Рамон Сендер отмечал, что бедняки сходили с ума от голода, как бродячие собаки. Когда декларация FAI о либертарном коммунизме дошла до местного центра рабочих, жители деревни нерешительно подчинились. Полагая, что весь Кадис последовал революционному призыву, они не ожидали кровопролития и наивно пригласили местных землевладельцев и Гражданскую гвардию присоединиться к новому коллективному предприятию. К их недоумению, гвардейцы в ответ на их предложение открыли огонь. Многие покинули деревню, но некоторые укрылись в хижине семидесятилетнего Курро Круса по прозвищу Шестипалый (Seisdedos). Вместе с Шестипалым в хижине находились два его сына, двоюродный брат, дочь с зятем, невестка и двое внуков. Они и еще несколько жителей деревни были вооружены только ружьями, заряженными дробью. Прибыла рота Штурмовой гвардии под командованием капитана Мануэля Рохаса Фейхеспана. Во время ночной осады несколько человек погибли от пулеметных пуль, пробивших глинобитные стены лачуги. В конце концов Рохас приказал гвардейцам поджечь хижину. Тех, кто пытался бежать, расстреливали. Еще 12 жителей деревни были хладнокровно казнены¹³¹.

Немедленная реакция правой прессы была благосклонной: она, как обычно, аплодировала репрессиям Гражданской гвардии в отношении сельского пролетариата¹³². Однако, поняв, что на этом можно заработать политический капитал, правые группы принялись лить крокодиловы слезы и вторить возмущению анархистов. Еще до того, как стали известны подробности расправы, все три министра-социалиста, особенно умеренный Индалесио Прието, выразили Асанье свою поддержку в подавлении восстания анархистов¹³³. Однако, несмотря на свою враждебность к анархистам, социалисты не могли одобрить необоснованную жестокость, проявленную силами правопорядка. Что еще хуже, ответственные за это офицеры лгали, что действовали по приказу. Их полностью поддержал будущий лидер Unión Militar Española. Капитан Барба Эрнандес был на дежурстве ночью 8 января 1933 года. Когда разразился скандал, он защищал своего друга капитана Рохаса Фейхеспана, утверждая, будто Асанья лично отдал приказ «стрелять им в живот». Подхваченная правой прессой, эта фальсификация нанесла огромный ущерб республиканско-социалистической коалиции¹³⁴. Трагедия Касас-Вьехас и ее последствия заставили лидеров социалистов осознать цену участия в правительстве. Они увидели, что защита буржуазной Республики от анархистов подрывает их авторитет среди социалистических масс.

Во время кампании по проведению повторных муниципальных выборов 23 апреля 1933 года произошли новые случаи насилия. Выборы должны были состояться в двадцати одном городе провинции Бадахос, и самым важным из них был Орначос. В тот день мэр города Сафра Хосе Гонсалес Барреро возглавлял демонстрацию в Орначосе, в которой приняли участие 300 социалистов и коммунистов. В толпе развевались красные флаги, звучали революционные песни. Сначала – по приказу гражданского губернатора – гвардейцы отступили. Однако местные правые, участвовавшие в выборах как антимарксистская коалиция, обратились к Рафаэлю Саласару Алонсо, одному из депутатов-радикалов от провинции, который в тот день находился в Орначосе. Поскольку в городе не было телефонной линии, Саласар Алонсо поехал в соседний город Вильяфранка-де-лос-Баррос, откуда позвонил министру внутренних дел и потребовал, чтобы Гражданской гвардии дали разрешение открыть огонь. По его собственному утверждению, он все еще находился в Вильяфранка-де-лос-Баррос, когда это произошло. Согласно другим источникам, Саласар Алонсо на самом деле был в Орначосе, когда, после того как полетели камни и раздался выстрел, гвардейцы начали стрелять по толпе. В результате были убиты 4 мужчин и 1 женщина, 14 человек получили ранения. 40 рабочих арестовали, нескольких из них сильно избили¹³⁵. Было широко распространено мнение, что Саласар Алонсо был ответственен за действия Гражданской гвардии в Орначосе в тот день¹³⁶.

Агрессивный и склонный к провокациям Саласар Алонсо был человеком, подверженным крайним проявлениям увлеченности. До 1931 года он придерживался решительно антиклерикальных республиканских взглядов, но, попав под влияние сельской аристократии Бадахоса, резко изменился. В результате он с рвением новообращенного отдался службе реакционным интересам и сыграл важную роль в зарождении насилия на юге Испании. По словам Педро Вальины, знаменитого врача-анархиста, Саласар Алонсо отличался чрезвычайным честолюбием и использовал антиклерикализм как способ занять видное место внутри Partido Republicano Radical (PRR, Радикальная республиканская партия)¹³⁷. Он родился и вырос в Мадриде. В Сируэле (Бадахос), в родном городе своего отца, женился на дочери богатого землевладельца. В начале своей карьеры он придерживался радикальных взглядов, но, получив место в парламенте, быстро стал правым. Во время своего короткого визита в Вильяфранка-де-лос-Баррос 23 апреля 1933 года Саласар Алонсо познакомился с Ампаро, женой другого, еще более богатого землевладельца, который был на много лет старше ее. Саласар Алонсо бросил собственную жену и детей и начал встречаться с Ампаро, которая стала навещать его в Мадриде. Строгий и идеалистичный доктор Вальина считал Саласара Алонсо «одним из самых бесстыдных и циничных людей», известных ему. Даже глава PRR, коррумпированный Алехандро Леррус, с тоской замечал: «Саласар Алонсо часто посещал дворцы, в которых я никогда не бывал, кроме как по служебным делам»¹³⁸. В конце концов, как из-за прелюбодейного характера его отношений с Ампаро, так и несмотря на него, Саласар Алонсо оставил масонство и превратился в благочестивого католика¹³⁹.

На протяжении весны и лета 1933 года факт того, что социальное законодательство Республики просто игнорировалось, становился все более очевидным. В государственные биржи труда и арбитражные комитеты, известные как «смешанные жюри», никто не обращался, а работа предлагалась только тем, кто готов был выйти из профсоюза (буквально: «кто рвал свой профсоюзный билет»). Земля не обрабатывалась. Участились случаи расстрелов рабочих землевладельцами. В середине июня состоялось заседание национального комитета UGT, на котором рассматривался вопрос о переходе в анархистские и коммунистические организации членов, разочарованных усилиями социалистов по поддержанию дисциплины в условиях провокаций¹⁴⁰.

Рабочие – особенно в сельской местности – были вынуждены проявлять все бóльшую агрессию из-за отказа работодателей соблюдать социальное законодательство. Пока социалисты присутствовали в правительстве и могли предложить перспективу реформ, профсоюзы реагировали на призывы к дисциплине и терпению. Однако в течение некоторого времени Алькала Самора искал возможности отстранить от власти республиканско-социалистическую коалицию. Отчасти это объяснялось напряженностью его отношений с социалистами и личными трениями с Мануэлем Асаньей. В начале сентября, несмотря на то что парламент проголосовал за Асанью, президент предложил сформировать правительство коррумпированному лидеру PRR Алехандро Леррусу. Не имея возможности предстать перед парламентом без неминуемого поражения, Алькала Самора управлял страной при закрытых кортесах. Землевладельцы быстро пришли в восторг от сдержанной позиции новых министра сельского хозяйства Рамона Феседа Греса (регистратора собственности по профессии) и министра труда Рикардо Сампера (радикала из Валенсии). Новый министр внутренних дел Мануэль Рико Авельо назначил нескольких реакционных гражданских губернаторов, которые позволяли более или менее игнорировать большинство социальных законов Республики. В ущерб местным рабочим в южные провинции завозили дешевую рабочую силу из Галисии. За нарушения закона не наказывали¹⁴¹. Угасавшая вера социалистов в буржуазную демократию была неизбежно еще больше подорвана.

Об ужасающих условиях жизни южных селян рассказала известная писательница и драматург, социалист Мария Лехаррага, посетив одну из деревень в Ла-Манче. По прибытии она обнаружила, что местные социалисты не смогли найти зал для ее собрания. В результате напряженных переговоров они убедили местного фермера разрешить им воспользоваться его скотным двором. После того как свиньи и куры были отогнаны, при свете одной лишь шипящей ацетиленовой лампы началось собрание. В первом ряду сидели несколько несчастных женщин, у каждой из которых на коленях было по одному или несколько детей:

с бесформенными головами, соединенными с костлявыми тельцами тонкими, как палки, шеями, раздутыми животами, маленькими ножками, скрученными в невероятные фигуры, как у тряпичной куклы, и ртами, жадно глотавшими воздух за неимением лучшей пищи. Это Испания, которую мы застали, когда родилась Республика. За худыми и преждевременно постаревшими женщинами – кто может сказать, сколько лет женщине из кастильской или андалусской деревни: двадцать пять или двести с лишним? – стояли мужчины, самые старые из которых из слабости опирались на стену позади¹⁴².

В первые два года существования Республики левые были потрясены упорством сопротивления тому, что они считали основополагающим гуманитарным законодательством. Однако после выборов в ноябре 1933 года заложенные в этот период хрупкие основы социально прогрессивной Республики безжалостно разрушили правые, которые использовали свою победу для восстановления репрессивных социальных отношений, существовавших до 1931 года. То, что правые получили такую возможность, вызвало большую горечь у представителей социалистического движения. Во многом это была их собственная вина, поскольку они совершили элементарную ошибку, отказавшись от предвыборного союза с левыми республиканскими силами и потому не сумев воспользоваться преимуществами избирательной системы. В результате они пришли к выводу, что выборы были недействительными. Социалисты получили 1 627 472 голоса, почти наверняка больше, чем могла бы получить любая другая партия, участвовавшая в выборах самостоятельно. Благодаря этим голосам они получили 58 мест в парламенте, в то время как PRR, набравшая всего 806 340 голосов, получила 104 места. Согласно подсчетам секретариата PSOE, объединенные правые получили в общей сложности 212 мест при 3 345 504 голосах, а разобщенные левые – 99 мест при 3 375 432 голосах¹⁴³. То, что правые получили место в парламенте менее чем за 16 000 голосов, в то время как места левых «стоили» более 34 000 голосов, конечно, неприятно, но это не отменяет того факта, что главным фактором, определившим результаты, была тактическая ошибка самой партии, не сумевшей воспользоваться системой, которая благоприятствовала коалициям.

Тем не менее у социалистов имелись и другие, более существенные причины не признавать результаты выборов. Они были убеждены, что их лишили мест в парламенте в результате грубых нарушений при проведении выборов на юге страны. В деревнях, где один или два человека являлись единственными работодателями, было относительно легко получить голоса, пообещав работу или пригрозив увольнением. Голоса многих рабочих, находившихся на грани голодной смерти, можно было выменять на еду или одеяло. В Альмендралехо (Бадахос) местный аристократ покупал голоса за хлеб, оливковое масло и чоризо. Во многих деревнях Гранады и Бадахоса тех, кто посещал собрания левых, избивали охранники помещичьих хозяйств, а Гражданская гвардия стояла в стороне. Новые гражданские губернаторы, назначенные радикалами, допускали, чтобы «общественный порядок» контролировали вооруженные бандиты, состоявшие на службе у землевладельцев. Иногда при активном содействии Гражданской гвардии, а иногда просто при ее благожелательном нейтралитете им удавалось запугивать левых. В провинции Гранада Фернандо де лос Риос и другие кандидаты столкнулись с насильственным срывом своей предвыборной кампании. В Уэскаре де лос Риоса встретил ружейный огонь, а в Моклине правые забросали его машину камнями. В Херес-дель-Маркесадо местные касики наняли головорезов, которых вооружили и напоили. Де лос Риос был вынужден отказаться от запланированного собрания, когда его предупредили, что они готовят покушение на его жизнь. В отдаленной деревне Кастриль, неподалеку от Уэскара, собрание, на котором выступали Мария Лехаррага и де лос Риос, сорвали простым способом – загнали в толпу несколько ослов, нагруженных бревнами. В Гуадиксе их слова заглушались настойчивым звоном колоколов соседней церкви. В провинции Кордова, в Бухалансе, Гражданская гвардия сорвала предвыборную агитацию левых. В Монтемайоре, Энсинас-Реалес, Пуэнте-Хениль и Вильянуэва-дель-Рей гвардейцы помешали кандидатам от социалистов и коммунистов выступить с предвыборной речью. Накануне выборов на лидера умеренных социалистов Мануэля Кордеро было совершено покушение. В Кинтанилья-де-Абахо (Вальядолид) местные рабочие вышли на демонстрацию против митинга фашистов. Гражданская гвардия обыскала их, а когда один из них сказал, что его единственное оружие – это руки, гвардейцы сломали их ему прикладами¹⁴⁴.

В силу масштабов безработицы в провинции Бадахос, составлявшей почти 40 %, и, как следствие, положения почти на грани голодной смерти многих ее жителей, избирательной кампании неизбежно сопутствовало насилие. За сравнительно короткое время депутат от социалистов Маргарита Нелькен, горячо выражавшая свою глубокую озабоченность судьбами рабочих-земледельцев и их семей, завоевала подлинную популярность. В результате она стала объектом ненависти правых. Ее эмоциональные выступления на собраниях по всей провинции вызывали громкие аплодисменты. Местные власти часто приостанавливали эти собрания, а если они продолжались, то их прерывали выкрики с мест. Главный оппонент Нелькен, радикальный защитник интересов местных землевладельцев Рафаэль Саласар Алонсо, приправлял свои нападки на нее оскорблениями сексуального характера. Местного бандита, известного как Боканегра, выпустили из тюрьмы, предположительно, по приказу Саласара Алонсо, чтобы он избивал ее, другого кандидата от социалистов Хуана-Симеона Видарте и доктора Педро Вальину, чрезвычайно популярного врача-анархиста. Видарте также стал жертвой двух покушений в этой провинции. В Орначуэлосе (Кордова) Гражданская гвардия выстроила деревенских женщин под дулами пистолетов, запретив им голосовать. В Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос) местные правые с криками «Да здравствует фашизм!» («¡Viva el Fascio!») открыли огонь по местному Casa del Pueblo, убив 1 рабочего¹⁴⁵.

На следующий день после выборов Маргарита Нелькен отправила телеграмму в Министерство труда, протестуя против того, что группа бандитов во главе с радикальным мэром Альхусена в Бадахосе открыла огонь по рабочим (тогда 1 человек был убит, 2 – тяжело ранены, еще несколько пострадали)¹⁴⁶. Сама Маргарита подверглась вооруженному нападению после выступления в Casa del Pueblo в Альхусене. На избирательных участках гвардейцы заставляли рабочих менять свои бюллетени на те, в которых уже были отметки в пользу правых кандидатов. Правые приложили значительные усилия по фальсификации результатов выборов: покупали голоса за еду и/или одеяла, запугивали избирателей, завозили грузовики, полные своих сторонников, для проведения повторных голосований, а также «теряли» ящики с бюллетенями из тех мест, где, как было известно, левые составляли большинство. В итоге PSOE получила только три места, выделенные блоку меньшинства в провинции – Маргарите Нелькен, а также социалистам Педро Рубио Эредии и Хуану-Симеону Видарте¹⁴⁷.

На юге страны стеклянные избирательные урны и грозное присутствие головорезов, нанятых касиками (caciques¹⁴⁸), сделали тайное голосование неактуальным. В некоторых провинциях (в частности, в Бадахосе, Малаге и Кордове) перевес правых был настолько мал, что нарушения при проведении выборов не могли повлиять на результаты. В Гранаде в девяти городах большинство правых составило неправдоподобные 100 %, в двух – 99 % и еще в двадцати одном – от 84 до 97 %. После выборов министр юстиции подал в отставку в знак протеста против степени их фальсификации¹⁴⁹. По всему югу землевладельцы вернулись к полуфеодальным отношениям зависимости, которые были нормой до 1931 года.

2
Теоретики истребления

«Африканцы» и гвардейцы были самыми жестокими выразителями враждебности правого крыла по отношению ко Второй республике и ее сторонникам из рабочего класса. В этой кровавой ненависти к левым, которую пропагандировали многочисленные политики, журналы и газеты, их поддерживали и оправдывали. В частности, несколько влиятельных лиц объявили истребление представителей левых сил патриотическим долгом. С помощью пресловутой теории еврейско-масонско-большевистского заговора они намекали на расовую неполноценность своих левых и либеральных врагов. Внесение в начале 1933 года на рассмотрение законопроекта о запрете школ, управляемых религиозными орденами, послужило удобным провоцирующим фактором. 30 января на массовом собрании в кинотеатре Monumental Cinema в Мадриде землевладелец-карлист Хосе Ламамие де Клейрак, депутат парламента от Саламанки, осудил этот законопроект как сатанинский заговор масонов с целью уничтожения Католической церкви¹⁵⁰. Закон был принят 18 мая. В ответ на это 4 июня Кандид Касануэва, тоже депутат от Саламанки, сказал Женской ассоциации гражданского образования: «Вы обязаны каждый день вливать в сердца своих детей по капле ненависти к “Закону о религиозных орденах” и его авторам. Горе вам, если вы не будете этого делать!»¹⁵¹ На следующий день Хиль Роблес заявил, что «масонство, которое принесло в Испанию “Закон о религиозных орденах”, – дело рук иностранцев, так же как секты и Интернационалы»¹⁵².

Идея злобного еврейского заговора с целью уничтожения христианского мира получила в Испании современную интерпретацию благодаря распространению с 1932 года одного из самых влиятельных антисемитских произведений – «Протоколов сионских мудрецов». Опубликованное в России в 1903 году и основанное на немецких и французских произведениях 1860-х годов, это фантастическое сочинение содержало концепцию о том, что тайное еврейское правительство, Мудрецы Сиона, замышляло уничтожение христианства и установление мирового господства евреев¹⁵³. Первый перевод «Протоколов» на испанский язык был опубликован в Лейпциге в 1930 году. Другой перевод выпустило в Барселоне в 1932 году иезуитское издательство, которое затем опубликовало его в одном из своих журналов. Более широкое распространение и одобрение «Протоколы» получили благодаря чрезвычайно популярной работе каталонского священника Хуана Тускетса Террата (1901–1998), автора бестселлера Orígenes de la revolución española («Истоки испанской революции»). Тускетс родился 31 марта 1901 года в Барселоне в богатой семье банкиров. Его отец был потомком еврейских банкиров, убежденным каталонским националистом и другом плутократа Франсеска Камбо. Мать происходила из сказочно богатой семьи из Эль-Мила¹⁵⁴, покровителей Гауди. Среднее образование Тускетс Террат получил в иезуитской школе, затем учился в Лувенском университете и Папском университете в Таррагоне, где написал докторскую диссертацию. Он был рукоположен в 1926 году, и вскоре его начали считать одной из самых больших надежд каталонской философии. Известный своей набожностью и огромной культурой, он стал преподавателем в семинарии Барселоны, в которой ему поручили написать книгу о теософском движении скандальной спиритуалистки мадам Елены Блаватской. После успеха этой книги у него появился навязчивый интерес к тайным обществам¹⁵⁵.

Несмотря на свое отдаленное еврейское происхождение, а может быть, и благодаря ему, к моменту установления Второй республики исследование Тускетсом тайных обществ переросло в яростный антисемитизм и еще более яростную ненависть к масонству. Еще больше отвергая свои корни, он резко выступил против каталонского национализма и приобрел дурную славу, ложно обвинив каталонского лидера Франсеска Масию в принадлежности к масонству¹⁵⁶. Работая с другим священником, Жоакимом Гиу Бонастре, он создал сеть, как он выражался, своих «верных и бесстрашных осведомителей». Вопреки показному благочестию, Тускетс не гнушался шпионажем и даже кражами со взломом. Одна из главных лож масонов в Барселоне находилась на улице Каррер д’Авиньо рядом с аптекой. Поскольку за аптекой жила тетя Тускетса, он и отец Гиу могли следить за масонами из ее квартиры. Однажды они ворвались в другую ложу, устроили там пожар и, воспользовавшись возникшей неразберихой, украли ряд документов. На основе этих «исследований» Тускетс писал резко антимасонские статьи, которые регулярно публиковал в карлистской газете El Correo Catalán, а также создал свою чрезвычайно успешную работу Orígenes de la revolución española. Эта книга была примечательна как популяризацией идеи о том, что Республика являлась плодом еврейско-масонского заговора, так и указанием имен тех, кого автор считал самыми злобными его участниками. Позднее Тускетс утверждал, будто в отместку за его труды масоны дважды пытались убить его. Из его рассказа следует, что они не очень-то и старались. В первом случае он избежал смерти, просто сев в такси. Во втором случае, по его словам, его спас эскорт, предоставленный анархо-синдикалистской газетой Solidaridad Obrera. Эта предполагаемая доброжелательность анархистов была крайне неправдоподобной в силу их яростного антиклерикализма¹⁵⁷.

Тускетс использовал «Протоколы» в качестве «документального» подтверждения своего главного тезиса о том, что евреи стремились уничтожить христианскую цивилизацию. Их орудиями служили масоны и социалисты, которые делали свою грязную работу с помощью революции, экономических катастроф, нечестивой и порнографической пропаганды и неограниченного либерализма. Он осуждал Вторую республику как масонский проект и обличал президента, набожного католика Нисето Алькалу Самору, называя его евреем и масоном¹⁵⁸. Посыл был ясен: Испания и католическая церковь могли быть спасены только путем уничтожения евреев, масонов и социалистов – другими словами, всей левой части спектра политических сил. Книга Orígenes de la revolución española продавалась огромными тиражами и вызвала шумную полемику, которая сделала идеи Тускетса еще более популярными. Его концепция о том, что Республика – это диктатура в руках «иудейского масонства», получила дальнейшее распространение благодаря его многочисленным статьям в El Correo Catalán и невероятно успешной серии из пятнадцати книг (Las Sectas), в которых он нападал на масонство, коммунизм и иудаизм.

Второй том Las Sectas включал полный перевод «Протоколов», а также повторял выпады Тускетса в адрес Масии. В разделе под названием «Их планы на Испанию» утверждалось, что посягательство евреев на Испанию проявлялось как в преследовании Республикой религии, так и в движении за аграрную реформу путем перераспределения крупных поместий¹⁵⁹. Ставший известным благодаря своим сочинениям, в конце 1933 года Тускетс был приглашен Международной антимасонской ассоциацией посетить недавно созданный концентрационный лагерь в Дахау. Как он отметил, «они сделали это, чтобы показать, чтó мы должны делать в Испании». Дахау предназначался для различных групп людей, которых нацисты хотели изолировать: политических заключенных (масонов, коммунистов, социалистов и противников режима из числа либералов, католиков и монархистов) и тех, кого они считали асоциальными или девиантными (гомосексуалов¹⁶⁰, цыган, бродяг). Несмотря на свои благосклонные отзывы в то время, Тускетс более чем через пятьдесят лет заявит, что был потрясен увиденным. Разумеется, этот визит никак не повлиял на поток и степень ожесточенности его антисемитских и антимасонских публикаций¹⁶¹.

Тускетс будет иметь огромное влияние на испанских правых в целом и на генерала Франко в частности, с энтузиазмом поглощавшего его антимасонские и антисемитские тирады. Он выпустил бюллетень о масонстве, который был распространен среди высокопоставленных военных деятелей. Самый влиятельный соратник Франко, муж младшей сестры его жены Рамон Серрано Суньер позже высоко оценит вклад Тускетса в «создание атмосферы, которая привела к национальному восстанию»¹⁶². Однако Тускетс не просто разрабатывал идеи, оправдывавшие насилие. Он был вовлечен в военный заговор против Республики через свои связи с каталонскими карлистами. Вместе с Жоакимом Гиу он участвовал в заговорщических собраниях Unión Militar Española, обладавшего большим влиянием в Барселоне. В конце мая 1936 года он обратился к личному секретарю каталонского миллионера Франсеска Камбо с просьбой о финансовой помощи для готовившегося государственного переворота. Хотя Камбо, будучи другом отца Тускетса, написал ему письмо и поздравил с успехом Orígenes de la revolución española, денег на переворот он не дал¹⁶³. С начала 1930-х годов Тускетс и Жоаким Гиу усердно составляли списки евреев и масонов. Их поиск врагов распространился на общества нудистов, вегетарианцев, спиритуалистов и фанатов эсперанто.

Когда Тускетс наконец стал сотрудничать с Франко в Бургосе во время Гражданской войны, его списки предполагаемых масонов стали важной частью организационной системы репрессий¹⁶⁴.

«Протоколы» получили одобрение также от основателя ультраправого монархического теоретического журнала Acción Española, маркиза де Кинтанара. На мероприятии, устроенном в его честь в отеле Ritz, Кинтанар утверждал, что катастрофа падения монархии произошла потому, что «великий всемирный еврейско-масонский заговор заразил автократические монархии вирусом демократии, чтобы победить их, превратив в либеральные монархии»¹⁶⁵. Хулиан Кортес Каванильяс, еще один член группы давления Acción Española, привел «Протоколы» в качестве доказательства, что через масонских посредников евреи (он их называл злыми отпрысками Израилевыми) контролировали полчища анархистов, социалистов и коммунистов. Присутствие в новом республиканско-социалистическом правительстве масонов, социалистов и людей, которых считали евреями, служило явным подтверждением того, что альянс Маркса и Ротшильда создал свой плацдарм в Испании¹⁶⁶. С полной серьезностью рассматривая французское издание «Протоколов» как эмпирическую истину, маркиз де Элиседа намекнул, сделав завуалированную отсылку к Маргарите Нелькен, что события в Кастильбланко были организованы евреями¹⁶⁷.

Другими влиятельными авторами Acción Española были светский богослов Марсиаль Солана и отец Анисето де Кастро Альбарран, старший каноник кафедрального собора Саламанки. Они, а также отец Пабло Леон Мурсьего, подготовили теологические обоснования насильственного свержения Республики. Они утверждали, что сопротивляться тирании – долг католиков. Солана ссылался на Фому Аквинского для обоснования идеи о том, что тираном является любое деспотичное или несправедливое правительство. Поскольку власть в конечном счете принадлежит Богу, антиклерикальная конституция однозначно делала Республику тиранической¹⁶⁸. В 1932 году Кастро Альбарран, в то время ректор Иезуитского университета в Комильясе, написал книгу о праве на восстание. Хотя ее не публиковали до 1934 года, в журнале Acción Española был размещен отрывок, который усиливал призывы Соланы к восстанию и нападал на легализм конкретно El Debate. Благодаря своим статьям и проповедям Кастро Альбарран стал главным теологическим апологетом военного восстания. Позже он обобщил свои взгляды в книге Guerra santa («Священная война»), вышедшей в 1938 году¹⁶⁹. Он, Солана и другие утверждали, что насилие против Республики являлось оправданным, поскольку это был «священный мятеж против тирании, анархии и безбожия, внушавшихся Москвой». В 1932 году отец Антонио де Пильдайн Сапьяин, депутат от Гипускоа и каноник кафедрального собора Витории, заявил в кортесах, что католическая доктрина допускает вооруженное сопротивление несправедливым законам. Аналогичные аргументы занимали центральное место в противоречивой книге, опубликованной в 1933 году отцом Хосе Сирерой-и-Пратом¹⁷⁰.

Труды Кастро Альбаррана и Сиреры привели в ужас более умеренных духовных лиц, таких как кардинал Эустакио Илундайн Эстебан из Севильи и кардинал Видаль-и-Барракер из Таррагоны. Видаль был огорчен высокомерием, с каким Кастро Альбарран выдавал за католическую доктрину партизанские идеи, противоречившие политике Ватикана по сосуществованию с Республикой. Он обратился с протестом к кардиналу Пачелли, папскому государственному секретарю, который приказал снять с книги nihil obstat (печать церковного одобрения) и попытался изъять ее из обращения. Книгу опубликовали в карлистской прессе, а недавно назначенный примас всей Испании, архиепископ Толедо Исидро Гома, выразил свое одобрение членам Acción Española¹⁷¹. Предшественник Гомы в Толедо, кардинал Педро Сегура-и-Саенс, сосланный в Рим, был представлен карлистской газетой El Siglo Futuro как образец католической непримиримости по отношению к Республике. Позднее он активно поощрял карлистское руководство, когда их вооруженное ополчение, или «Рекете», готовилось к восстанию против Республики¹⁷².

Генерал Франко был подписчиком Acción Española и твердо уверовал в существование «еврейско-масонско-большевистского» заговора (из словаря Франко – contubernio). Примечательно, что среди многих других высокопоставленных военных, разделявших подобные взгляды, был генерал Эмилио Мола, будущий руководитель военного переворота 1936 года. Высокий, носивший очки Мола производил впечатление ученого-монаха, однако у него была биография опытного ветерана африканских войн. Он родился на Кубе в 1887 году, у капитана Гражданской гвардии, сторонника суровой дисциплины, и во время африканских войн добился военной известности, служа в «Регуларес» (Regulares Indígenas – наемники, набранные из местных жителей). Его мемуары о Марокко, изобилующие описаниями размозженных черепов и вздутых кишок, свидетельствуют о том, что опыт службы в Африке сделал его крайне жестоким¹⁷³. В феврале 1930 года, после падения диктатуры, Мола был назначен генеральным директором службы безопасности. Он быстро освоил эту работу. Вплоть до падения монархии четырнадцать месяцев спустя он усердно занимался подавлением подрывной деятельности рабочих и студентов так же, как подавил восстание племен в Марокко¹⁷⁴. Для этого он создал подразделение по борьбе с беспорядками, отлично подготовленное физически и хорошо вооруженное, и сложную систему шпионажа. Этот так называемый Sección de Investigación Comunista (Коммунистический отдел расследований) использовал полицейских под прикрытием, чтобы внедряться в оппозиционные группы и затем действовать в роли агентов-провокаторов. Эта сеть все еще в значительной степени функционировала в 1936 году, когда Мола привлек ее к подготовке военного восстания¹⁷⁵.

Мола переоценивал опасность маленькой испанской коммунистической партии, которую считал орудием злобных еврейско-масонских происков. Как результат, он чрезмерно доверял лихорадочным донесениям своих агентов, в частности Сантьяго Мартина Багенаса и подлого и одержимого Хулиана Маурисио Карлавильи дель Баррио. На взгляды Молы на евреев, коммунистов и масонов также повлияла информация, полученная от русской воинской организации Белой эмиграции, Русского Обще-Воинского Союза (РОВС)¹⁷⁶, базировавшейся в Париже. Впоследствии, даже когда он уже не был генеральным директором службы безопасности, Мола продолжал поддерживать тесный контакт с руководителем РОВС генерал-лейтенантом Евгением Карловичем Миллером. Миллер, как и нацистский расовый теоретик Альфред Розенберг, был прибалтийским немцем. Причины их ненависти к коммунизму заключались в том, что в результате большевистской революции они потеряли свои семьи, имущество, средства к существованию и родину. Считая, что евреи являлись организаторами революции, они были полны решимости помешать им сделать то же самое в Западной Европе¹⁷⁷.

После установления Республики, убежденный, что его арестуют за деятельность в защиту монархии, Мола скрылся. Затем 21 апреля 1931 года он сдался военному министру Мануэлю Асанье. За четыре дня до этого генерал Дамасо Беренгер был арестован за свою роль в марокканских войнах, как премьер-министр, а затем как военный министр во время краткого судебного разбирательства и казни 2 прореспубликанских мятежников капитанов Фермина Галана и Анхеля Гарсии Эрнандеса. Аресты Молы и Беренгера укрепили уверенность правых в мстительности Республики¹⁷⁸. В глазах «африканцев» Беренгер подвергался преследованиям за участие в войне, в которой они рисковали своими жизнями, и за соблюдение военных уставов при осуществлении военного трибунала над мятежниками Галаном и Гарсией Эрнандесом. Точно так же они считали Молу героем африканской войны, который, будучи генеральным директором службы безопасности, всего лишь выполнял свою работу по борьбе с подрывной деятельностью. «Африканцы» были разгневаны тем, что преследовались те, кем они восхищались, в то время как те, кто замышлял против диктатора, вознаграждались. Аресты дали таким «африканцам», как Мануэль Годед, Хоакин Фанхуль, Мола и Франко, оправдание их инстинктивной враждебности к Республике. Они считали офицеров, получивших преференции от Республики, лакеями евреев и масонов, слабаками, потворствовавшими толпе.

В ожидании суда за применение чрезмерной силы против студенческой демонстрации 25 марта Мола был заключен в «сырую и дурно пахнущую камеру» военной тюрьмы¹⁷⁹. 5 августа Асанья добился замены его содержания там на домашний арест, но, что неудивительно, видя, что те, кого он недавно обезвреживал, теперь занимают руководящие посты, Мола питал неистовую враждебность к Республике и личную ненависть к Асанье. Параноидальные отчеты Карлавильи и досье, предоставленные РОВС, убедили его в том, что победу демократического режима организовали евреи и масоны. В конце 1931 года в первом томе своих мемуаров он писал об угрозе масонства: «Когда, выполняя свои обязанности, я расследовал вмешательство масонских лож в политику Испании, я осознал огромную силу, имевшуюся в их распоряжении, причем не в виде самих лож, а в виде могущественных фигур, которые управляли ими из-за границы, – евреев». Acción Española отметил появление книги восторженной девятистраничной рецензией Эухенио Вегаса Латапье, одного из основателей журнала и ярого сторонника насилия против Республики¹⁸⁰.

К тому времени, когда Мола приступил к написанию второго тома своих мемуаров, он стал более откровенным в своих нападках на масонов и евреев. Сам он объяснял это тем, что, помимо отчетов генерала Миллера, он прочитал работы отца Тускетса и «Протоколы сионских мудрецов». Так, Мола писал, что приход Республики был следствием ненависти евреев и масонов к Испании:

Какие рациональные мотивы существуют, чтобы объяснить, почему мы, испанцы, вызываем ненависть у выходцев из Израиля? В основном три: зависть, которую вызывает у них любая раса, имеющая собственное отечество; наша религия, к которой они испытывают неиссякаемое отвращение, поскольку винят ее в том, что они разбросаны по всему миру; память об их изгнании, которое произошло не по прихоти короля, как часто утверждают, а потому, что этого потребовал народ. Таковы три вершины масонского треугольника испанских лож¹⁸¹.

В декабре 1933 года Мола написал заключение к своей крайне полемической книге El pasado, Azaña y el porvenir («Прошлое, Асанья и будущее»), в которой он коснулся широко распространенной враждебности военных к Республике в целом и к Асанье в частности. Оскорбленный тем, что он считал непатриотичным антимилитаризмом левых, Мола объяснял это различными причинами, в основном тем, что:

загнивающие нации являются излюбленными жертвами паразитических международных организаций, используемых, в свою очередь, великими державами, извлекающими выгоду из ситуации в слабых странах, где такие организации имеют наибольший успех, подобно тому, как нездоровые организмы являются наиболее благоприятной средой для распространения болезнетворных микробов. Примечательно, что все подобные организации находятся под контролем евреев, если не под их непосредственным руководством… Евреев не волнует уничтожение одной нации, или десяти, или всего мира, потому что они, обладая исключительной способностью извлекать пользу из величайших катастроф, просто завершают свою программу. То, что произошло в России, является актуальным примером, который очень волнует Гитлера. Канцлер Германии – фанатичный националист – убежден, что его народ не сможет подняться, пока евреи и паразитические организации, которые они контролируют или находятся под их влиянием, остаются в народе. Вот почему он безжалостно преследует их¹⁸².

Угрюмый и застенчивый Мола ранее не пользовался популярностью. Благодаря этому бестселлеру он стал объектом восхищения среди самых реакционных военных и гражданских лиц¹⁸³.

С 1927 года Мола и Франко были заядлыми читателями женевского антикоммунистического журнала Bulletin de l’Entente Internationale contre la Troisième Internationale («Бюллетень Международного союза против Третьего Интернационала»). В бытность Молы генеральным директором службы безопасности его агенты сочиняли преувеличенные отчеты о предполагаемой угрозе со стороны Коминтерна (Третьего Интернационала). Мола передавал эти сомнительные отчеты в Entente Internationale в Женеву, где их включали в журнал и отправляли обратно в Испанию Франко и другим военным-подписчикам в качестве неопровержимых фактов. Entente Internationale был основан швейцарским правым Теодором Обером и белым русским эмигрантом Жоржем Лодыженским. Лодыженский придавал своим публикациям яростный антисемитский и антибольшевистский характер и восхвалял достижения фашизма и военных диктатур как оплота борьбы с коммунизмом. Пользуясь тесными контактами с «Антикоминтерном»¹⁸⁴, организацией, управлявшейся из Министерства пропаганды Йозефа Геббельса, Entente Internationale умело выбирал влиятельных людей и снабжал их сообщениями, в которых якобы раскрывались планы предстоящих коммунистических наступлений. Материалы Entente Internationale, которые читали Франко, Мола и другие военные, изображали Вторую республику как троянского коня для коммунистов и масонов, намеревавшихся натравить безбожные орды Москвы на Испанию и все ее великие традиции¹⁸⁵. Для испанских крайне правых и многих их союзников за рубежом Вторая республика являлась форпостом Мудрецов Сиона¹⁸⁶.

Один из самых видных лидеров испанского фашистского движения, Онесимо Редондо Ортега, горячо верил в «Протоколы». Редондо учился в Германии и был близок к иезуитам. Большое влияние на него оказал отец Энрике Эррера Ория, брат редактора El Debate Анхеля Эрреры Ория. Отец Эррера поддерживал Онесимо в убеждении, что коммунисты, масоны и иудеи сговорились уничтожить религию и отечество, и рекомендовал ему прочитать пропитанный ненавистью антиеврейский и антимасонский трактат Леона Понсена Las fuerzas secretas de la Revolución. F…M… – Judaismo, где «F…M…» означало, конечно же, «масонство» (Freemasonry). Таким образом, узнав о «Протоколах», Онесимо перевел и опубликовал сокращенный текст в своей газете Libertad в Вальядолиде, версию, позже переизданную с примечаниями, явно связывавшими ее общие обвинения с конкретными обстоятельствами Второй республики¹⁸⁷.

Ультраправая пресса в целом рассматривала «Протоколы» как серьезное социологическое исследование. Поскольку в Испании было мало евреев, «еврейский вопрос» едва ли имел место там. Однако испанский «антисемитизм без евреев» был связан не с реальными евреями, а с абстракцией мнимой международной угрозы. Антисемитизм занимал центральное место в интегралистском католицизме и восходил к предательству Иудой Искариотом Иисуса Христа, а также к средневековым мифам и страхам, связанным с ритуальными убийствами евреями детей. Теперь же страх перед революцией придал ему особую современную актуальность. Представление о том, что все, кто принадлежал к левым партиям, были прихвостнями евреев, подкреплялось ссылками на левых и евреев, бежавших от нацизма и нашедших убежище во Второй республике. По мнению карлистской прессы, немногие прибывшие евреи являлись авангардом мировой революции и намеревались отравить испанское общество порнографией и проституцией¹⁸⁸. Выступая против урбанизма и индустриализма, либерализма и капитализма, всех идеологий, связанных с евреями и масонами, карлисты стремились уничтожить Республику путем вооруженного мятежа и установить своего рода идиллическую сельскую теократию¹⁸⁹.

Консервативные представители интеллигенции утверждали, что евреи поработили испанский рабочий класс с помощью различных диверсионных приемов. Одним из предполагаемых последствий этого порабощения было то, что испанские рабочие сами приобрели восточные качества. Радикальные правые Испании стали считать рабочий класс пронизанным еврейским и мусульманским коварством и варварством. Самым радикальным сторонником этой точки зрения был идеолог карлистов конца XIX века Хуан Васкес де Мелья. По его мнению, еврейский капитал финансировал либеральные революции и теперь стоял за коммунистической революцией, чтобы в союзе с мусульманскими ордами уничтожить христианскую цивилизацию и навязать миру еврейскую тиранию. Даже король Альфонсо XIII считал восстание племен Рифа «началом всеобщего восстания всего мусульманского мира, подстрекаемого Москвой и международным еврейством»¹⁹⁰. Идеологи карлистов воспринимали данные идеи всерьез, утверждая, что «четыре всадника Апокалипсиса – иудаизм, коммунизм, масонство и смерть» – уже контролируют Великобританию, Францию и Австралию и что Испания вскоре также окажется под их властью¹⁹¹.

Книги Васкеса де Мельи и других карлистских идеологов с жадностью поглощал полковник Хосе Энрике Варела во время своего тюремного заключения после «санхурхады». Сравнивая успех переворота Примо де Риверы в 1923 году и провал Санхурхо в 1932 году, энергичный и бесстрашный Варела был убежден, что для успешного военного восстания необходима значительная поддержка гражданского населения. Он считал, что ее можно найти в карлистском ополчении «Рекете». Хотя он сопротивлялся призывам возглавить исключительно карлистское восстание, поскольку для этого требовался кто-то более высокопоставленный, например Франко, Варела взялся превратить «Рекете» в боеспособную гражданскую армию. Так как он все еще находился под полицейским наблюдением, во время своих поездок в северный тыл карлистов, Наварру, он пользовался псевдонимом «Дон Пепе». Ежедневной подготовкой руководил национальный инспектор «Рекете», подполковник в отставке Рикардо де Рада, который также занимался подготовкой ополчения Фаланги¹⁹². Аналогично в 1934 году другой из участвовавших в «санхурхаде» офицеров, капитан Гражданской гвардии Лисардо Доваль, обучал военизированные отряды Juventud de Acción Popular (молодежное движение католической партии Хиля Роблеса, CEDA).

Карлисты, теологи и «африканцы» были в числе тех, кто своими сочинениями и речами создавал атмосферу социальной и расовой ненависти. Среди них был и Онесимо Редондо. Хотя его нельзя назвать фигурой национального масштаба, он заслуживает внимания и как один из основателей испанского фашизма, и потому, что во многом благодаря его идеям его родной город Вальядолид пережил больше политического насилия, чем другие провинциальные столицы Кастилии. Будучи молодым юристом, Онесимо Редондо состоял в Acción Nacional (так первоначально называлась Acción Popular), католической политической группе, основанной 26 апреля 1931 года Анхелем Эррерой Орией и поддерживавшейся главным образом кастильскими фермерами. В начале мая он создал местное отделение этой группы в Вальядолиде и возглавил ее пропагандистскую кампанию в преддверии парламентских выборов.

13 июня Онесимо выпустил первый номер полумесячной, а затем еженедельной антиреспубликанской газеты Libertad. После того как 28 июня республиканско-социалистическая коалиция получила подавляющее большинство голосов, Онесимо отверг демократию, порвал с Acción Nacional и в августе основал фашистскую партию Juntas Castellanas de Actuación Hispánica («Кастильские испаноязычные группы активистов»)¹⁹³.

10 августа в Libertad он опубликовал пламенное воззвание, в котором выразил свою приверженность традиционным сельским ценностям Старой Кастилии, социальной справедливости и насилию. Он написал: «Исторический момент, мои юные соотечественники, обязывает нас взять в руки оружие. Давайте узнаем, как использовать его, чтобы защищать то, что принадлежит нам, а не служить политикам». Для него «национализм – это движение борьбы, он должен включать в себя агрессивные, насильственные действия на службе защиты Испании от внутренних предателей»¹⁹⁴. Несомненно, Онесимо Редондо и Juntas внесли значительную долю жестокой конфронтации в город, ранее отличавшийся спокойствием своих трудовых отношений¹⁹⁵. Онесимо призвал «несколько сотен молодых воинов в каждой провинции, дисциплинированных идеалистов, рвать в клочья этот грязный фантом красной угрозы». Его рекруты вооружались для уличных боев с преимущественно социалистическим рабочим классом Вальядолида. Онесимо писал о необходимости «культивировать дух жестокости, военного конфликта». Собрания Juntas проводились фактически втайне. В течение следующих нескольких лет его рвение к насилию становилось все более явным¹⁹⁶.

Недостаточное количество членов Juntas вынудило Онесимо искать связи с группами единомышленников. В результате его взгляд упал на первую открыто фашистскую группу в Испании, крошечную La Conquista del Estado («Завоевание государства»), которую возглавлял Рамиро Ледесма Рамос¹⁹⁷. Родом из Саморы, Ледесма работал в почтовом отделении в Мадриде. Будучи увлеченным приверженцем немецкой философии, он основал свою группу в феврале 1931 года в убогой комнатушке в одном из мадридских офисных зданий. Электричества там не было, а из мебели стоял только стол. Десять участников подписали составленный Ледесмой манифест под названием «Завоевание государства». 14 марта начала издаваться одноименная газета. Несмотря на равнодушие общественности и преследования полиции, она просуществовала год¹⁹⁸. В первом номере Libertad Онесимо Редондо положительно отозвался о газете Ледесмы Рамоса: «Мы одобряем боевой пыл и рвение La Conquista del Estado, но нам не хватает антисемитской активности, которая необходима этому движению, чтобы оно было эффективным и шло в верном направлении»¹⁹⁹. Хотя Редондо перевел Mein Kampf Гитлера, его антисемитизм больше опирался на политику кастильской королевы XV века Изабеллы Католички, чем на нацизм. Антисемитизм был постоянной темой в его работах. Например, в конце 1931 года он назвал школы совместного обучения, введенные Второй республикой, примером «действий евреев против свободных наций: преступления против здоровья народа, за которое предатели должны поплатиться своими головами»²⁰⁰.

В октябре 1931 года Онесимо встретился с Ледесмой Рамосом в Мадриде. В течение следующих нескольких недель, на нескольких встречах в Мадриде и Вальядолиде, они договорились о свободном слиянии двух своих групп в Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (JONS, Союзы национал-синдикалистского наступления). Созданная 30 ноября 1931 года, JONS переняла красно-черные цвета анархо-синдикалистской CNT и сделала своим символом эмблему католических королей – ярмо и стрелы. Она была антидемократической и империалистической, объявляла Гибралтар, Марокко и Алжир принадлежащими Испании и стремилась к «уничтожению, роспуску антинациональных, марксистских партий». Для этого требовалось сформировать «национал-синдикалистское ополчение», «чтобы противопоставить красному насилию националистическое насилие». Ледесма Рамос утверждал, что политическое насилие законно, и выступал за создание вооруженных отрядов по образцу итальянских фашистских сквадр²⁰¹ для подготовки к восстанию или государственному перевороту²⁰². На практике отряды JONS нападали на левых студентов, а в июне 1933 года разграбили мадридское отделение Ассоциации друзей СССР²⁰³.

В Вальядолиде Онесимо уделял все больше времени превращению сорока с лишним своих последователей в воинов того, что он теперь называл «организованным антикоммунистическим ополчением». Вскоре они будут вовлечены в кровавые столкновения с левыми студентами и рабочими в Вальядолидском университете и на улицах города. Для ополчения закупались пистолеты, много времени уходило на обучение. Уже весной 1932 года Онесимо Редондо писал о грядущей гражданской войне: «Война приближается; насилие неизбежно. Нет смысла отвергать ее. Глупо убегать от войны, когда они собираются воевать с нами. Главное – готовиться к победе, а чтобы победить, нужно перехватить инициативу и перейти в наступление». 3 мая 1932 года на главной площади Вальядолида произошло ожесточенное столкновение боевиков Онесимо с левыми, после которого более 20 человек были госпитализированы. Самого Онесимо приговорили к двум месяцам тюрьмы за перегибы в Libertad²⁰⁴.

Тюремное заключение нисколько не умерило пыл Онесимо Редондо. Его статья, опубликованная в фашистском ежемесячнике JONS в мае 1933 года, демонстрировала усиливавшуюся озлобленность его мыслей и повторяла отождествление Санхурхо испанского рабочего класса с арабами:

Марксизм с его мусульманскими утопиями, с правдой его диктаторского железа и с безжалостным властолюбием его магнатов-садистов внезапно возобновляет падение Культуры и свобод, как современное вторжение сарацинов… Эта несомненная опасность – африканизации во имя прогресса – отчетливо видна в Испании. Мы можем категорически заявить, что наши марксисты – самые африканские из всей Европы… Исторически мы являемся зоной трения между цивилизованным и африканским, между арийским и семитским… По этой причине поколения, которые строили отечество, которые освободили нас от роли извечного продолжения Темного континента, подняли свои мечи против атак с юга и никогда не вкладывали их в ножны… Великая Изабелла приказала испанцам всегда следить за Африкой, побеждать ее и никогда больше не подвергаться нападению с ее стороны. Был ли Пиренейский полуостров полностью деафриканизирован?

Нет ли угрозы нового вида африканского господства здесь, где так много корней мавританского духа сохранилось в характере расы, идущей в авангарде Европы? Мы беспристрастно задаем этот важный вопрос и сразу же отвечаем на него, подчеркнув очевидную опасность новой африканизации:

«марксизм». Во всем мире существует еврейский, или семитский, заговор против западной цивилизации, но в Испании он может более тонко и быстро соединиться с семитским элементом – с африканским элементом. Его можно увидеть во всей его первобытной свежести в наших южных провинциях, где мавританская кровь живет в недрах расы… Последователь испанского марксизма, особенно андалусский, вскоре берет зажигательный факел, врывается в поместья и фермы, движимый бандитским подсознанием, поощряемый мадридскими семитами; он хочет хлеба, не зарабатывая его, он хочет бездельничать и быть богатым, получать удовольствия и мстить… и окончательной победой марксизма будет реафриканизация Испании, победа объединенных семитских элементов – евреев и мавров, аристократов и плебеев, которые этнически и духовно выжили на полуострове и в Европе»²⁰⁵.

Связывая марксизм как изобретение евреев и его предполагаемую угрозу «реафриканизации» Испании, Редондо отождествлял две архетипические группы «других» Испании – евреев и мавров – с Республикой. Его вывод, разделявшийся многими правыми, заключался в том, что для предотвращения подчинения Испании современным врагам была необходима новая Реконкиста. Его взгляды на легитимность насилия были схожи со взглядами крайне правых католиков, представленными в трудах Кастро Альбаррана²⁰⁶.

Антисемитизм встречался у большинства испанских правых. В одних случаях это были смутные чувства, порожденные традиционным негодованием католиков по поводу судьбы Иисуса Христа, в других – кровожадное оправдание насилия над левыми. Любопытно, что ожесточенность Онесимо Редондо представляла собой нечто вроде исключения в зарождавшемся фашистском движении в Испании. Ледесма Рамос считал, что антисемитизм актуален только для Германии²⁰⁷. Лидер фалангистов Хосе Антонио Примо де Ривера практически не интересовался «еврейской проблемой», кроме случаев, когда речь шла о еврейско-марксистском влиянии на рабочий класс. Тем не менее фалангистская газета Arriba утверждала, что «иудейско-масонский Интернационал является создателем двух великих зол, постигших человечество: капитализма и марксизма». Хосе Антонио Примо де Ривера разделял с другими правыми убеждение о правомерности насилия в отношении Республики, которая, по его мнению, находилась под влиянием евреев и масонов²⁰⁸. Он одобрял нападения фалангистов на принадлежащие евреям универмаги SEPU весной 1935 года²⁰⁹.

Отождествление рабочего класса с иностранными врагами основывалось на запутанной логике, согласно которой большевизм являлся еврейским изобретением и евреи были неотличимы от мусульман, а значит, левые стремились подчинить Испанию господству африканцев. Таким образом, враждебность к испанскому рабочему классу выставляли как правомерный акт испанского патриотизма. По мнению другого члена Acción Española, бывшего либерала, ставшего ультраправым, Рамиро де Маэсту, испанская нация была выкована в борьбе с евреями (наглыми ростовщиками) и маврами (дикарями, лишенными цивилизации)²¹⁰. В одной из своих статей лидер монархистов Хосе Кальво Сотело четко сформулировал расистский аспект антилевого дискурса, назвав лидера социалистов Франсиско Ларго Кабальеро «марокканским Лениным»²¹¹. Хосе Антонио Примо де Ривера также поддерживал эту ассоциацию левых с маврами. В своих размышлениях во время тюремного заключения в 1936 году он интерпретировал всю историю Испании как бесконечную борьбу между готами и берберами. Дух первых жил в монархических, аристократических, религиозных и военных ценностях, а дух вторых – в сельском пролетариате. Он считал Вторую республику «новым берберским вторжением», означавшим уничтожение европейской Испании²¹².

Хиль Роблес, хотя и не так открыто, как Санхурхо или Онесимо Редондо, также выражал мнение, что насилие против левых было законным по причине расовой неполноценности последних. Частое использование им слова «реконкиста» связывало враждебность к левым в 1930-е годы с центральной эпопеей испанского национализма – борьбой за освобождение Испании от ислама в период с 722 по 1492 год. Во время своей предвыборной кампании перед выборами в ноябре 1933 года, 15 октября в Monumental Cinema в Мадриде, он заявил: «Мы должны отвоевать Испанию… Мы должны дать Испании подлинное единство, новый дух, тоталитарное государственное устройство… Для меня сегодня существует только одна тактика: развернуть антимарксистский фронт, и чем шире, тем лучше. Сейчас необходимо безжалостно громить социализм». В этот момент Антонио Гойкоэчеа, лидера крайне правой группы Acción Española, пригласили встать и удостоили бурной овации. Затем Хиль Роблес продолжил свою речь на языке, неотличимом от языка правых заговорщиков:

Мы должны основать новое государство, очистить отечество от иудействующих масонов… Мы должны перейти к новому государству, а это сопряжено с обязанностями и жертвами. Какая разница, если нам придется проливать кровь!.. Нам нужна полная власть, и именно этого мы требуем… Для достижения этого идеала мы не собираемся тратить время на архаичные формы. Демократия – не цель, а средство для того, чтобы отвоевать новое государство. Когда придет время, парламент либо подчинится, либо мы его ликвидируем²¹³.

El Socialista назвала выступление Хиля Роблеса «настоящей фашистской тирадой». Левые восприняли ее как реальную политику его якобы умеренной массовой партии CEDA (Испанская конфедерация автономных правых). Конечно, каждое его предложение встречалось восторженными аплодисментами. Фернандо де лос Риос, министр образования и изящных искусств с октября 1931 года, умеренный социалист и выдающийся профессор права, подвергался антисемитским нападкам за свою политику терпимости к еврейским школам и выражения симпатии к сефардской²¹⁴ общине в Марокко. Он отметил, что призыв Хиля Роблеса к чистке евреев и масонов отрицал юридические и политические постулаты Республики²¹⁵. Предвыборные плакаты CEDA провозглашали, что Испания должна быть спасена от «марксистов, масонов, сепаратистов и евреев». Все левые силы – анархисты, социалисты, коммунисты, либеральные республиканцы, региональные националисты – осуждались как антииспанские²¹⁶. Поэтому насилие против них объявлялось законным и, более того, острой патриотической необходимостью.

Резкость Хиля Роблеса соответствовала отражавшимся на страницах El Debate взглядам Франсиско де Луиса, сменившего Анхеля Эрреру Орию на посту редактора. Как и Онесимо Редондо, де Луис был активным сторонником теории еврейско-масонско-большевистского заговора. Его главный труд на эту тему был опубликован в 1935 году с одобрения церкви. В нем, с энтузиазмом цитируя Тускетса, «Протоколы», карлистскую прессу и генерала Молу, он утверждал, что целью масонства являлось развращение христианской цивилизации восточными ценностями. По мнению де Луиса, «евреи, родоначальники масонства, не имея собственного отечества, хотят, чтобы его не было ни у кого». Освободив массы от патриотических и нравственных порывов, евреи могли бы затем вербовать их для нападения на христианские ценности. В его понимании, католикам предстояла смертельная схватка, ибо «внутри каждого еврея есть масон: коварный, лживый, скрытный, ненавидящий Христа и его цивилизацию, жаждущий истребления. Масоны и евреи – создатели и управляющие социализма и большевизма»²¹⁷.

Если не считать масштабов их влияния, то между заявлениями Франсиско де Луиса и Онесимо Редондо и высказываниями друга и бывшего подчиненного генерала Молы, полицейского Хулиана Маурисио Карлавильи дель Баррио, не было особой разницы. Карлавилья родился 13 февраля 1896 года в бедной сельской семье в Новой Кастилии, в Вальпараисо-де-Арриба в Куэнке, в молодости работал сельскохозяйственным рабочим и пастухом, а затем провел три года в качестве солдата срочной службы в Марокко только потому, что не смог откупиться. По возвращении в Испанию он сдал вступительные экзамены в полицию и 9 июля 1921 года был направлен в Валенсию. Спустя всего одиннадцать месяцев его перевели в Сарагосу после того, как гражданский губернатор Валенсии пожаловался генеральному директору службы безопасности, что поведение Карлавильи наносит ущерб репутации полиции. Затем произошли быстрые переводы в Сеговию и Бильбао, а в октябре 1923 года он оказался в Мадриде. В ноябре 1925-го Карлавилью отправили в Марокко, где он установил контакты с военными деятелями, которые пригодились ему в его дальнейшей карьере. Тем не менее чуть больше года спустя его перевели обратно на полуостров после обвинений в нарушениях, в том числе в присваивании штрафов и продаже охраны для проституток. Все же в 1935 году Карлавилья получил звание comisario (инспектора)²¹⁸.

Первоначально он специализировался на работе под прикрытием, внедряясь в левые группы, где затем действовал в качестве агента-провокатора. Карлавилья делал это по собственной инициативе, не ставя в известность своих начальников. К примеру, он подстрекал к покушениям на Альфонсо XIII и генерала Примо де Риверу во время открытия большой выставки в Севилье в мае 1929 года, а позже приписывал себе заслугу в их предотвращении²¹⁹. Когда в начале 1930 года генерал Мола стал генеральным директором службы безопасности, Карлавилья сообщил ему о своей тайной деятельности, которую он описал как свою «роль катализатора в высшем кругу революционеров»²²⁰. По приказу Молы Карлавилья написал подробный отчет о предполагаемой деятельности коммунистической партии в Испании. В конце 1930 года этот отчет, дикую смесь фантазии и паранойи, Мола отправил во влиятельную антикоммунистическую организацию в Женеве, Entente Internationale contre la Troisième Internationale («Международный союз против Третьего Интернационала»). Его содержание было включено в журнал, который Entente Internationale рассылал подписчикам, в том числе генералу Франко. Также этот отчет лег в основу первой книги Карлавильи, El comunismo en España²²¹.

Карлавилья участвовал в перевороте Санхурхо: его роль заключалась в том, чтобы не дать полиции раскрыть готовившийся заговор²²². В 1932–1936 годах он написал серию бестселлеров под псевдонимом «Маурисио Карл»²²³. В первой книге, El comunismo en España, Карлавилья назвал различные социалистические, анархистские и коммунистические элементы рабочего движения врагом Испании, которого необходимо разгромить. Во второй и третьей книгах, El enemigo и Asesinos de España, утверждалось, что врагами, руководившими левыми убийцами Испании, были евреи, контролировавшие масонство, «их первую армию», социалистический и коммунистический Интернационалы и мировой капитализм. Величие Испании в XVI и XVII веках являлось результатом изгнания евреев, и дальнейшее сохранение величия потребует повторения того же. Поскольку евреев, подлежавших выдворению из Испании, почти не было, требовалось уничтожить их лакеев – масонов и левых. Единственная надежда остановить разрушение христианской цивилизации и создание империи Израиля заключалась в том, чтобы вместе с немецкими нацистами и итальянскими фашистами победить «сектантов масонского еврейства». Карлавилья утверждал, что генерала Примо де Риверу, умершего от естественных причин, отравил еврей-масон, а каталонский финансист Франсеск Камбо был одновременно евреем и масоном.

Сто тысяч экземпляров третьей его книги, Asesinos de España, были бесплатно розданы военнослужащим. Она заканчивалась провокационным вызовом в их адрес. Описывая евреев, левых и масонов как стервятников, круживших над трупом Испании, Карлавилья заявлял: «Враг заливается смехом, пока нации, служащие Сиону, бросают дипломатические кости, решая судьбу земли ее трупа. И вот Испанию, которую когда-то боялись сотни народов, ожидает такая участь, потому что ее сыновья забыли, как умирать и как убивать»²²⁴. Карлавилью выгнали из полиции в сентябре 1935 года по причине, согласно официальным документам, «серьезных проступков». Позже он заявит, что его увольнение было преследованием за антимасонские разоблачения²²⁵.

Помимо преступной деятельности, Карлавилья был активным членом заговорщической группы Unión Militar Española. Первоначально его роль сводилась к написанию и распространению пропагандистских материалов в поддержку военного переворота. Однако его также считали причастным к заговорам с целью убийства Луиса Хименеса Асуа, выдающегося профессора права и депутата парламента от PSOE, и Франсиско Ларго Кабальеро. В мае 1936 года по приказу UME Карлавилья участвовал в покушении на Мануэля Асанью. В результате ему пришлось сбежать в Португалию. Все эти планы, по-видимому, были разработаны приближенным Молы, инспектором Сантьяго Мартином Багенасом, который с сентября 1932 года работал на военных заговорщиков из числа монархистов. В сорванных покушениях участвовал тот же офицер Африканской армии, капитан Мануэль Диас Криадо, спровоцировавший расстрелы в парке Марии Луизы в Севилье в июле 1931 года. В Лиссабоне Карлавилья связался с изгнанным генералом Санхурхо и остался на обочине военного заговора. Вскоре после начала войны он отправился в Бургос, где был принят в штат генерала Молы. Некоторое время Карлавилья работал там вместе с отцом Хуаном Тускетсом²²⁶.

В совокупности идеи Тускетса, Франсиско де Луиса, Энрике Эррера Ории, Онесимо Редондо, Молы, Карлавильи, карлистской прессы и всех тех, кто утверждал о существовании еврейско-масонско-большевистского заговора, оправдывали уничтожение левых. Реформы Республики и яростные нападки анархистов на нее воспринимались в равной степени как доказательство того, что левые – это безбожные неиспанцы. Поэтому жестокость Гражданской гвардии при подавлении забастовок и демонстраций, военные заговоры и террористическая деятельность фашистских группировок считались законными способами защиты настоящей Испании.

3
Правые переходят в наступление (1933–1934 годы)

После победы на выборах в ноябре 1933 года правые перешли в наступление как раз в тот момент, когда кризис безработицы достиг своего пика. В декабре того же года по всей Испании без работы оставались 619 000 человек, что составляло 12 % от общей численности рабочей силы. В отсутствие в Испании систем социального обеспечения эти показатели, хотя и были гораздо ниже, чем в Германии и Италии, означали повсеместные и огромные физические лишения. Поскольку лидер социалистов Франсиско Ларго Кабальеро больше не возглавлял Министерство труда, никакой защиты не было даже для тех, кто работал. В Хаэне, например, новый гражданский губернатор-радикал отменил существовавшие соглашения об условиях труда. В случае с turno riguroso (строгой ротацией рабочих мест среди безработных) во время сбора урожая оливок хозяева получили возможность предоставлять работу только самой дешевой рабочей силе, не состоявшей в профсоюзе. В результате многие семьи оказались на грани голодной смерти²²⁷. Ухудшение условий привело к увеличению давления со стороны рядовых членов профсоюзов на профсоюзных лидеров: они требовали от них активных действий, особенно в сельском хозяйстве, металлургии и строительстве – отраслях, работники которых были представлены значительными группами в UGT. На аграрном юге количество безработных было значительно больше, чем в промышленных районах. Серьезнее остальных пострадали провинции Хаэн, Бадахос и Кордова, где число безработных превышало средний показатель по стране на 50 %. Как только землевладельцы начали полностью игнорировать социальное законодательство и мстить за неудобства предыдущих двух лет, безработица стала еще выше. К апрелю 1934 года она достигла показателя в 703 000 человек²²⁸.

В противовес всему этому Ларго Кабальеро отвечал на беды простых рабочих лишь пустыми революционными лозунгами. Однако тот факт, что у него не было конкретных планов восстания, не уменьшил опасений среднего класса, вызванных как его заявлениями, так и стремлением анархистов к революционному насилию. По сути, когда 8 декабря 1933 года CNT наивно призвала к новому общенациональному восстанию, социалисты демонстративно остались в стороне. В итоге на призыв откликнулось лишь несколько традиционно анархистских районов. Несмотря на то что сторонники CNT в Астурии и большей части Андалусии отказались действовать, по стране прокатилась волна эпизодческих забастовок с применением насилия, несколько поездов сошли с рельсов, а посты Гражданской гвардии подверглись нападениям. В Галисии, Риохе, Каталонии и Аликанте восстание быстро подавили и арестовали несколько сотен человек. По всей Испании были убиты 125 человек: 16 – из сил правопорядка, 65 анархистов и 44 – из числа невинных прохожих²²⁹.

9 декабря в Бухалансе, в высококонфликтной Кордове, раздались отголоски Касас-Вьехас. Ситуация там все время накалялась из-за пренебрежения землевладельцами соглашением об оплате и условиях труда. Крестьяне-анархисты захватили часть города и попытались взять ратушу. В ответ Гражданская гвардия атаковала все дома, двери которых не были открыты. В результате тридцатишестичасовой борьбы погибли 1 гвардеец, 2 анархиста и 4 невинных мирных жителя, в том числе 1 женщина, 1 восьмилетний ребенок и 1 пожилой землевладелец. Двух предполагаемых зачинщиков гвардейцы схватили в соседней Поркуне и застрелили «при попытке к бегству». Было задержано 200 человек, многие из них подверглись жестоким избиениям со стороны Гражданской гвардии. Гражданский губернатор Мариано Хименес Диас возложил вину за события в Бухалансе на землевладельцев, которые игнорировали трудовые соглашения и накапливали огнестрельное оружие²³⁰.

О масштабах социальной ненависти в Кордове можно судить по свидетельству профсоюзного лидера из Баэны:

Те же хозяева, которые тратят 400 000 песет на шаль для статуи Девы Марии или на распятие для церкви, жалеют оливкового масла на еду для рабочих и предпочитают заплатить адвокату 25 000 песет, чем лишние 25 центов поденщикам, чтобы не создать прецедента и не позволить рабочим добиваться своего. В Баэне был сеньорито²³¹, который загонял скот на засеянные поля, вместо того чтобы платить жнецам оговоренную зарплату. Один священник, у которого была ферма, когда парень спускался за оливковым маслом, делал вмятины в оловянном кувшине, чтобы в него помещалось меньше масла.

Далее этот профсоюзный лидер прокомментировал неуступчивость работодателей в вопросах какого-либо улучшения ужасного положения сельскохозяйственных рабочих:

У них были власть, влияние и деньги; у нас же за спиной было всего две-три тысячи поденщиков, и нам постоянно приходилось сдерживать их, поскольку отчаяние из-за невозможности прокормить своих детей превращало мужчин в диких зверей. Мы знали, что работодатели, хорошо защищенные силами правопорядка, не беспокоились о жертвах, потому что они просто подкупали чиновников, чтобы те меняли документы и делали черное белым. На самом деле, они были рады насилию, потому что оно служило удобным предупреждением для каждого мятежника о том, как опасно плыть против течения.

Его собственный опыт молодости был показателен:

В те несколько раз (два или три), когда я ходил с комитетом обсуждать условия с работодателями, единственным вопросом, который поднимался, была зарплата; о еде или количестве часов работы не могло быть и речи, поскольку все это считалось включенным в статью «Местные обычаи и нравы», что означало просто работу до ломоты в спине, от рассвета до заката, или в течение стольких часов, сколько добавляли бригадиры, лизавшие задницы своим хозяевам, – то есть с момента, когда едва светало, до наступления времени, когда становилось слишком темно, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Помню, во время одной жаркой дискуссии один из касиков назвал меня «сопливым пацаном, недавно вылезшим из скорлупы», и сказал, что, если бы мой отец знал, насколько я глуп, он бы не стал подбрасывать мне корм. Это истощило мое терпение, я встал и как можно серьезнее сказал ему: «Это правда, сеньор, что мне не раз приходилось есть не корм для скота, нет, но остатки жареного хлеба, которые вы выбрасываете на корм своим собакам, – очень христианский поступок в городе, где дети рабочих умирают от голода»²³².

В западном регионе Эстремадура, где преобладали крупные поместья, или латифундии, произошел ряд кровавых инцидентов с участием CNT. В провинции Касерес, в Навальмораль-де-ла-Мата, были подожжены две церкви²³³. Однако, поскольку социалистическая Национальная федерация землевладельцев (FNTT) не участвовала в этом, более южная провинция Бадахос осталась практически незатронутой, за исключением Вильянуэва-де-ла-Серена. Там сержант пехоты Пио Сопена Бланко вместе с 8 такими же анархистами захватил призывной пункт, убив 2 гвардейцев и ранив еще 1. Их окружили, но вместо того, чтобы подождать, пока они сдадутся, объединенные подразделения Гражданской гвардии, Штурмовой гвардии и армии обстреляли здание из крупнокалиберных пулеметов и артиллерии. Пио Сопена и 2 других анархистов погибли во время атаки, а еще 6 хладнокровно расстреляли. Хотя местные социалисты не были замешаны в этом, мэра и служащих Casa del Pueblo (клуба рабочих) арестовали. Casa del Pueblo в Вильянуэве и еще пять других таких клубов были закрыты²³⁴.

Эти инциденты с участием CNT отвлекали внимание от усугублявшейся проблемы недоедания. Ее причина заключалась не только в том, что землевладельцы урезали зарплаты и отказывали в работе членам профсоюзов, но и в росте цен на товары первой необходимости. После того как новое радикальное правительство отменило контроль над ценами на хлеб, его стоимость выросла на 25–70 %. Демонстрации голодных женщин, детей и стариков, требовавших хлеба, стали частым явлением²³⁵. Таким образом, в конце 1933 года лидеры социалистов столкнулись с усилением агрессивных настроений среди масс, которые подпитывались поведением работодателей и горечью от мнимой несправедливости поражения на выборах. Удрученные решимостью правых уничтожить то, что они считали базовым гуманитарным законодательством, еще больше членов профсоюзного движения и молодежного крыла PSOE (Federación de Juventudes Socialistas, FJS, Федерации социалистической молодежи Испании) пришли к убеждению, что буржуазная демократия никогда не позволит установить даже минимальную социальную справедливость, не говоря уже о полноценном социализме. Боясь потерять поддержку, Ларго Кабальеро отреагировал еще бóльшим повышением своего революционного тона. В середине января 1934 года он заявил, что для преобразования общества необходимо вооружить народ и разоружить силы капитализма – армию, Гражданскую гвардию, Штурмовую гвардию, полицию и суды: «Нельзя вырвать власть из рук буржуазии, просто болея за социализм»²³⁶.

Эта резкая риторика не подкреплялась какими-либо серьезными революционными намерениями, но, транслируемая правой прессой, она лишь усиливала страхи среднего класса. Словесный экстремизм Ларго Кабальеро был рассчитан на рядовых недовольных, но также имел целью оказать давление на президента Алькалу Самору, чтобы тот назначил новые выборы. Это было опасно безответственно. Если бы президент не отреагировал на давление, социалистам пришлось бы либо выполнить угрозы Ларго Кабальеро, либо отступить и потерять лицо перед своими активистами. Поскольку вероятность осуществления его угроз была невелика, из последствий могли извлечь выгоду только правые.

Непродуманная риторика Ларго Кабальеро являлась отражением как агрессивных нападок на социальное законодательство, последовавших за победой правых на выборах, так и страха перед фашизмом. Он чувствовал, что должен был ответить делегациям рабочих из провинций, которые приехали в Мадрид, чтобы умолять руководство социалистической партии (PSOE) организовать контрнаступление²³⁷. В то же время он и другие подозревали, что возможный фашистский переворот угрожал не только законодательству Республики, но и им самим. Уходивший в отставку министр юстиции Фернандо де лос Риос 22 ноября сообщил исполкому PSOE о планах подготовки правыми переворота, который предусматривал арест руководства социалистов²³⁸. В течение ноября и декабря в социалистической прессе часто появлялись материалы, указывавшие на фашистские амбиции Хиля Роблеса и CEDA. Среди перепечатанных документов были планы CEDA по созданию гражданского ополчения для борьбы с революционной активностью со стороны рабочего класса. Из других документов следовало, что при молчаливом одобрении полиции CEDA собирала досье на рабочих в каждой деревне с полной информацией о ведении ими «подрывной деятельности», что означало членство в профсоюзе. Появление ополченцев в форме молодежного движения CEDA (Juventud de Acción Popular) было воспринято как доказательство подготовки к установлению фашизма в Испании²³⁹.

В рядах социалистической молодежи и среди младших, неопытных членов профсоюза неизбежно начался значительный подъем революционных настроений. Ларго Кабальеро был рад пойти навстречу их требованиям, чтобы они не переметнулись к более воинственной CNT. Хотя на совместном заседании руководства профсоюза (UGT) и партии (PSOE) 25 ноября предложения революции были отклонены, умеренный Индалесио Прието неохотно согласился с необходимостью «оборонительных действий». Оба руководителя пошли на компромисс, приняв декларацию, призывавшую рабочих быть готовыми начать мятеж и противостоять «реакционерам в случае, если они выйдут за рамки Конституции в своем публичном стремлении свести на нет работу Республики». Для подготовки этих «оборонительных действий» был создан совместный комитет PSOE-UGT²⁴⁰. Неучастие социалистов в восстании CNT двумя неделями позже показало, что их стремление к проведению реформ возобладало над новой революционной риторикой. Поддержка CEDA нападения на профсоюзы, а также заявленная ею решимость разгромить социализм и построить корпоративистское государство делали ее для большинства испанских левых неотличимой от итальянской фашистской партии или ранней нацистской партии. Лидеры социалистов хотели избежать ошибок, допущенных их немецкими и итальянскими товарищами, но у них не было реальных намерений организовать революцию. Вместо этого они надеялись, что угрозы революцией успокоят недовольство рядовых членов партии и сдержат агрессию правых.

Ни одна социалистическая организация не приняла участия в акции CNT, хотя несколько отдельных активистов сделали это, полагая, что это и были «оборонительные действия», о которых договорились 26 ноября²⁴¹. В кортесах Прието осудил «это пагубное движение». Однако, когда и Хиль Роблес, и лидер монархистов Антонио Гойкоэчеа с энтузиазмом предложили правительству помощь в подавлении подрывной деятельности, Прието отреагировал гневно. Его возмущало, что «враги Республики» поддерживали режим только тогда, когда речь шла о репрессиях против рабочего класса. Из-за их решимости заставить замолчать рабочие организации Прието проницательно сказал правым депутатам: «Вы закрываете нам все выходы и провоцируете нас на кровавый конфликт»²⁴².

16 декабря Леррус сформировал правительство при парламентской поддержке CEDA. Три дня спустя Хиль Роблес выступил в кортесах с программным заявлением, в котором объяснил, что в обмен на голоса CEDA он ожидает амнистии для тех, кого посадили за переворот Санхурхо в августе 1932 года, и тщательного пересмотра религиозного законодательства Учредительных кортесов (названных так потому, что именно этот парламент разработал и утвердил республиканскую конституцию). Наибольшую тревогу у левых вызывали его требования отменить реформы, улучшавшие положение безземельного крестьянства, – законы о муниципальных границах и об обязательной обработке земли, а также введение восьмичасового рабочего дня и смешанных судов присяжных (арбитражных комитетов). Также Хиль Роблес требовал сокращения площади земель, подлежавших экспроприации в соответствии с законопроектом об аграрной реформе, и осуждал социалистическую концепцию оседания крестьян на земле. Левых беспокоило его заявление о том, что его цель – возглавить правительство и изменить Конституцию: «Мы не торопимся, мы хотим, чтобы другие предложения провалились и непосредственный опыт показал испанскому народу, что может быть только одно решение, однозначно правое решение». За спокойным тоном скрывалась серьезная угроза: если события покажут невозможность развития инициатив правого крыла, Республика поплатится за последствия. Неудивительно, что социалисты расценили это выступление как фашистское²⁴³. В ответ Индалесио Прието ясно дал понять, что для социалистов законодательство, которое Хиль Роблес намеревался отменить, делало Республику стоящей того, чтобы ее защищать. Он пригрозил, что социалисты защитят Республику от диктаторских амбиций Хиля Роблеса, устроив революцию²⁴⁴. В этом обмене мнениями просматривалось закладывание основ для кровавых событий октября 1934 года.

О сложнейшей дилемме, с которой столкнулось руководство PSOE, Фернандо де лос Риос рассказал 2 января 1934 года, когда посетил бывшего премьер-министра Мануэля Асанью. Асанья записал в своем дневнике:

Он рассказал мне о невероятных и жестоких преследованиях, которым подвергались политические и профсоюзные организации рабочих со стороны властей и работодателей. Гражданская гвардия осмеливалась делать то, чего никогда не осмеливалась делать раньше. Сдержать возмущение масс было невозможно. Лидеры социалистов испытывали подавленность. Чем все это закончится? Вероятно, большим несчастьем. Я знал о варварской политике, проводимой правительством, о том, как землевладельцы обрекают сельских рабочих на голод, о мести и репрессиях в отношении других рабочих.

Я знаю лозунг «Пусть Республика кормит вас» [Comed República]. Но все это и многое другое, о чем рассказал мне де лос Риос, и меры правительства, и политика радикального большинства CEDA в кортесах, направленная только на то, чтобы свести на нет работу Учредительных кортесов, не делали ни целесообразным, ни оправданным начало социалистической партией и UGT силового движения.

Асанья категорически заявил де лос Риосу, что долг социалистического руководства – заставить своих сторонников понять, что восстание было бы безумием, – даже ценой собственной популярности. Он объяснил это тем, что «нет никаких оснований ожидать от правых спокойной реакции или даже ограничения их реакции лишь восстановлением закона и порядка. На самом деле они злоупотребят своей победой и выйдут далеко за рамки того, что уже происходит и о чем они заявляют». Вскоре после этого де лос Риос передал пророческие слова Асаньи исполнительному комитету PSOE. Однако, в силу неуступчивости работодателей, лидеры партии не могли сказать своим рядовым членам, чтобы те набрались терпения²⁴⁵.

В отделения PSOE со всей Андалусии и Эстремадуры поступали сообщения о провокациях со стороны землевладельцев и гвардейцев. Новое правительство назначило несколько консервативных губернаторов провинций на юге, что вскоре привело к безнаказанному нарушению закона и росту «превентивной жестокости» Гражданской гвардии. В деревне Эль-Реаль-де-ла-Хара, расположенной в сьерре в северной части провинции Севилья, местные землевладельцы отказались нанимать рабочих, состоявших в профсоюзе. Последовавшая за этим забастовка продолжалась несколько месяцев, а в декабре 1933 года гвардейцы жестоко избили нескольких голодавших рабочих, которых поймали с желудями, украденными из свиных корыт. Когда мэр деревни выразил протест командиру местной Гражданской гвардии по поводу этих злоупотреблений, гражданский губернатор отстранил первого от должности. В Вента-де-Бауль (Гранада) вооруженные охранники одного из касиков, члена CEDA, избили местных профсоюзных лидеров²⁴⁶.

В Фуэнте-дель-Маэстре, Фуэнте-де-Кантос, Кармоните и Алькончеле (Бадахос) именно Гражданская гвардия устраивала побоища, когда голодных рабочих ловили за сбором опавших оливок и желудей. В других районах Бадахоса, чтобы рабочие не могли таким образом утолить голод, хозяева выводили в поля свиней, которые поедали опавший урожай. Нескольких yunteros (пахарей), начавших распахивать заброшенное поместье, посадили в тюрьму, а в соседнем Орначосе Гражданская гвардия заняла Casa del Pueblo. А в связи с гибелью людей девятью месяцами ранее в том же городе ничего не было предпринято. Во многих населенных пунктах, особенно в Бадахосе, Хаэне и Кордове, землевладельцы игнорировали постановление о ротации рабочих мест среди тех, кто был зарегистрирован на местной бирже труда. Они давали работу только тем, кто проголосовал за правых, и систематически отказывали в найме членам FNTT. В Альмендралехо во время сбора винограда и оливок, несмотря на массовую безработицу среди местного населения, привлекли две тысячи сторонних рабочих. В Орельяна-ла-Вьеха и Оливенсе хозяева нанимали только женщин и детей, которым платили лишь часть зарплаты, обычно выплачивавшейся мужчинам²⁴⁷.

Заработная плата снизилась на 60 %. Голод порождал отчаяние, и по обе стороны социальной пропасти нарастала ненависть. В Приего-де-Кордова делегация членов профсоюза, которые не работали в течение четырех месяцев, обратилась к мэру с просьбой вмешаться. Тот ответил, что не может никого обязать дать им работу, и посоветовал на коленях умолять землевладельцев нанять их. И эта проблема распространялась не только на юг. Один профсоюзный деятель из Вильянуэва-дель-Ребольяр в кастильской провинции Паленсия писал: «Caciques следует быть осторожнее в своем безрассудстве. Наше терпение истощается». Руководство FNTT неоднократно обращалось к новому министру труда Рикардо Самперу с просьбой обеспечить выполнение существовавшего социального законодательства, но все было безрезультатно²⁴⁸.

В конце декабря 1933 года на рассмотрение кортесов уже был представлен законопроект о выселении крестьян, занявших земли в Эстремадуре годом ранее. В январе 1934 года был временно отменен закон о муниципальных границах. CEDA также представила проекты по свертыванию аграрной реформы 1932 года за счет уменьшения площади земель, подлежавших экспроприации, и по возвращению земель, конфискованных у участников военного восстания в августе 1932 года. Столкновения между Гражданской гвардией и braceros учащались ежедневно²⁴⁹.

Длившиеся в течение января долгие и зачастую ожесточенные дискуссии между руководством PSOE и UGT о возможных революционных действиях в защиту Республики завершились поражением «осторожной линии». Лидерство в UGT перешло к Ларго Кабальеро и более молодым членам, которые поддерживали его «революционную» риторику. Поскольку PSOE, ее молодежное крыло – FJS, и теперь UGT находились в руках сторонников «радикальной линии», для подготовки революции был немедленно создан объединенный комитет. В организации PSOE, UGT и FJS в каждой провинции разослали семьдесят три наивных инструкции по созданию отрядов ополчения, приобретению оружия, установлению связей с сочувствующими в армии и Гражданской гвардии и организации технического персонала для управления основными службами. Полученные ответы показали абсурдно оптимистичный характер этих целей, и, если не считать потока сообщений, поступивших от комитета, почти никаких практических действий предпринято не было²⁵⁰.

Однако эти многочисленные сообщения не были тайными. Действительно, революционная риторика самопровозглашенных «большевиков» была крайне неосмотрительной и давала правым достаточно оснований для преувеличения опасности революционного социализма. Буйный радикализм молодых социалистов использовался на протяжении весны и лета 1934 года для оправдания жестких репрессий против забастовок, далеких по своим намерениям от революционных. Согласно совершенно несекретному плану, революционеры собирались начать действовать в том случае, если CEDA позволят принять участие в работе правительства. Между невнятно обсуждавшимся «революционным моментом» и потребностями и деятельностью рабочего движения не было никакой связи. Не продумывалось даже то, как применить потенциал организованной рабочей силы для планировавшейся революции. Напротив, по своей привычке профсоюзного деятеля Ларго Кабальеро 3 февраля убедил новое руководство UGT ничего не предпринимать для прекращения обычных забастовок, которые власти в то время рассматривали как подрывные²⁵¹.

Одно из самых далекоидущих последствий неловкого поворота Ларго Кабальеро влево коснулось сельского пролетариата. На заседании национального комитета профсоюза земледельцев, Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT), 30 января 1934 года умеренный исполком подал в отставку и был полностью заменен молодыми радикалами во главе с представителем Наварры Рикардо Сабальсой Элоргой²⁵². Новый генеральный секретарь Сабальса носил очки и был высоким, красивым и довольно застенчивым тридцатишестилетним профсоюзным деятелем. Он родился в Эрратсу на севере Наварры. Бедность его семьи вынудила его в возрасте пятнадцати лет эмигрировать в Аргентину. Там Сабальса работал в ужасающих условиях, что побудило его вступить в профсоюз. Всегда стремившийся к самообразованию, он сумел стать школьным учителем, а потом и директором школы. В Испанию вернулся в 1929 году. Живя в Хаке в Пиренеях, Сабальса стал активным членом UGT. В 1932 году он переехал в столицу Наварры, Памплону, где приложил немало усилий для создания местного отделения FNTT. Среди всех провинций Испании в Наварре правые были одними из самых влиятельных и жестоких и грубо нарушали республиканское социальное и трудовое законодательство. После победы на выборах правой коалиции в Наварре, как и на юге страны, местные землевладельцы отказывали в работе членам профсоюзов и игнорировали существовавшее социальное законодательство²⁵³.

Новое радикальное правительство было вынуждено защищать интересы землевладельцев – как в силу настроений более консервативных его членов, так и в силу зависимости от голосов CEDA. Его приход к власти как раз в то время, когда в Германии и Италии набирал силу фашизм, укрепил в социалистическом движении веру в то, что только революционное восстание могло предотвратить установление правой диктатуры. Внутри FNTT Сабальса начал выступать за всеобщую забастовку, чтобы положить конец притеснениям со стороны работодателей. Более старшие руководители UGT не одобрили этой опрометчивой, по их мнению, инициативы, которая, кроме того, могла ослабить будущее восстание против возможной попытки создания авторитарного государства. Подозрения в намерениях правых усилились после назначения в начале марта тридцатидевятилетнего Рафаэля Саласара Алонсо министром внутренних дел.

Саласар Алонсо поспешил созвать подчиненных, отвечавших за общественный порядок, и изложить свои «антиреволюционные» планы. Главой Гражданской гвардии являлся бригадный генерал Сесилио Бедиа де ла Кавальерия. За полицию и Штурмовую гвардию отвечал генеральный директор службы безопасности капитан Хосе Вальдивия Гарси-Боррон, друг Алехандро Лерруса и человек твердых реакционных убеждений. Вальдивия заверил Саласара Алонсо, что они могут полностью положиться на главу Штурмовой гвардии, бескомпромиссного «африканца», подполковника Агустина Муньоса Грандеса, который впоследствии стал вице-президентом в правительстве Франко. Не менее благосклонно Вальдивия отзывался и о капитане Гражданской гвардии Висенте Сантьяго Ходсоне, яром противнике левых, руководителе разведывательной службы, созданной генералом Молой, и коллеге подлого Хулиана Маурисио Карлавильи. Наличие в его подчинении таких реакционных личностей вполне отвечало репрессивным амбициям Саласара Алонсо²⁵⁴. Он дал понять обрадованному генералу Бедиа де ла Кавальерии, что Гражданскую гвардию не нужно ограничивать в ее праве вмешиваться в социальные конфликты²⁵⁵. Неудивительно, что, когда весной 1934 года произошла серия забастовок отдельных профсоюзов, Саласар Алонсо воспользовался этим поводом для принятия жестких мер. Одна за другой забастовки в полиграфической, строительной и металлургической отраслях приводили в лучшем случае к тупику, а зачастую – к бесславному поражению.

Правые вряд ли могли быть более довольны Саласаром Алонсо. 7 марта он ввел чрезвычайное положение и закрыл штаб-квартиры молодежного движения социалистов, коммунистической партии и анархо-синдикалистской CNT. Его действия одобрил Хиль Роблес, который заявил, что до тех пор, пока министр внутренних дел таким образом защищает социальный порядок и укрепляет принцип власти, правительству гарантирована поддержка CEDA. В серии статей в El Debate подчеркивалось, что это означало принятие жестких мер против так называемой подрывной деятельности рабочих, возмущавшихся снижением заработной платы. Когда пресса CEDA потребовала отменить право на забастовки, правительство Лерруса в ответ объявило, что забастовки с политическим подтекстом будут жестоко подавляться. И для правой прессы, и для Саласара Алонсо все забастовки были политическими. 22 марта El Debate объявила забастовки официантов в Севилье и транспортных рабочих в Валенсии «забастовками против Испании» и призвала к утверждению антизабастовочного законодательства, такого же безжалостного, как в фашистской Италии, нацистской Германии и Португалии Салазара²⁵⁶. Правительство расширило свой репрессивный арсенал, увеличив численность Гражданской и Штурмовой гвардии, а также восстановив смертную казнь, отмененную в 1932 году²⁵⁷.

Не все правые были так довольны, как Хиль Роблес. Один из создателей JONS, Онесимо Редондо, не нашел утешения ни в победе правых на выборах в ноябре 1933 года, ни в действиях Саласара Алонсо. В январе 1934 года он писал: «Готовьте оружие. Учитесь любить металлический лязг пистолета. Ласкайте свой кинжал. Никогда не расставайтесь со своей дубиной мести!» «Молодежь должна быть обучена физической борьбе, должна полюбить насилие как образ жизни, должна вооружиться всем, чем только можно, и любыми средствами уничтожить несколько десятков марксистских мошенников, которые не дают нам жить»²⁵⁸.

Слабость JONS заставила Онесимо и Рамиро Ледесму Рамоса искать партнеров-единомышленников. Это привело к тому, что в середине февраля 1934 года JONS объединилась с Испанской фалангой, небольшой фашистской партией, которую возглавлял аристократ Хосе Антонио Примо де Ривера²⁵⁹. Ни Редондо, ни Ледесму Рамоса не беспокоило, что за два месяца до своего официального открытия в воскресенье 29 октября 1933 года Испанская фаланга приняла финансирование от наиболее консервативных кругов старых правых патрициев. Соглашение, известное как Pacto de El Escorial, заключенное Хосе Антонио Примо де Риверой с монархистами из Renovación Española, связывало Фалангу с военным заговором против Республики²⁶⁰ Монархисты были готовы финансировать Фалангу, поскольку видели в ней инструмент политической дестабилизации.

Редондо и Ледесма Рамос, вероятно, были успокоены тем, что, когда начался набор в Фалангу, новым активистам предлагали заполнить анкету, в которой спрашивалось, есть ли у них велосипед – эвфемизм для пистолета, – а затем выдавали дубинку. Подготовкой ополчения Фаланги руководил ветеран африканских войн, подполковник Рикардо де Рада, который также был национальным инспектором «Рекете» и активно участвовал в заговоре против Республики²⁶¹. В своей инаугурационной речи Хосе Антонио заявил о приверженности новой партии насилию: «Если наши цели должны быть достигнуты с помощью насилия, давайте не будем останавливаться перед ним… Убеждение очень хорошо в качестве первого инструмента коммуникации. Но единственное допустимое убеждение, когда оскорбляется справедливость или Отечество, – это убеждение кулаков и пистолетов»²⁶². Хотя насилие становилось обычным явлением в политике Испании 1930-х годов, ни одна партия не превзошла Фалангу в ее риторике о «музыке пистолетов и варварском барабанном бое свинца». Представление политического убийства как прекрасного акта, а смерти в уличных боях как славного мученичества занимало центральное место в похоронных ритуалах, которые, в подражание практике итальянских фашистских сквадр, следовали за участием фалангистов в уличном насилии²⁶³.

О слиянии Фаланги и JONS под пространным названием Falange Española de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (Испанская Фаланга JONS) было объявлено в Вальядолиде 4 марта 1934 года в Teatro Calderón. В Вальядолид съехались фалангисты из Мадрида и других кастильских провинций. Местные левые объявили всеобщую забастовку, и конная полиция на улицах сдерживала враждебно настроенных рабочих. Внутри театра, украшенного черно-красными флагами FE de las JONS, лес простертых рук приветствовал ораторов фашистским салютом. Провокационные выступления Онесимо и Хосе Антонио Примо де Риверы подстегнули публику выйти на улицы и сразиться с рабочими. Началась стрельба, и к концу дня было много разбитых голов с обеих сторон, а 1 фалангист погиб. Тех левых, которых удалось опознать, мятежники расстреляли во время Гражданской войны²⁶⁴.

Вскоре после этих событий в Вальядолиде в поисках финансовой помощи и оружия для своих попыток свергнуть Республику в Рим 31 марта прибыла совместная делегация альфонсистов и карлистов. В состав делегации входили Антонио Гойкоэчеа, глава недавно созданной партии Renovación Española, выступавшей за возвращение короля Альфонсо XIII, генерал Эмилио Баррера из заговорщического Unión Militar Española и Антонио Лисарса Ирибаррен, вербовщик карлистской «Рекете». Муссолини предложил финансовую помощь в размере 1 500 000 песет, а также 20 000 винтовок, 20 000 ручных гранат и 200 пулеметов, которые были доставлены через Триполи и Португалию. Кроме того, были достигнуты договоренности о том, что несколько сотен бойцов «Рекете» (карлистских ополченцев) пройдут обучение в итальянской армии в качестве инструкторов²⁶⁵. Под руководством своего новоизбранного лидера Мануэля Фаль Конде карлистское движение (Comunión Tradicionalista) формировало полноценную гражданскую армию. Для карлистской молодежной организации, «сытой по горло законностью», насилие являлось неотъемлемой частью образа жизни карлистов. Результатом работы Рикардо де Рады и полковника Хосе Энрике Варелы стало то, что к весне 1936 года Comunión Tradicionalista смогла предложить военным заговорщикам хорошо обученные и хорошо вооруженные силы в количестве 30 000 «красных беретов». Вместе с 8000 человек в Наварре и 22 000 в Андалусии и других местах «Рекете» представляла собой важнейший военный вклад в восстание²⁶⁶.

22 апреля 1934 года молодежная организация CEDA, Juventud de Acción Popular, провела митинг в фашистском стиле в монастыре Филиппа II в Эль-Эскориаль – выбор места был провокационным антиреспубликанским жестом. Под проливным дождем 20 000 человек собрались на митинге, который в точности повторял нацистские митинги. Они клялись в верности Хилю Роблесу, «нашему верховному вождю», и скандировали: «¡Jefe! ¡Jefe! ¡Jefe!» – испанский эквивалент «Дуче» («вождь», «лидер»). Участники зачитали программу JAP из девятнадцати пунктов, сделав особый акцент на втором пункте – «наши лидеры никогда не ошибаются» – прямом заимствовании из лозунга итальянских фашистов «Il Duce sempre ha raggione»²⁶⁷. Лусиано де ла Кальсада, депутат CEDA от Вальядолида, говорил в манихейской манере, идентичной той, которая будет использоваться франкистами во время Гражданской войны. Он утверждал, что «евреи, еретики, протестанты, поклонники Французской революции, масоны, либералы и марксисты» находятся «вне Отечества и против него и являются его врагами»²⁶⁸.

В апреле 1934 года летчик-монархист и повеса Хуан Антонио Ансальдо по приглашению Хосе Антонио вступил в Фалангу. Ему поручили организацию террористических отрядов. Хосе Антонио особенно хотел отомстить за нападения левых на продавцов газеты Фаланги, F.E. Лидеры JONS приветствовали попытки Ансальдо организовать предпринятие так называемой Кровавой фалангой более жестоких действий. Ледесма Рамос писал: «Его присутствие в партии принесло неоспоримую пользу, потому что он мобилизовал тот активный, склонный к насилию сектор, который реакционный дух порождает повсюду как один из самых плодородных ингредиентов для национальной вооруженной борьбы. Вспомните, какое значение имели подобные группы для немецкого гитлеризма, особенно на ранних стадиях его развития». 3 июня 2000 вооруженных escuadristas собрались на аэродроме в Карабанчеле, пригороде Мадрида. Два автобуса транспортной компании, отказавшейся довезти на собрание еще 300 человек, были сожжены²⁶⁹.

По сути, на данном этапе правые не нуждались в агрессивной фашистской партии. Сторонники CEDA из числа землевладельцев одержали большую победу, окончательно отменив закон о муниципальных границах. Позиции CEDA укрепились 25 апреля 1934 года, когда Леррус заявил о намерении уйти в отставку в знак протеста против откладывания Алькалой Саморой подписания амнистии для тех, кто был заключен в тюрьму после «санхурхады». Леррусу и в голову не пришло, что президент может принять его предложение об отставке. Когда же он принял его, Леррус счел себя обязанным дать Рикардо Самперу разрешение сформировать правительство, чтобы избежать возможного назначения Алькалой Саморой новых выборов. Он сделал это, будучи уверенным, что нерешительность Сампера позволит ему продолжать управлять государством, оставаясь в тени. Поддержка Леррусом амнистии и общего правого уклона PRR привела к тому, что заместитель руководителя Диего Мартинес Баррио покинул ее, забрав с собой 19 наиболее либеральных депутатов парламента. Таким образом, PRR сдвинулась еще дальше вправо и оказалась в еще большей зависимости от Хиля Роблеса. Это сделало возможной отмену закона о муниципальных границах 23 мая²⁷⁰.

Поскольку это произошло как раз перед сбором урожая, хозяева смогли завезти португальских и галисийских рабочих, чтобы снизить заработную плату местных рабочих, которым уже грозила голодная смерть. Последним оплотом защиты рабочих мест и заработной платы левых безземельных рабочих служило социалистическое большинство во многих городских и сельских советах. Мэры-социалисты были единственной надеждой сельских поденщиков на то, что землевладельцев обяжут соблюдать социальное законодательство или что муниципальные средства будут использованы для общественных работ с целью обеспечения хоть какого-то трудоустройства. Когда в конце 1933 года к власти пришли радикалы, первый министр внутренних дел Лерруса, Мануэль Рико Авельо, сместил 35 из них. Саласар Алонсо начал снимать многих других, обычно под такими надуманными предлогами, как «административные нарушения», которые часто касались долгов, унаследованных от их предшественников-монархистов. Как только Саласар Алонсо вступил в должность, в ответ на петиции местных касиков он приказал провинциальным гражданским губернаторам отстранять мэров, «не внушавших доверия в вопросах общественного порядка», что, как правило, относилось к социалистам. На место законно избранного мэра назначался «правительственный уполномоченный», обычно кандидат от местных консерваторов.

Некоторые самые радикальные вмешательства Саласара Алонсо были проведены в Эстремадуре, что отчасти объяснялось его привязанностью к местной аристократии. В своих мемуарах он признал, что в течение следующих шести месяцев сместил 193 городских совета на юге. Процедура выглядела так: после сообщения о каком-либо нарушении, пусть даже незначительном или неправдоподобном, «уполномоченный» гражданского губернатора в сопровождении Гражданской гвардии и представителей местных правых изгонял мэра-социалиста и членов совета. Большинство «уполномоченных» либо сами являлись касиками, либо были их ставленниками. Цель заключалась в том, чтобы покончить с ситуацией, при которой социалистические советы пытались обеспечить выполнение социального законодательства, в частности о разделении труда. После смены власти новые мэры ничего не делали для защиты рабочих ни от своенравной политики касиков по части найма, ни от нападок со стороны их подручных и Гражданской гвардии²⁷¹.

Два значимых случая смещения популярных мэров в провинции Бадахос коснулись мэра Сафры Хосе Гонсалеса Барреро и мэра Фуэнте-де-Кантос Модесто Хосе Лоренсаны Макарро. Гонсалес Барреро был умеренным социалистом, которого уважали даже местные консерваторы, поскольку он владел местной гостиницей и служил мессу. Многие считали его добросовестным и терпимым мэром. Тем не менее Саласар Алонсо, хорошо помнивший их стычку в Орначосе несколькими месяцами ранее, твердо решил добиться его отстранения. В течение десяти дней после своего назначения на пост министра внутренних дел он направил в Сафру в качестве инспектора одного из своих приближенных, Регино Валенсию, который, как и ожидалось, подготовил ряд обвинений, чтобы оправдать увольнение Гонсалеса Барреро. Самое серьезное из них заключалось в использовании ненадлежащих методов сбора средств на программу строительства дорог, предназначенную для обеспечения трудоустройства местных безработных. Находясь в Сафре, Регино Валенсия признал, что обвинения были надуманными и что Саласар Алонсо оказывал на него давление, требуя представить нужные свидетельства и угрожая ему потерей работы. В результате 26 мая 1934 года весь городской совет распустили и заменили другим, специально составленным и никем не избранным. Его состав выявил тесные связи между PRR и землевладельческой элитой провинции. Новый мэр был членом Unión Patriótica Примо де Риверы и заботился о немалой заинтересованности в Сафре герцога Мединасели²⁷².

Мэр Фуэнте-де-Кантос, социалист Модесто Хосе Лоренсана Макарро, был известен своей гуманностью и стараниями ради улучшения города, особенно в плане водоснабжения. Он использовал муниципальные средства для закупки продуктов питания, чтобы помогать голодавшим семьям безработных. В июне 1934 года его сняли с должности за нецелевое использование этих средств²⁷³. Как видно из обоих случаев, цель заключалась в ослаблении защиты безземельных бедняков со стороны социалистических городских советов. Бесстыдная незаконность, с которой игнорировались демократические процедуры, и долгосрочные последствия предоставления землевладельцам свободы действий значительно усилили кипевшую социальную ненависть в сельской местности юга. Хосе Лоренсану убили в сентябре 1936 года. Хосе Гонсалес Барреро будет убит в апреле 1939 года.

Поскольку напряжение в сельской местности росло с каждым днем, правые в большинстве провинций использовали все возможные средства, чтобы оказать давление на гражданского губернатора. В провинциальных столицах они, хорошо одетые и красноречивые, могли чествовать губернатора обедами и ужинами и, опираясь на поддержку прессы, добивались значительного влияния. Когда это влияние превращалось в молчаливое согласие с урезанием зарплаты и дискриминацией членов профсоюза, голодным рабочим приходилось воровать оливки и другие плоды. Тогда землевладельцы и их представители начинали громко жаловаться на беспредел с целью оправдать вмешательство Гражданской гвардии. Даже El Debate отмечала жестокость многих землевладельцев, но при этом требовала, чтобы рабочие места предоставлялись только членам католических профсоюзов, появившихся после выборов. Для решения сразу двух задач – обеспечения дешевой рабочей силы и ослабления левых профсоюзов – Acción Popular создала во многих южных городах Acción Obrerista. Это была правая ассоциация, которая поддерживалась местными хозяевами и, таким образом, могла раздавать рабочие места (с уровнем заработной платы значительно ниже оговоренного в соглашениях о заработной плате) тем, кто был готов отказаться от членства в социалистической FNTT²⁷⁴.

Результатом стало обострение лишений и ненависти. В Бадахосе голодавшие рабочие попрошайничали на улицах городов. Рахит и туберкулез были частым явлением. Монархист виконт де Эса, эксперт по аграрным вопросам, отметил, что в мае 1934 года более 150 000 семей Испании не имели даже самого необходимого для жизни. Рабочим, которые отказывались рвать свои профсоюзные билеты, не давали работу. Бойкот со стороны работодателей в отношении профсоюзной рабочей силы был призван восстановить существовавшие до 1931 года формы социального контроля и гарантировать, что республиканско-социалистический вызов системе больше никогда не повторится. В таких деревнях, как Орначос, эта решимость проявилась в непосредственных нападениях на Casa del Pueblo. Типичный случай произошел в Пуэбла-де-Дон-Фадрике, недалеко от Уэскара в провинции Гранада. На место мэра-социалиста пришел отставной военный, который намеревался покончить с тем, что он считал недисциплинированностью рабочих. Он окружил Casa del Pueblo отрядом Гражданской гвардии, и, когда рабочие вышли на улицу, гвардейцы и слуги местных хозяев избили их²⁷⁵.

Ответные действия FNTT являлись наглядным примером того, как новоиспеченные социалисты-революционеры реагировали на усиливавшуюся агрессию со стороны работодателей. Газета FNTT, El Obrero de la Tierra, после смещения 28 января 1934 года умеренного руководства профсоюза заняла революционную позицию. Она утверждала, что единственным решением проблемы бедственного положения сельского рабочего класса являлось обобществление земли. Тем не менее новые руководители проводили ровно ту же примеренческую политику, что и их предшественники. FNTT направила министрам труда, сельского хозяйства и внутренних дел ряд аргументированных призывов к применению законов об обязательной обработке земли, трудовых соглашениях, строгой ротации рабочих мест и биржах труда, а также протест против систематического закрытия клубов для рабочих – Casas del Pueblo (буквально: «народные дома»). Это было на третьей неделе марта. Когда ответа не последовало, а перед сбором урожая притеснения в отношении левых рабочих стали усиливаться, почтительное обращение было направлено Алькале Саморе – и также безрезультатно. FNTT заявила, что тысячи людей медленно умирают от голода, и опубликовала длинные, подробные списки деревень, где членам профсоюза отказывали в работе и где их подвергали физическим нападениям. В провинции Бадахос, по оценкам FNTT, насчитывалось 20 000 безработных, и они и их семьи умирали от голода. Около 500 членов профсоюза находились в тюрьмах²⁷⁶.

Наконец, в состоянии крайнего раздражения, FNTT неохотно приняла решение о забастовке. Первое объявление о ней сопровождалось призывом к властям обеспечить соблюдение трудовых соглашений и справедливое разделение труда²⁷⁷. Исполнительный комитет UGT посоветовал FNTT не объявлять всеобщую забастовку крестьянства по трем причинам. Во-первых, урожай в каждом регионе собирался в разное время, поэтому единая дата забастовки привела бы к проблемам координации действий. Во-вторых, всеобщая забастовка, в отличие от ограниченной только крупными землевладениями, создала бы трудности для арендаторов и издольщиков, которым нужно нанять одного-двух рабочих. В-третьих, существовало опасение, что провокации со стороны землевладельцев и Гражданской гвардии способны подтолкнуть крестьян к насильственным схваткам, а в них они могут только проиграть. На ряде совместных заседаний в марте и апреле руководство UGT пыталось убедить руководство FNTT перейти к менее масштабной стратегии поэтапных, частичных забастовок. UGT указал на то, что общенациональная крестьянская забастовка будет осуждена правительством как революционная и грозит страшными репрессиями, а Ларго Кабальеро четко дал понять, что забастовок солидарности со стороны промышленных рабочих не последует²⁷⁸.

Руководство FNTT оказалось между двух огней. Сабальса и его товарищи полностью осознавали все опасности, но они находились под сильнейшим давлением голодных рядовых членов профсоюза, доведенных до крайности постоянными провокациями со стороны касиков и Гражданской гвардии. Например, в Фуэнте-дель-Маэстре в Бадахосе члены профсоюза, возвращавшиеся с празднования Первого мая, пели «Интернационал» и выкрикивали революционные лозунги. Когда в дома богатых землевладельцев начали бросать камни, гвардейцы открыли огонь, убив 4 рабочих и ранив еще нескольких. Еще 40 человек посадили в тюрьму²⁷⁹. В провинции Толедо членам FNTT было практически невозможно найти работу. Тем, кому все же удавалось устроиться, приходилось мириться с самыми ужасными условиями. Соглашение о зарплате и условиях труда устанавливало оплату в размере 4,5 песеты за восьмичасовой рабочий день. На деле хозяева платили 2,5 песеты за работу от рассвета до заката. В некоторых районах Саламанки зарплата составляла 75 сентимо²⁸⁰.

Отчаяние голодных рабочих перед лицом, как они считали, бессердечного высокомерия хозяев вылилось в незначительные акты вандализма. Швыряние камней в клубы местных землевладельцев (casinos, казино) в нескольких деревнях свидетельствовало о бессильном разочаровании. Не было ничего удивительного в том, что руководство FNTT заявило UGT, что не может больше сопротивляться требованиям действий со стороны рядовых членов и не может просто бросить их в условиях нищенской зарплаты, политического преследования и изоляции. Как заявила El Obrero de la Tierra, «вся Испания превращается в Касас-Вьехас». 28 апреля FNTT обратилась к министру труда с просьбой исправить ситуацию, просто обеспечив соблюдение существовавших законов. Когда ничего не изменилось, 12 мая национальный комитет FNTT принял решение устроить забастовку с 5 июня. Объявление о ней было сделано в строгом соответствии с законом, с уведомлением за десять дней. В манифесте отмечалось, что «эта крайняя мера» стала результатом целого ряда бесполезных переговоров, направленных на то, чтобы убедить причастные министерства применить сохранившееся социальное законодательство. Сотни обращений с просьбой выплачивать за сбор урожая заработную плату уровня предыдущего года не были услышаны в Министерстве труда. По всей Испании условия труда, согласованные смешанными судами, попросту игнорировались, а протесты подавлялись Гражданской гвардией²⁸¹.

Подготовка забастовки была законной и открытой, а ее десять целей едва ли можно было назвать революционными. Две основные задачи заключались в следующем: добиться улучшения жестоких условий, в которых жили сельские рабочие, и защитить членов профсоюза от упрямых попыток работодателей уничтожить сельские профсоюзы. FNTT заявляла о десяти требованиях: (1) применения принятых трудовых соглашений; (2) строгой ротации рабочих мест независимо от политической принадлежности; (3) ограничения использования техники и сторонней рабочей силы с целью обеспечения сорока дней работы для рабочих каждой провинции; (4) принятия немедленных мер против безработицы; (5) временного использования земли, подлежавшей экспроприации Институтом аграрной реформы, техническим органом, ответственным за реализацию законопроекта об аграрной реформе 1932 года, с целью аренды для безработных; (6) применения закона о коллективной аренде; (7) признания права рабочих, в рамках закона об обязательной обработке земли, на обработку заброшенных земель; (8) расселения до осени тех крестьян, для которых у Института аграрной реформы имелись свободные земли; (9) создания кредитного фонда для помощи коллективным арендаторам; и (10) возвращения общих земель, приватизированных в XIX веке в результате юридических махинаций. Лидер FNTT Рикардо Сабальса надеялся, что угрозы забастовок окажется достаточно, чтобы заставить правительство сделать хоть что-то для исправления ситуации с массовым голодом в сельской местности на юге страны. Конечно, перспектива забастовки вынудила министра труда сделать символические жесты, призвав смешанные суды подготовить рабочие контракты, а правительственных уполномоченных по вопросам труда – сообщать о нарушениях закона со стороны работодателей. Также были начаты переговоры с представителями FNTT²⁸².

Однако Саласар Алонсо был полон решимости не упустить свой шанс нанести смертельный удар по крупнейшей секции UGT. На встречах с главой Гражданской гвардии генералом Сесилио Бедиа и генеральным директором службы безопасности капитаном Вальдивией он приступил к разработке конкретных планов по подавлению забастовок²⁸³. В итоге, как раз когда надежды Сабальсы на компромисс между FNTT и министрами сельского хозяйства и труда начали сбываться, Саласар Алонсо издал декрет, который криминализировал действия FNTT путем объявления сбора урожая национальной государственной службой, а забастовок – «революционным конфликтом». Все собрания, демонстрации и пропаганда, связанные с забастовками, объявлись незаконными.

В прессе ввели суровую цензуру. El Obrero de la Tierra была закрыта и возобновила свою работу только в 1936 году. В ходе парламентских дебатов по поводу жесткой линии Саласара Алонсо голоса CEDA, а также радикалов и монархистов обеспечили министру внутренних дел большинство. Тем не менее вопросы, поднятые в ходе дебатов, ярко высветили проблемы, стоявшие на кону.

Хосе Прат Гарсия, депутат PSOE от Альбасете, в своей аргументированной речи в кортесах указал на антиконституционность мер Саласара Алонсо. Он напомнил о том, что при объявлении забастовки FNTT следовала надлежащей правовой процедуре. Применения действовавшего законодательства было бы достаточно для урегулирования конфликта, утверждал Прат, но Саласар Алонсо отказался от мирного решения и прибег к репрессиям. Министр агрессивно ответил, что, поскольку FNTT ставила своей целью принуждение правительства к принятию мер, забастовка носила подрывной характер. На его ложное заявление о том, что правительство предпринимало шаги против хозяев, устанавливавших нищенскую заработную плату, Хосе Прат ответил, что он, напротив, сорвал все попытки примирения, отменив переговоры между FNTT и министрами труда и сельского хозяйства. В завершение Прат подчеркнул: забастовка была направлена исключительно на защиту сельских рабочих и прекращение ситуаций, подобных той, что сложилась в Гуадиксе (Гранада), где рабочим приходилось питаться травой. Хосе Антонио Трабаль Санс, представитель Левых республиканцев Каталонии²⁸⁴, заявил, что Саласар Алонсо, похоже, рассматривал желания плутократии и национальные интересы как одно и то же. Каэтано Боливар, депутат-коммунист от Малаги, сказал, что провокация правительства закрывала двери законности и толкала рабочих на революцию. Когда Боливар упомянул о голоде рабочих, один из правых депутатов выкрикнул, что он и остальные представители большинства тоже были голодны, и дебаты закончились²⁸⁵.

Как показали его первые приготовления, сделанные вместе с Бедиа и Вальдивией, примирение не являлось приоритетом для Саласара Алонсо. Его меры были быстрыми и безжалостными и имели своей целью ослабить левых в преддверии конфликта. Лидеров рабочих арестовали еще до начала забастовки. Других либеральных и левых деятелей в сельских районах задерживали в массовым порядке. 31 мая по сфабрикованному обвинению был арестован Хосе Гонсалес Барреро, недавно отстраненный от должности мэр Сафры. Также арестовали мэров Оливенсы и Льерены, расположенных в Бадахосе, как и многочисленных профсоюзных деятелей, школьных учителей и юристов, причем некоторые из них подвергались избиениям или пыткам. Саласар Алонсо фактически милитаризировал рабочих-земледельцев, когда объявил сбор урожая национальной государственной службой. Забастовщики, таким образом, стали мятежниками и тысячами заключались под стражу. Даже 4 депутата-социалиста, в том числе Каэтано Боливар, посещавший заключенных в Хаэне, были задержаны – в нарушение Конституции²⁸⁶.

В тюрьме Бадахоса, рассчитанной на 80 заключенных, в ужасающих условиях содержалось 600 человек. В тюрьмах Альмендралехо, Дон-Бенито и других городов провинции наблюдалась такая же переполненность. Помимо арестованных, несколько тысяч крестьян под угрозой применения оружия погрузили на скотовозки и депортировали за сотни миль от их домов, а затем бросили, чтобы они сами добирались обратно, пешком и без гроша в кармане. 4 июля 200 голодавших крестьян из Бадахоса, находившихся в тюрьме в Бургосе, добрались до Мадрида и собрались на площади Пуэрта-дель-Соль, откуда их жестоко прогнала полиция. FNTT заплатила за их возвращение домой, где многие из них были повторно арестованы²⁸⁷.

Закрыли рабочие центры; многие городские советы, особенно в Бадахосе и Касересе, сместили, а мэра и советников заменили правительственными кандидатами. Судя по всему, забастовка была почти полной в Хаэне, Гранаде, Сьюдад-Реале, Бадахосе и Касересе, а также довольно значительной в других южных районах. Во многих деревнях Хаэна и Бадахоса между забастовщиками и постоянными рабочими, вооруженной охраной крупных поместий и Гражданской гвардией происходили жестокие столкновения. Однако ни там, ни в других провинциях, где ситуация была менее напряженной, забастовщики не смогли помешать хозяевам привлекать под охраной Гражданской гвардии стороннюю рабочую силу из Португалии, Галисии и других мест. Для использования молотильных машин задействовали армию, и урожай был собран без серьезных перебоев. CNT не присоединилась к забастовке, что ограничило ее влияние в Севилье и Кордове, однако от последовавших репрессий рабочих-анархистов это не спасло. Хотя большинство рабочих, арестованных по обвинению в мятеже, освободили к концу августа, чрезвычайные суды приговорили видных рабочих лидеров, в том числе Гонсалеса Барреро, к четырем и более годам тюремного заключения²⁸⁸.

Casas del Pueblo так и не были открыты, а FNTT оставалась фактически выведенной из строя до 1936 года. В этой неравной борьбе она потерпела страшное поражение. В нескольких провинциях оставшиеся социалистические городские советы были свергнуты и заменены выдвиженцами касиков. В Гранаде по приказу местных землевладельцев сняли гражданского губернатора за то, что после забастовки он пытался обеспечить выполнение сохранившегося трудового законодательства²⁸⁹. Таким образом, Саласар Алонсо практически перевел часы в сельской местности Испании на 1920-е годы. Больше не существовало ни сельских профсоюзов, ни социального законодательства, ни муниципальных властей, которые могли бы оспорить господство касиков. CEDA ликовала²⁹⁰.

Приравняв забастовку с ограниченными материальными целями к революционной, Саласар Алонсо смог оправдать свою атаку на социалистические советы. Как уже отмечалось, он утверждал, что к концу конфликта ему удалось ликвидировать только 193 из них. Однако реальные цифры были гораздо выше. Только в Гранаде за время пребывания радикалов у власти сместили 127 советов. В Бадахосе этот показатель приближался к 150²⁹¹. Своими агрессивно-жестокими действиями во время крестьянской забастовки министр внутренних дел нанес страшный удар по крупнейшему профсоюзу в рамках UGT и усилил кипевшую на юге страны ненависть. Местные землевладельцы быстро восстановили более или менее феодальные условия для рабочих, которых они считали крепостными. Заработная плата была снижена, а работу давали только тем, кто не состоял в профсоюзе и считался «лояльным».

Вскоре после вступления в должность министра внутренних дел Саласар Алонсо подавил забастовки в металлургической и строительной промышленности и прессе, сославшись на то, что они носили политический характер. Он сделал это, несмотря на мольбы лидеров рабочих о том, что все эти споры имели социально-экономическую подоплеку и не были революционными²⁹². Летом 1934 года ему удалось усугубить забастовку сбора урожая и разгромить FNTT. Невзирая на успех, Саласар Алонсо был еще далек от своей глобальной цели – уничтожить всех, кого он считал вызовом правительству.

Об этом свидетельствует письмо, которое он написал своей возлюбленной Ампаро в конце июля:

Вы можете представить, что я переживаю. Можно сказать, что это начало революционного движения, гораздо более серьезного, чем может показаться легкомысленным людям. Осознавая огромную ответственность, которую я несу, я полностью посвящаю себя задаче его подавления. Правда, кампания против меня нарастает. На стенах пишут лозунги «Саласар Алонсо такой же, как Дольфус» [канцлер Австрии, подавивший революционную забастовку в Вене в феврале]. Экстремистская пресса нападает на меня и оскорбляет, призывает убить меня. Я спокоен как никогда. Я работаю не покладая рук.

Я все организовываю. Сегодня у меня были встречи с начальником полиции, генеральным директором службы безопасности, главой Штурмовой гвардии и генеральным инспектором Гражданской гвардии. Я готовлю все тщательно, технически, как командующий Генеральным штабом. Стоит ли говорить, что я не сплю. Даже лежа в кровати, я продолжаю продумывать свою антиреволюционную организацию. Общественное мнение меняется в мою пользу.

Люди верят в меня, они оборачиваются на мою маленькую фигуру и видят в ней человека Провидения, который может их спасти²⁹³.

Саласар Алонсо называл Ампаро своей музой, а себя – вождем, используя слово «каудильо», которое позже перенял Франко. Он написал для нее автопортрет блестящего генерала, собирающегося в бой против могущественного врага. Однако комитет по связям PSOE-UGT-FJS под руководством Ларго Кабальеро ближе всего подошел к созданию ополчения, составив картотеку имен людей, которые, возможно, были готовы «выйти на улицы». Отсутствие централизованной координации проявилось в попустительстве Ларго Кабальеро тому, что сила профсоюзного движения ослабевала в результате одной провальной забастовки за другой. Молодые социалисты участвовали в воскресных тренировках по отработке военных маневров в парке под Мадридом, Каса-де-Кампо, вооруженные больше энтузиазмом, чем оружием, и легко контролируемые полицией. В результате беспорядочных вылазок на оружейный рынок социалисты потеряли свои скудные средства, отдав их недобросовестным торговцам, и получили лишь несколько пистолетов. Полиция была полностью осведомлена о закупках либо через шпионов, либо через самих торговцев оружием и часто приезжала в Casas del Pueblo и дома социалистов с точной информацией об оружии, спрятанном за фальшивыми стенами, под половицами или в колодцах. Единственная попытка крупной закупки оружия, предпринятая Индалесио Прието, закончилась нелепым провалом. Только в северном горнодобывающем регионе Астурии, где стрелковое оружие похищалось с местных фабрик, а динамит – из шахт, рабочий класс располагал существенным вооружением²⁹⁴.

10 июня, пока на юге страны проходила крестьянская забастовка, в Мадриде произошли кровавые инциденты с участием фалангистских террористических отрядов Ансальдо. Они напали на воскресную тренировку социалистической молодежи в Эль-Пардо за пределами столицы. В результате последовавшей за этим схватки был убит молодой фалангист. Не дожидаясь разрешения от Хосе Антонио, Ансальдо реквизировал автомобиль Альфонсо Мерри дель Валя и отправился нанести ответный удар. Открыв огонь по другим молодым социалистам, возвращавшимся в Мадрид, они убили Хуаниту Рико и тяжело ранили еще двоих²⁹⁵. Маргарита Нелькен обвинила Саласара Алонсо в сокрытии убийства Хуаниты Рико и еще 1 социалиста, зная, что их совершили фалангистские террористические отряды²⁹⁶. В течение всего лета Ансальдо планировал взорвать штаб-квартиру социалистов в Мадриде. Для этой цели было похищено 50 килограммов динамита и прорыт туннель из канализации в подвал Casa del Pueblo. Люди Ансальдо убили одного из членов своего отряда, которого подозревали в работе на полицию. 10 июля, еще до того, как взрывное устройство было готово, полиция обнаружила в штаб-квартире Фаланги большое количество оружия, боеприпасов, динамита и бомб. 80 боевиков, в основном членов JONS и людей Ансальдо, задержали, но только на три недели²⁹⁷. Хотя Хосе Антонио официально исключил Ансальдо из партии в июле, его боевые отряды по-прежнему проводили репрессии против левых с той же частотой и результативностью. Фактически Ансальдо продолжал работать с ними.

Хиль Роблес и Саласар Алонсо считали авантюризм Фаланги бесполезным. Пустая угроза революцией со стороны социалистов играла им на руку. Их готовность воспользоваться этой риторикой для изменения баланса сил в пользу правых была жестоким образом продемонстрирована во время забастовок печатников и сельскохозяйственных рабочих. Хиль Роблес знал, что руководство социалистического движения, в котором преобладали последователи Ларго Кабальеро, связывало свои угрозы революцией конкретно с вхождением CEDA в кабинет министров. Он также знал, что благодаря Саласару Алонсо левые были не в состоянии добиться успеха в революционной попытке. Постоянная работа полиции в течение лета сорвала значительную часть нескоординированных приготовлений, сделанных революционным комитетом, и конфисковала бóльшую часть оружия, которое левым удалось приобрести. Позднее Хиль Роблес признался, что стремился войти в правительство скорее из-за, чем вопреки возможной реакции социалистов: «Рано или поздно нам бы пришлось столкнуться с революционным переворотом. Всегда предпочтительнее встретить его с позиции силы, пока враг не подготовился лучше»²⁹⁸.

Одним из элементов стратегии Хиля Роблеса в конце лета 1934 года было расширение ополчения Juventud de Acción Popular под лозунгом «гражданской мобилизации». По сути, с учетом ожидавшихся революционных событий, ее целью являлась борьба с забастовками и обеспечение работы основных общественных служб²⁹⁹. Для организации «гражданской мобилизации» и подготовки военизированных подразделений он выбрал Лисардо Доваля, офицера Гражданской гвардии, уволенного со службы за участие в попытке переворота Санхурхо в августе 1932 года³⁰⁰.

Летом 1934 года политическая напряженность усилилась из-за конфликта вокруг Каталонии, чем Хиль Роблес умело воспользовался, чтобы спровоцировать левых. Правые были глубоко возмущены тем, что в 1932 году Республика предоставила Каталонии региональную автономию. В результате Трибунал конституционных гарантий 8 июня отменил постановление каталонского парламента о продлении срока аренды для мелких землевладельцев. Это обрадовало крупных землевладельцев Каталонии и других регионов. Представляя парламенту закон в неизменном виде 12 июня, президент Женералитета (регионального правительства Каталонии) Луис Компанис назвал решение Трибунала очередной централистской попыткой «лакеев монархии и монархо-фашистских орд» ограничить автономию региона³⁰¹.

Саласар Алонсо выступил против тех членов кабинета, которые склонялись к компромиссному решению. Левые республиканцы и многие социалисты рассматривали Каталонию как последний оставшийся форпост «подлинной» Республики. Анти-каталонские заявления, звучавшие из уст представителей CEDA, не оставляли сомнений в том, что автономия Каталонии окажется под угрозой, если CEDA войдет в правительство. На собрании, организованном каталонской федерацией землевладельцев в Мадриде 8 сентября, Хиль Роблес выступил с провокационной речью. На этом собрании, как и на других, проводившихся аграрными финансистами CEDA, говорилось об ограничении прав профсоюзов, укреплении сил власти и, в частности, подавлении «мятежа» Женералитета³⁰².

На следующий день Juventud de Acción Popular провела митинг в фашистском стиле в Ковадонге в Астурии, то есть на месте битвы 722 года, которая считается отправной точкой долгой кампании по отвоеванию Испании у мавров. Выбор места был символическим: он связывал правое движение с ценностями традиционной Испании и отождествлял рабочий класс с мавританскими захватчиками. Местные социалисты объявили всеобщую забастовку и попытались перекрыть дороги в Ковадонгу, но Гражданская гвардия обеспечила проведение митинга в соответствии с планом. Лидер астурийского отделения Acción Popular, военный офицер в отставке Хосе Мария Фернандес Ладреда, упомянул Реконкисту, представляя Хиля Роблеса, который воинственно говорил о необходимости подавить «сепаратистское восстание» каталонцев и баскских националистов³⁰³. Хитрый Хиль Роблес прекрасно понимал, что подобные высказывания, ставившие под угрозу ключевые достижения республиканско-социалистической коалиции 1931–1933 годов, укрепят левых в их решимости не допустить прихода CEDA к власти.

Саласар Алонсо, как и Хиль Роблес, также понимал, что вхождение CEDA в правительство – это тот детонатор, который запустит революционные действия социалистов и оправдает нанесение по ним решительного удара. На крайне конфликтном заседании кабинета министров 11 сентября Саласар Алонсо предложил ввести военное положение именно для того, чтобы спровоцировать преждевременное начало революционной забастовки. И премьер-министр Рикардо Сампер, и министр сельского хозяйства Сирило дель Рио Родригес выразили протест против такого безответственного цинизма. Военный министр Диего Идальго призвал к отставке Саласара Алонсо.

Позже вечером Саласар Алонсо снова написал своей возлюбленной Ампаро письмо, в котором рассказал о произошедшем. Он объяснил, что, по его мнению, CEDA должна присоединиться к правительству и что его цель – спровоцировать реакцию левых именно для того, чтобы разгромить их.

Я объяснил план революционеров. Я рассмотрел каталонский вопрос, объективно и честно указав на все обстоятельства, возможности и последствия наших решений… Ситуация серьезная. Я не мог допустить необдуманных или недостаточно подготовленных действий. Мне нужно было проанализировать, чтó необходимо для оправдания объявления военного положения…

Правительство, против которого выступают революционные левые, не имеет поддержки парламентской группы [CEDA], на чьи голоса оно опирается…

Имело ли это правительство полномочия спровоцировать окончательное революционное движение?³⁰⁴

Также он писал о своей роли следующее: «Проблема заключалась не в чем ином, как в организации контрреволюционного наступления для того, чтобы начать работу решительного правительства и покончить со злом». Он стремился не просто подавить непосредственную революционную попытку, но и сделать так, чтобы левые больше не поднялись³⁰⁵.

Вскоре после этого Хиль Роблес признался, что был в курсе провокационных намерений Саласара Алонсо и на самом деле разделял их. Он знал: социалисты намерены жестко отреагировать на попытку установления режима, подобного режиму Дольфуса. Он также прекрасно понимал, что шансы на успех революции были ничтожно малы. Во время своего выступления в отделении Acción Popular в декабре он самодовольно вспоминал:

Я был уверен, что наше появление в правительстве немедленно спровоцирует революционное движение… и когда я подумал о крови, которая будет пролита, я задал себе вопрос: «Я могу дать Испании три месяца видимого спокойствия, если не войду в правительство. Если мы войдем, начнется ли революция? Лучше пусть это произойдет до того, как она будет хорошо подготовлена, до того, как она сможет нас победить». Именно это и сделала Acción Popular: ускорила движение, выступила против и безжалостно разгромила революцию в рамках правительственных полномочий³⁰⁶.

В конце концов военный министр Диего Идальго согласился с точкой зрения Хиля Роблеса и Саласара Алонсо. В конце сентября он организовал крупномасштабные военные маневры в Леоне, в районе, примыкавшем к Астурии и имевшем сходный рельеф местности, где, как он предполагал, должны были развернуться революционные действия³⁰⁷. Когда кабинет обсуждал вопрос об отмене маневров, Идальго настаивал на их необходимости именно из-за неизбежной революционной угрозы. Конечно, поразительная скорость, с какой Испанский иностранный легион был переброшен из Африки в Астурию, как только в начале октября там вспыхнула революционная забастовка, свидетельствует о некотором предварительном учете этой проблемы. Как позже Идальго признался в кортесах, за три дня до начала маневров он приказал 3-му полку из Овьедо остаться в астурийской столице, поскольку ожидал революционной вспышки³⁰⁸. В любом случае Хиль Роблес заручился конфиденциальными заверениями высокопоставленных военных в том, что армия сможет подавить любое левое восстание, спровоцированное присоединением CEDA к кабинету министров³⁰⁹.

26 сентября Хиль Роблес выступил с коммюнике, в котором заявил, что ввиду «слабости» нынешнего кабинета в контексте решения социальных проблем – и независимо от последствий – необходимо сформировать сильное правительство с участием CEDA. В витиеватой речи в кортесах 1 октября, упомянув о том, что им движет стремление к национальной стабильности, он выразил недвусмысленную угрозу: «Мы осознаем свою силу и здесь, и в других местах». После неминуемой отставки кабинета президент Алькала Самора поручил Леррусу сформировать правительство, признавая неизбежность участия CEDA, но надеясь на ограничение его одним министерством. Хиль Роблес настаивал на трех, понимая, что это вызовет возмущение социалистов³¹⁰.

Провокация Хиля Роблеса была тщательно выверена. Его тремя кандидатурами в кабинет министров, объявленными 4 октября, стали Хосе Ориоль-и-Ангера де Сохо (Министерство труда), Рафаэль Айспун (Министерство юстиции) и Мануэль Хименес Фернандес (Министерство сельского хозяйства). Ангера де Сохо был католиком-интегралистом (Ватикан рассматривал вопрос о канонизации его матери), экспертом по каноническому праву и адвокатом бенедиктинского монастыря Монсеррат. Он выступал в качестве прокурора, ответственного за сотню конфискаций и многочисленные штрафы в отношении El Socialista. Кроме того, как каталонский правый, он был злейшим врагом Левых республиканцев Каталонии (Esquerra Republicana de Catalunya), руководящей партии Женералитета. Когда Ангера де Сохо занимал пост гражданского губернатора Барселоны в 1931 году, его бескомпромиссная политика по борьбе с забастовками ускорила переход CNT к повстанчеству. Выбор Ангеры вряд ли мог быть более оскорбительным. Левые республиканцы Каталонии послали депутацию к Алькале Саморе и ходатайствовали о его недопущении. Хиль Роблес наотрез отказался от предложений президента³¹¹. Айспун, депутат CEDA от Памплоны, был близок к карлистам. Хименес Фернандес, депутат от Бадахоса, по всей видимости, неизбежно должен был стать таким же верным представителем агрессивных землевладельцев этой провинции, каким являлся Саласар Алонсо, и, вероятно, в качестве министра сельского хозяйства усугубить ужасные репрессии в ответ на забастовку во время сбора урожая. Опасения по поводу министра не оправдались, поскольку он был умеренным христианским демократом, но предположения о землевладельцах Бадахоса оказались верными. Из-за его относительно либеральной политики его кандидатуру от Бадахоса на выборах 1936 года отклонили, и ему пришлось баллотироваться в Сеговии³¹².

Социалисты имели все основания опасаться, что новый кабинет министров реализует намерение Саласара Алонсо установить реакционное правление. В конце концов, на двести двадцать два дня из трехсот пятнадцати правления радикалов до конца июля в стране было введено чрезвычайное положение, что означало приостановку действия конституционных гарантий. Шестьдесят из девяноста трех дней нормального конституционного порядка пришлись на избирательный период конца 1933 года. Цензура прессы, наложение штрафов на газеты и их закрытия, ограничение свободы объединений, объявление незаконными почти всех забастовок, защита фашистской и монархической деятельности, снижение заработной платы и смещение свободно избранных социалистических городских советов рассматривались как установление «режима белого террора». Эту политику Хиль Роблес в своей речи 1 октября назвал слабой. Вывод был однозначным: он намеревался ввести еще более репрессивные меры³¹³.

В последние дни сентября, все еще надеясь убедить президента разрешить кризис путем обявления новых выборов, социалистическая пресса прибегла к отчаянным – и пустым – угрозам.

El Socialista намекала, что подготовка к революционным действиям шла полным ходом: «У нас есть наша армия, ожидающая мобилизации, и наши международные планы, и наши планы по построению социализма»³¹⁴. В конце месяца редакционная статья газеты риторически вопрошала: «Нужно ли нам сейчас, констатируя очевидное, говорить, что любой шаг назад, любая попытка вернуться к устаревшей политике неизбежно встретит сопротивление социалистов?»³¹⁵ Очевидно, Хулиан Сугасагоития, вдумчивый руководитель El Socialista, прекрасно понимал, что социалистическое движение совершенно не готово к революционной конфронтации с государством. Если его редакционные статьи не были бессмысленной безответственностью – а Сугасагоития, верный сторонник Прието, не являлся экстремистом, – то их следует рассматривать как последнюю отчаянную угрозу президенту.

Революционный комитет Ларго Кабальеро не провел никакой подготовки для захвата власти, а «революционное ополчение» не имело ни национального руководства, ни организации на местах. Он возлагал надежды на революционный блеф, гарантируя, что Алькала Самора не пригласит CEDA в правительство. Незадолго до полуночи 3 октября, когда до комитета дошли новости о формировании правительства с участием CEDA, Ларго Кабальеро отказался в это поверить и велел не предпринимать никаких действий для начала движения. Даже когда подлинность новостей уже нельзя было игнорировать, он с величайшей неохотой согласился с тем, что выбора не осталось и революцию, которой они угрожали, нужно было начать³¹⁶.

На протяжении всего 1934 года лидеры PSOE и CEDA вели маневренную войну. Хиль Роблес, опираясь на поддержку Саласара Алонсо, занимал более сильную позицию и умело и терпеливо использовал ее. Социалисты в силу своей относительной слабости были вынуждены прибегнуть к пустым угрозам революцией и в итоге попали в ситуацию, когда пришлось претворять их в жизнь. Результаты оказались катастрофическими.

После провала одной забастовки за другой в течение первых девяти месяцев 1934 года намерения социалистов в событиях, начавшихся утром 4 октября 1934 года, были неизбежно ограниченными. Они ставили своей целью защитить концепцию Республики, сформированную в 1931–1933 годах, от авторитарных амбиций CEDA. За вхождением CEDA в кабинет министров последовало установление на десять часов независимой Каталонской республики, бессистемная всеобщая забастовка в Мадриде и создание коммуны рабочих в Астурии. За исключением астурийского восстания, которое продержалось против вооруженных сил в течение двух недель ожесточенных боев и было обязано своим «успехом» горной местности и особым навыкам шахтеров, основным принципом испанского Октября стала его половинчатость. Ничто в событиях того месяца, даже в Астурии, не указывает на то, что левые тщательно готовились к восстанию. По сути, лидеры социалистов на протяжении всего кризиса сдерживали революционный пыл своих последователей³¹⁷.

Чтобы дать президенту время передумать, 4 октября руководство UGT уведомило правительство о мирной всеобщей забастовке в Мадриде за двадцать четыре часа. Предложения анархистов и троцкистов об участии в революционном (силовом) захвате власти было решительно отвергнуто. Соответственно, новому правительству с относительной легкостью удалось арестовать лидеров рабочих и задержать подозреваемых представителей полиции и армии. Не получив никаких указаний об обратном, члены социалистических и анархистских профсоюзов Мадрида просто не выходили на работу, вместо того чтобы устраивать какую-либо демонстрацию силы на улицах. Армия взяла на себя отправление основных служб – призывников распределили в соответствии с их гражданскими профессиями, – и пекарни, правые газеты и общественный транспорт функционировали практически в нормальном режиме. Те лидеры социалистов, которые смогли избежать ареста, либо скрылись, как Ларго Кабальеро, либо покинули страну, как Прието. Их последователи остались стоять на углах улиц в ожидании инструкций, и в течение недели забастовка сошла на нет. Все разговоры о захвате власти ополченцами-революционерами ни к чему не привели. Надежды на сотрудничество сочувствующих в армии не оправдались, а те немногие активисты, у которых было оружие, быстро его бросили. В столице разрозненные снайперские выстрелы и многочисленные аресты стали итогом развязанной революционной войны³¹⁸.

В Каталонии, где анархисты и другие левые группы сотрудничали с социалистами в Рабочем альянсе³¹⁹, события развивались гораздо драматичнее. Многие местные комитеты взяли под контроль свои деревни, а затем ждали указаний из Барселоны, которые так и не поступили³²⁰. В столице Каталонии в знак протеста против того, что было расценено как предательство Республики, плохо подготовленный Компанис неохотно провозгласил независимое государство Каталония «в составе Федеративной Республики Испания». Мотивы его героического поступка отличались сложностью и противоречивостью. Он, безусловно, был встревожен происходившим в Мадриде. Кроме того, на него оказывали давление крайние каталонские националисты, призывавшие выполнить требование народа и выступить против центрального правительства. В то же время Компанис хотел предотвратить революцию. Поэтому он не стал мобилизовывать собственные силы Женералитета против генерала Доминго Батета, командующего военными силами в Каталонии. Рабочему классу также отказали в оружии. В результате Батет, проведя артиллерию по узким улочкам, смог договориться о капитуляции Женералитета всего через десять часов после объявления независимости, ранним утром 7 октября³²¹. Правые в целом и Франко в частности так и не простили Батету, что он не сделал из каталонцев кровавый пример в назидание остальным³²².

В Астурии все было иначе. Как только новость о вхождении CEDA в правительство достигла шахтерских долин вечером 4 октября, рядовые рабочие взяли инициативу в свои руки. Там солидарность шахтеров преодолела партийные разногласия, и UGT, CNT и, в гораздо меньшей степени, коммунистическая партия объединились в Рабочий альянс. О том, что лидеры социалистов никогда всерьез не задумывались о революционных действиях, свидетельствует тот факт, что даже в Астурии движение началось не в цитадели партийной бюрократии, в Овьедо, а было навязано ей из отдаленных районов – Мьереса, Сама-де-Лангрео и Поладе-Лена. Аналогично в Стране Басков рабочие захватили власть только в небольших городах, таких как Эйбар и Мондрагон. Мондрагон был исключением, но в Бильбао и остальных городах региона рядовые ополченцы тщетно ждали указаний от своих лидеров. На протяжении всего восстания председатель астурийского профсоюза шахтеров Амадор Фернандес оставался в Мадриде, а 14 октября, без ведома рядовых членов, попытался договориться о мирной капитуляции³²³.

Неуверенность, которую демонстрировало руководство социалистов, резко контрастировала с решимостью Хиля Роблеса.

Действительно, его поведение в период и сразу после октябрьского восстания подтвердило его признание в дальнейшем, что он намеренно спровоцировал левых. В то время как колебания социалистов 5 октября свидетельствовали о стремлении к компромиссу, новое правительство с радикалами и членами CEDA в составе не проявляло никакого желания примирения, а только твердое намерение подавить левых. На встрече со своими тремя министрами Хиль Роблес четко дал понять, что не доверял ни начальнику Генерального штаба генералу Карлосу Маскелету, которого он считал опасным либералом, ни генералу Эдуардо Лопесу Очоа, назначенному ответственным за наведение порядка в Астурии. Тем не менее на заседании кабинета министров 6 октября их предложение направить Франко для руководства операциями в Астурии было отклонено, и возобладало мнение Алькалы Саморы, Лерруса и его более либеральных коллег по кабинету³²⁴. Однако в итоге Франко смог сыграть роль, обеспечившую подавление восстания с особой жестокостью.

Хиль Роблес требовал проведения самой жесткой политики в отношении мятежников. 9 октября он выступил в кортесах, чтобы выразить свою поддержку правительству и внести удобное предложение закрыть парламент до окончания репрессий. Таким образом, ожидавшееся подавление революции должно было пройти в тишине. В кортесах нельзя было задавать вопросы, а на левую прессу распространялась тотальная цензура, хотя правые газеты публиковали множество ужасных историй – ничем не подтвержденных – о варварстве левых. Новый министр сельского хозяйства Мануэль Хименес Фернандес, один из немногих искренних социал-католиков в CEDA, внес диссидентскую ноту, заявив 12 октября сотрудникам своего министерства: «Беспорядки, устроенные против государства, начались не на стороне мятежников, а на нашей, потому что государство само создало себе много врагов, постоянно пренебрегая своими обязанностями перед всеми гражданами»³²⁵. Насилие с обеих сторон во время октябрьских событий и жестокие преследования, инициированные после поражения левых, обострили существовавшую социальную ненависть до немыслимого предела.

Изначально из-за репутации Франко как свирепого «африканца» президент Алькала Самора отклонил предложение официально назначить его командующим войсками в Астурии. Тем не менее военный министр, радикал Диего Идальго, настоял на своем и передал Франко неформальный контроль над операциями, назвав его своим «личным техническим советником», отодвинув на второй план собственный Генеральный штаб и покорно подписывая составлявшиеся им приказы³²⁶. Решение министра было крайне нестандартным, но вполне объяснимым. Франко хорошо знал Астурию, ее географию, инфраструктуру и военную организацию. Он служил там, участвовал в подавлении всеобщей забастовки 1917 года и часто приезжал туда после женитьбы на астурийке Кармен Поло. К радости испанских правых – и как опасался Алькала Самора, – Франко поступил с шахтерами Астурии как со строптивыми племенами Марокко.

На подход Франко к событиям в Астурии влияло его убеждение, подпитывавшееся регулярными бюллетенями, которые он получал от женевской Entente Anticommuniste, что восстание рабочих было «тщательно подготовлено агентами Москвы» и что социалисты, «получив технические инструкции от коммунистов, думали, что смогут установить диктатуру»³²⁷. Это убеждение оправдывало для Франко и для многих крайне правых использование войск против гражданского населения Испании, как если бы оно было иностранным врагом.

С помощью небольшого командного пункта, созданного в телеграфном зале Военного министерства в Мадриде, Франко контролировал передвижение войск, кораблей и поездов, предназначавшихся для подавления революции³²⁸. Не скованный соображениями гуманности, которые заставляли более либеральных высших руководителей колебаться при использовании всей мощи вооруженных сил против гражданского населения, Франко подошел к решению проблемы с той же хладнокровной беспощадностью, что лежала в основе его успехов в колониальных войнах. Одним из первых его шагов стал приказ о бомбардировке и артиллерийском обстреле рабочих районов шахтерских городов. Не обращая внимания на то, что главным символом ценностей правых являлось отвоевание Испании у мавров, он отправил марокканских наемников в Астурию, единственную часть Испании, где никогда не было полумесяца. Франко не видел противоречий в их использовании, поскольку относился к левым рабочим с тем же расистским презрением, которое мотивировало его использовать наемные войска, набранные из местных жителей, – «Регуларес» – против рифийцев. Посещая Овьедо после поражения восстания, он говорил с журналистом в выражениях, повторявших настроения Онесимо Редондо: «Эта война – пограничная, и ее фронты – социализм, коммунизм и все, что атакует цивилизацию, чтобы заменить ее варварством»³²⁹. Без всякой иронии, несмотря на использование Франко на севере колониальных войск, правая пресса изображала астурийских шахтеров как марионеток иностранного еврейско-большевистского заговора³³⁰.

Методы колониальной армии были направлены, как и в Марокко, на то, чтобы парализовать гражданское население с помощью террора. Африканская армия прибегла к насилию, которое имело больше общего с ее обычной практикой вхождения в марокканские деревни, чем с какой-либо угрозой со стороны побежденных астурийских мятежников. Войска использовали захваченных левых в качестве живого щита, чтобы прикрыть свое наступление. Марокканские подразделения под командованием подполковника Хуана Ягуэ Бланко, приближенного Франко, расстреливали без разбора невинных мужчин, женщин и детей. Это способствовало деморализации плохо вооруженных революционеров. Более 50 пленных мужчин и женщин, многие из которых были ранены, допросили и тут же расстреляли во дворе главной больницы Овьедо, а их тела сожгли в печи крематория. Еще несколько человек казнили без суда и следствия в казармах Пелайо. Других заключенных подвергли пыткам, а женщин изнасиловали. В шахтерском поселке Карбайин были закопаны 20 тел, чтобы скрыть следы пыток. Дома и магазины ограбили, забрав часы, драгоценности и одежду, а все, что нельзя было унести, уничтожили³³¹.

Поведение колониальных подразделений вызвало серьезные трения между генералом Лопесом Очоа с одной стороны и Франко и Ягуэ – с другой. Строгого Лопеса Очоа назначили оперативным командующим войсками в Астурии. Он справедливо считал поручение Франко (стоявшему ниже его по старшинству) общего руководства подавлением восстаний 1934 года неправомерным, поскольку единственным основанием для этого была его дружба с Диего Идальго. Франко, Ягуэ и многие правые опасались, что Лопес Очоа, будучи республиканцем и масоном, постарается подавить восстание с минимальным кровопролитием. Их подозрения оправдались. Хотя Лопес Очоа допускал использование грузовиков с пленными для прикрытия своих выступлений, в основном он проводил свои операции сдержанно. Ягуэ отправил в Мадрид своего эмиссара с жалобой Франко и Хилю Роблесу на его гуманное отношение к шахтерам. Все трое пришли в ярость из-за договора Лопеса Очоа с лидером шахтеров Белармино Томасом, согласно которому легионеры и «Регуларес» не вмешивались и позволяли провести организованную и бескровную капитуляцию³³². Недоверие Франко к Лопесу Очоа сочеталось с его уверенностью в Ягуэ и одобрением казней без суда и следствия после взятия Хихона и Овьедо³³³.

Однажды Ягуэ угрожал Лопесу Очоа пистолетом³³⁴. Несколько месяцев спустя Лопес Очоа говорил с Хуаном-Симеоном Видарте, заместителем генерального секретаря PSOE, о своих проблемах в сдерживании смертоносной деятельности Иностранного легиона:

Как-то ночью легионеры забрали 27 рабочих из тюрьмы в Сама. Они застрелили только троих или четверых, потому что, поскольку выстрелы эхом отдавались в горах, они боялись, что появятся партизаны. Поэтому, чтобы избежать опасности, они прибегли к еще большей жестокости и обезглавили либо повесили заключенных. Они отрезали им ноги, руки, уши, языки и даже гениталии! Через несколько дней один из моих самых доверенных офицеров сообщил мне, что легионеры носят на шеях проволочные ожерелья, с которых свисают уши жертв Карбайина. Я немедленно приказал их задержать и казнить. Это и послужило причиной моего конфликта с Ягуэ. Я приказал ему забрать своих людей из шахтерских долин и держать их в Овьедо. И я возлагал на него ответственность за любые возможные смерти. Для суда над мятежниками существовали судебные органы. Мне также пришлось разбираться с деяниями «Регуларес» из батальона Сеуты: изнасилованиями, убийствами, грабежами. Я приказал казнить шестерых мавров. Это создало мне проблемы. Военный министр, весь взволнованный, потребовал объяснений: «Как вы смеете приказывать кого-либо расстреливать без военного трибунала?» Я ответил: «Я подверг их тем же процедурам, которым они подвергли своих жертв»³³⁵.

События октября 1934 года обострили вражду между левыми и силами правопорядка, особенно Гражданской гвардией и частью армии. Астурийские мятежники понимали, что для установления контроля над шахтерскими долинами им нужно было одолеть Гражданскую гвардию. Поэтому они атаковали различные местные казармы, чтобы нейтрализовать их перед нападением на столицу провинции, Овьедо. Эти схватки были ожесточенными и затяжными. Самые кровопролитные произошли в Сама-де-Лангрео, в 17 милях к востоку от Овьедо, и в Кампоманесе, в 50 милях к югу. В Сама битва продолжалась 36 часов, в результате чего погибли 38 гвардейцев. В бою в Кампоманесе 12 гвардейцев были убиты и 7 ранены³³⁶. В общей сложности потери гвардейцев в Астурии составили 86 человек убитыми и 77 ранеными. Штурмовые гвардейцы потеряли 58 человек убитыми и 54 ранеными. В армии число жертв составило 88 человек убитыми и 475 ранеными. Другие силы безопасности потеряли 24 человека убитыми и 33 ранеными. Эти цифры можно сравнить с почти 2000 погибших гражданских лиц, большинство из которых были рабочими³³⁷.

В других районах Испании в октябре 1934 года происходили лишь единичные столкновения. Однако в Альбасете, Вильярробледо и Тарасона-де-ла-Манча были жертвы во время штурма мэрий и других общественных зданий. В Вильярробледо убили 4 человек, когда Гражданская гвардия (которая не понесла потерь) восстанавливала порядок. Ранее летом гражданский губернатор Альбасете, радикал Хосе Апарисио Альбиньяна, сместил в Тарасоне мэра-социалиста. Теперь же его сменщика, придерживавшегося правых взглядов, тяжело ранили в бою. Апарисио Альбиньяна отреагировал на ситуацию, отправив в подкрепление отряд Гражданской гвардии. Во время обороны ратуши погиб 1 гвардеец и несколько муниципальных полицейских. Остальные районы провинции практически не пострадали от революционного движения³³⁸.

В провинции Сарагоса призыв к всеобщей забастовке был проигнорирован CNT и, следовательно, провалился. Тем не менее кровавые столкновения произошли в Мальене, Эхеа-де-лос-Кабальерос, Таусте и Ункастильо в районе, известном как Лас-Синко-Вильяс, одном из частей Арагона, где в республиканские годы социальный конфликт характеризовался крайней ожесточенностью. Это был район, занимавшийся производством зерновых культур, с огромными земелевладениями, где нескольким хозяевам принадлежало много участков, а местные поденщики зависели от доступа к общим землям, которые были приватизированы в XIX веке с помощью юридических уловок. Ожесточенность избирательных кампаний в ноябре 1933 года и июньская забастовка во время сбора урожая способствовали усилению классовой ненависти в этом районе, что нашло свое отражение в столкновениях 5 и 6 октября³³⁹. В Мальене были убиты 1 гвардеец и 1 житель деревни, а 1 человека ранили. В Эхеа были ранены гвардеец и житель деревни. В Таусте революционный комитет захватил деревню и напал на казарму Гражданской гвардии. Революционеров разгромил армейский полк, который открыл по ним огонь из пулеметов и артиллерийского орудия. 6 жителей деревни были убиты³⁴⁰.

Самые жестокие события в Синко-Вильяс произошли в Ункастильо, изолированной деревне с населением всего в 3000 человек. Ранним утром в пятницу 5 октября из отделения UGT в Сарагосе с инструкциями по проведению всеобщей революционной забастовки прибыли эмиссары. Мягкий мэр-социалист Ункастильо Антонио Плано Аснарес сказал им, что это будет безумием. Он вообще не был революционером; скорее необычайно культурным человеком, умевшим ориентироваться в сложных бюрократических механизмах аграрной реформы. Местные землевладельцы ненавидели Плано Аснареса за то, что ему удалось ввести справедливое разделение труда, создать приемлемые условия для рабочих, вернуть некоторые общие земли, отнятые у деревни в результате крючкотворства в прошлом веке, и улучшить местную школу. Однако теперь, вопреки его советам, призывы людей из Сарагосы с энтузиазмом подхватили местные рабочие, многие из которых не имели работы и не могли прокормить свои семьи.

В 6:00, когда забастовщики потребовали сдать казармы Гражданской гвардии, расположенной в деревне, командир, сержант Викторино Киньонес, отказался. Плано сам поговорил с Киньонесом, и тот сказал, что его люди верны Республике, но сдаваться не собираются. Их разговор был душевным, и Плано, хотя и без особой надежды на успех, попытался переубедить рабочих. На деле, когда он выходил из казармы, забастовщики, окружившие здание, открыли огонь, и в последовавшей перестрелке 2 из 7 гвардейцев были убиты, сержант Киньонес и его сослуживец – тяжело ранены, а еще 1 человека ослепили. Двое оставшихся гвардейцев сражались до прибытия подкрепления. Антонио Плано вышел из своего дома с белым флагом и попытался заговорить с ними, но, когда они начали стрелять, он скрылся в окрестностях. В ходе боев на дом Антонио Молы, одного из самых влиятельных землевладельцев, совершили нападение после того, как он отказался передать оружие кое-кому из бастующих. В последовавшей стычке ранили его племянницу, а сам Мола застрелил одного из нападавших, который сжег его гараж и уничтожил машину. Остальные пытались сжечь его, когда прибыла Гражданская гвардия и отогнала их. Один из многих раненых забастовщиков умер 8 октября³⁴¹.

По всей Испании потери Гражданской гвардии в ходе подавления восстания в октябре 1934 года составили 111 убитых и 182 раненых, причем большинство из них пришлось на Астурию³⁴². Память об этом наложит отпечаток на роль Гражданской гвардии в Гражданской войне. В более краткосрочной перспективе это серьезно повлияло на то, как были наказаны революционеры. После капитуляции астурийских шахтеров дальнейшими репрессиями руководил Лисардо Доваль Браво, сорокачетырехлетний майор Гражданской гвардии, который имел репутацию человека, крайне враждебно настроенного по отношению к левым в Астурии. Более того, в кругах гвардейцев он считался экспертом по подрывной деятельности астурийских левых. С 1917 по 1922 год Доваль служил в Овьедо, а с 1926 по 1931 год, дослужившись до звания капитана, командовал гарнизоном Хихона. Благодаря своей жестокости при подавлении забастовок и беспорядков он заработал дурную славу. 15 декабря 1930 года, во время неудавшейся всеобщей забастовки, целью которой являлось свержение диктатуры генерала Беренгера, Доваль стал участником кровавого инцидента в Хихоне. Забастовщики попытались снять со стены иезуитской церкви мемориальную доску в честь диктатора генерала Мигеля Примо де Риверы. Иезуиты открыли огонь по демонстрантам, убив 1 рабочего. Еще 1 человек получил ранение. В ответ толпа подожгла церковь, и была вызвана Гражданская гвардия. Доваль возглавил кавалерийскую атаку на рабочих. После этого он санкционировал жестокие избиения забастовщиков, стремясь определить зачинщиков. В апреле 1931 года он планировал отразить нападение рабочих на его казармы с помощью пулеметов. Хорошо знавший его человек, консервативный республиканец Антонио Оливерос, редактор хихонской газеты El Noroeste, писал: «По моему мнению, Доваль – человек исключительных талантов на службе государству. Смелый до безответственности, он со своим представлением о долге доходит до худших перегибов, и этим объясняются его частые издевательства над подозреваемыми, когда он пытается получить доказательства вины»³⁴³.

Впоследствии Доваль участвовал в сорвавшемся перевороте Санхурхо в Севилье в августе 1932 года. Хотя его и отстранили за это, он воспользовался амнистией для заговорщиков, объявленной 24 апреля 1934 года. До 19 сентября того же года, когда его направили в Тетуан, он был прикомандирован для подготовки ополченцев JAP. 1 ноября Доваля назначили «специальным уполномоченным Военного министерства по вопросам общественного порядка в провинциях Астурия и Леон». Это назначение было произведено Диего Идальго по особой рекомендации Франко, который прекрасно знал о методах Доваля и его репутации мучителя. Они познакомились в детстве в Эль-Ферроле, а затем пересеклись в Пехотной академии в Толедо и в Астурии в 1917 году³⁴⁴. С помощью разрешения, подписанного самим Идальго, Доваль получил карт-бланш на обход любых судебных, бюрократических и военных препятствий для своих действий в Астурии. Его слава борца с левыми сделала его чрезвычайно популярным среди представителей высшего и среднего классов этого региона.

Как Франко и ожидал, Доваль выполнял свою задачу, наслаждаясь применявшейся жестокостью, что вызвало ужас в международной прессе³⁴⁵. Вскоре появились сообщения о его злоупотреблениях. Генеральный директор службы безопасности, глубоко консервативный Хосе Вальдивия Гарси-Боррон, направил 15 ноября одного из своих подчиненных, инспектора Адровера, для расследования. Доваль жестко выслал Адровера из Астурии. В связи с этим и потоком информации о бесчинствах Доваля капитан Вальдивия добивался от нового министра внутренних дел, радикала Элоя Вакеро, отстранения Доваля от должности. 8 декабря особые полномочия были отменены, а через пять дней его отправили обратно в Тетуан³⁴⁶.

Тем временем в Сарагосе, после подавления восстания в Ункастильо, гвардейцы схватили и сильно избили сбежавшего мэра Антонио Плано. По возвращении в деревню 110 человек были арестованы Гражданской гвардией и подвергнуты пыткам, после чего их доставили в столицу провинции для проведения судебного разбирательства³⁴⁷. Достижения Плано на посту мэра были перечеркнуты. В течение следующего года или около того Гражданская гвардия мстила Ункастильо. Многочисленные задержания и избиения по малейшему поводу вынудили нового правого мэра подать официальную жалобу. Официальное расследование – что неудивительно – не нашло никаких оснований для принятия мер. Суд над 110 жителями деревни, обвиненными в участии в событиях 5–6 октября, продолжался в течение февраля и марта 1935 года. Разбирательство проходило с большим перевесом в пользу Гражданской гвардии и местного касика Антонио Молы. Цель обвинения состояла в том, чтобы окончательно возложить вину за все на мэра. Для этого уважаемого и миролюбивого Плано выставили как полного ненависти предателя Республики. Его адвокат указал, что если Гражданская гвардия не смогла подавить революционные события, то ожидать, что Плано сделал бы это в одиночку, было абсурдом.

Тем не менее 29 марта 1935 года суд постановил, что Плано являлся зачинщиком и виновным в военном мятеже. Соответственно, его приговорили к смертной казни. 14 жителей деревни, включая заместителя мэра, были приговорены к пожизненному заключению. 48 жителей деревни получили сроки от двенадцати до двадцати пяти лет. После оглашения приговоров столкновения между жителями и гвардейцами стали еще более ожесточенными. Когда на выборах в феврале 1936 года победила леволиберальная коалиция Popular Front («Народный фронт»), Антонио Плано и других амнистировали, а сам он был восстановлен в должности мэра и возобновил свои реформы³⁴⁸. Местные касики пришли в ярость, и их месть после начала Гражданской войны была ужасной.

4
Приближение войны (1934–1936 годы)

Надежды Хиля Роблеса и Саласара Алонсо оправдались. Пока военные действия на севере еще только разворачивались, по всей Испании начались массовые облавы на лидеров рабочих. По сообщению ежедневной газеты CEDA El Debate от 11 октября 1934 года, в одном Мадриде насчитывалось уже 2000 заключенных. Вскоре тюрьмы были переполнены в районах, где не наблюдалось никакой революционной активности, но где у землевладельцев возникали проблемы с их поденщиками. В городах и деревнях по всей стране закрыли клубы рабочих, Casas del Pueblo. Социалистическая пресса была запрещена. 8 октября в Аликанте огромная толпа требовала освобождения многочисленных заключенных, которых перевозили в крепость Санта-Барбара. Происходили столкновения с полицией, были арестованы Хосе Алонсо Мальоль, бывший гражданский губернатор Севильи и Астурии, и ряд других видных республиканцев. На том же заседании 9 октября, когда Хиль Роблес предложил закрыть парламент, CEDA проголосовала за увеличение численности сил правопорядка и возвращение смертной казни. В общей сложности 1134 социалистических городских совета просто сместили и заменили неизбранными кандидатами от правых сил. Среди них было много провинциальных столиц, включая Альбасете, Малагу и Овьедо.

Самый скандальный случай произошел в Мадриде, где городской совет и его мэра-республиканца Педро Рико отстранили от работы по ложному обвинению в неспособности бороться с забастовкой. Как уполномоченный от правительства контроль над ситуацией вскоре взял на себя глава Аграрной партии Хосе Мартинес де Веласко. 19 октября его заменил сам Саласар Алонсо, которого исключили из состава нового правительства, поскольку Леррус посчитал, что присутствие трех министров от CEDA уже являлось достаточно провокационным. Неделю спустя он получил титул alcalde (мэра)³⁴⁹. В Малаге человеком, выбранным для руководства комитетом по управлению, заменившим избранный совет, стал Бенито Ортега Муньос, либеральный член Радикальной партии. Будучи членом городского совета, он успешно противостоял попыткам более левых республиканцев убрать кресты с муниципального кладбища. Это, а также то, что в октябре 1934 года он согласился занять должность неизбранного мэра, привело к его убийству в 1936 году³⁵⁰.

Репрессии в Астурии после октября 1934 года стали важным шагом на пути от террора в Марокко к террору военного времени, развязанному против гражданского населения Республики. Под общим командованием Франко, с жестоким Хуаном Ягуэ, возглавлявшим Африканские войска, и садистом Довалем, отвечавшим за «общественный порядок», в Астурии была разработана модель, которая будет применена на юге Испании летом 1936 года. Правые аплодировали действиям Франко против того, что они считали «звериными порывами», «разбойничьми ордами» и «разнузданным сбродом». Помимо 111 убитых гвардейцев, погибли 33 священнослужителя, в том числе 7 семинаристов³⁵¹. Неудивительно, что рассказы о преступлениях революционеров изобиловали леденящими душу преувеличениями. Один из лидеров Acción Española, Онорио Маура, называл шахтеров «гнилью, отребьем, отбросами человечества», «отвратительными шакалами, недостойными быть испанцами или даже людьми». Их выставляли убийцами, ворами и насильниками, а их сообщниц описывали как «дерзких женщин, подстрекавших их к жестокости. Некоторые из них были молоды и красивы, но их лица отражали моральное извращение, смесь бесстыдства и жестокости»³⁵².

Для правых использование Африканской армии против «бесчеловечных» левых было полностью оправдано. Задействование мавританских войск в Астурии, колыбели христианской Реконкисты, неизбежно резко порицалось как в Испании, так и за ее пределами. Хосе Мария Сид-и-Руис-Соррилья, депутат парламента от правой Аграрной партии от Саморы³⁵³ и министр общественных работ, ответил на критику заявлением, в котором прозвучал обоюдоострый расизм: «Для тех, кто совершил столько актов дикости, мавры были наименьшим, чего они заслуживали, потому что они заслуживали их и многого другого»³⁵⁴. В книге, опубликованной отделением в Овьедо Asociación Católica Nacional de Propagandistas (ACNP, Национальная католическая ассоциация пропагандистов) Анхеля Эрреры Ории, в схожих выражениях утверждалось, что преступления, совершенные революционерами против священнослужителей, носили мавританский характер и заслуживали наказания в виде мавританских зверств³⁵⁵. В большинстве католических публикаций, посвященных событиям октября 1934 года, распространенным являлось мнение о том, что революция была нападением на католицизм и что страдания представителей духовенства были аналогичны страданиям Христа от рук евреев³⁵⁶.

В отличие от Астурии, октябрьское восстание в Каталонии благодаря сдержанности и профессионализму Доминго Батета Местреса, генерала, командовавшего Каталонским военным округом, было подавлено без жестокости. Правительство Каталонии, Женералитет, оказалось зажатым между крайними националистами, выступавшими за отделение Каталонии, и правым правительством в Мадриде, решившим ограничить автономию региона. В попытке предотвратить революцию президент Луис Компанис 6 октября поспешно объявил о независимости. Генерал Батет отреагировал терпеливо и разумно, восстановив власть центрального правительства и тем самым предотвратив потенциальное кровопролитие. В частности, он обошел Франко, который консультировал военного министра Диего Идальго по вопросу репрессий в Каталонии и Астурии. К ярости Франко, Батет имел дело только с Идальго и премьер-министром Леррусом. Будучи старшим офицером, он проигнорировал рекомендацию Франко использовать Иностранный легион для наказания Каталонии, подобного тому, которое Ягуэ применил к Астурии. Вместо этого он задействовал небольшое количество войск, чтобы добиться капитуляции Женералитета с минимальными потерями. Батет также предотвратил бомбардировку Барселоны военными кораблями, посланными Франко³⁵⁷.

Когда Батет объяснял в радиовыступлении, как проводил операции, он делал это с сожалением и в примирительном тоне, далеком от мстительного настроя правых. В парламенте Хосе Антонио Примо де Ривера выпалил, что Батет был «генералом, который не верил в Испанию», и что его радиовыступление заставило их «покраснеть от стыда»³⁵⁸. Два года спустя Франко отомстил Батету за его сдержанность. В июне 1936 года ему поручили командование 4-м военным округом, штаб-квартира которого находилась в Бургосе, одном из главных центров восстания 18 июля. Столкнувшись с практически единодушным решением своих сослуживцев поддержать восстание, Батет мужественно отказался присоединиться к ним. Его приверженность клятве в верности Республике гарантировала ему суд и казнь. Франко злонамеренно вмешался в судебный процесс, чтобы обеспечить казнь Батета³⁵⁹.

Теперь, несмотря на победу правительства, многочисленные гражданские лица и военные офицеры готовились уничтожить Республику. Онесимо Редондо пытался создать запас стрелкового оружия. Он арендовал спортивную площадку на берегу реки Писуэрга, где занимался тренировкой местного ополчения Фаланги. По воскресеньям он проводил парады по самому Вальядолиду или другим городам провинции. В октябре 1934 года в Вальядолиде произошли кровавые столкновения между фалангистами и пикетировавшими железнодорожными рабочими. После этого Онесимо Редондо распространил памфлет, в котором выступил за то, чтобы Асанья, Ларго Кабальеро, Прието и Компанис были повешены³⁶⁰.

Деятельность Онесимо Редондо и других крайне правых показала, что они не обращали внимания на успехи однозначно правого правительства. Подталкиваемый ими или искренне встревоженный умеренным, по его мнению, масштабом послеоктябрьских репрессий, Хосе Антонио Примо де Ривера привлек Фалангу к вооруженной борьбе за свержение демократического режима³⁶¹. В начале 1935 года он провел несколько встреч с Бартоломе Барбой Эрнандесом из Unión Militar Española, и было достигнуто соглашение, которое также установило связи с карлистами через полковника Рикардо де Раду, обучавшего ополченцев обеих групп. После октября 1934 года UME заметно прирос новыми членами из числа младших офицеров³⁶².

В середине июня 1935 года на заседании исполнительного комитета Фаланги, Junta Política, в гостинице в Сьерра-де-Гредос к северу от Мадрида было принято «официальное и обязательное решение начать священную гражданскую войну ради спасения Отечества». Хосе Антонио сообщил о своих контактах с UME. Затем он предложил план восстания вблизи португальской границы в Фуэнтес-де-Оньоро в провинции Саламанка. Неназванный генерал, возможно, Санхурхо, должен был приобрести в Португалии 10 000 винтовок, которые затем планировалось передать фалангистским боевикам для «похода на Мадрид»³⁶³. Поскольку левые уже были запуганы репрессиями, а у власти находились самые правые военнослужащие, поддержки со стороны высокопоставленных военных деятелей у них не оставалось. Возможно, к облегчению Хосе Антонио, от этой идеи отказались³⁶⁴. Единственным практическим следствием решения перейти к вооруженной борьбе стало предложение Хосе Антонио получить оружие от UME Барбы Эрнандеса³⁶⁵.

В результате поражения июньской забастовки во время сбора урожая и октябрьского восстания политическая и социальная напряженность в стране достигла рекордно высокого уровня. Особенно это касалось юга. Новый министр сельского хозяйства, депутат CEDA от Бадахоса Мануэль Хименес Фернандес, надеялся улучшить ситуацию, воплотив в жизнь свои социал-католические убеждения. Возмущенные землевладельцы добились того, чтобы его чаяния не оправдались. Сельское население Эстремадуры пережило длительный процесс обнищания. Если крупные землевладельцы смогли пережить кризисы, связанные с неурожаями и засухой, то мелкие собственники оказались в руках ростовщиков (зачастую более богатых землевладельцев). Им приходилось закладывать, а затем терять свои хозяйства. Особенно острой эта проблема была для yunteros (пахарей), которые имели yunta (пару запряженных животных) мулов и арендовали землю для ведения сельского хозяйства.

Давно тлевшая вражда достигла своего апогея в ноябре 1934 года. Она возникла в 1932 году, когда местные землевладельцы систематически отказывались предоставлять yunteros землю в аренду, отдавая свои участки под пастбища для скота. Их целью было заставить yunteros продать своих волов и инструменты и низвести их до статуса поденных рабочих. В отчаянии осенью 1932 года yunteros устроили серию вторжений в поместья наиболее упрямых землевладельцев. С некоторой церемонией, флагами, оркестрами и семьями они входили в поместья на рассвете и начинали пахать землю. Насилие практически не применялось, а при столкновении с вооруженными слугами или Гражданской гвардией yunteros обычно мирно отступали. Наконец, 1 ноября 1932 года республиканско-социалистическая коалиция временно узаконила занятие земель на один год для 15 500 крестьян в Касересе и 18 500 – в Бадахосе, а в 1933 году эта мера была продлена еще на один год. Крупные землевладельцы в Бадахосе, Касересе и Саламанке, особенно скотоводы, отнеслись к распашке пастбищ крайне враждебно³⁶⁶.

В конце 1934 года остро встал вопрос о том, что делать с 34 000 yunteros, расселенными в ноябре 1932 года. Теперь у CEDA появилась возможность реализовать на практике свою хваленую цель – бороться с революцией с помощью социальных реформ. Будучи опытными фермерами, с собственными инструментами и животными, yunteros из Эстремадуры были потенциальными новобранцами для католического социального движения. Их можно было легко превратить в мелких фермеров-издольщиков³⁶⁷. Однако Хименес Фернандес столкнулся с местными правыми, требовавшими их немедленного выселения³⁶⁸. Хотя они и не влияли на корень аграрной проблемы, меры, предложенные им в период с ноября 1934 по март 1935 года, все же несколько смягчали некоторые из ее наиболее ужасных последствий. Хименес Фернандес столкнулся лишь с враждебностью крайне правых, а в его собственной партии, CEDA, – с отсутствием солидарности и множеством злобных личных оскорблений. Ожесточенная решимость землевладельцев похоронить его закон о защите yunteros и мелких фермеров проявилась, когда 16 октября 1934 года к нему приехала группа землевладельцев из Касереса в сопровождении 3 депутатов CEDA и 4 депутатов-радикалов от провинции, а также Адольфо Родригеса Хурадо, депутата CEDA от Мадрида и председателя группы давления землевладельцев, Ассоциации владельцев сельских поместий. Свирепость их возражений нашла отражение в дневниковой записи Хименеса Фернандеса о том, что многие из них были «фашистами, решившимися на саботаж»³⁶⁹.

В январе 1935 года закон Хименеса Фернандеса о доступе к собственности предоставил арендаторам возможность купить землю, которую они обрабатывали в течение двенадцати лет. Этот мягкий по своей сути проект спровоцировал парламентскую коалицию ультраправых депутатов во главе с карлистом Хосе Марией Ламамие де Клейраком (Саламанка) и 4 депутатами CEDA: Матео Аспейтией Эстебаном (провинция Сарагоса), Кандидом Касануэвой-и-Горхоном (Саламанка), Луисом Аларконом де ла Ластрой (провинция Севилья) и, самым яростным из всех, Родригесом Хурадо. Они крайне враждебно воспринимали идею предоставления крестьянам доступа к собственности³⁷⁰.

Луис Аларкон де ла Ластра был артиллеристом и «африканцем», покинувшим армию вместо того, чтобы присягнуть на верность Республике. Он также был аристократом, носил титулы граф де Гальвес и маркиз де Ренде и владел внушительной собственностью в окрестностях Кармоны, района провинции Севилья с наибольшей концентрацией крупных поместий. В 1933 году он стал депутатом CEDA от Севильи, но не смог получить место на выборах в феврале 1936 года. В начале Гражданской войны он вернулся в армию и служил в Африканских колоннах Ягуэ, командуя артиллерией, которая обстреливала многочисленные города. К 1938 году стал командующим артиллерией Марокканского армейского корпуса (Moroccan Army Corps). В конце марта 1939 года Франко наградил его, назначив гражданским губернатором Мадрида, а через пять месяцев – министром промышленности и торговли³⁷¹.

Теперь на каждом заседании кортесов Аларкон, Ламамие и ультраправые из CEDA лишали закон Хименеса Фернандеса об аренде сельскохозяйственных земель прогрессивных черт и добавляли в него пункты, разрешавшие массовые выселения. Хиль Роблес утверждал, что предотвратить революцию могли только уступки в христианском духе, но при этом стоял в стороне и наблюдал, как его министра называли «белым большевиком» и «переодетым марксистом». Более того, Хиль Роблес включил самых лютых врагов Хименеса Фернандеса в парламентский комитет, рассматривавший проекты его законов. Ламамие де Клейрак продемонстрировал, как далеко зашла его католическая вера, когда заявил: «Если министр сельского хозяйства продолжит цитировать папские энциклики в поддержку своих проектов, то, уверяю его, в конце концов мы станем православными греками»³⁷². Когда Хименес Фернандес в очередной раз стал причиной кризиса кабинета министров, Хиль Роблес тихо его отстранил.

3 июля 1935 года преемник Хименеса Фернандеса, Никасио Велайос Велайос, консервативный член Аграрной партии из Авилы, представил так называемую аграрную контрреформу. Она была настолько реакционной, что ее осудил Хосе Антонио Примо де Ривера, а также различные левые республиканцы и радикалы. Самым значительным изменением в ней стало упразднение описи экспроприируемой собственности. Это позволяло землевладельцам избежать экспроприации путем оформления своей собственности на другие имена. Отныне экспроприация распространялась только на тех, кто хотел, чтобы его собственность была приобретена в принудительном порядке. Кроме того, вопрос о компенсации в каждом конкретном случае должен был решаться судами, состоявшими из землевладельцев, которые должны были следить за ее соответствием полной рыночной стоимости³⁷³. В Эстремадуре местные землевладельцы начали выселять yunteros. В деревне Фрехеналь-де-ла-Сьерра в Бадахосе один только землевладелец выселил 20 семей³⁷⁴.

Дальнейшее усиление социальной напряженности в Бадахосе стало очевидно 10 июня 1935 года, когда двадцатишестилетний депутат-социалист от провинции Педро Рубио Эредия был застрелен в ресторане Регино Валенсией, работавшим на Саласара Алонсо. Напомним, что Регино Валенсия проводил «испекцию», которая привела к смещению Хосе Гонсалеса Барреро с поста мэра Сафры. На похоронах Рубио присутствовали тысячи членов FNTT. В суде 27 июня Валенсию защищал Мануэль Бака Матеос, депутат CEDA от Севильи, который утверждал, что смерть наступила в результате ссоры. Социалист Хуан-Симеон Видарте, представлявший интересы семьи убитого, доказал суду, что нападение было неспровоцированным. Валенсию приговорили к двенадцати годам и одному дню тюремного заключения. Затем он подал апелляцию в Верховный суд, где его лично защищал Рафаэль Саласар Алонсо. Видарте писал позже: «Я, как и вся провинция, знал, что он [Саласар Алонсо] стоял за убийством, и эта твердолобая наглость шокировала меня и вызвала отвращение». На неудачном рассмотрении апелляции в конце декабря 1935 года поднялся шум, когда Видарте заявил, что Саласар Алонсо должен был быть одет не в адвокатскую мантию, а в комбинезон заключенного³⁷⁵.

Несмотря на то что Саласар Алонсо стал мэром Мадрида, его политический успех резко сошел на нет после увольнения из министерства внутренних дел в начале октября 1934 года. Понимая, что включение в кабинет трех министров от CEDA вызовет ярость левых, Леррус не видел возможности оставить Саласара Алонсо на своем посту. Это был жест, призванный обеспечить одобрение нового кабинета министров президентом Алькалой Саморой³⁷⁶. В ходе парламентских дебатов о революционных событиях в Астурии и Каталонии и их последующем подавлении бывший премьер-министр Рикардо Сампер заявил, что ответственность за произошедшее лежала на Саласаре Алонсо. Потрясенный, Саласар Алонсо встал и вышел из кортесов³⁷⁷.

И в личных письмах к Ампаро, и в своих мемуарах Саласар Алонсо хвастался тем, что спровоцировал восстание рабочих, поэтому его расстройство могло быть вызвано только тем, что все сложилось не так хорошо, как он надеялся. Послеоктябрьские репрессии обеспечили подобие социального мира, однако насилие было не за горами. В 1935 году юг страны сильно пострадал от засухи, безработица в некоторых местах превысила 40 %, а улицы городов заполонили нищие. Голодные сельскохозяйственные рабочие и зажиточные сельские представители среднего и высшего классов относились друг к другу со страхом и неприязнью. В рамках своей кампании перед выборами в феврале 1936 года правые пророчили, что победа левых будет означать «бесконтрольный грабеж и общее владение женщинами». Стихийные бедствия усиливали социальную напряженность даже и без таких апокалиптических провокаций. После продолжительной засухи 1935 года начало 1936 года принесло сильные ливни, которые уничтожили урожай оливок и повредили посевы пшеницы и ячменя. По всей Андалусии и Эстремадуре во время предвыборной кампании хозяева предлагали еду и работу тем, кто проголосует за правых. Отказ мог повлечь за собой избиение или потерю работы. Как в городских, так и в сельских районах, где царила безработица, местные отделения Acción Popular начали открывать бесплатные столовые и раздавать одеяла беднякам. Во многих местах правые намеревались покупать голоса³⁷⁸.

В большинстве южных провинций Casas del Pueblo оставались закрытыми и через шестнадцать месяцев после октябрьской революции. В Гранаде, например, республиканские газеты таинственным образом исчезали по пути из Гранады в отдаленные города и деревни, в то время как газета CEDA, Ideal, всегда доходила до адресатов. Ideal призывала правых отказаться от «самоубийственной инерции» и рекомендовала поколачивать левых, чтобы заставлять их молчать. Во многих провинциях касики нанимали головорезов, которые, часто при содействии Гражданской гвардии, препятствовали распространению левой пропаганды. Республиканские плакаты срывали под угрозой применения оружия, а республиканских ораторов не пропускали в деревни на блокпостах или просто арестовывали. Распускались слухи, что крестьяне не могли голосовать, если у них не было специальных документов³⁷⁹.

Эту картину со всей ее неприглядностью запечатлел Бальдомеро Диас де Энтресотос, чиновник, занимавшийся регистрацией прав собственности (registrador de la propiedad) в Пуэбла-де-Алькосере, районе на северо-востоке Бадахоса, известном как La Siberia Extremeña (Эстремадурская Сибирь³⁸⁰). Глубоко симпатизировавший фашизму Диас де Энтресотос был возмущен тем, что таксомоторная компания в Кастуэре использовала подержанные автомобили для перевозки местного рабочего класса по разумным ценам. Один землевладелец заметил ему:

что нам не нужно, так это выборы и терпимость. Это все хорошо и замечательно, когда у нас все это было и оставалось между нами, чтобы решить, кто будет у руля – либералы или консерваторы или такие-то или такие-то.

Но теперь, когда речь идет о законе и порядке или революции, нам не нужен весь этот вздор с парламентом и демократией. Решение здесь в том, чтобы заставить этот сброд подчиниться, любыми средствами, отрубив им головы, если понадобится, пока они не отрубили наши.

Одним из близких друзей Диаса де Энтресотоса был землевладелец Альфонсо Муньос Лосано де Соса, лейтенант пехоты, служивший в Штурмовой гвардии. В день выборов, 16 февраля, он приехал в Пуэбла-де-Алькосер с автоматическим пистолетом. В этот день деревню также посетил Рикардо Сабальса, генеральный секретарь профсоюза рабочих-земледельцев FNTT, который являлся кандидатом социалистов от Бадахоса. Сабальса ел в одиночестве в местном трактире, опустив голову, полностью осознавая враждебность представителей среднего класса, находившихся там же. Диас де Энтресотос обедал с лейтенантом Муньосом и позже написал о своей инстинктивной ненависти к Сабальсе (основываясь на этой единственной встрече и фактически не зная его лично). Сабальса, школьный учитель, был неизменно опрятно и чисто одет. Однако отвращение Диаса де Энтресотоса к левым было просто параноидальным:

Сабальса выглядел именно так, каким он был на самом деле. Неряшливо и отталкивающе, как и подобало его пагубной деятельности. Он разъезжал по деревням, подстрекая к бунту и грабежу. Ходили слухи, что во время крестьянской забастовки 1934 года он установил бомбу на железнодорожном пути. Я понятия не имел, правда ли это, но, глядя на этого мрачного и грязного человека, я мог бы счесть это вполне вероятным. Сколько раз в тот день я поглядывал на автоматический пистолет Муньоса, размышляя о том, какое удовольствие мне бы доставило открыть огонь по этому отвратительному существу!

Когда стали известны результаты выборов, Муньос зловеще сказал: «Это нужно уладить с помощью пуль»³⁸¹. Их желание смерти Сабальсы будет удовлетворено через четыре года, когда его расстреляли во франкистской тюрьме³⁸².

Незначительность отрыва левых на выборах свидетельствовала о поляризации испанского общества. Рабочие массы, особенно в сельской местности, не были настроены на компромисс после так называемых двух черных лет мстительной политики правого правительства с 1933 по 1935 год. И сельские, и городские рабочие классы требовали возмещения ущерба за послеоктябрьские репрессии и скорейшей реализации программы реформ, разработанной лидерами предвыборной коалиции «Народный фронт». Средние слои населения были встревожены тем, что у тюрем в Астурии и других местах собирались толпы людей, требовавших освобождения тех, кого посадили после октября 1934 года, и что группы рабочих являлись на работу в крупные поместья. Во многих сельских поселениях происходили нападения на местные казино. В других местах сжигали церкви в отместку за то, что священники оправдывали репрессии и во время избирательной кампании использовали свои кафедры для правой пропаганды.

Новый премьер-министр Мануэль Асанья был потрясен масштабами народных волнений и быстро приступил к реализации программы примирения. 20 февраля 1936 года на своем первом заседании кабинет министров одобрил возвращение выборных городских советов и объявил амнистию для заключенных после октября 1934 года. На следующий день Асанья выступил по радио с обращением к народу, в котором обязался «залечить раны, нанесенные в последнее время», и пообещал, что его правительство не будет мстить за несправедливость предыдущих двух лет. Он был уверен, что народное брожение – временное явление, результат эйфории, сопровождавшей победу на выборах. Чтобы успокоить волнения, 29 февраля его кабинет издал указ, обязывавший работодателей принять обратно рабочих, уволенных за их взгляды или за участие в забастовках после 1 января 1934 года, и выплатить им компенсацию в виде заработной платы минимум за тридцать девять дней или максимум за шесть месяцев. Немедленной реакцией множества организаций работодателей стало заявление о том, что это означало «настоящую экономическую катастрофу». Как оказалось, правые в целом в краткосрочной перспективе ожидали от Асаньи, по выражению драматурга Рамона дель Валье-Инклана, «того же, чего больные ожидают от рыбьего жира»³⁸³.

Однако Асанья столкнулся с серьезными проблемами. Несмотря на его радиообращения, волнения в сельской местности продолжались. Он был глубоко подавлен известиями о поджоге 7 церквей, 6 домов и архива земельного кадастра в Екле на севере Мурсии³⁸⁴. Его способность контролировать ситуацию сильно подорвал отказ Франсиско Ларго Кабальеро разрешить социалистам участвовать в работе кабинета министров. Не питая доверия к умеренности республиканцев, он был готов поддержать избирательную коалицию только для того, чтобы добиться политической амнистии для жертв репрессий. Озлобленный противодействием правых реформам в 1931–1933 годах, Ларго Кабальеро считал, что лишь исключительно социалистический кабинет сможет преобразовать испанское общество. Согласно его самонадеянной точке зрения, левые республиканцы должны были придерживаться своей собственной программы и фактически исчерпать себя в проведении буржуазного этапа революции. Затем они либо освободят место для социалистического кабинета, либо будут поглощены фашистским восстанием, которое само по себе приведет к успешной революции.

3 апреля 1936 года Ларго Кабальеро дал интервью американскому журналисту Луису Фишеру и самодовольно заявил ему: «Реакционеры могут вернуться к власти только через государственный переворот»³⁸⁵. Он просто озвучивал революционные банальности, но, к сожалению, средний и высший классы не восприняли характер его революционной риторики как фальшивый. Хотя их страх перед революцией был усилен правой пропагандой, политика Ларго Кабальеро сделала невозможной и революцию, и формирование сильного правительства. Вместо этого она поспособствовала тому, что, пока готовился военный заговор, у власти находилось неэффективное республиканское правительство.

Напряжение было таким, что Асанья чувствовал себя обязанным разрядить обстановку. Он писал своему шурину: «Левые каждую ночь боялись военного переворота, нацеленного на предотвращение коммунизма. Правые боялись, что на горизонте замаячит Советский Союз. Я никогда не видел такой паники и такой глупой ситуации. Социалисты создали систему разведки, опирающуюся на консьержей, уборщиков и шоферов, и прислушиваются ко всем сплетням от обслуживающего персонала». Когда фондовый рынок упал, а улицы опустели, 3 апреля Асанья произнес первую из двух важных речей перед новым составом кортесов. В ней он упомянул о волнениях и беспорядках, происходивших в сельской местности, и заявил, что его кабинет должен был иметь дело с так называемой национальной язвой.

Говоря об эксцессах первых шести недель своего правления, он спрашивал: «Можно ли требовать от масс, которых провоцируют и с которыми плохо обращаются, которых заставили голодать в течение двух лет, которые выходят из тюрем, чтобы они вели себя так, как мы стараемся, – не возмущаясь несправедливостью, которую мы слишком хорошо помним? Мы должны были ожидать, и правительство ожидало… что первый взрыв народного гнева приведет к крайностям, которые подорвут политический авторитет и нанесут ущерб правительству». Осуждая насильственные злоупотребления, он также осуждал тех, кто стремился нажить на них политический капитал. Асанья признал, что склонность испанцев решать проблемы с помощью насилия порождает «предчувствие катастрофы». «Многие люди испытывают подавленность, – заявил он, – воображая, будто однажды Испания проснется и обнаружит, что превратилась в Советский Союз». Понимая, что аполитичные граждане могли терзаться подобными опасениями, он считал недопустимым, чтобы политически осведомленные люди сеяли панику таким образом и создавали атмосферу, необходимую для государственного переворота.

Асанья поместил беспорядки в надлежащий контекст и заявил, что его правительство намеревалось устранить дисбаланс в самой основе испанского общества. Он признал, что это могло означать ущемление интересов тех, кто извлекал выгоду из «этого чудовищного перекоса», добавив, что они «пришли, чтобы ликвидировать любую неправомерную концентрацию богатства, где бы она ни находилась». Поскольку он не ожидал, что целый социальный класс совершит самоубийство, он призвал богатых пойти на жертвы, а не сталкиваться с последствиями отчаяния, вызванного социальной несправедливостью. Асанья закончил свое выступление пророчески – в большей степени, чем он думал в то время, – заявив, что это был последний шанс для Республики, потому что, если перераспределение богатства, за которое он выступал, будет встречено сопротивлением, как реформы 1931–1933 годов, тогда уже никакого законного пути вперед для страны не останется. Удивительно, но реакцией на этот ультиматум стало всеобщее облегчение – от коммунистов до крайне правых. Фондовый рынок снова начал расти, а Асанью стали считать национальным героем³⁸⁶.

Несмотря на отсутствие социалистов, новое правительство Асаньи было полно решимости немедленно приступить к существенным аграрным преобразованиям. Задача также осложнялась ростом безработицы, которая к концу февраля 1936 года достигла показателя в 843 872 человека, или 17 % трудоспособного населения³⁸⁷. Новый министр сельского хозяйства Мариано Руис-Фунес объявил о своей готовности провести быструю аграрную реформу. Возродившийся профсоюз земледельцев намеревался заставить его сдержать свое слово. После жестоких репрессий в сельской местности, устроенных в предыдущие два года, в 1936 году FNTT начала расширяться с головокружительной скоростью. Ее воинственное руководство не желало терпеть задержки со стороны правительства или препятствование со стороны крупных землевладельцев.

Сразу после выборов Рикардо Сабальса написал Руису-Фунесу и попросил его ускорить возвращение земли арендаторам, выселенным в 1935 году, и восстановить смешанные суды присяжных (арбитражные комитеты), а также декрет об обязательной обработке земли. В письме к министру труда Энрике Рамосу Сабальса попросил ввести схему трудоустройства безработных у землевладельцев. В третьем письме, адресованном министру внутренних дел Амосу Сальвадору, он призвал к разоружению касиков. Всерьез встревоженная количеством оружия, имевшегося у землевладельцев и их подручных, а также поддержкой, которой они пользовались со стороны Гражданской гвардии, FNTT вскоре призвала своих членов сформировать ополчения, чтобы не допустить повторения преследований 1934 и 1935 годов. Требования Сабальсы еще до открытия кортесов в середине марта поддержали демонстрации крестьян по всей Испании³⁸⁸. Запросы FNTT не были революционными, но они все равно бросали серьезный вызов балансу экономической власти в сельской местности. Более того, события предыдущих двух лет обострили классовую ненависть в сельской местности до такой степени, что мирное введение желанного социального законодательства стало крайне маловероятным. Экономическая ситуация гарантировала, что реформы, которые были необходимы для облегчения страданий безземельных крестьян, не могли быть реализованы собственниками без значительного перераспределения сельских богатств. Постоянные дожди в период с декабря 1935 по март 1936 года нанесли серьезный ущерб урожаю зерновых и сократили прибыль крупных и мелких фермеров. Это стихийное бедствие лишь усилило нежелание как землевладельцев, так и рабочих идти на примирение.

Предвосхищая требования FNTT, пропаганда CEDA предсказывала, что успех левых на выборах станет прелюдией к самым жутким социальным катастрофам. Таким образом, поражение 16 февраля якобы означало, что интересы землевладельцев и Церкви нельзя было защитить законным путем и единственным выходом оставалось насилие. Начальник Генерального штаба Франсиско Франко считал: победа левых на выборах являлась первым этапом плана Коминтерна по захвату Испании. В этом его убедили бюллетени, которые он получал из женевской организации Entente Internationale contre la Troisième Internationale (Международный союз (антанта) против III Интернационала), а они, в свою очередь, основывались на надуманных отчетах приближенного Молы, коррумпированного полицейского Маурисио Карлавильи. С раннего утра 17 февраля Хиль Роблес вместе с Франко добивался введения военного положения, чтобы отменить результаты выборов. Им удалось склонить к этому несколько гарнизонов, но их усилия пошли прахом, когда генеральный директор Гражданской гвардии Себастьян Посас Переа остался верен Республике.

8 марта Франко и другие высокопоставленные генералы встретились в Мадриде для подготовки самого жестокого из всех возможных вариантов действий – военного переворота. Они решили назначить генерала Эмилио Молу главным руководителем заговора, а полковника Валентина Галарсу Моранте – начальником связи³⁸⁹. В этом не было ничего удивительного. В мае 1935 года, когда Хиль Роблес стал военным министром, он назначил Франко начальником Генерального штаба, и они тихо устроили Молу в уединенном кабинете Военного министерства для подготовки оперативных планов по использованию колониальной армии против левых на материковой части Испании³⁹⁰. Затем Мола был назначен командующим войсками в Мелилье, а вскоре после этого – главнокомандующим всего марокканского протектората. Франко позаботился о том, чтобы во многих подразделениях Марокко и самой Испании командовали надежные реакционеры. Позже он хвастался, что эти офицеры стали ключевыми пешками в перевороте³⁹¹.

Тем временем в Андалусии и Эстремадуре набирал обороты ожесточенный конфликт, поскольку землевладельцы нарушили соглашения о зарплате и условиях труда и выселили yunteros. После выборов радостные крестьяне, за которыми наблюдали закипавшие от злости правые, прошли парадом по городам, размахивая своими профсоюзными знаменами и красными флагами. Эти признаки народного ликования и нападения на казино привели представителей сельского среднего класса в ужас. Трудовое законодательство начало ужесточаться, а на юге рабочих «размещали» на необрабатывавшихся землях. Те, кого заключили в тюрьму после забастовки 1934 года и октябрьских событий, были освобождены и вернулись в свои города и деревни, к досаде местных гвардейцев, которые их арестовывали. В андалусских городах демонстранты нападали на центры и клубы правых³⁹².

Объявление указов Асаньи от 20 февраля 1936 года было встречено настороженно, но их реализация вызвала вопли возмущения. Правых мэров, назначенных в 1934 году Саласаром Алонсо, бесцеремонно изгнали из городских советов Бадахоса, а смещенных социалистов восстановили в своих должностях. Более того, сам Саласар Алонсо, некогда защитник бадахосских латифундистов, потерпел фиаско. В 1934 году он принимал непосредственное участие в мошенничестве с азартными играми, которое в итоге привело к краху Радикальной партии. Саласар Алонсо был одним из нескольких видных радикалов, бравших взятки, чтобы помочь легализовать использование поддельного колеса рулетки в испанских казино. Разразившийся в 1935 году скандал получил название Estraperlo – по фамилиям изобретателей механизма, Штрауса и Перловица. Саласар Алонсо получил золотые часы и 100 000 песет (около 35 000 фунтов стерлингов в современном исчислении), а его заместителю Эдуардо Бенсо и генеральному директору службы безопасности Хосе Вальдивии заплатили по 50 000 песет. Несмотря на санкционирование использования колеса, Саласар Алонсо, посчитав взятку недостаточной, организовал полицейский рейд во время открытия рулетки в казино Сан-Себастьяна. В отместку изобретатели передали документы по этому делу президенту Алькале Саморе. Благодаря поддержке CEDA на последовавших парламентских дебатах в октябре 1935 года Саласара Алонсо оправдали 140 голосами против 137. Когда об этом объявили, Хосе Антонио Примо де Ривера воскликнул: «Да здравствует Estraperlo!»³⁹³ Хотя он все еще оставался мэром Мадрида, политическая карьера Саласара Алонсо была закончена. Во время предвыборной кампании в феврале 1936 года его выступления в Бадахосе прерывались выкриками шуток о рулеточных колесах и золотых часах. Он потерпел поражение и сразу же заявил, что результаты выборов сфальсифицировали. Леррусу он сказал, что испытывал серьезные финансовые трудности (несмотря на то что получал полную министерскую зарплату, как и все бывшие министры). В апреле 1936 года Саласар Алонсо стал президентом правой газеты Informaciones³⁹⁴. В первые дни Гражданской войны он скрылся, в конце концов был арестован, предан народному суду и расстрелян.

Почувствовав себя уязвимыми, самые богатые местные землевладельцы покинули свои особняки. По всему югу реанимировалось республиканское аграрное законодательство. Возвращались смешанные суды присяжных, вновь вводилась обязательная обработка заброшенных земель. Был задействован вариант законодательства о муниципальных границах, что не позволяло местным землевладельцам привлекать дешевую рабочую силу из других регионов для подавления профсоюзной активности. Во многих деревнях восстановленные городские советы издали указы о выплате муниципальным служащим зарплаты за все время с того дня, когда их уволили. Рабочих распределили по поместьям, владельцы которых должны были им платить. Нет необходимости говорить, что имущие классы были возмущены якобы несправедливостью подобных мер и наглостью тех, от кого они ожидали покорности и уважения. Запреты мэров некоторых деревень на традиционные религиозные шествия усиливали общее напряжение³⁹⁵.

Негодование землевладельцев по поводу прекращения рабской покорности крестьян часто выливалось в жестокие нападения на лидеров профсоюзов. В провинции Касерес с февраля по июнь 9 человек погибли от рук либо местных фалангистов, либо Гражданской гвардии³⁹⁶. Насилие правых было направлено на тех, кто должен был подчиняться, но теперь настойчиво демонстрировал свою решимость не позволить себя обмануть в вопросе проведения реформ. В Саламанке социальный конфликт исторически являлся повсеместным, поскольку преобладавшее там занятие животноводством требовало мало рабочей силы. Распространенная безработица возросла еще больше, когда значительная часть пахотных земель была отдана под охотничьи угодья. Хотя на западе и юге провинции, особенно в районе Ледесмы и Сьюдад-Родриго, были территории, занятые мелкими хозяйствами, в системе ее землеустройства преобладали огромные поместья – латифундии. Перспектива возобновления процесса раздела крупных поместий весной 1936 года заставила землевладельцев предпринять отчаянные попытки заблокировать реформу. Они быстро перешли к насилию и установили контакт с военными заговорщиками. Так было с Гонсало де Агилерой, который просто расстрелял своих рабочих³⁹⁷.

Из шести победивших на февральских выборах в Саламанке кандидатов от правых сил (Хиль Роблес, Кандид Касануэва, Эрнесто Кастаньо и Хосе Симас Леаль из CEDA, а также карлисты Хосе Мария Ламамие де Клейрак и Рамон Ольерос) трое были обвинены в том, что добивались голосов провинциальных производителей пшеницы, предлагая им скупить излишки их запасов. После тщательного изучения результатов комиссия по проверке законности выборов, Comisión de Actas, дисквалифицировала троих – Кастаньо, Ламамие де Клейрака и Ольероса – и отдала их места в парламенте кандидатам, набравшим следующее по величине число голосов. В Гранаде правых также лишили мест из-за грубых фальсификаций. Заявив, что они стали объектом преследования, депутаты из CEDA массово покинули кортесы, хотя, ввиду их ценности в качестве пропагандистской трибуны, быстро вернулись. Председатель кортесов, консервативный республиканец Диего Мартинес Баррио, считал, что реакция правых на потерю мест, полученных мошенническим путем, предвещала переход к насилию. Кастаньо, видный землевладелец, отправился в Вальядолид, штаб-квартиру восьмого военного округа, к которому относилась Саламанка, чтобы поддержать военное восстание против Республики³⁹⁸. Хиль Роблес напрямую общался с генералом Молой, а его верный заместитель Кандид Касануэва выступал в качестве связного CEDA с генералами Годедом и Фанхулем³⁹⁹. Поведение Гонсало де Агилеры, возможно, представляло собой крайний случай, но такое отношение не было чем-то нетипичным для класса землевладельцев Саламанки.

Другой местный землевладелец, Диего Мартин Велос, искал военной помощи не менее активно. Он изо всех сил пытался убедить офицеров гарнизона Саламанки присоединиться к перевороту Санхурхо в августе 1932 года. Смуглый Мартин Велос родился на Кубе в 1875 году. Он служил на Филиппинах и Кубе и часто подвергался арестам за грубое нарушение дисциплины. После демобилизации по состоянию здоровья он без гроша в кармане вернулся в восточный район Саламанки, известный как Ла-Армунья. В столице провинции Мартин Велос зарабатывал на жизнь уличной торговлей самыми разными товарами – от контрабандных часов до овец. Также работал вышибалой в казино, пока в драке не убил клиента. Удача повернулась к нему лицом, когда он обнаружил в себе способности к азартным играм. Разбогатев в Монте-Карло, Мартин Велос купил землю и постройки в Саламанке. Он инвестировал в азартные игры и проституцию и стал ключевой фигурой в борделях, казино и игорных домах Саламанки, Вальядолида, Саморы и Паленсии. Он вкладывал свои доходы в недвижимость и сколотил целое состояние, став одним из богатейших людей Саламанки. Мартин Велос владел огромной территорией столицы провинции; его называли Боссом Саламанки. Его выходки варьировались от ребяческих, когда он, например, сорвал процессию на праздник Тела Христова, выпустив в толпу вереницу ослов, до кровавых, когда он в перестрелке убил несколько человек. Однажды, встретив на улице нищего военного офицера, он вошел в игорный дом и под дулом пистолета собрал для него деньги. В другой раз, когда Мартину Велосу отказали во входе в клуб, он запустил у его дверей фейерверки⁴⁰⁰.

Сначала в Сантандере, а затем в Саламанке он приобрел репутацию головореза. В Сантандере его судили за убийство и отпустили только после того, как за него заступились многочисленные высокопоставленные военные. Эта внушительная, если не сказать гигантская, фигура славилась своими ненасытными аппетитами – как гастрономическими, так и сексуальными. В течение некоторого времени Мартин Велос был сказочно богат и крайне щедр, он заводил друзей среди военных, приглашая их на вечеринки с оргиями в свое поместье в Ла-Армунье и выплачивая их долги. Он был известен как своим вспыльчивым нравом, так и щедростью по отношению к друзьям. В круг его приятелей входили генералы Примо де Ривера, Кейпо де Льяно и Годед, а также Гонсало де Агилера. Когда правительство начало закрывать его казино, Мартин Велос создал политическую базу, купив газету La Voz de Castilla и основав Лигу фермеров и скотоводов, партию, получившую широкую поддержку по всей провинции. Его политическим доверенным лицом стал нотариус Кандид Касануэва, который выступал в роли его связного с Хилем Роблесом. Говорили, что Мартин Велос покупал голоса для Касануэвы, так же как позже говорили, что Касануэва покупал голоса для Хиля Роблеса. Опорным политическим пунктом Мартина Велоса являлся город Пеньяранда-де-Бракамонте на востоке Саламанки⁴⁰¹.

Будучи влиятельным касиком, он добился места в парламенте в 1919 году и был замешан в многочисленных инцидентах с применением насилия в кортесах. Мартин Велос угрожал другим депутатам, в том числе Индалесио Прието, а однажды направил пистолет на соперника из Саламанки. После того как диктатор Примо де Ривера закрыл казино и игорные притоны, Мартин Велос столкнулся с финансовыми трудностями и к моменту установления Второй республики оказался на грани банкротства. Тем не менее он поддерживал контакты со своими друзьями-военными и во время «санхурхады» тщетно пытался заставить гарнизон Саламанки присоединиться к мятежу. Весной 1936 года он и Кандид Касану-эва сотрудничали с местными военными в процессе подготовки восстания. В частности, Мартин Велос сделал все возможное, чтобы убедить своего друга Гонсало Кейпо де Льяно принять в нем участие. Он пригласил его в свое поместье в конце мая 1936 года и постарался объяснить ему необходимость переворота. Более того, когда началась война, Мартин Велос, как и другие землевладельцы Саламанки, приложил огромные усилия для вербовки крестьян в ряды мятежников⁴⁰².

В провинции Толедо насилие сдерживалось благодаря гражданскому губернатору, который приказал гвардейцам не стрелять, если на них не нападали. Он также распорядился конфисковать все огнестрельное оружие, и было собрано 10 000 ружей. Этот благонамеренный шаг нанес серьезный ущерб крестьянам, использовавшим свои ружья для охоты. Ружья, хранившиеся на постах Гражданской гвардии, были либо уничтожены, либо розданы правым, когда произошел военный переворот⁴⁰³. 9 марта в Эскалоне на северо-западе Толедо местные фалангисты застрелили 4 земледельцев-социалистов и ранили еще 12. 5 марта в Кинтанар-де-ла-Орден на юге провинции головорезы, нанятые местным касиком, ворвались в дом мэра-социалиста и избили пистолетами его жену и двоих маленьких сыновей. Затем они попытались убить его старшую дочь, сбросив ее в колодец. Ни в том, ни в другом случае виновные не были арестованы⁴⁰⁴.

Под давлением FNTT 3 марта Руис-Фунес издал указ, разрешавший yunteros Эстремадуры вновь занять земли, которые они обрабатывали до того, как их выселили. Юридическая реализация этого указа была сложной и, очевидно, требовала времени. Но yunteros находились в отчаянии, а весенний сев не терпел отлагательств. Незадолго до заседания новых кортесов FNTT объявила о массовом собрании крестьян в воскресенье 15 марта, чтобы напомнить депутатам Народного фронта об их предвыборных обещаниях. Требования демонстрантов включали немедленную передачу земли в кредит крестьянским коллективам, возвращение общих земель, предоставление работы безработным, строгое соблюдение согласованных зарплат, условий труда и его разделения, освобождение оставшихся заключенных и разоружение крайне правых⁴⁰⁵.

Призыв был услышан на большей части Кастилии, на севере и на юге. Транспаранты с этими требованиями и красные флаги возглавляли шествия рабочих, которые салютовали сжатыми кулаками и скандировали боевой клич астурийских шахтеров: «Объединяйтесь, братья-пролетарии!» Диас де Энтресотос, наблюдавший за этой и другими демонстрациями в Мериде, выразил свою горечь в связи с такой сменой ролей: «Стоя на тротуаре, опустошенными глазами и с неизбывной болью в сердцах почтенные люди смотрели, как шли демонстранты. Отчаянная ярость снедала меня. В моей голове роились кровожадные мысли, и я отдал бы жизнь за то, чтобы иметь возможность убить это отребье, само присутствие которого было унижением и вызовом»⁴⁰⁶.

Демонстрация 15 марта прошла с успехом во многих деревнях Касереса, Леона, Саморы и Саламанки и даже в Наварре, Вальядолиде и Бургосе. В Саламанке шествия состоялись во многих маленьких городах. В большинстве мест, невзирая на гнев правых, обошлось без серьезных инцидентов. Однако в деревне Мансера-де-Абахо, расположенной неподалеку от базы Мартина Велоса, Пеньяранда-де-Бракамонте, на демонстрацию напали правые бандиты. Были застрелены молодой коммунист и ребенок, а в ходе последовавших беспорядков зарезали местного землевладельца. На похороны коммуниста в столице провинции собрались левые во главе с мэром Саламанки Касто Прието Карраско из партии Асаньи, Izquierda Republicana⁴⁰⁷. Возмущение местных правых еще больше усилилось, когда, опасаясь дальнейших беспорядков, новый гражданский губернатор Антонио Сепас Лопес, также из Izquierda Republicana, запретил религиозные шествия, запланированные на Страстную неделю. В последующие месяцы между фалангистами и левыми произошел ряд столкновений, в результате которых пострадали невинные прохожие⁴⁰⁸.

Ситуация серьезно обострилась на рассвете 25 марта 1936 года. В этот день под проливным дождем более 60 000 безземельных крестьян заняли 1934 преимущественно животноводческих поместья в Бадахосе и приступили к символической пахоте. Инициатива была тщательно продумана FNTT, деятели которой определили, какие семьи должны были отправиться в каждое поместье. По замыслу профсоюза, земли подлежали коллективной обработке⁴⁰⁹. Чтобы избежать насилия, Министерство сельского хозяйства быстро все узаконило и поселило 50 000 семей. В Кадисе, Толедо, Саламанке и горной местности Кордовы рабочие также вторгались в поместья, хотя и в меньших масштабах. В Толедо была самая большая доля экспроприированных поместий, а по количеству переселенных крестьян провинция занимала третье место после Бадахоса и Касереса. Когда в начале Гражданской войны сюда пришли франкистские колонны, крестьянство жестоко поплатилось за это. Объявив занятые поместья «общественно полезными», Министерство сельского хозяйства гарантировало землевладельцам компенсацию в размере потенциальной арендной платы. Но это спонтанное навязывание аграрной реформы разозлило местных собственников, и они послали в поместья своих вооруженных подручных, чтобы вернуть их. Когда смешанные суды отправляли рабочих на заброшенные земли, они отказывались платить им зарплату. Ситуация была сложной; многие мелкие фермеры, вынужденные платить ненужным работникам, столкнулись с серьезными трудностями. Неизбежно участились случаи краж урожая. С приближением сроков сбора урожая хозяева отказывались вести переговоры о зарплате и условиях труда с местными отделениями FNTT. Тех, кто отказывался платить рабочим, штрафовали, а если они все равно стояли на своем, в некоторых случаях их арестовывали⁴¹⁰.

Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами того, что аграрные реформы Республики будут пресекаться с помощью насилия, FNTT повторила призыв Сабальсы к созданию народных ополчений, заявив:

Политика правительства по разоружению всех граждан смешна. По сути, нас делают беспомощными перед нашими врагами. Последние два года Гражданская гвардия разоружает нас, оставляя нетронутыми арсеналы фашистских элементов, и когда мы говорим о фашистах, то имеем в виду как CEDA, так и Фалангу. Мы прекрасно знаем, что именно CEDA и другие землевладельцы платят отрядам фалангистов. Таким образом, нам противостоят, вооруженные до зубов, все землевладельцы, их подручные, нанятые ими головорезы, представители духовенства с ружьями, а также поддерживающие их Гражданская гвардия, буржуазное судоустройство и правительственные агрономы⁴¹¹.

Одним из факторов, в наибольшей степени способствовавших росту социальной напряженности весной 1936 года, был антиклерикализм. Особой остротой религиозная ненависть отличалась в тех городах и деревнях, где духовенство активно поддерживало CEDA и репрессии 1934 года. Иногда месть выражалась в том, что восстановленные мэры препятствовали католическим погребениям, крещениям и свадьбам или взимали плату за звон колоколов. В Руте на юге Кордовы мэр-социалист оштрафовал приходского священника за то, что тот пронес по улицам виатикум⁴¹², не получив на это специального разрешения. В нескольких местах религиозные статуи и монументальные распятия подверглись разрушению. Это было особенно характерно для Андалусии и Леванте, где произошла серия поджогов церквей и осквернений могил священнослужителей. В нескольких деревнях Ла-Манчи были прерваны религиозные процессии, а верующие подверглись преследованиям со стороны молодых рабочих, когда покидали мессу. В середине марта в Санта-Крус-де-Мудела, на юге Сьюдад-Реаля, Гражданская гвардия пресекла попытку поджога приходской церкви. В течение следующих двух месяцев мэр закрыл там две католические школы, запретил католические погребения, не разрешал детям ходить по деревне в их нарядах для первого причастия и даже вешал религиозные медали на ошейники собак, которых он выпускал среди людей, покидавших церковь после воскресной мессы. В июне в Кульяр-де-Баса (Гранада) мэр, как утверждалось, проник ночью в церковь и выкопал тело недавно умершего приходского священника, чтобы похоронить его на гражданском кладбище. Это были крайние случаи. В большинстве мест процессии на Страстной неделе прошли без инцидентов, и проявления антиклерикализма начали сходить на нет после конца мая. Тем не менее столкновения на религиозной почве, которые все же имели место, стали важным фактором политической поляризации и подстрекательства к насилию. Были случаи применения оружия священнослужителями. В Сеэхине (Мурсия) приходской священник, когда его резиденцию окружили, открыл огонь по демонстрантам, убив одного из них. В Пиньересе (Сантандер) священник открыл огонь по жителям деревни и ранил одного. У приходского священника Фрейхо (Оренсе) был винчестер, маузер и револьвер «Ремингтон»⁴¹³.

Конфронтация значительно усилилась, когда в апреле были проведены переговоры об условиях труда. Землевладельцы возмущались тем, что городские советы Народного фронта собирались накладывать существенные штрафы на тех, кто нарушал соглашения, достигнутые смешанными судами⁴¹⁴. Эти соглашения в максимальной степени игнорировались в Бадахосе, Кордове, Сьюдад-Реале, Малаге и Толедо. В Бадахосе хозяева отказывались нанимать рабочих и собирали урожай по ночам с помощью техники. На юге провинции, в Альмендралехо, процветающем районе, более 2000 человек оставались без работы, потому что местные хозяева отказывались нанимать членов FNTT. Более того, единство землевладельцев там поддерживалось угрозой убийства любого из них, кто вступит в переговоры с профсоюзом. Тем не менее гражданский губернатор приказал арестовать 4 самых богатых собственников. С началом Гражданской войны напряжение в этом городе переросло в кровавое насилие⁴¹⁵. В Сафре восстановленный в должности мэр Хосе Гонсалес Барреро возглавил смешанный комитет из землевладельцев и рабочих, который занимался трудоустройством местных безработных. Когда 7 августа франкистская колонна вошла в Сафру, 4 из 5 представителей рабочих в комитете были убиты⁴¹⁶.

В Хаэне во время сбора урожая зерновых землевладельцы завозили не состоявших в профсоюзе рабочих из Галисии и других мест. Эти штрейкбрехеры охранялись Гражданской гвардией, которая также действовала в сговоре с хозяевами, вооружавшими охранников своих поместий. Когда землевладельцы в Бадахосе обходили местные профсоюзы, привлекая дешевую рабочую силу из Португалии или используя машины, на рабочих-мигрантов совершались нападения, а машины выводились из строя. Поскольку сбор урожая оказался под угрозой срыва, местные власти организовали его с помощью рабочих, не входивших в профсоюз, под охраной полиции. Усмотрев в этом ущемление своих прав собственности, землевладельцы не согласились выплатить требуемые зарплаты и приказали своим вооруженным охранникам выгнать рабочих с полей. В некоторых случаях хозяева уничтожали посевы, чтобы помешать рабочим. Ассоциация владельцев сельских поместий утверждала, будто землевладельцы были обречены на уничтожение или самоубийство. На севере Паленсии, в Каррион-де-лос-Кондес, местные землевладельцы повесили председателя Casa del Pueblo. Во многих районах Кордовы организации рабочих пытались ввести строгий график распределения рабочих по поместьям. В Пальма-дель-Рио произошел серьезный конфликт, когда один из крупных землевладельцев, Феликс Морено Ардануй, отказался платить рабочим, «распределенным» по его поместьям. Его посадили в тюрьму и обязали выплатить задолженность в размере 121 500 песет. Когда он отказался, городской совет конфисковал у него 2450 свиней, коров и лошадей. После этого его сын и другие местные фалангисты устроили в городе беспорядки. Когда пришли военные мятежники, Морено Ардануй жестоко отомстил своим обидчикам. На юге Кордовы, в Паленсьяне, один гвардеец прервал собрание в Casa del Pueblo и попытался арестовать оратора. Завязалась драка, в результате которой гвардеец был зарезан. Его товарищи открыли огонь: 1 рабочего убили, 3 присутствующих ранили⁴¹⁷.

В провинции Севилья гражданский губернатор Хосе Мария Варела Рендуэлес заметил, что землевладельцы вызывали Гражданскую гвардию для изгнания тех, кто вторгался в поместья, только после того как те собрали урожай. Таким образом, когда Гражданская гвардия выполнила свою работу, владельцы получили свой урожай бесплатно⁴¹⁸. Конфликт между навязанными рабочими и землевладельцами в Севилье был особенно острым. В небольших городах с населением менее 10 000 человек доминировала FNTT, в то время как крупные города находились в руках CNT. В одном из них, Лебрихе, 23 апреля рабочие-анархисты, протестовавшие против недостаточной оплаты труда, столкнулись с командиром местной Гражданской гвардии, лейтенантом Франсиско Лопесом Сеперо. В командира начали бросать камни, он упал, и толпа забила его до смерти. Это стало прелюдией к сожжению двух церквей, трех монастырей, штаб-квартиры Acción Popular и домов нескольких землевладельцев⁴¹⁹. Конфликты в сельской местности были совершенно неорганизованными и не имели никакого скоординированного революционного плана по захвату власти. Однако это не уменьшало тревоги сельских средних и высших классов.

Насилие не ограничивалось сельской местностью. Действительно, маловероятно, что дестабилизация в одной лишь сельской местности обеспечила бы достаточную поддержку военному перевороту. Заговорщикам нужно было мобилизовать городское общественное мнение, а для этого требовалось спровоцировать уличное насилие, особенно в Мадриде. Столица, в которой находились дипломаты и корреспонденты газет, должна была быть использована для того, чтобы убедить международное сообщество в том, что вся Испания стала жертвой неконтролируемого насилия. Организация провокаций возлагалась на Фалангу, чей лидер Хосе Антонио Примо де Ривера не стеснялся никаких средств в осуществлении насилия в отношении левых. Раздраженный бурной радостью мадридских рабочих, праздновавших победу Народного фронта, он сказал своему другу Дионисио Ридруэхо: «С парой метких стрелков такую демонстрацию можно разогнать за десять минут». Хосе Антонио возмущался тем, что считалось само собой разумеющимся, будто Фаланга согласится «на роль партизан или легкой кавалерии других, более хитрых партий». Как он заметил Ридруэхо: «Будем надеяться, что они наконец поумнеют. Мы готовы рискнуть, не так ли? Пусть, по крайней мере, дают деньги»⁴²⁰.

По сути, подрыв власти правительства с помощью уличного насилия шел рука об руку с военным заговором, для которого оно служило оправданием. Было очевидно, что Фаланга, набравшая на февральских выборах всего 0,4 % голосов (около 45 000 голосов), не пользовалась большой поддержкой населения. Хосе Антонио уже настроился на насильственный захват власти и, как показали его комментарии Ридруэхо, был готов внести вклад своей партии в виде ее стратегии по усилению напряженности в успех более широкого заговора⁴²¹. В течение месяца после выборов видные левые и либеральные политики подверглись вооруженным нападениям в Мадриде. Были спровоцированы многочисленные инциденты, в ходе которых фалангисты и левые вступали в бои на улицах столицы. 11 марта был застрелен фалангист Хуан Хосе Олано, студент-юрист. На следующий день в отместку фалангистский отряд из трех человек, почти наверняка действовавший с ведома Хосе Антонио, попытался убить профессора права Луиса Хименеса Асуа, социалиста. Хименес Асуа выжил, но его телохранитель-полицейский погиб. В день его похорон левые в ответ подожгли две церкви и здание редакции газеты Renovación Española, La Nación, принадлежавшей одному из сторонников Фаланги Мануэлю Дельгадо Баррето. Следствием этого стало то, что 14 марта генеральный директор службы безопасности Хосе Алонсо Мальоль приказал арестовать Хосе Антонио и других членов высшего руководства FE de las JONS за незаконное хранение оружия⁴²².

Асанья был шокирован тем, что Ларго Кабальеро не выразил никакого беспокойства по поводу Хименеса Асуа, – яркое свидетельство раскола социалистов. Тем не менее в отместку за арест Хосе Антонио террористический отряд фалангистов 16 марта атаковал дом Ларго Кабальеро. Это побудило Хиля Роблеса к проявлению расчетливого лицемерия. 17 марта он отправился к министру внутренних дел Амосу Сальвадору, чтобы выразить протест против беспорядков, сославшись на нападение на дом Ларго Кабальеро. CEDA также инициировала дебаты по этому вопросу в кортесах, обвинив правительство и левых⁴²³. Зная, что армия еще не была готова к захвату власти, и понимая, что серьезное препятствование правительству Асаньи могло привести только к формированию полностью социалистического правительства, Хиль Роблес сосредоточил все свои силы на создании атмосферы страха. Согласно его замыслу, средние классы, напуганные мнимой угрозой хаоса, в конце концов должны были обратиться к армии как к своему единственному спасителю.